КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403286 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171610
Пользователей - 91600
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Земля зеленая (fb2)

- Земля зеленая (пер. Е. Кондратьева, ...) 3.15 Мб, 964с. (скачать fb2) - Андрей Мартынович Упит

Настройки текста:



Упит Андрей Земля зеленая

ТРУДЫ И ДНИ АНДРЕЯ УПИТА (Штрихи к роману «Земля зеленая»)

Кто был хорошим современником своей эпохи, тот имел наибольшие шансы остаться современником многих эпох грядущего.

А. Луначарский

Читателем нельзя родиться, читателем можно стать. Грамотность и даже беглое чтение есть только средства для познания книги, ибо книга, по словам А. И. Герцена, «быть может, наиболее сложное и великое чудо из всех чудес, сотворенных человечеством». И чтобы познать это «чудо», нужно и время и желание проникнуть в ее глубинную суть. «Интеллигентный читатель, — пишет академик Д. С. Лихачев, — интересуется теперь не только тем, что создано, но и как создано. Знание личности автора, его биографии, его творчества, самого процесса создания того или иного произведения освещает это произведение, углубляет его понимание. Современному интеллигентному читателю это знание совершенно необходимо».

Когда на книжной полке появляется «тысячелистый» фолиант, то далеко не всякий даже самый искушенный книголюб может представить себе тот объем работы и силу духовной страсти, которые вложены писателем в каждую строчку и страницу своего детища, так как книга всегда являет собой результат огромного труда художника.

Недаром крылатая фраза, сказанная одним из самых плодовитых прозаиков, Александром Дюма-отцом: руки писателя — это руки рабочего, — как нельзя лучше передает истинный смысл деятельности писателя, включающей в себя не только момент внезапно пришедшего творческого озарения, но и титанический труд одиночки, посягнувшего стать «властителем» человеческих душ, отразившим надежды и чаяния миллионов.

Не отрицая моцартовского начала в сложном, полном глубокой таинственности процессе словотворчества, Андрей Упит всегда полемически страстно отстаивал в нем само понятие труда. «Мы не можем „творить“ и не „творим“ из ничего, — писал он. — Главное назначение художественного воображения и фантазии — группировать, конструировать, а не парить над первозданным хаосом… В литературе… мы знаем только мгновения восторга, сильный наплыв мыслей и чувств и слияние их в увлекающий поток, где все душевные силы достигают своего наивысшего напряжения. Но в большинстве это только мгновения; они побуждают и помогают постичь общее направление. Яркая вспышка, едва осветившая далекие цели. А больший или меньший отрезок пути между этими мгновениями занимает труд — иногда с сомнениями, тяжелыми исканиями и тщетными попытками. Во всяком случае, так это происходит в реалистическом искусстве, которое не знает мистического вдохновения и которое я считаю единственным чистым и подлинным искусством, ибо к нему в конце концов обращаются все разношерстные направления».

Эти строки были написаны весной 1923 года (а через много лет вновь увидели свет без каких бы то ни было исправлений и авторских комментариев!), когда Андрей Упит, «земную жизнь пройдя до половины», был уже признанным лидером реалистического направления латышской прозы и именно в силу этого сконцентрировал свое внимание на «приземленности» таланта (в самом лучшем смысле этого слова!), на «земной», а не на «подсознательно-интуитивной» сущности искусства, которую проповедовала «новоромантическая» школа А. Ниедры в период разгула буржуазной реакции.

И все-таки, несмотря на полемический азарт, сорокашестилетний писатель, поставивший под сомнение само понятие — вдохновение, однако, явил собой яркий пример счастливого сочетания неуемной фантазии, искрометного вдохновения и титанического труда.

Будучи удивительно требовательным к себе, обладая высочайшей нравственностью, присущей истинному художнику, сумевшему одним из первых разглядеть «просвет в тучах», многие века закрывавшие небо над его родной «землей зеленой», Андрей Упит писал: «Мне кажется, что читателям вовсе не так уж приятно было бы услышать о безупречном и бесконфликтном поэте, который уже в колыбели являл само совершенство и, следовательно, все великое и прекрасное, что дал он своему народу, унаследовал еще от матери в готовом виде. Убедительно прошу читателя обратить внимание на то, с каким бедным багажом я пришел в литературу; на протяжении десяти лет своего ученичества я беспрестанно искал верные пути, много заблуждался, подражая чужим образцам или пробуя идти своей дорогой, еще хорошо не зная жизни и не приобретя нужного литературного мастерства. Не хочу утверждать, что и позже среди моих достойных признания и признанных произведений не случалось слабых. Вообще считать человека, и в первую очередь писателя, незаблуждавшимся можно лишь наверняка тогда, когда он лежит в гробу. Такой непогрешимости мне хотелось достигнуть возможно позже».

Это не исповедь и отнюдь не ложное самоуничижение, всегда граничащее с известным кокетством, а желание предстать перед современником и читателем будущего таким, каким он был на самом деле — суровым и правдивым летописцем своей эпохи. Недаром автобиографические заметки, написанные им еще в «дантовском возрасте», он назвал «Моя жизнь и работа», подчеркнув этим, что земное существование писателя — это его труды и дни.

Сто лет не слишком большая дистанция времени для мировой истории (впрочем, бурный двадцатый век сильно уплотнил людское понимание дней и минут!). Столетие, отведенное судьбой одной человеческой жизни, — событие почти фантастическое, тем не менее именно такая участь выпала на долю Андрея Упита: он прожил чуть более девяноста шести лет! Многое прошло перед его глазами и не исчезло бесследно, навечно запечатлевшись на страницах его многочисленных трудов, — будь то романы или стихи, новеллы или пьесы, очерки или публицистические статьи.

Для человеческого сознания время — понятие чрезвычайно трудное, особенно если оно не связано с конкретными фактами, канувшими в прошлое навсегда. Но если этот же отрезок времени представить себе как цепь промелькнувших событий, то и время обретает как бы зримые черты.

В тот год, когда родился Андрей Упит, то есть в 1877 году, началась русско-турецкая война, а в Петербурге в зале суда на политическом процессе «50-ти» звучит речь Петра Алексеева, впоследствии названная В. И. Лениным великим пророчеством русского рабочего-революционера, в Риге состоится торжественное открытие железной дороги на Тукум, будущему буревестнику латышского пролетариата Яну Райнису всего двенадцать лет, а один из зачинателей латышской реалистической прозы — Рудольф Блауман — учится в коммерческом училище, еще и не помышляя о том значении, которое получит в дальнейшем его удивительное дарование; в год же смерти Андрея Упита весь советский народ отмечал двадцатипятилетие со дня окончания Великой Отечественной войны.

За девяносто шесть лет жизни Андрею Упиту посчастливилось побывать в самых различных местах, но едва ли не самым дорогим воспоминанием остались Скривери, в усадьбе Калныни, где он увидел впервые солнце, и звезды, и небольшую березку, стоявшую у самой дороги.

«Калныни были расположены в довольно красивом месте, на высоком лесистом берегу реки Браслы, возле так называемого Браславского моста, — вспоминал он впоследствии. — На другом берегу невдалеке шумел темный Новый лес, и шумел как-то совсем по-иному, чем шумят леса теперь».

Вот это выражение «как-то совсем по-иному», словно вскользь оброненное уже умудренным жизненным опытом писателем, передает ту по-особенному обостренную связь детского восприятия и будущего воспроизведения его, когда все как будто так же, как было, и все-таки совсем иначе. Но как бы то ни было, во многих его произведениях «неосознанно оживали впечатления раннего детства».

Чалая лошаденка отца, который был одним из двух арендаторов усадьбы Калныни, две коровы и кое-какой мелкий скот. Одна комната на батрацкой половине, где живут две семьи, и общая плита, предмет стычек между взрослыми и детьми. Таково начало жизни будущего писателя и начало конца патриархального быта латышского крестьянства семидесятых годов прошлого века.

Эти на первый взгляд мелкие подробности теперь уже стали достоянием ученых-этнографов, бережно собирающих «осколки» прошлого, свидетельством чего является уникальный памятник — музей под открытым небом под Ригой, где хранятся те подробности быта, описание которых так щедро разбросано по страницам многих произведений Андрея Упита.

Именно в этом быту открывался мир Андрею Упиту, мир вещей, каждая из которых имела не только свое строго регламентированное место, но и строго соблюдаемое назначение, тесно связанное с имущественным положением ее хозяина.

Однако, кроме этого вещественного мира и тех, кто был непосредственным хранителем его, в пытливой памяти Андрея Упита сохранился другой мир — мир природы, который открылся перед ним в период «пастушеской карьеры», начавшейся сразу же после смерти его отца. Но и мир природы, связанный в его воспоминаниях с чудесными перелесками, где между елей растут береза, ясень, рябина, черная и белая ольха, несет на себе особую смысловую окраску — это не пейзаж, увиденный счастливыми глазами барчука-созерцателя, а трудовой пейзаж, окружавший пастбище, на которое босоногий пастушонок гнал хозяйских коров.

На хуторе Волчьи Ямы, где пастушествовал Андрей Упит, продолжалось его духовное образование, начавшееся еще в Калнынях с чтения не то молитвенника, не то сборника проповедей. Здесь, преодолевая книжный голод, он читал соседские календари, сочинения типа немецкого лубочного романа «Евстахий», рассказы об индейцах из библиотеки елгавского книготорговца Я. Ф. Шабловского, приложения к старому журналу «Маяс Виесис» («Домашний гость»), да еще выпуски журнала «Рота» («Украшение»). Круг чтения был явно скуп и ограничен, но служил как бы своеобразным толчком к пробуждению неуемной мальчишеской фантазии, уводившей юного читателя в мир почти сказочных приключений, граничащих с забавной, полной придуманных опасностей, игрой.

Но обычная жизнь на «земле зеленой» продолжала идти своим чередом. Как только старший брат закончил ученье, одиннадцатилетнему Андрею Упиту пришла пора посещать школу, которая находилась в пяти верстах от Волчьих Ям. Путь этот приходилось преодолевать пешком, и почему-то каждый понедельник остался в памяти именно тем днем, когда по дороге гуляет метель и ноги вязнут в сугробах.

Ученье давалось легко — писать и немного считать научил старший брат, труднее было приноровиться к учителям, особенно к старшему учителю Яну Пурапуке, не гнушавшемуся запустить руки во взъерошенные волосы провинившегося бедняцкого сына, а то и хлопнуть его по пальцам гибкой линейкой.

Но Ян Пурапуке был не только старшим учителем, любезным и учтивым с детьми волостных богатеев, он был еще и писателем, автором нашумевшей повести «Свой уголок, свой клочок земли», ставшей, по меткому определению его бывшего ученика, «евангелием» хуторских хозяев… Но понимание это придет потом, а пока прилежный пастушонок из Муцениеков, куда переехала его вконец разорившаяся семья, проучившись в Скриверском волостном училище всего шесть пли семь зим да два-три лета, стал заменять на уроках строгого наставника, а в свободное время переписывал его опусы, многие из которых никто, кроме него, и не читал, да и сам Ян Пурапуке вряд ли бы остался в памяти потомков, если бы не послужил прототипом учителя Зелманя из романа его бывшего ученика «Тени былого» (1934).

Жизнь в Муцениеках, а затем в Баложах, где семья Упитов попала в кабалу к управляющему имением Рексону, была полна тяжелого и изнурительного труда. На вечную память остались метки от волдырей, отвращение к рабской работе на хозяина, какой бы национальности он ни был, да еще тот самый Рексон, который много лет спустя вновь оживет, сменив фамилию на Бренсон в романе «Северный ветер» (1921).

Наступила пора прозрения, тот психологический взрыв, который прежде всего выразился в желании вырваться «в люди». Как это ни странно, но перед его глазами был пример Яна Пурапуке, который отнюдь не походил на нравственный да и творческий идеал, но олицетворял собой возможность обзавестись приличной библиотекой и выкраивать время для собственного писания. Выход намечался один — бросить самообразование и стать учителем.

И вот наступил февраль 1896 года, когда юноша «с невероятно светлой головой», как считала семья и близкие знакомые, поехал в Ригу, чтобы держать экзамены в Николаевскую гимназию. Почти половину столетия спустя, в страдном 1943 году, Андрей Упит отправит по этому же пути одного из героев своего романа «Земля зеленая», Андра Калвица.

«Первой предвестницей Риги была ткацко-белильная фабрика „Кенгаракс“. Она встретила путников едким запахом хлорной извести, который чувствовался за полверсты, а когда подъехали ближе, стало жечь в горле, щипать в носу. Дальше растянулась, как колбаса, желтая, с бесконечным рядом окон, канатная фабрика Крейенберга. Она как бы отделяла Ригу от лугов и песчаных пустырей, не позволяла далеко разбегаться от окраин города деревянным лачугам, маленьким каменным домикам и новым двухэтажным строениям, выкрашенным в ярко-синий цвет.

Был утренний час. В домах раскрывали окна, трясли простыни, выколачивали подушки. От Ивановых ворот уже начинались тротуары, полные спешащих пешеходов. Телега страшно загромыхала по широкой Московской улице. Развозчики молока, на больших рессорных телегах, уставленных бидонами, катили быстро; рослые, откормленные лошади лоснились на солнце, до земли свисали кожаные кисти нарядной сбруи… Возчик складывал в фартук желтые буханки пшеничного хлеба такой поленицей, что едва протискивался в двери лавчонки. Колбасник небрежно вытаскивал из ящика, поставленного на подводу, коричневые кольца колбас, всем своим видом показывая, как мало он ценит свой товар».

Эти страницы написаны шестидесятишестилетним человеком, которого память вернула к последним годам девятнадцатого века, к той самой Риге, которая олицетворяла собой мечту его юности и мечту многих его героев, батрацких сынов, пытавшихся вырваться из невыносимых пут рабского труда на хозяина.

В этой врезавшейся в память (и затем запечатленной на страницах романа «Земля зеленая») картине отразился разлад мечты и действительности, который изначально ощущался лишь как контраст города и деревни, контраст еще не до конца осознанных социальных противоречий. Контраст изобилия и голодного батрацкого существования.

Но ощущение своей «чужеродности» вскоре усилилось — Упит провалился на экзаменах и был вынужден вернуться в родные края, где его ждала та же изнурительная работа.

И все-таки той же осенью он достиг первой ступени на своем пути в гору — выдержав экзамены на «удовлетворительно», он стал владельцем диплома приходско-городского учителя и вскоре получил место в Мангальском волостном училище.

Теперь его «клочок земли» находился на самом берегу Киш-озера, в чердачной комнатушке, где проходили его труды и дни. Дни — это учительство, деятельность гораздо менее привлекательная, чем он думал, а труды — это начало его активной творческой работы (первые литературные опыты относятся еще к 1862 году, когда в газете «Маяс Виесис» появился его очерк «Как жили наши предки в Видземе»), ознаменованное публикациями в периодических изданиях рассказов, повестей, стихотворений и сатирических фельетонов.

Начало литературной деятельности в понимании самого автора далеко не всегда совпадает с датой первой публикации и даже появлением в печати какого-либо крупного произведения. Это зависит от самокритичности писателя, от тех идейно-эстетических критериев, которые он распространяет не только на собратьев по перу, но и на самого себя.

Так случилось и с Андреем Упитом (впрочем, иного и не могло быть!). В 1892 году появился в печати его первый очерк, через пять лет в популярном тогда «Календаре Зубоскала», издававшемся драматургом Адольфом Алунаном, печатается ряд сатирических стихотворений, но лишь 1899 год, год публикации рассказа «Буря» и стихотворения «Мечты юности», сам писатель считает годом своего вступления на литературное поприще.

Однако, сознательно вычеркнув из своей творческой деятельности семь лет (какой удивительный пример нравственной чистоты и строгости, свойственный подлинному труженику «земли зеленой»!), Андрей Упит не переоценивал значения своих первых, с его точки зрения, произведений («Восходящие в гору», «В водовороте большого города», «Наследницы Дзирулей» и т. д.).

«Главный, ведущий мотив этих рассказов вполне соответствует моим тогдашним идеалам, — писал он позднее. — …В разных вариациях и в разных ситуациях деревенской жизни там изображены идеалистически настроенные молодые батраки и безземельные крестьяне. Наделенная всеми добродетелями и, главное, способностью к беззаветной высоконравственной любви, эта молодежь, преодолевая разные препятствия, вопреки всяческим противодействующим силам, борется за высшую цель — за свой вожделенный клочок земли».

Сказано достаточно точно и самокритично, особенно если учесть, что речь идет о собственном мировоззрении и художественном самовыражении. Но на то были и объективные причины (социально-общественные) и субъективные (обстоятельства личной жизни и духовного становления).

Развитие национальной культуры — сложный исторический процесс, имеющий свои определенные закономерности. Многовековое господство немецких баронов в Латвии затормозило культурную жизнь латышского народа. Лозунг «Онемечивайте туземцев» как нельзя лучше передавал идеологическую тенденцию поработителей. Единственным идейным оружием народа против колонизаторов было устное поэтическое творчество, которое противостояло немецкой пасторской литературе. Дайны, сказки, пословицы, поговорки, загадки хранили вековую мудрость народа, утверждали его светлую веру в будущее своей родины.

Возникновение латышской литературы, связанное с именами Алунана, Аусеклиса, Пумпура, братьев Каудзит, определялось прежде всего бурным развитием капитализма в Прибалтийском крае, что составляло естественные предпосылки для консолидации латышей как нации.

Процесс образования латышской нации был непосредственно связан с национальным движением молодой латышской сельской и городской буржуазии, получившим название младолатышского движения. По своему характеру это было либерально-реформистское движение нарождавшейся латышской буржуазии, имевшее на первых порах (в 60–70-е годы XIX века) прогрессивное историческое значение. Идеологи «младолатышей» Ю. Алунан, К. Барон, А. Кронвальд сыграли определенную положительную роль в борьбе за становление национальной латышской культуры.

В 60–70-е годы прошлого века национальная латышская буржуазия добивается более льготных условий выкупа хуторов, права открытия торговых предприятий, создания волостного самоуправления. Это ведет к измене национальным интересам, к предательству по отношению к народным массам — движение «младолатышей» становится откровенно реакционным.

Царство «господина Купона» определяло и экономические преобразования в имениях. Феодальные и полуфеодальные формы ведения хозяйства изживали себя. Погоня за прибылью заставила баронов отказаться от барщины и прибегнуть к продаже крестьянам их земельных участков. Для этого землю, которая находилась в пользовании крестьян, следовало обмерить и оценить. Обмер земель производили немцы-землемеры. Естественно, что крестьяне надеялись получить землю, и естественно, что все эти «преобразования» на деле стали прямым и безжалостным грабежом народа.

Отрицание трезво-практического буржуазного общества было едва ли не основной задачей, стоявшей перед всей передовой латышской литературой второй половины XIX века.

Первую попытку в этой области сделали романтики (Аусеклис, Алунан), выразившие в своих произведениях презрение к миру капитала. Однако они не смогли свой протест непосредственно связать с глубоким художественным анализом социальной сущности буржуазного общества. Но критическое отношение к складывающимся новым буржуазным отношениям, выраженное в форме романтического искусства, было одним из этапов на пути возникновения и становления реализма в латышской культуре и литературе.

Реализм романа «Времена землемеров» братьев Каудзит был второй (не хронологически, а по существу) попыткой отрицания буржуазности во всех сферах ее проявления, ибо изображение действительности в ее резкой, непримиримой враждебности к высокому человеческому идеалу было переведено в трезво-реалистический план.

В то время капитализм был уже той объективной реальностью, не признавать которую было фактически немыслимо. Писатели-реалисты не занимались историей капиталистических отношений, в поле их зрения находился человек, внутренний облик которого был до неузнаваемости искалечен этими отношениями.

Попрание человеческого достоинства стало основным содержанием эпохи победного шествия капитала. Трудно было писателям-реалистам найти нечто положительное в буржуазном развитии. Пафосом их творчества становится критика действительности, враждебной человеку. И первой ступенью в этой критике — изображение «прозы жизни».

Но и поднявшись на эту первую ступень, писатель не мог предложить соотечественникам истинного «рецепта спасения». Идеал «хорошего хозяина» и его идиллического мира с «трудолюбивым батраком», обретшим обетованную землю в виде своего уголка, своего клочка земли, был эфемерен.

Именно в русле критического направления и началось творчество Андрея Упита. «С самого начала писательской деятельности, — отмечал он, — меня интересовали и мое внимание притягивали отрицательные стороны человека и его существования, — многократно доказывалось, что это и есть самая сильная сторона моего таланта».

Эта особенность дарования писателя определялась объективными обстоятельствами национального общественного развития и состоянием латышской литературы в период ее ученичества. Кроме того, нельзя забывать и те субъективные причины, в силу которых Андрей Упит стоял в стороне от революционно-демократического движения, в котором участвовали П. Стучка, Я. Райнис и многие другие. «Среда, в которой я в то время жил и работал, на каждый освободительный шаг смотрела как на безумие и угрозу народному благоденствию», — писал он много позднее.

Именно эти обстоятельства определяли критический пафос его раннего творчества и иллюзорность положительного идеала, для вызревания которого еще не пришло время.

С переездом в Ригу (1901 год) и работой в Отделе полезных книг Латышского общества начинается новый период в жизни Андрея Упита. Будучи чуждым консервативной атмосфере, царившей в обществе, он погружается в мир книг, ранее ему совершенно незнакомых и, более того, недоступных. Теперь под руками — «Мировые загадки» Геккеля, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» Г. Плеханова, «История цивилизации» Бокля, литературно-критические статьи Н. Чернышевского, А. Добролюбова и Д. Писарева. Они будят мысль, заставляют искать себя, свое место в жизни.

Тринадцатого января 1905 года рабочая Рига вышла на улицы — сорок тысяч человек демонстрировали свою солидарность с трудовым Петербургом. В Риге повторилась трагедия «кровавого воскресенья». Полиция стреляла в народ.

Андрей Упит не принимал непосредственного участия в революционных событиях 1905 года. Но этот год ознаменован в его духовной жизни началом идейного кризиса. «Мало-помалу, но неуклонно и неотвратимо я отходил от прежних основ и направлений, — писал он позднее. — В год революции я еще принадлежал к типичным наблюдателям. Жадно наблюдал грандиозные массовые демонстрации и слушал мятежные речи. Уже тогда идеал собственного „клочка земли“ в моих глазах начал терять свою ценность; крестьянскому эгоизму противопоставлялась солидарность и борьба рабочего класса за общественные и даже интернациональные идеалы. Я начал замечать в основе крестьянской патриархальной семьи трещину, которая все ширилась, и неизбежный антагонизм между старым и молодым поколением».

Типичный наблюдатель!.. Это сказано верно и достаточно самокритично. Типичный наблюдатель присоединился к шествию рабочих Засулаукской бумагопрядильни, «Мотора» и других фабрик, которое направлялось через Даугаву по Мариинской и Курмановской улицам, произнес революционную речь на могиле рабочих, павших при штурме замка в Скривери, куда увез Андрея Упита его старший брат, участвовавший в работе местной социал-демократической группы.

Казалось бы, факты не такие уж и красноречивые для бурной эпохи 1905 года. Но надо иметь в виду, что Андрей Упит никогда не был революционером-боевиком, не считал себя ни оратором, ни тем более трибуном революции. Молчаливый от природы, с лицом аскета и руками батрака, он был настолько увлечен всенародным массовым подъемом, что даже вопреки логике своего характера выступил в непривычной для себя роли. И это было началом его духовного возрождения, которое пришлось на мрачные годы столыпинской реакции, когда под покровом «лилового сумрака» поле минувшей битвы захватывают обнаглевшие мародеры.

Пережив приход карателей, первые аресты и первые расстрелы, Андрей Упит снова взялся за перо. Но теперь груз воспоминаний был настолько велик, что требовал какой-то особой формы для связного и цельного отражения уходящего времени.

Может показаться парадоксальным, что именно годы реакции вызвали небывалый творческий подъем. Но это не парадокс в личной судьбе писателя, а естественная закономерность истории. «Да, мы, революционеры, далеки от мысли отрицать революционную роль реакционных периодов, — писал В. И. Ленин в апреле 1906 года в статье „Победа кадетов и задачи рабочей партии“. — Мы знаем, что форма общественного движения меняется, что периоды непосредственного политического творчества масс сменяются в истории периодами, когда царит внешнее спокойствие, когда молчат или спят (по-видимому, спят) забитые и задавленные каторжной работой и нуждой массы, когда революционизируются особенно быстро способы производства, когда мысль передовых представителей человеческого разума подводит итоги прошлому, строит новые системы и новые методы исследования»[1].

Своеобразным подведением итогов в художественном самосознании латышского народа стали «Тихая книга» (1909) и «Те, кто не забывает» (1911) Яна Райниса — вершины национальной революционной поэзии и цикл романов о Робежниеках (1908–1933) Андрея Упита — скрупулезная летопись эпохи, анализ подлинных событий через раскрытие сложнейших и противоречивых человеческих характеров и судеб.

Для Андрея Упита это была не столько главная книга его жизни, сколько открытие своей темы, сквозной темы творчества, которая привела его в конечном счете к дилогии «Земля зеленая» (1945) и «Просвет в тучах» (1951), каждая из книг которой имеет самостоятельное значение.

Первый роман цикла «Робежниеки» назывался «Новые истоки» (1908); впрочем, о том, что этому произведению суждено открыть собой огромную эпопею, писатель не только не знал, но и не мог догадываться. Даже сквозь «магический кристалл» невозможно было разглядеть «свободную даль» многотомного прозаического полотна.

Время действия романа относится к девяностым годам прошлого века. Для Андрея Упита — это уже была история, история его юности, и поэтому личная память послужила лишь толчком к познанию сложных общественно-экономических процессов. Вообще в творчестве латышского писателя муза Клио, которую обычно изображали со складной дощечкой для писания в руках, выступала всегда как верная дочь богини памяти Мнемозины, что, кстати, и соответствовало гениальной прозорливости древних греков, в мифологической, необыкновенно образной форме отобразивших родственную близость истории, изящной словесности и человеческой памяти.

Для Андрея Упита само понятие истории связано прежде всего с его личным опытом, который лишь иногда на протяжении всей его многодесятилетней творческой деятельности уводил его в даль времен.

Роман «Новые истоки» обращен в прошлое лишь настолько, насколько писателю необходимо объяснение нынешнего, «истоков» того «нового», что привело к революционному взрыву масс в 1905 году, взрыву осмысленному, а не вызванному «стихией безумства», как думал один из теоретиков легального марксизма Петр Струве. Поэтому на всем произведении лежит отсвет революционных событий, прошедших перед глазами писателя и отразившихся опосредствованно, когда мысль автора подводила итоги прошлому, воскрешая «тени былого» (так, кстати, был назван пролог к «Робежниекам», написанный в 1934 году).

В предисловии к циклу романов о Робежниеках, изданному в 1948 году, сам писатель, уже зная, куда привела его героев «даль свободного романа», писал: «Растущий капитализм уничтожил последние остатки патриархального хозяйства в деревне. В промышленные города уходили батраки и пролетаризированная молодежь, сыновья мелких крестьян. И вот я попытался все эти экономические преобразования, социальное расслоение и связанную с ними ломку старых традиций в психологии людей изобразить в концентрированном виде в трагедии одной семьи».

Таким образом, через частную трагедию одной семьи Андрей Упит попытался вскрыть сложный процесс «раскрестьянивания» крестьян, который в конечном счете и определял жизненные пути и судьбы героев.

Естественно, что идейно-тематическим центром повествования, как бы истоком всех истоков должна была стать фигура главы семьи, старого Робежниека, испольщика и арендатора, который должен был бы олицетворять собой незыблемость и непоколебимость патриархальных устоев.

Казалось бы, что может произойти в доме старого арендатора — он чтит бога и барона, самодурствует в семье, унижает жену и доводит до могилы дочь. И все это во имя осуществления своей мечты о собственном хуторе. Но этой заветной мечте старого Робежниека не суждено сбыться — его семья взрывается изнутри: старший сын, Мартынь, не только вышел из-под влияния отца, но и открыто конфликтует с ним. «Твоя мудрость, — говорит он, — нелепость, твоя правда — ложь, твоя честь — бесчестие, твой долг — подлость и преступление. В горе и несчастье превращается все, к чему ты прикасаешься».

В этой гневной тираде молодого Мартыня есть очень знаменательная мысль, определяющая по существу весь идейный смысл романа — старые устои и связанные с ними мораль и уклад исторически обречены, ибо способны лишь разрушать, а не созидать новое. И Мартынь, окончательно оторвавшись от «своего уголка» земли, уходит в город и, примкнув к рабочему коллективу, становится профессиональным революционером.

Таков один путь, подсказанный писателю объективной реальностью. Но есть и другой. В самой трагедийной ситуации распада патриархальной семьи заложена трагедия слабой личности, ибо соблазн «воли» чреват возможностью оказаться «в шелковой паутине» (таково название второго романа цикла, написанного в 1912 году). Любопытно, что в самом названии романа уже заложен мотив соблазна — это не просто паутина, а «шелковая», привлекательная внешне и смертельная для жертвы.

Именно в такой «красивой» западне оказывается младший сын Робежниека — Ян. Он, так же как и старший брат, уходит в город, но, выросший на руинах семьи, являет собой яркий пример жертвы деспотизма, а следовательно, он и потенциальный деспот (при благоприятно сложившихся условиях). Устроившись домашним учителем в богатом доме, Ян стремится быть во всем подобным своим хозяевам и, как естественное следствие, оказывается за порогом. Примкнув к революционному движению, он становится типичным попутчиком, для которого единственным выходом остается возвращение в лагерь своих бывших покровителей.

«… В „Шелковой паутине“ изображается идейный антагонизм рабочего и интеллигентского слоев молодого поколения, психологическое и социальное шатание последнего между буржуазией и рабочим классом», — писал позднее Андрей Упит.

Вторая часть «Робежниеков» была закономерным этапом в изображении того сложного исторического процесса, который предшествовал и был затем непосредственно связан с Первой русской буржуазной революцией. Три человеческие судьбы — вчерашний день истории — старый Робежниек, стоящий у «новых истоков» Мартынь и мечущийся эгоист Ян, запутавшийся «в шелковой паутине», — отображали «в общей картине социальные и идеологические сдвиги в молодом поколении латышского крестьянства на грани двух эпох — перед революцией девятьсот пятого года» (А. Упит).

Творческий подъем Упита, совпавший с периодом столыпинской реакции, это прежде всего годы титанического труда. Сейчас почти невозможно представить себе, что из-под пера писателя почти одновременно возникали многочисленные произведения самых различных жанров. Это и широкие эпические полотна типа романов о семье Робежниеков, и более локальный по своему замыслу роман о трагической судьбе дочери провинциального торговца Эльзе (роман «Женщина», 1910), и цикл новелл, в которых, по словам самого Андрея Упита, «необходим только социально воспринимаемый подтекст, пластично обрисованные характеры и убедительная психологическая правда» (два тома сборников под общим названием «Маленькие комедии»).

Именно в эти годы Андрей Упит на деле доказал, что истинным писателем, а значит и общественным деятелем, так или иначе влияющим на формирование сознания широких читательских масс, может быть только тот художник, который исповедует и свято придерживается принципа: «Ни дня без строчки».

В эти годы Андрей Упит становится признанным лидером передовой латышской литературы, развивающейся под знаком открыто тенденциозного утверждения идеалов революционно-освободительной борьбы. И «скриверский затворник» в «лиловых сумерках» ночи выходит на поле брани, чтобы обличить позорную вакханалию мародеров, глумящихся над телами павших. Это была подлинная борьба, формой которой была прежде всего публицистика.

Консолидация прогрессивных сил в легальной форме была возможна лишь путем создания широкого читательского актива вокруг журналов. Таковым является журнал «Изглитиба» («Просвещение»), в котором сотрудничал Ян Райнис, а после его закрытия общественно-литературный ежемесячник «Домас» («Мысль») и литературно-критический альманах «Варде» («Слово»).

Это была литературная повседневность, борьба с открытым забралом, требующая моментального оперативного решения. Но, кроме работы на переднем крае литературной борьбы, Андрей Упит со свойственной ему обстоятельностью и скрупулезностью пишет «Историю новейшей латышской литературы», в которой он, по его же словам, «творил суд над своим прошлым и, выступая против декадентского направления, старался яснее определить и свои общественные и эстетические идеалы».

«Суд над своим прошлым» писатель творил всю жизнь, именно в «самоанализе» собственного творчества, в преодолении самого себя перед ним открывался путь «в гору», то есть путь к самому себе.

Первая мировая война прервала труды и направила дни Андрея Упита по неожиданному и непредвиденному им самим руслу. Летом 1915 года он эвакуируется из Скривери. Путь его лежит почти через всю Россию в нефтяной город Баку к писателю Эрнсту Бирзниеку-Упиту.

Это была его первая дальняя дорога, непривычная и по-своему тревожная. Печальная красота и величие российских просторов, Валдайские горы, овеянная легендарным духом Москва, мать земли русской, виноградники под Новочеркасском, меловые берега Дона, зубчатые отроги Кавказских гор, белая шапка Казбека, уже знакомая по стихам Пушкина и Лермонтова, Каспийское море, по берегу которого гуляет песчаный вихрь. Все это промелькнуло, проползло перед глазами человека, никогда ранее не покидавшего пределы «своего клочка» своей «земли зеленой».

Что напишет об этом Андрей Упит? Не написать он не может — таков уж его характер и склад ума, привыкший все увиденное записывать на любой, попавшийся под руки, клочок бумаги. «Вообще во время этого путешествия мне, — отметит он с присущей для него суровой откровенностью, — к сожалению, пришлось убедиться, что незнакомая природа в действительности не так ярка и роскошна, как нам это кажется издали… И то, что нас издали поражает своим величием, вблизи оказывается куда проще и обыденней. Это, между прочим, замечание тем путешественникам, которые в чужих странах считают своим долгом захлебываться от восторга и восхищения».

Это не квасной патриотизм, а открытая полемика с обывательским легкомыслием. И в то же время это откровенное провозглашение своей связи с родными краями, с родной, до боли в сердце, природой.

Андрей Упит возвращается в Латвию.

И все-таки путевые впечатления не пройдут даром, как не проходил даром ни один факт человеческого бытия, подмеченный зорким писательским глазом. Нет, в его произведения почти не войдут чуждые сердцу и уму пейзажные зарисовки, но то умение изобразить «пространственное перемещение» героев, о котором говорил в своем письме к Андрею Упиту Александр Фадеев, возможно, пришло именно в те «дни», когда упитовская «земля зеленая» проплывала мимо окна вагона.

Февральскую революцию 1917 года Андрей Упит встретил в Риге, а когда забурлил водоворот событий, его избирают в Совет рабочих депутатов и исполком Совета. Литературная работа временно отложена, и писатель все свое время отдает заседаниям в различных комитетах и советах.

Впрочем, «все свое время» — это не совсем точно, на заседания отводится весь день, а ночь — принадлежит публицистике. Передовые или обзоры для «Известий» Совета, статьи для газет «Циня» («Борьба») и «Лаукстрадннеку Циня» («Борьба сельскохозяйственных рабочих») пишутся почти ежедневно, и почти ежедневно голос писателя зовет народ продолжать борьбу, не забывать о том, что притаившиеся силы реакции готовы в любую минуту покуситься на завоеванную таким трудом свободу.

21 августа 1917 года в Ригу вступают войска кайзеровской Германии. «Под кованым каблуком» (так Андрей Упит назовет один из романов, посвященных этому страшному времени) трудно надеяться остаться на свободе, и сорокалетний писатель оказывается за решеткой. Но и в тюремной камере № 114, на голых нарах, он не выпускает из рук карандаша.

«Всегда и везде» относилось даже к условиям тюремного режима. Именно в камере он напишет книгу рассказов «Оттепель», где недавно пережитые события вновь оживут в образах революционеров, верных своему долгу, и в образах буржуа и мещан, жалких в своем эгоистическом корыстолюбии и алчности.

Выйдя из тюрьмы весной 1918 года, Андрей Упит уезжает в родные Скривери, а когда всего лишь через полгода в Латвии устанавливается Советская власть, он вновь возвращается в революционную Ригу.

«Принимать или не принимать?» — так вопрос не стоял и не мог стоять. Как и его великий соплеменник Ян Райнис, Андрей Упит мог бы сказать: «Я всегда надеялся на социализм и коммунизм, так как свободу развитию народов буржуазное государство больше дать не может. Там, где решается борьба между капитализмом и социализмом, я могу быть только на стороне социализма, где всегда и был. Формула „свободная Латвия — в свободной России“ значит — „Социалистическая Латвия в Федеративной Социалистической России“. Это я жду от вас…»

Именно в «свободной Латвии — в свободной России» Андрей Упит с первых же дней Советской власти возглавил отдел искусства Комиссариата просвещения и как представитель власти занялся организацией ряда культурно-просветительских учреждений — Рабочего театра, Оперного театра, Художественного музея.

Времени для литературного творчества у Андрея Упита почти нет, и все-таки его публицистические статьи и стихотворения появляются на страницах революционных газет.

Блестят штыки, шаги грохочут,
Бойцы идут, равняя строй,—
То, вырвавшись из плена ночи,
Наш красный полк шагает в бой!
Над нами пламенеет знамя,
И льется песня, сердцу в лад,—
Кто для борьбы рожден, тот с нами!
Туда, где пушки бьют в набат!..
(Перевод В. Шефнера)

«Вырвавшись из плена ночи», Андрей Упит снова оказывается на переднем крае культурного строительства молодой Советской республики. Его идеал — пролетарское искусство (в гораздо более широком смысле, чем это понимали «пролеткультовцы»), и именно этому идеалу он готов служить, не щадя своих сил.

После временного поражения Советской власти он покидает пределы Латвии, а в 1920 году возвращается на родную землю. Но «независимая» буржуазная республика оказалась независимой только на бумаге и в красноречивых выступлениях либеральных депутатов сейма. «Свобода и демократия», принесенная на штыках интервентов, была свободой и демократией для «серых баронов», арестами и тюрьмами обернулась она для всех прогрессивно настроенных людей.

И так же как три года назад, оказавшись «под кованым каблуком» кайзеровских «освободителей», Андрей Упит снова попадает за решетку. Ненавистный буржуазии писатель обвиняется в коммунистической деятельности. Ему грозит суровая расправа, недаром на страницах одной, весьма верноподданической, газеты появляется знаменательная и красноречивая фраза: «Берегитесь, Андрей Упит опять выпустил свои звериные когти и собирается поразить всех простофиль своим тигриным рычанием!» Но дорвавшиеся до власти охранители свободы могли и не только угрожать (11 июня 1921 года был расстрелян видный писатель-коммунист Аугуст Айрас-Берце). Однако могучая волна народного негодования вырвала Упита из застенка.

Оказавшись на свободе в условиях капиталистического «рая», Андрей Упит снова берет в руки перо. «Показать прогнившие основы господствующей буржуазии и неуклонно громить их, показать омерзительное лицо эпохи без прикрас и пелен, расчистить путь для светлой эпохи будущего — этим реальным целям служат все мои произведения этих лет», — писал он позднее.

«Реальные цели» требовали реальных действий — во-первых, необходима была трибуна публициста, для этого Андрей Упит использует журнал «Домас», вокруг которого группируются революционно-демократически настроенные писатели; во-вторых — напряженной творческой работы, художественного осмысления и объяснения «омерзительного лица эпохи».

Сложившийся в мыслях еще много лет назад цикл романов о Робежниеках требует своего продолжения. «Северный ветер» (таково название третьего романа Андрея Упита, написанного в 1921 году, когда тюремные переживания были еще очень живы) должен был порвать «шелковую паутину» — таков был объективный ход истории.

«Северный ветер» — это ветер революции, ветер порывистый, обжигающий и холодный (этот образ очень популярен для той эпохи — это и сквозной образ поэмы А. Блока «Двенадцать», и главный образ одноименного рассказа Б. Лавренева и многих других произведений).

«Северный ветер» подхватывает Мартыня Робежниека и выносит его в самый центр революционных событий, в латышскую деревню, где стихийный протест крестьян, дремавший веками, вырвался мощным вихрем. «Красный петух» гулял по имениям серых баронов — это была та неуправляемость стихии, в которой выразилась непоследовательность многих вожаков восстания, слабо знакомых с революционной теорией и от того совершавших ошибки на практике.

Для Андрея Упита, стремившегося отразить события 1905–1907 годов, это была, по существу, первая попытка художественно воссоздать образ народа, поднявшегося на борьбу. И несмотря на то, что революция была жестоко подавлена и наступил период свирепствования карательных экспедиций, во время которых гибнет и старый Робежниек, всей логикой своего повествования писатель утверждает необычайную жизнестойкость народа, временно отступившего, но готового вновь продолжать борьбу.

«В третьей части — „Северный ветер“, — во-первых, видно, как период реакции и карательных экспедиций просеивает этих людей (имеются в виду Мартынь и Ян Робежниеки. — Ю. Р.) и, в зависимости от их полноценности, помещает в собственные социальные категории. Время проясняет путаную общественную идеологию, рассеивает романтико-революционные иллюзии и оставляет задачу освободительной борьбы пролетариату — единственно призванному для свершения этого дела», — писал впоследствии Андрей Упит.

В условиях буржуазной «псевдодемократии» едва ли не главной проблемой для прогрессивной литературы становилась проблема развенчания ренегатства во всех его формах и проявлениях (один из романов Андрея Упита был именно так и назван — «Ренегаты»). Это было не только осуждение измены былым идеалам, рассматриваемой лишь в ее глубоком социальном аспекте, но и проблема нравственная, проблема духовного грехопадения, перерождения личности, ведущего к духовной и физической смерти. Поэтому центр внимания перемещался в область психологического анализа, психологической мотивации перерождения героя, связанного с кажущейся алогичностью его поступков.

Если Ян Робежниек изначально олицетворял собой попутчика революции и поэтому естественным итогом его личного и социального бытия стало полное разочарование в возможности выжить, не входя в сделку с собственной совестью, то образ Мартыня оказался значительно сложнее и нравоучительней.

Участник революции 1905 года, попавший в ряды легендарных «лесных братьев», противостоящих карателям, а в дальнейшем политический эмигрант, Мартынь возвращается в Латвию и становится директором департамента в буржуазном правительстве.

Этот парадоксальный поворот в судьбе героя был подсказан писателю самой действительностью. Во многом подобное перерождение было знамением времени, ибо образ Мартыня олицетворял собой образ «негероя», типичного для большинства лидеров буржуазной демократии.

Критический пафос упитовского дарования подсказывал именно такое решение судьбы героя — это было не только разоблачение, но и предупреждение, так как объективно история жизни Мартыня не могла иметь другого продолжения, кроме духовного и нравственного перерождения. Именно в этом и сказался исторический оптимизм Андрея Упита, художественно обосновавшего обреченность режима, его умирание.

Фашистский режим Ульманиса, воцарившийся в Латвии с 1934 года, практически лишил Андрея Упита возможности печататься. Творческие планы были нарушены. «Это были самые отвратительные годы в моей писательской деятельности, — вспоминал он позднее. — Мои книги, проникнутые социалистическими настроениями, выбрасывались из библиотек, мои пьесы не осмеливался ставить ни один театр. Мое имя старались вычеркнуть из латышской литературы».

Но и этот страшный период в жизни художника не стал годами молчания. Под псевдонимом выходят роман «Улыбающийся лист» (1937) — о злоключениях безработного — и начало огромного эпического полотна — роман «Первая ночь», открывающий собой цикл исторических романов, посвященных событиям, связанным с Северной войной 1700–1721 годов.

Историческая эпопея Андрея Упита «На грани веков» должна была «воскресить минувший век во всей его истине» (А. Пушкин). Именно «воскресить» навсегда ушедшее время во всей его сложной противоречивости. Тем более что произведение это создавалось в условиях жесточайшего тоталитарного режима фашистского марионеточного государства.

Нужно было объяснить прошлое не просто с позиции сегодняшнего дня, но и с позиции будущего, будущего своего народа. Все романы этой огромной тетралогии («Под господской плетью», «Первая ночь», «На эстонском рубеже», «У ворот Риги») были направлены против буржуазных националистов, утверждавших, что «надменные соседи», шведские короли Густав II Адольф и Карл XII, были спасителями латышского крестьянства, якобы ограничивавшими власть немецких баронов. Для Андрея Упита историческая перспектива национального возрождения латышей — это общность их исторической судьбы и судьбы всей России.

Размышления над прошлым своего народа, попытка воссоздать в рамках монументальной формы все сложности общественно-социальных сдвигов, связанных с ростом самосознания масс, определяли творческие искания Андрея Упита. Фашистский режим, полное отсутствие свободы слова лишили возможности выразить все то, что накопилось в его сознании за долгие и страдные годы жизни. Ответы на многие вопросы, поставленные в его романах и повестях, пьесах и публицистических выступлениях, должно было подсказать время. И оно пришло.

21 июля 1940 года Народный сейм, выполняя волю народа, провозгласил Советскую власть и обратился в Верховный Совет СССР с просьбой принять Латвию в состав Советского Союза. Историческая справедливость восторжествовала.

Андрей Упит избирается депутатом Верховного Совета Латвийской ССР и заместителем Председателя Верховного Совета Латвии, под его руководством создается Союз писателей, бессменным председателем которого он был до 1954 года.

Начиналась новая полоса в жизни писателя, его труды и дни обретали новое содержание и новый смысл. Организационная работа сочеталась с публицистикой и теоретическим осмыслением путей развития советской латышской литературы — «Некоторые предпосылки для перестройки латышского искусства» (1940), «Латышская литература в последний момент» (1941). Начинается работа над сатирическим романом «Ешка Зиньгис в Риге», разоблачавшим тех «энтузиастов» фашистского режима, которые, прикрываясь громкими патриотическими фразами о «любви» к отечеству, мечтали лишь о собственной наживе.

«Свой», национальный, фашизм был свергнут, но «кованый сапог» гитлеровских войск уже протоптал кровавую дорогу к границам Латвии. История повторялась — фашистские орды пришли в Прибалтику, но уроки истории не проходят даром. Древко знамени победы уже на полях сражений под Москвой передавалось из рук в руки и неумолимо приближалось к крыше рейхстага. Но для этого должно было пройти время, время, равное тысяче четыремстам семнадцати дням и ночам и двадцати миллионам человеческих жизней.

В первые дни Отечественной войны Андрей Упит вместе с другими латышскими писателями эвакуируется в поселок Кстинино Кировской области.

Ему шестьдесят шесть лет. Это — вторая мировая война, которую ему приходится переживать.

Здесь, в далекой российской глуши, он пишет гневные статьи, призывая к защите отечества, защите «земли зеленой», «защите человечности» (так он и назовет одну из своих статей). Это как бы передний край работы его не знающих усталости мысли и сердца, по есть еще и глубокий тыл в его творческом осмыслении человеческого бытия и хода истории — создание монументальных полотен, способных вобрать в себя минувшее и настоящее народа. Так рождается замысел «тысячелистой» книги «Земля зеленая».

В какой-то степени это книга о собственной жизни, роман о себе и против себя, полемика со своим прошлым, былыми иллюзиями и надеждами. Но это не «поиски утраченного времени», овеянные тоской по прошедшим, но прекрасным временам. Творческое озарение личной памяти большого художника дало не репродукцию прошлого, а его реконструкцию, овеянную могучим воздействием сегодняшних чувств и сегодняшних мыслей. В эти годы прошлое для Андрея Упита было лишь объектом памяти, а будущее — объектом его веры и надежды. А надежда и вера были одна — победа народа в кровопролитной схватке с «коричневой чумой».

Именно в страдном 1943 году, когда Великая Отечественная война достигла своего апогея, в кстининской тиши создается монументальное произведение, одним только фактом своего создания свидетельствующее о несгибаемой мощи человеческого духа, противостоящего античеловеческой сущности нацизма.

Роман «Земля зеленая» имеет особую судьбу — в 1943 году во время пожара сгорела большая часть рукописи, но Упит был бы не Упитом, если бы в течение всего лишь двух лет не написал вторично роман, увидевший свет в год победы, а в 1946 году удостоенный Государственной премии.

Эпиграфом к своей жизни и творчеству Андрей Упит с полным правом мог бы поставить крылатую фразу Стендаля: «Нужно научиться не льстить никому, даже народу!» И этот жизненный и творческий принцип не ставил под сомнение само понятие подлинного патриотизма, а, напротив, утверждал его. Это была та лермонтовская «странная любовь» к отечеству, которая была тесно связана с ненавистью и непримиримостью к пережиткам рабской психологии в сознании своих соотечественников.

Здесь уместно было бы вспомнить знаменитые слова В. И. Ленина из его статьи «О национальной гордости великороссов»: «Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь революции, сказал: „Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы“… Это были слова настоящей любви к родине, любви тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть».[2]

Рисуя картины «проклятого прошлого», Андрей Упит не думал унизить или оскорбить свой народ. Он был сам выходцем из бедняков и имел право говорить своим соплеменникам горькую и нелицеприятную правду.

Нелицеприятная правда — антипод идеализации действительности, но это и не злопыхательская критика ради критики. В том подходе к художественной реконструкции прошлого, которому следовал Андрей Упит, все было подчинено историческому оптимизму, тем социалистическим идеалам, которые нашли свое жизненное воплощение в теории и практике Советского государства. Именно эта исходная идеологическая позиция отличала «Землю зеленую» от цикла романов о Робежниеках.

В самом названии романа-эпопеи Андрея Упита заложен глубочайший смысл — это как бы завершение полемики с собственными иллюзиями молодости и концепциями латышских националистов разных мастей. Идеалу «своего уголка, своего клочка земли» противостоит обобщенное понятие «земли зеленой» как «планеты людей». Узости круга представлений и надежд, равного одному пурному месту в одну треть гектара, противостоит авторское понимание иллюзорности подобного бытия и исторической обреченности. Все это и определяет своеобразие подачи материала, архитектонику романа, эволюцию образов, нарочитую замедленность действия, подробное и точное описание быта и материального мира.

Упитовская манера письма, его, как говорил Александр Фадеев, «литературная походка», требует и определенного читательского подхода — сотворческого, мыслящего, уважительно относящегося к титаническому писательскому труду. И тогда человек, открывший первые страницы романа «Земля зеленая», перенесется в тот особый мир латышской деревни конца прошлого столетия, который реконструирован «эмоциональной памятью» большого художника.

В усадьбу Иоргиса Ванага, где главным образом и происходит действие романа, читатель попадает не сразу, а проделав вместе со слегка захмелевшим владельцем усадьбы весь путь от Салакской корчмы до каменистой низины и Спилвского луга, где раскинулся зеленеющий и цветущий простор Бривиней. Расстояние не велико, да путь долог — не спешит бривиньская кобыла, запряженная в нагруженную телегу. Именно здесь, по пути в «свой» дом, «свою» усадьбу, и происходит наше первое знакомство с одним из главных персонажей романа.

Ванаг прежде всего — собственник, и поэтому весь путь до дому воспринимается им как нечто, что необходимо прибрать к рукам, его взгляд как бы «ощупывает» и тут же «оценивает» все увиденное. Но особое чувство вызывает у него вид собственных владений. «Теплая волнующая дрожь пробежала по всему телу. Внутри что-то нарастало, поднималось, точно собиралось взлететь… Разве он не ястреб (по-латышски ястреб „ванагс“) с более сильными крыльями и более высоким полетом, чем у всех остальных птиц?..

Здесь усадебная дорога отделяла владения Бривиней от Межавилков. На повороте стоял круглый каменный столб. Со стороны большака на нем были высечены две большие буквы — „Я“ и „В“. Ян Ванаг — так звали его отца. Сам он был Иоргис Ванаг, а его сын — Яков Ванаг (по-латышски эти имена начинаются с одной буквы „J“). Так крепок и надежен этот столб, что даже буквы, из поколения в поколение, менять не надо…»

Деревянный столб — символ преемственности и незыблемости семейных корней, и деревянная походка самого Ванага-среднего — лишь видимость нерушимости устоев.

Хитрый и умный хозяин, Иоргис умеет ладить с батраками, понимая, что именно их труд — основа его благоденствия. Только благодаря тому, что подневольные испольщики создают для него материальные ценности, его дети живут, как господские. Сын Ешка учится в городе, некрасивая дочь Лаура выходит замуж, а это ведь тоже решение материальной проблемы.

Первым предвестником будущей беды является смерть старого Бривиня. И дело тут не в том, что это естественный конец его бренного существования, а в том, что этого финала ждет его собственный сын.

Старого Бривиня практически хоронят еще при жизни, что страшно и противоестественно, но в этом-то и проявляется известная закономерность бривиньского бытия — здесь не «умирают», а «вымирают». Ожидание смерти главы семьи означает конец преемственности, а следовательно, и конец патриархальных устоев.

Поэтому распад, «внутренний взрыв», в семье хозяев неотвратим. Сын Ешка хоть и учился в городе, но не сможет приумножить богатства, ибо он не накопитель, а разоритель. И несмотря на то, что Иоргис Бривинь, не ограничиваясь модернизацией своего хозяйства, становится волостным заправилой, он способен лишь на безрассудное самоутверждение в глазах других — въехать летом на санях в церковь или вымыть вином колеса телеги. Его конец предрешен, как предрешен конец «бривиньского гнезда».

Впрочем, его конец — как бы повторение смерти отца. Так же ждет кончины Иоргиса его жена, только нет в этом ожидании былого нетерпения, потому что во вдовстве она тоже не видит для себя ничего хорошего. А «сам Ванаг притих и замкнулся окончательно. Все время просиживал около дома, на солнечной стороне. Но — странно — ему казалось, что солнце уходит все дальше и дальше, в какую-то холодную тень, — шубу приходилось запахивать плотнее и самому сжиматься в комок». И его смерть при жизни — это, по существу, отрицание всей его былой жизни, единственной целью которой было накопление, отрицание «бривиней» как таковых.

Образ старого арендатора Осиса является как бы зеркальным отображением образа его хозяина Иоргиса Ванага. Но отображение это мельче, ибо стремления у Осиса практически те же, но масштаб иной, иные возможности — арендованный клочок земли, с трудом построенный домик в Яунбривинях, скот, имущество и как финал распродажа всего. Но у этой жизни есть естественное продолжение — дети. Глядя на пустой двор, Осиха тоскливо говорит мужу:

«— …Вот мы опять стали такими же, какими были. Неплохо бы начать сначала.

— Неплохо бы, — совсем тихо ответил Осис.

Солнце уже зашло за гору Бривинай. Спилву и весь остров Яунбривиней окутали сумерки. Но вершина горы, с молодой порослью на ней, все еще была освещена. Осис и его жена смотрели туда. Весь склон покрывало ржаное поле, такое ярко-зеленое, что глазам больно».

Этой символической деталью, используя пейзажную зарисовку, Андрей Упит как бы завершает жизненный путь Осисов — а дальше… дальше покосившийся крест над забытой могилой, украшенный дубовой дощечкой, и рядом место для могилы жены. Начать жизнь сызнова невозможно, их жизнь была окутана сумерками, а солнце освещает поросль.

У Осисов было двое детей — дочь Анна и сын Андр, и оба покинули дом, и оба по-разному. Анна, соблазненная хозяйским сыном Ешкой, была выгнана матерью, а сына женили на слабоумной соседской дочке. Но это не просто проявление родительской жесткости или непонимания, это рабское подчинение обстоятельствам, непреодолимая тяга к собственному клочку земли, ради которого можно и должно пойти на все. И поэтому поруганная честь Анны и постыдная женитьба Андра — это своеобразное возмездие за рабскую психологию родителей и за свою неспособность противостоять ей.

«Темное царство» Бривиней покидают почти все персонажи романа — и, что интересно, почти все уходят пешком. Анна уходит по заснеженной, покрытой глубокими рытвинами дороге. Она уходит в люди и еще долго будет гнуть спину перед негодяями, пока не наступит духовное очищение и она не осознает свою силу и свои возможности. Это сложный духовный процесс очищения, то, что еще в древности Аристотель назвал катарсисом; своеобразная плата за «грех» — ребенок Анны, греховный ребенок, маленькая Марта, вернет ее к жизни, заставит поверить в будущее.

Женившись на слабоумной Альме, Андр Осис обретает свою землю, двух дойных коров, да сапоги и новую шляпу, которые он может надеть по воскресным дням. Но счастья… счастья нет, и оно не осталось в Бривинях, где гнут спину на старого хозяина его отец и мать. В своих Ванелях он одинок и тоскует по чему-то неясному, словно промелькнувшему и навеки потерянному. Он часто ходит к полотну железной дороги и, усевшись на край насыпи, ожидает, когда пройдет поезд.

Гнетущее одиночество, тоска и большие ожидания «чего-то» — это тоже плата за свой «грех», за неспособность сопротивляться, за жизненную сделку, которая не принесла и не могла принести подлинного человеческого счастья. И Андр уходит.

Образы Анны и Андра Осисов — это образы людей «одной группы крови». Они оба рвут со своим прошлым и уходят в поисках земли зеленой, той земли, которая принадлежит только тем, кто трудится на ней. Их путь лежит в Ригу, где предстоят свои сложности, но где есть уже революционная Рига, готовая выйти на улицы с оружием в руках. Но они не одиноки — их примеру последует смышленый и смелый Андр Калвиц и его сестра Марта, глядя на которую Анна Осис с хорошей завистью думает: «Да, эта уже умеет твердо держать вожжи и выбирать дорогу. Ее никто не собьет с пути, не столкнет в канаву…»

Мотив дороги, как зрительный образ жизненного пути героев, красной нитью проходит через весь роман. Все герои уходят по изрытому и покрытому ухабами проселку навстречу своему счастью, но далеко не все обретают его.

Путь Анны Осис — это путь нравственного подъема «через страдания к звездам», а «хождения по мукам» батрачки Лиены приводят ее к душевному краху.

Красавица, известная по всей округе, чьей привлекательности и обаянию завидует сама дочь хозяина Лаура, тоже покидает Бривини и тоже с котомкой за плечами. Котомка за плечами — атрибут всех уходящих, символ того, что оставила им в наследство прожитая жизнь. Надежда Лиены, ее любовь Карл Зарен женится на богатой, и тогда несчастная девушка решается выйти замуж за немца-колониста Швехамура.

Швехамур не только искажал и коверкал латышские слова, он истязал, унижал и коверкал душу своей жены. Бежать из этой ямы, из этого звериного логова она не может, остается одно — защищать себя. Она оказывает бешеное сопротивление Швехамуру, и ничтожный тиран подчиняется ей.

Но это не победа — а то, что Андрей Упит назвал в своем раннем рассказе «куриным взлетом». В конечном счете — победа-поражение, расплата и возмездие за свое прегрешение перед самой собой, за сделку с совестью. Победив, Лиена утратила юность.

Душевная усталость подстерегает и жизнерадостного балагура Мартыня Упита, смысл жизни для которого сводился к тому, чтобы его считали первым батраком в волости, восхищались им, хвалили. Балагур и весельчак, он весь отдается работе, хотя зарабатывает лишь на похлебку. Труд для него не только дело всей его жизни, но источник радости, даже когда он сознает, что работает не на себя, а на хозяина.

Но мечта о собственном клочке земли заставляет его покинуть хозяйский дом. «Так и ушел Мартынь, перекинув котомку через плечо, не попрощавшись с хозяйкой. Шесть лет — да еще три рубля остались у него в Бривинях. У конца усадебной дороги, около пограничного столба, он оглянулся и протер глаза».

Мечта Мартыня Упита сбылась — он стал не испольщиком, а почти арендатором, у него тридцать пурных мест, с лугами и пастбищем, корова и теленок, четыре овцы и поросенок, но он думает о большем — о двух лошадях и аренде на всю Волчью гору. Мартынь Упит «собирается идти по старому, исхоженному пути… Куда он приведет его? В омут, где кружатся щепки и сухие листья, пока не придет зима и они не вмерзнут в лед». Ответом на этот вопрос может служить судьба почти всех обитателей Бривиней. Мартынь Упит уходит от них, но приходит к тому же, и кольцо его судьбы замыкается — у него выхода нет.

Из Бривиней уходят все, кто еще способен уйти, — это главный мотив романа. С этого начинается и этим, по существу, кончается повествование. И глубоко знаменательно и символично, что въезжает в Бривини молодцеватый, гордый Иоргис Ванаг, въезжает и остается здесь навсегда, чтобы, как, смеясь, говорит Андр Осис, «его опять выбрали старшиной над умершими дивакцинами».

В поисках бедняцкого счастья подлинные хозяева земли зеленой, «раскрестьянивание крестьяне», навсегда распрощавшись с иллюзорной мечтой о собственном клочке земли, встанут на путь активной борьбы. И именно в ней они обретут подлинное счастье осуществившихся надежд. Поэтому мотив трудных дорог, «хождений по мукам», в следующем романе Андрея Упита перерастает в мотив «просвета в тучах», символизирующий пробуждение революционного сознания трудовых масс.

На страницах второго огромного эпического полотна найдут завершение и продолжение судьбы некоторых героев «Земли зеленой». Подлинными борцами за народное дело станут Андр Осис, Андр Калвиц, Анна Осис и более молодое поколение, которому принадлежит будущее Латвии, — Аннуле, Марта, Вероника Пунга и Илга Вейсмане.

Анна Осис гибнет во время «Рижского бунта» 1899 года, и ее похороны превращаются в демонстрацию.

Сцена похорон Анны Осис — это заключительный аккорд романа «Просвет в тучах» и заключительный аккорд всего творчества Андрея Упита, поднявшегося до вершин художественного мастерства.

В самом начале двадцатого века латышский писатель, трезвый реалист и тонкий психолог, Рудольф Блауман с горечью писал: «Разве возможно, что у нас, латышей, когда-нибудь появится такой большой писатель и поэт, чья фигура осенит просторы за узкими границами нашей родины? Разве найдется такой талант, чье имя будет известно в Европе? Вероятнее всего, что нет. В пруду невозможна могучая буря, коняга пахаря не станет рысаком, виноградная лоза без света и тепла не может плодоносить».

Ныне, когда исполнилось сто двенадцать лет со дня рождения певца бури Яна Райниса и сто лет со дня рождения бытописателя «земли зеленой» Андрея Упита, эти слова, некогда казавшиеся пророческими, звучат как анахронизм.

Всеобщее признание латышского писателя читателями точно выразил один из тончайших и доброжелательнейших ценителей подлинного таланта Александр Фадеев в письме к Андрею Упиту:

«Своими романами Вы точно сказали читателю всех наций: „Не глядите на то, что народ мой численно не так уж велик, жизнь его так же значительна, полна такого же великого содержания, как жизнь любой из наций. В купели человеческих страданий и среди побед человеческого духа его слезы и муки, его мечты, его борьба тоже оставили свой глубокий след…“»

Вклад Андрея Упита в художественное самосознание человечества трудно переоценить. От «социализма чувств», о котором в свое время говорил В. И. Ленин, к «социализму мысли» — таков путь Андрея Упита — писателя и человека, чьи труды и дни, увенчанные Золотой Звездой Героя Социалистического Труда, прошли на «земле зеленой», во имя счастья которой он жил и творил.

Ю. Розенблюм

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Владелец усадьбы Бривини Иоргис Ванаг широко распахнул дверь Салакской корчмы и пропустил вперед шорника Преймана. Тот сперва перекинул через порог правую, искалеченную в колене, ногу и второпях чуть не споткнулся, если бы не успел вовремя ей подсобить — выставить вперед палку. Бите, обжигальщик извести из имения, поспешил ухватиться за ребра приоткрытой двери: раз втроем сидели в корчме, вместе и выйти нужно. Оба остановились, подождали, когда владелец Бривиней сойдет с крыльца.

Ванаг шел большим, но каким-то деревянным шагом — первый раз надел новые, неразношенные сапоги. Твердые подметки и черные лакированные каблуки громко стучали по стершимся известняковым плитам, которые шатались и звякали. Но на землю Ванаг не сошел, а остановился на третьей, нижней ступеньке. Рослый и плечистый, он задрал кверху темную бороду, пощупал, не сполз ли с шеи желтый шелковый платок, и стал глядеть через Даугаву на городок Клидзиню.

Бите встрепенулся: за выпитый стакан грога следовало услужить.

— Обождите, господин Бривинь, — угодливо сказал он. — В стодоле[3] мокро, как вы побредете туда в новых сапогах? Лучше я подведу лошадь.

Тут Прейман заметил, что Ванаг высматривает что-то в Клидзине; с котомкой в одной руке и палкой в другой, прихрамывая, подошел к нему сзади. Хотя он и стоял ступенькой выше, вытягиваясь на здоровой ноге, но все же не мог сравняться с рослым хозяином Бривиней.

— Глядите, — указал он за Даугаву своим длинным пальцем мастерового, — перевозчик Лея строит паром.

Ванаг и сам превосходно видел баржи с грудами досок и теса, с людьми, снующими у другого, лугового, берега реки. Чуть поодаль, мимо крайних домиков городка, вдоль самого берега, вверх по течению, тихо скользила лодка с повисшим на слабом ветерке парусом. Другая, поменьше, огибала косу у парка Дивайского имения.

Лея уже показывал Ванагу начатые работы, и тот знал все лучше других.

— Два парома строит, большой и малый, на двух баржах и на одной. Малый — перевозить весной в ледоход и осенью.

— Да, да, — сразу согласился шорник, — в ледоход. На большом пароме, говорят, можно будет перевозить по шесть подвод сразу. А какой канат протянет через Даугаву! Я видел, лежит там свернутый, мне по сих пор, — он провел рукой по шее. — Такого беса я еще не видывал — из тоненьких проволок, не толще вожжи, но, говорят, ужас какой крепкий.

— А ты что думаешь! — процедил сквозь зубы хозяин Бривиней, едва слушавший болтовню Преймана, — сталь — это тебе не лен и не конопля!.. Тросом называется.

При незнакомом слове у шорника блеснули из-за очков глаза, рябой подбородок с редкой рыжей бородкой вытянулся.

— Да, тросом, я и говорю. Ну и тяжелый, говорят, этот трос. Мне Лодзинь рассказывал, он на своей лодке его сюда из Риги привез. От Красных амбаров до набережной Даугавы на парной фуре везли… — Вдруг он рассмеялся «малым» своим смешком. — Шесть подвод зараз на пароме! Ну уж это приврали.

— Зачем приврали! — недовольно отозвался Ванаг, точно это его назвали вруном. — Видал, какие баржи? А когда на них положат настил с перилами! Лея, он знает, что делает.

— Ну, не ахти какой он мудрец, — самоуверенно сказал шорник. — Все Леи богом ушиблены. С деньгами-то всякий умен. Кто он был раньше, когда ушел из Викулей, — голодранец! А теперь погляди, какими делами ворочает. Черт знает, откуда только деньги берет! Пяти лет не прошло, как на лодках через реку перевозит, а гляди — два парома, дом строит!

Выше на берегу и в самом деле стояли леса, возвышавшиеся над домишками Клидзини, над серыми крышами из дранки и красной черепицы. Красная кирпичная стена уже значительно переросла штабеля кирпичей, сложенных тут же, по эту сторону улицы.

— «Дом строит…» — повторил хозяин Бривиней, осаживая собеседника. — Коли не пить и не курить — можно и строить.

Он не мог допустить, чтобы какой-нибудь мастеришка так рассуждал о богатом человеке — тем более Прейман: сам подмазывается к богачам, а за спиной завидует и частенько поругивает их.

— Паром — это хорошо, — повернул Ванаг разговор. — А то намучились мы с этими лодочниками во время ярмарок. Иной только после обеда на ту сторону попадет, когда другие уже назад едут. И так что ни день. Клидзиня на глазах разрастается. Сколько лавок было пять лет назад и сколько теперь? Со станции подводы с товарами, к каждому поезду легковые извозчики едут. И мы, мужики, тоже: сколько телег с ячменем и льняным семенем осенью переправляем!

— И еще больше будет! — радовался шорник, словно и у самого было что продавать. — Каждое воскресенье хозяева так и тянутся в имение кунтрак[4] подписывать. Землю выкупают. Через два года здесь будут только одни хозяева. Вырубают кусты, целину поднимают: осенью ячмень и льняное семя так и потекут.

Ванаг не то не успел, не то не захотел ответить. Старый Берзинь, по прозвищу Пакля-Берзинь, вывел из стодолы его кобылу. Бите-Известке так и не пришлось помогать — он нес лишь кнут, разматывая навитую на можжевеловое кнутовище веревку. Вороная Машка, увидев хозяина, заржала, выражая свое недовольство долгим и скучным ожиданием. Телега остановилась прямо перед крыльцом в луже от вчерашнего дождя. Бите подскочил, чтобы поправить сидение — мешок с сеном, покрытый ярким полосатым тряпичным пологом. Не выпуская из рук вожжей, приземистый, кругленький Пакля-Берзинь зашлепал по грязи к лошади, подбил прямее дугу, проверил, достаточно ли подтянут чересседельник. Бите, положив кнут на тележку, переминался с ноги на ногу.

— Придется идти домой, — сказал он, — и так полдня пропало. Хоть бы мой малец-подручный огонь в печи не упустил, как в прошлый раз. Горазд на проказы, поганец, хоть убей!

— А что ж ты в пятницу разгуливаешь по городу? — поругал его хозяин Бривиней.

Бите сорвал с головы запыленную известкой шляпу и сердито выбил ее о ладонь. Бородка у него была серая, точно золой посыпанная.

— Да жена гонит! Пойди да пойди, погляди, не готовы ли наконец наши овчины! Этот Трауберг опять до поздней осени их не выдубит, — придет зима, нечего надеть… Третий раз прихожу, и все нет. А он только смеется: «Ти смешной керл[5], на косовицу шуба шить хочешь».

— Колонист[6] верно говорит, — усмехнулся Ванаг, — так и выходит, что на косовицу. Разве ты один, другим ведь тоже надо, — и покосился на тюк дубленых овчин, засунутый под сиденье.

Прейман первым полез на телегу. Он всегда старался влезть заранее, чтобы уложить увечную ногу вдоль правой грядки телеги. Теперь и Ванаг сошел с крыльца, оберегая от грязи новые сапоги. Дочь Пакли-Берзиня, Лиена, с Юрьева дня[7] работала у него в Бривинях, и ради приличия следовало немного поговорить с ее отцом.

— Ну, Берзинь, как твоя жена? Все болеет?

Пакля-Берзинь повернул свое круглое, гладкое лицо в сторону усадьбы Липки, расположенной на горе, по крутому склону которой тянулся до сарая Салакской корчмы яблоневый сад. Приятная улыбочка не покидала его лица, даже когда на глазах стояли слезы. Казалось, она вросла глубоко-глубоко и просвечивала сквозь черты лица.

— Все то же, — бойко отчеканил он, явно польщенный вниманием владельца Бривиней, — лежит старуха, смерти дожидается, что же еще.

— Да, да, что ж ей еще делать.

Ванаг вскочил на телегу, словно юноша, и взял вожжи. Одну ногу свесил с телеги, и не потому, что места не хватало — узел с покупками и большой белый мешок Прейман заботливо подвинул ближе к себе, — а потому, что так выглядел более молодцевато, и еще, возможно, потому, что только что в Клидзине у сапожника обул новые сапоги. Немного подумав, порылся в кармане жилетки, вытащил медный пятак и протянул Берзиню. Кнут только для вида лежал на телеге, Машка в нем не нуждалась. Едва Ванаг дернул вожжи, она сразу пошла крупной красивой рысью. Колеса на длинных, щедро политых дегтем осях, хлюпая, выбрались из грязи на сухую дорогу, и стертый в пыль гравий заклубился за ними. Корчмарь Чавар смотрел вслед из окна.

Пакля-Берзинь и спасибо сказать не успел. Стоя в новых лаптях по щиколотку в грязи, он, пораженный и смущенный, улыбался, не в силах оторвать глаз от медного кружочка. Он держал его на ладони так бережно, словно бабочку, которую легко раздавить.

— Сколько он тебе дал? — спросил Бите, вытянув шею, взял монету и стал разглядывать. Пятак был не старый, орел не стерся, и цифры на другой стороне можно было разобрать. Зеленое ржавое пятно на пятаке пахло селедкой, как и все деньги в Клидзине. Бите взвесил на руке пятак, попробовал на зуб и, не найдя никакого изъяна, нехотя вернул.

— Мне совсем и не нужно, — тихим мелким смешком смеялся Берзинь, — я разве потому! Так просто! Гляжу, подъезжает господин Бривинь — мне с горы все как на ладони видно, — дай, думаю, сбегаю вниз, пригляжу за его кобылой, пока он на том берегу.

— Среди бела дня никто воровать не станет, — буркнул Бите.

— Который настоящий вор, тот не пойдет, а шатун какой-нибудь может подвернуться. А тут у господина Бривиня новехонький чересседельник и кнут всегда хороший. Мне что, как говорится, в шутку — скатился с горы и обратно. А он мне пятак дал! Прямо стыд берет. Разве мне надо?

— Тебе, конечно, не надобно — это верно. Ведь сколько тебе перепадает в базарные дни за то, что лошадей сторожишь, опять же и по воскресеньям у церкви!

Берзинь хотел поморщиться, но складок на его круглом лице не получилось, только улыбка поблекла.

— Напрасно тебе так кажется… Нынче богачи скупятся, иной и спасибо не скажет. Вот Ванаг из Бривиней — вот это человек!

— Да, беднотой не гнушается. Давеча, к примеру, говорит Чавару: «Смешай и Бите-Известке стакан грога, этот Зиверс его словно камбалу у своих печей коптит!» Как он барона-то: «этот Зиверс», — покачал головой Бите. — А почему? Что ему Зиверс, когда он сам владеет Бривинями.

— И тебе стакан? — переспросил Берзинь и усмехнулся. Кто же не знал, что скряга Бите за всю свою жизнь сам ни одной стопки не заказал, но если кто его угощал, то пил до бесчувствия. — То-то, я гляжу, ты такой красный да разговорчивый, а иначе из тебя и клещами слова не вытянешь.

— Красный? — Бите потрогал лицо, точно красноту можно было ощупать. — Очень возможно. У меня такая голова чудная: пока сидишь, ничего, а как встанешь, так и ударяет… Ну, а ты чего стоишь в луже, вылезай!

Только теперь Берзинь заметил, где стоит. Выбрался из лужи и попробовал сбить грязь, но не тут-то было: новые лапти и белые онучи сплошь по щиколотку в грязи, да еще чуть не по колена забрызганы колесами телеги Бривиня. Обычно-то Берзинь был очень опрятен, но тут у него из ума не выходил этот пятак.

— По правде сказать, этот пятак мне в самую пору: у старухи совсем не осталось капель от грыжи, а без них она целыми ночами стонет.

— Разве у нее грыжа?

Берзинь махнул рукой, и улыбка его стала чуть расплывчатой.

— Господь ее ведает, что за хворь! Какие только лекарства не пила за три с половиной года! От грыжи, от слабого сердца, от чахотки, от нутряных опухолей, от сглаза, — что ни посоветуют, все пила. И сырое, и кипяченое, и квашеное… «Может, говорит, что выйдет!» Летом еще ничего, но как наступит осень с дождями да ветрами, а у нас так продувает… — И опять безнадежно махнул рукой.

— И умирать не желает?

— Не желает, да и все тут. Иной раз как начнет задыхаться, только воздух ртом ловит. Ну, думаю, сейчас придет конец. Нет, отдышится и опять стонет. Однажды, в страстную пятницу, погнала она меня в Клидзиню за Эрцбергом. А толку — что был, что не был, и пощупать как следует не успел: суббота завтра, ему скорее домой попасть надо до звезды. А все-таки пришлось полтину дать. Рубль бы следовало — говорит: «К вам, в Лиепы, попасть труднее, чем на Синайскую гору влезть». Сам сопит и пот утирает. У нас, конечно, не то что у хозяев, — они тебе лошадь запрягут и подвезут к крыльцу. А за лекарство тридцать копеек отдал, зато целая бутылка в четверть штофа, только на прошлой неделе допила.

— И полегчало?

— Известное дело — докторское лекарство: пока пьешь будто легче, а как бросишь — все по-старому. Богачи, которые лекарством только и держатся, иной раз подолгу живут. Тридцать копеек! Откуда у меня такие капиталы? Пятиалтынный дал хозяин…

— Ну, ты ему отработаешь!

— Да, говорит — туда, к осени, как лен чесать начнут. А много ли я начешу…

Бите презрительно усмехнулся.

— Мужик ты всегда был никудышный. Долго ли ты у хозяев пробатрачил — года три, что ли? Всю жизнь сам по себе болтался, хватался за то и за другое, а ремесла никакого не знаешь. Потому и зовут тебя Пакля-Берзинь.

— Не потому это, — несмело проворчал Берзинь, — это проклятый Милка меня окрестил. Нелегко всю жизнь ходить с таким прозвищем, — вздохнул он, и улыбочка его скрылась в венчике морщин под глазами. — Хоть бы прибрал бог мою больную, тогда бы еще туда-сюда…

— Вот подойдет осеннее ненастье, может, тогда.

— Вся надежда на это. Да и Лиена больше держать не хочет. «Что у меня, говорит, лазарет или богадельня? Помещение занимают, а отрабатывать некому».

— Сына у тебя нет, — рассуждал Бите, — дочки тебя кормить не будут, наверняка в богадельню попадешь. Чем это плохо — крыша есть, тепло, хлеб даровой, да и своя копейка найдется, когда присмотришь за лошадьми у корчмы или у церкви.

— Ну? — Берзинь прямо расцвел. — Почему бы им и не взять меня в богадельню? Должны принять.

Как все скряги, Бите был страшно завистлив. Терпеть не мог, когда у кого-нибудь дела шли на лад или были виды на лучшее будущее. Да и грог Ванага оказывал свое действие: скулы над серой бородкой прямо пылали.

— Ну, насчет этого еще как сказать, — процедил он сквозь белые зубы, глядя недобрыми глазами на старого караульщика при лошадях. — На недоимщиков волостное правление смотрит косо. Да ты хоть за один год платил подушные?

Берзинь поскреб ногтем затылок под буро-зеленым картузишком.

— Я, что ли, один такой… Сколько хозяйских сынков в недоимщиках ходят. Да из волостных выборных у меня вроде приятеля бривиньский испольщик Осис…

— Волостные выборные! — Бите даже сплюнул. — Стадо овец — твои волостные выборные! Все решает волостной старшина. Дурак ты, что пустил Лиену к Бривиню, — разве не знаешь, что они со старшиной Рийниеком на ножах?

Берзинь поскреб в затылке другим ногтем.

— Вот черт, совсем из головы вон! Ведь Рийниек сам хотел ее нанять. Да все говорят: у Рийниека батраков держат впроголодь; земли мало, и ту кое-как обрабатывают. Хозяйка спит до завтрака, а батракам и среди лета дают только похлебку с салом. Сам хозяин по волостным делам все время в корчме торчит, жалованье — двадцать копеек, полтину, больше не получишь. А в Бривинях шесть дней в неделю мясом кормят; работы, верно, много, зато на копейку не обсчитают.

Тут только Бите вспомнил, что стакан грога заставил его без всякой надобности потерять столько времени на болтовню с этим старым караульщиком, с нищим из богадельни, и он сердито сверкнул глазами.

— Что ты мне без конца про свою Лиену рассказываешь? Только и названивает — красавица, красавица! На черта эта красота сдалась, я ее со всеми потрохами на свою Мару не променяю. Лиена Пакля-Берзинь, иначе ее и не зовут… Как бы у моего поганого мальчишки огонь в печи не потух!

Бите сплюнул и чуть не бегом кинулся по дороге к Салакской горе. Пакля-Берзинь засеменил за угол стодолы, крепко зажав в кулаке пятак…

Бривиньская Машка недолго бежала рысью. На повороте, там, где Даугавский большак сворачивал к мосту через Диваю, минуя хлев мельника Харделя, и круто поднимался на мельничную горку, а дорога к станции и волости загибала влево, кобыла замедлила ход. От корчмы, конечно, нужно бежать шибко — таково правило всех лошадей. Но здесь по обе стороны пути столько ключей и родников, что на дороге и среди лета грязно; к тому же вчера прошел дождь. Когда хозяин засиживался в корчме, эти природные особенности в расчет не принимались, тогда даже кнут мог взвиться над телегой. Машка покосилась одним глазом: нет, на этот раз ничто не предвещало беды, хотя на телеге рядом с хозяином сидел чужой; но раз они не кричат и не размахивают руками, бояться нечего.

Взбивая мешок-сиденье, Бите позаботился только об удобствах Ванага. Тому и впрямь было удобно: он сидел высоко, свесив левую ногу в новом сапоге через грядку телеги. Другой конец мешка, под Прейманом, совсем осел и сполз, колено увечной ноги Преймана находилось почти на одном уровне с бородкой и начало неметь. Но пока еще шорник почти не ощущал неудобства. Стакан грога и все выпитое в Клидзине оказывало действие. Прейман перегнулся через грядку телеги, посмотреть, не едет ли кто навстречу, чтобы было кому подумать: «Ишь как господин Бривинь шорника Преймана катает — не на передок, а рядом с собой посадил, на сиденье…» Но никого не было, ни пешего, ни конного, — сев был в разгаре, и в обеденное время вообще-то редко кто мог повстречаться по дороге из Клидзини.

Шорник поправил очки и надел прямее круглый картуз с торчащим жестким матерчатым козырьком, какие носили мастеровые. Он все время искоса поглядывал на Ванага, стараясь угадать, о чем тот думает и как получше начать разговор. Так как угадать было невозможно, он положил свой узелок на здоровое колено, вынул белую глиняную трубку и кисет, затянутый ремешком с медной иглой на конце.

— Господин Бривинь, верно, не курит? — спросил он, наперед зная ответ.

— Изредка, — ответил господин Бривинь, глядя в сторону мельничной плотины, — и то только дома.

— Да, у вас ведь трубка большая, выгнутая, фарфоровая! — обрадовался Прейман, точно вспомнил нечто приятное, и засмеялся своим «малым» смехом.

В Дивайской волости каждый знал, что у Преймана смех бывает трех родов. «Большой» начинался внезапно и резко, как взрыв; он спадал постепенно, как будто скатывался с крыши, по лестнице, на землю, и там угасал. Его было слышно даже на выгоне. Первый раскат этого смеха обычно сопровождался сильным шлепком ладонью по колену соседа. Но так Прейман смеялся только собственным шуткам. «Средний» смех долетал до колодца посреди двора, и соседу доставался лишь легкий толчок в бок. А «малый» почти не отличался от смеха, каким смеялись все дивайцы.

Набив трубку длинными проворными пальцами, шорник открыл берестяную кубышку со спичками. Черные серные головки слиплись от тепла, и он осторожно отщипнул одну с края.

— Вот проклятые спички, чуть сильнее потянешь, весь ворох загорится[8].

— Не одну ригу так скурили, — сердито отозвался Ванаг. — Старики умнее, обходятся огнивом.

Прорываясь сквозь мельничные шлюзы, Дивая в этом месте шумела так сильно, что приходилось говорить громче, чтобы расслышать друг друга. Впереди заржал конь. Машка отозвалась, как старому знакомцу. За плотиной помольщик с тремя мешками на возу никак не мог подняться на крутой подъем. Чалая изможденная лошаденка стояла, упираясь, пока он подкладывал камень под заднее колесо. Прейман подтолкнул локтем Ванага.

— Это ваш испольщик Осис, — объявил он, точно у Ванага не было глаз.

Ванаг остановил кобылу.

— Слаб твой чалый, Ян, — покачав головой, сказал он. — Зимой-то понятно — на сухом сене; а теперь, на зеленой весенней травке мог бы и поправиться.

Осис, до лаптей засыпанный мучной пылью, провел ладонью по своим вылинявшим усам.

— Где уж тут поправиться, когда каждый день то в плугу, то в бороне. Старик, что с него возьмешь! Хоть бы по горстке овса во время сева!..

— Всего три мешка на телеге, разве это воз! Не сойти ли помочь?

— Ни-ни! Что вы! — обеими руками замахал Осис. — Копь отдохнет, вдвоем вытянем.

— Кнутом бы его! — вмешался со своим советом шорник. — Поддай ему «бог помочь» — тогда потянет.

— Да замолчи ты! Не учи возницу! — сердито прикрикнул на него Ванаг. — Запрячь лошадь ты умеешь, а править — не твоего ума дело.

Кобыла зашагала дальше. Чалый Осиса, не желая отставать от товарки, без понукания потянул воз. Испольщик налег плечом на задок телеги, и общими усилиями они выволокли воз на ровную дорогу. Осис похлопал ладонью по костистому крестцу чалого.

— Мы да не вытащим! Кто это сказал? — самодовольно усмехнулся он. Снял шапку и поколотил ею об оглоблю, так, что поднялся белый клуб пыли.

Слева склон Спрукской горы зелеными волнами спускался к болотистой узкой низине, пролегавшей вдоль дороги. На самом верху свежая блестящая зелень берез яркими выпуклыми пятнами и темными извилинами теней напоминала упавшее на землю тяжелое облако. Пониже, над курчавой порослью лозины, тянулись вверх сочные ветви молодого ясеня и распускавшиеся рыжеватые перепончатые листья клена. Здесь, на юго-восточной стороне, черемуха уже отцвела и стояла как опаленная, и только в низине, в тени больших деревьев, еще поблескивали рассыпанными снежками хлопья белых кистей.

Дальше глинистый склон еще круче. Многие поколения проезжали мимо красных увалов Спрукской горы и видали их такими же голыми и девственными: с плугом туда нечего было и соваться, даже коровы, поободрав колени и морды, больше не пытались взбираться. Но этой весной на круче были вскопаны ровные площадки и на них посажены привитые яблоньки. Подвязанные к еловым колышкам, одетые чуть пробивающейся листвой, они стояли стройными рядами, покрывая зеленой сетью шесть пурвиет столетиями спавшей пустоши.

Длинный палец мастерового с презрением остановился на них.

— Ну, не спятил ли Спрука! Будто земли ему не хватает, негде сад разводить. Разве на этой глине что вырастет? Летом высохнет, как кирпич, и ломом не возьмешь! Чуть только стал хозяином, и не знает, за что уцепиться. Всю землю все равно не загребет.

На этот раз он придержал свой смех, чтобы Бривинь мог рассмеяться первым. Но тот не засмеялся и, видимо, не собирался.

— Что ты понимаешь в земле! — прозвучал презрительный ответ. — На глине все растет, только сумей ее обработать. Ты думаешь, Спрука без головы? Зря он навозом каждое деревцо обложил? Чтобы глина не засыхала, как кирпич, и для корней хватало воды. Увидишь, через пять лет деревья зацветут и осенью будут яблоки. Шесть пурвиет[9] — побольше, чем у Зиверса в имении!

— Кто их будет есть? — проворчал Прейман, почмокивая трубкой и пуская в воздух один за другим клубы дыма, похожие на белые пузыри.

— Кто будет есть? Рижане съедят. Разве не знаешь, сколько платят в Риге за пуру[10] яблок! От Клидзини можно спустить на лодке по течению. Или же навалить телегу и отвезти, — что такое семьдесят пять верст для хорошей лошади? Хозяева… А ты знаешь, что это значит? Из каждого бугра, из каждой пустоши старайся что-нибудь выжать.

Хозяевам да еще стараться!.. Шорник покачал головой и усмехнулся в бородку. Сидеть было неудобно, мешок сползал все ниже, больная нога немела, здоровую нельзя было вытянуть, впереди лежали узел и белый куль хозяина. В протертом узле виднелись связка постных кренделей, пара постолов,[11] фунт махорки в синей обертке, брусок жуковского мыла и какой-то большой круг, должно быть нижний конец сахарной головы. Любопытство Преймана больше всего возбуждал белый куль, он пощупал его и покачал головой:

— Не то мука, не то нет!

Ванаг не счел нужным объяснять, сегодня он вообще был необычно задумчив и молчалив.

Переехали первый мост через Диваю. Река, от которой получила название волость, в этом месте круто поворачивала к Яунземской горе, где с ней сливалась бегущая с другого конца волости Брасла. На протяжении трех верст, до самой станции, постепенно поднимаясь в гору, дорога крутилась по заросшей ивой, ольхой и кустами долине реки Диваи, что вилась между пригорками и извилистыми ложбинами с ручейками. Рысью здесь проезжали только легковые извозчики из Клидзини. Бривиньская Машка знала свои права, хотя и неторопливый шаг ее был достаточно широким и ходким.

Даже сильный ветер лишь слегка задевал долину Диваи. Сегодня солнце жгло нещадно, в узкой расщелине между горой Миетана и похожей на дно опрокинутого котла Жеребячьей горой прямо так и палило. Ванаг тревожно поглядел вверх, в сторону запада.

— Будет дождь?

Прейман поправил очки и с видом опытного предсказателя погоды осмотрел небо.

— Ручаюсь. Когда такая белая пленка заволакивает…

И опять промахнулся: хозяин Бривиней рассердился и закричал:

— Где эта пленка? У тебя на очках! «Ручаюсь»… Поручитель! А если мне завтра еще половину овсяного поля заборонить надо?

Шорник заерзал, будто его водой облили.

— Я ведь не сказал, что завтра днем, — может, под вечер или ночью.

— Так бы и говорил, — буркнул в бороду Ванаг.

Река шумела рядом, внизу, шагах в пятнадцати от дороги, но ее не было видно. Сросшиеся кусты под большими, вытянувшимися вверх белыми ольхами так переплелись с травой и хмелем, что, пожалуй, только овцы могли продраться сквозь их чащу, а коровы даже и не пытались. Сильно, почти удушливо пахло свежей смолистой листвой, увядавшим цветом черемухи, напоенной весенней влагой землей и дегтем, капавшим на дорогу с колес клидзиньских извозчиков.

Переехали второй мост через Диваю. Речка Колокольная, злобно шипя и взбивая вокруг камней белую пену, впадала в большую реку. По правую руку, позади, остался старый дуб усадьбы Миетаны, заросший косогор и над ним купы кладбищенских берез. Напротив, над Колокольным обрывом, высоко в небе маячили три серых строеньица хутора Вецземиетани с огромным кустом лиловой сирени. Прямо на западе, за Диваей, вздымалась поросшая елями и лещиной Сердце-гора с тремя соснами на вершине. Сосна у дивайцев — редкое дерево, и никто не проезжал мимо, не оглянувшись на три зеленовато-серые шапки над темной зубчатой стеной ельника.

Третий дивайский мост — покосившийся, развороченный, даже смирная Машка пугливо и осторожно перебиралась через него. Прейман скатился еще ниже, нос его почти упирался в кривое колено. Даже Ванагу пришлось подобрать ногу в новом сапоге, чтобы упереться и взобраться повыше.

— Чистая ловушка, а не мост! — сердился он. — Колеса ломаем, и, гляди, как бы лошадь ногу не покалечила.

— Что ж, когда клидзиньские извозчики молотят по нему с утра до вечера. Разве это порядок: городские ездят, а чинить дороги и мосты мужики должны.

— Волость еще прошлым летом собиралась построить новый, да помещик леса не дает.

— Да, он как кремень, у него криком ничего не вырвешь. Не то что во времена старой прейлины[12], — ступай себе с топором в лес и руби что хочешь.

Так как хозяин Бривиней сам начал разговор, Прейман решил, что пришло время дать волю языку: и так он молчал непривычно долго, стало уже невтерпеж.

— Так вот в прошлую субботу Креслинь с хутора Вейбаны… Печка у него совсем развалилась, хлеба испечь нельзя, верхняя корка горит, а нижняя не допекается. Сто пятьдесят кирпичей у барона просит, и печника искать не надо — сын немного маракует. А Зиверс знай только таращит свой стеклянный глаз: «Нельзя! Нельзя!» Тебе, разбойнику, нельзя, а арендатор хоть в риге на камнях хлеб пеки.

Какое дело Бривиню до каких-то Креслиней? Он отвернулся и стал смотреть на красный, с дом вышиной, глинистый обвал Сердце-горы, поперек которого перегнулась старая дуплистая липа; под нею вниз верхушкой повис на нескольких корнях зеленый куст лещины.

С пригорка, где стоял хутор Вецземиетаны, порхнула иволга, перебежала дорогу, взлетела на ель и залилась неслыханно звонко и складно. Хозяин Бривиней наморщил лоб, поднял кверху глаза. Нет, теперь ясно видно — белесая пленка застилала не только очки Преймана. Проклятый! Собирается-таки, опять собирается дождь!

Шорник приметил другое. Из-под липы поднялась большая желтовато-серая птица, тут же пропавшая в зеленой чаще. Он подтолкнул Ванага и протянул длинный указательный палец с загнутым кверху концом.

— Сова! Ишь проклятая! Сколько лет живет в этой липе. Будь мой дом поближе, я бы те задал! В сенокос у нее птенцы — вытащил бы по одному за ноги и тут же об пень!

Ванаг повел плечами.

— Что она тебе сделала?

Прейман съежился, даже рот позабыл закрыть и только почесал под бородкой.

— Сделать, скажем, ничего не сделала… А зачем она по ночам так вопит?

Теперь приходилось уже кричать, а то ничего не было слышно. Напротив обвала перекатываясь через два каменных порога, Дивая наполняла всю долину громким гулом. Только отъехав подальше, можно было снова услышать, как щебечут птицы в зарослях Сердце-горы.

Навстречу ехали два работника клидзиньского лавочника Вилкова с мешками соли, мылом, табаком и ящиками спичек. На одном возу противно дребезжало полосовое железо на подковы и связки обручей. Оба возницы шли пешеходной тропой и как будто сердито спорили о чем-то; лошади держались наезженной колеи. Клидзиньские лошади не привыкли уступать дорогу, поэтому бривиньская Машка заранее свернула в сторону.

— И нажился этот Вилков, — стал рассуждать Ванаг. — Десяти лет не будет, как пришел с котомкой из Литвы, а нынче гляди: двухэтажный дом, в лавке три приказчика, сам за кассой сидит; оптовый склад: требуй, чего хочешь, — все есть; все мелкие лавочники у него берут. Семена — какие душе угодно, немецкие плуги[13] обещает; на четырех лошадях да еще на баржах товар из Риги гонят. У него и шуба с бобровым воротником.

— Шубу-то эту мы ему сшили, — рассмеялся Прейман своим «малым» смехом.

В этом смешке владелец Бривиней почуял зависть бедняка-ремесленника к богачу и счел себя оскорбленным.

— А что же, если и вы? Ты можешь сшить себе такую? Может твоя жена ездить каждое лето в Кемери?[14] Ну вот, чего же говорить! Когда есть покупатель, должен быть и продавец. За лошадью в Литву сам не поедешь — ее тебе Рутка приведет. У Матисона получишь самые лучшие швейцарские косы. Табак, сахар, московскую муку возьмешь у Вилкова. Ну, а бабам коробейник Лейпка принесет. Это такой народец — торговать умеет, мужикам оно не дается.

Он говорил так убедительно, что Прейман задумался и ответил не сразу, да и то неуверенно:

— Начали и среди мужиков появляться такие. Вот тот же Миезис. Раньше бродил со своей кельней по Айзлакстской волости, а теперь на станции лавку держит.

— Ерунда это, а не лавка! — сердито оборвал его хозяин Бривиней. — Нашелся тоже лавочник! Что у него есть в этой спичечной лавчонке? Я к нему не ходил и ходить не буду. Нынче еще в Клидзине Васерман смеялся: «Скажи Миезису, чтобы кельню не промотал, на будущий год придется в город идти, новую покупать».

Все усиливающийся грохот прервал беседу. Навстречу со станции неслись четыре легковых извозчика с пассажирами и кладью. Лошади слабосильные, костлявые, лохматые, упряжь рваная, на живую нитку кое-как зачиненная и едва наброшенная. У переднего сивого отвязалась узда и хлестала по ногам, задний вороной — хромой, дуга на нем так шаталась, что казалось, вот-вот свалится. К кузовам приделаны крылья, чтобы грязь с колес не брызгала. Возчики, примостившись сбоку на передках, дергали вожжами, понукали, щелкали кнутами, один даже встал на ноги и, подавшись вперед, хлестал лошадь концами вожжей. Неслись так, точно в Клидзине пожар, а они тушить спешат. Подпрыгивали узлы и свертки, подпрыгивали и пассажиры, держась за грядки. Машка, заранее свернувшая на самый край дороги, шагала тихо, прижав уши, но когда лошади проносились мимо, тянулась укусить. Сердился и ее хозяин, — серое облако пыли кучилось по дороге до самой станции, ельник по правую сторону стал совсем серым, из-за пыли и запаха дегтя нечем было дышать.

— Черти этакие! Едут, словно вся дорога для них одних. А ты, как шут какой, плетись сторонкой.

— Сами виноваты! — осмелился возразить шорник. — Будь у меня лошадь, я бы им свернул! Кнутом бы по глазам! Разве не известно право ездока — одна половина дороги тебе, другая — мне! От этого волостного старшины Рийниека никакого толку. Разве это порядок: дорогу разбивают, мосты ломают, а чинить должна волость.

Бривинь засопел.

— Рийниек… От этого Волосатого никогда толку не было…

Видно, разговор задел Ванага за живое, и Прейман, обернувшись, ждал, что еще скажет хозяин Бривиней, так как беседа о Рийниеке никогда не бывала краткой. Но на этот раз Ванаг, насупившись, молчал. А между тем они приближались к станции, в поле зрения все время появлялось что-то новое.

Вниз по реке от косогора до ельника по обе стороны дороги лежали поля почтмейстера Бренфельда. Только небольшой участок земли засажен картофелем, все остальное засеяно овсом, будет что насыпать в ясли десяти почтовым рысакам. Навозу в его конюшнях всегда хватает, поэтому поле зеленело, словно дерн, и ветер гнал по нему мелкую зыбь.

Наискось от ельника, доходившего до большака, на широкой поляне свалены завезенные еще зимой бревна и осиновые чурки для резки кровельных дранок, за красными штабелями кирпичей поднимались груды гравия и щебня, а двое мальчишек все еще подвозили с реки булыжник и куски известняка. Фабрикант Грейнер, владелец Айзлакстского стекольного завода, что неподалеку от дивайских Бривиней, строил здесь дом.

С косогора страшно повалил дым, должно быть, кто-то из станционных пурников[15] вырыл яму и обжигал известь на постройку домишка. У подошвы Сердце-горы плиты размытого Диваей известняка слоистее и хуже тех, что ломали в имении у Даугавы, но и они годились в дело.

По обе стороны дороги лежало еще три-четыре кучи нетолстых бревен, гравия и расколотых пополам кирпичей. Бривинь кивнул:

— Город строится.

Прейман раскатисто рассмеялся.

— Хутор нищих строится! Но знаю, чего помещик смотрит: подпустил этих лачужников к самому большаку, — ведь все мимо ездят, это всем на смех.

— Разве это лачужники? — подтрунивал Ванаг. — Чем не собственники, у них пожизненная аренда, кунтрак на девяносто девять лет. А Зиверсу лишь бы деньги! Кто еще будет платить ему по пятнадцати рублей за пурвиету!

— Ну и земля, — как в саду! Годами ее удобряли навозом из конюшен Бремнеля!

— Тут парники только можно разбить, вот и все. С одной пурвиеты человек не проживет. Кто знает какое-нибудь ремесло, может, и продержится, а другие вшей станут кормить, с голоду подохнут.

Первым выстроил домик у дороги со стороны реки сапожник Грин. Хоть, правда, трудно было назвать домом это строение, длиной в полторы железнодорожных шпалы, с крышей из обрывков кровельного толя, с содранной неизвестно откуда жестяной трубой, вместо кирпичной. В маленьком окне красовался новый сапог, и над косяком двери на неструганой доске синей краской было намалевано некое подобие сапога. Домишко стоял так близко от дороги, что слякоть в дождливую погоду стекала по отлогой насыпи до самого порога.

— Если кто из клидзиньских извозчиков заденет концом оси, весь дворец с обоими сапогами развалится, — сказал Ванаг.

Прейман открыл было рот для «большого» смеха, но вовремя сдержался. За открытой дверью у низкого столика, заваленного инструментами, сидел Грин. Тщедушный и серенький, повязанный передником, он держал на коленях плоский камень и сердито колотил молотком по куску подошвенной кожи.

На той же стороне стоял и старый, но чистенький дом доктора, выкрашенный в серый цвет, у него были белые оконные переплеты и обвитая плющом веранда со стеклянной дверью. По другую сторону дороги торчала поросшая зеленым мхом соломенная крыша корчмы Рауды, — точь-в-точь загнанная лошадь с выгнутой спиной. Оконце в четыре звена покосилось, ставня висела на одной петле. За соломенным навесом — лужайка с березами, ветви которых свисали так низко, что казалось, рукой достать. От давно не чищенного пруда шел гнилой запах ила, в замусоренной воде плескались три утки, четвертая вместе со стайкой желтых утят и величавый синегрудый селезень лежали на траве.

У изгрызенной коновязи понуро стояла гнедая лошаденка. Дуга опрокинулась на шею, потник свалился под ноги. Прейман подтолкнул Ванага:

— Вилинь опять выпивает, — и совсем было развеселился, когда кобыла свернула к корчме, а хозяин ей не препятствовал. — Не мешало бы и сойти, — заискивающе сказал Прейман, — моя нога, этакая дрянь, совсем затекла.

Но тут же глубоко разочаровался: Ванаг слез, а мастеру передал вожжи.

— Ты посиди, — сказал он, — я только занесу Рауде покупки, утром просил завезти.

Он вытащил из-под мешка тюки и зашел в корчму, сильно нагнувшись, чтобы не стукнуться о притолоку головой. Дверь пронзительно заскрипела, цепляясь опустившимся углом за выщербленный порог.

Прейман выхватил изо рта трубку и выбил о грядку телеги с такой злобой, что трубка выдержала лишь благодаря своей необычайной крепости. Снова набив ее доверху табаком, чиркнул спичку, другую — и только от третьей прикурил, да и то с трудом: телега дергалась, — кобыла тянулась поздороваться с понурым гнедым.

— Тпрру! — выдавил сквозь крепко сжатые губы разгневанный шорник, не бросая спички, обжигавшей ему пальцы. Схватив обеими руками одну вожжу и опершись здоровой ногой о телегу, рванул так, что конец трубки затрещал в больших желтых зубах. — Проклятая скотина! Минуты спокойно не постоит. Проучить бы тебя кнутом!

Кобыла покосилась назад и тряхнула гривой, очевидно, недовольная тем, что какие-то подобранные на дороге седоки начинают распоряжаться, да еще кнутом угрожают. Но кнута шорник не взял: у этих откормленных такая тонкая кожа, рубец до вечера будет виден. И нельзя было также поручиться, что Бривинь не смотрит в окно. Вдруг шорник сделал равнодушное лицо: мимо, со станции, шел Звирбул, бобыль из усадьбы Гаранчи.

— Я тут просто так, сижу и поджидаю. Мы вместе с господином Бривинем приехали, он занес покупки Рауде, сейчас выйдет.

Звирбул только мотнул головой и пошел дальше. Пиджак на нем был весь в заплатах, одна полоска у постола оторвалась и хлопала по ногам.

Высокий, костлявый и сутулый, сидел Рауда за стойкой и, засунув палец в рот, щупал зуб, который, очевидно, болел. У задней стены расположились тележный мастер Ансон и испольщик усадьбы Красты Земит. Перед ними — штоф пива, из которого они поочередно пили. У стойки клевал носом Вилинь, его редкая рыжеватая бородка окуналась в лужицу, разлившуюся вокруг пустой медной мерки. Мух здесь было не меньше, чем в хлеву. Рауда развязал сверток и положил на стойку постные крендели и витки пивной колбасы. Колбасу он подавил рукой — твердая, но где же в конце недели, в пятницу, достать свежую. Все это он разместил под прилавком на полке.

Хозяин Бривиней, нахмурясь, подошел к Вилиню.

— Что это ты наклюкался в самый посев? Поезжай домой, а то лошадь всю коновязь изгрызет.

Вилинь поднял на него непонимающие, затуманенные глаза — должно быть, не узнал, — вытянул толстый указательный палец с ушибленным синим ногтем и слабеньким, беззвучным голоском пропищал свое обычное:

— Цст! Тпру! Бокстобой!

Ванаг сердито повернулся к корчмарю.

— Не давайте вы ему больше, — сказал он участливо, точно этот пискун был его родственником. — А то он до вечера клюкать будет.

— Я не даю, — пробурчал Рауда. — Только одну мерку спросил, больше и денег у него нет. Приехал уже пьяный.

Таким словоохотливым Рауда был только с хозяином Бривиней, а то каждое слово приходилось вытягивать из него клещами.

— Должно быть, со вчерашнего дня пьян. Хотя у Салакской корчмы его гнедого не было видно. Должно быть, в Айзлаксте побывал, там у него родня, а потом и церковной корчмы не миновал.

— Мне думается, — вставил Мартынь Ансон, манерно поджав кончики губ и следя за звучанием своей речи, — мне думается, что так оно и было, не миновал церковной корчмы: он что-то тут бормотал о Тамсааре.

Тамсааре был корчмарь из эстонцев. Если Вилинь упоминал о нем, то было ясно, откуда сюда притащился. Бривинь точно впервые заметил сидящих у заднего столика и подошел к ним.

— Хорошо, что я тебя встретил, — сказал он тележному мастеру, — мне с тобой нужно поговорить.

Польщенный Мартынь Ансон поднял голову: сам господин Бривинь подошел к нему и хочет поговорить!..

У Ансона было широкое гладковыбритое лицо с небольшими рыжеватыми усиками и маленьким, как бы прилипшим под нижней губой, клочком шерсти, который дивайцы называли плевком, козлиной бородкой, а то и еще каким-нибудь непочтительным словом. Такое же украшение носил только конторщик Стекольного завода, ростом и внешним видом похожий на Мартыня Ансона.

Земит услужливо встал, уступая свою табуретку господину Бривиню.

— Ты выйди и позаботься о лошади Вилиня, — приказал Ванаг, — а то так в вожжах запутается, что не разберешь.

Хотя Земиту очень хотелось знать, о чем будет разговор, но ослушаться владельца Бривиней он не посмел и пошел, оглядываясь и похрустывая лаптями о камешки, крепко вросшие в глиняный неровный пол.

Ванаг присел. Тем временем тележник успел оправить свой костюм: пощупал белый, застегнутый булавкой под подбородком платок и оттянул вниз выпущенные поверх онуч коричневые полусуконные брюки, после чего приподнял и снова поставил на место пивной штоф, хотя и знал, что тот пустой.

— Хочешь еще? — спросил Ванаг.

— Не вредно бы, — ответил Мартынь Ансон. — Дома за обедом я ел селедку с картошкой.

Рауда подождал, пока ему вернут пустой штоф, потом медленно встал и начал цедить из бочонка теплое пиво так, чтобы поднялось побольше пены. Когда тележник с полным штофом подошел к столу, Бривинь еще надумал:

— Может, хочешь чего-нибудь покрепче?

Это Мартынь Ансон должен был еще взвесить, он ведь не такой жадный, чтобы сразу хватать то, что ему предлагают. Пока усаживались, он взвешивал:

— Попробуем, может, оно и пойдет.

И он скривился, показывая, до чего невкусно это крепкое, которое он все же согласился пить, чтобы только угодить хозяину Бривиней.

Казалось, корчмарь не обращал никакого внимания на то, что происходит в корчме, однако держал ухо востро. Протянул руку к оконному косяку, где на гвоздях один под другим в ряд висели медные мерки — штоф, четвертинка, за десять копеек, за пять и за три. Ванаг потребовал за десять. Все же Рауда мерку с гвоздя не снял, а взял ту, над которой клевал носом Вилинь. Так как заказчиком был сам владелец Бривиней, корчмарь действовал изысканно: сперва, сильно крякнув, выплеснул на землю будто бы оставшуюся на дне каплю, затем, налив из бочонка водку, поднес полную до краев мерку.

— Много у тебя сейчас работы? — негромко спросил Ванаг.

Вытаскивая нож из кармана брюк, тележник хмыкнул и ответил, гордо выпятив грудь:

— Мне всегда хватает. — Он произнес по-грамотному: «мне», а не «мене». Кроме него, так говорил только бывший волостной писарь Берзинь из Сунтужей да выходцы из Палейской и Юнкурской волостей.

— Мне нужно было закончить работу для Силагайла; думал, на этой неделе, но не вышло, — кончу во вторник или в среду. И этому Земиту тоже. Навязывается, как нечистый. Лес уже завез с пасхи.

— Зачем Земиту? Пусть подождет. Мне нужно! На пожинки непременно, хоть тресни!

Мартынь Ансон сдирал ножом кожуру с колбасы, держа ее тремя пальцами, остальные два отставил далеко, чтобы не запачкать. Он никогда не ел колбасу с кожурой, как другие. На мгновение придержал нож.

— Для вас, господин Бривинь, в любое время. Только не знаю, как быть: Земиту надо бы первому, старая телега у него совсем развалилась, а подходит время вывозить навоз.

Ванаг стукнул по столу.

— Пусть он свой навоз в шапке выносит! Я же сказал: мне нужно на пожинки!

Держа на острие ножа отрезанный кружок колбасы и нащупывая другой рукой мерку, мастер покачал головой.

— Мне думается, — сказал он, вслушиваясь в то, как прозвучало это «мне», — мне думается, до пожинок еще далеко.

Ванаг стукнул в другой раз, уже сильнее.

— Не так-то далеко, — сказал он твердо. — Все знают, как у тебя работа спорится. Да когда еще Лиепинь окует мне ее…

И, перегнувшись через стол, продолжал еще тише. Он хотел иметь телегу на железном ходу, такую, как у владельца Стекольного завода или у мельника Арделя и, кроме них, еще только у владельца Сунтужей, До пожинок никто знать об этом не должен.

Мастер отпил из мерки и так страшно при этом скривился, точно проглотил крепкую горчицу с перцем. Так гримасничать, кроме него, умел только старший батрак самого Бривиня, Мартынь Упит. Кружок колбасы мастер заткнул в рот, как пробку, чтобы водка не вылилась обратно. Но внезапная мысль тотчас стерла гримасу.

— На железном ходу? — переспросил он. — Значит, такую же, как Рийниеку? Тот заказал тележнику Древиню со Стекольного завода.

Бривиню словно кто на ногу наступил.

— Что ты мне тычешь своего Рийниека! Какое мне дело до Рийниека? Пусть он себе хоть карету заказывает!

В уголках глаз мастера мелькнула и сразу исчезла лукавая усмешка: наверное, Рийниек тоже заказал к пожинкам, и Бривинь никак не мог допустить, чтобы только у Рийниека была такая телега. Для Мартыня Ансона все стало ясным. Но вслух он сказал:

— Понятно, пусть он себе хоть карету делает. — И вдруг вспомнил нечто такое, что Бривиню несомненно будет приятно услышать: — Досок у него нет, к Гаранчу, говорят, ходил занимать.

От такого сообщения Ванаг и впрямь расцвел.

— Вот облезлая курица! Еще хвастаться хочет! На моем чердаке полно поделочного материала, кое-что осталось еще от отца. Приходи в воскресенье и выбирай, а то ведь кто знает, что тебе нужно.

Мартынь Ансон сделал еще глоток, но скривился несколько меньше. Жуя колбасу, он искал в кармане табак.

— Нужны две хорошие полуторадюймовые доски длиной в шесть футов. А Древинь требует четыре: «Вдруг одну испорчу, говорит, не бросать же работу и за тобой бегать». Если ты мастер, как же ты можешь испортить? Мошенничает, вот и все!

— Эти колонисты все воры. — Ванаг втянул добрый глоток пива. — Я с ними не знаюсь. Я говорю: такой колонист Мартыню Ансону и воды поднести недостоин.

Тележный мастер покрутил ус.

— В следующее воскресенье зайду, тогда посмотрим, какой у вас материал. Телег на железном ходу я не делал, но это не такая уж хитрая штука. Сунтужский барин в Риге купил подержанную; пойду сниму образец.

— Не начни только опять тянуть горькую. Ты ведь знаешь, как с тобой бывает: начнешь «плоты сплавлять», так на целую неделю.

Гордость Мартыня Ансона не позволяла ему расслышать подобное предостережение, все же клочок под губой слегка дрогнул. Он вытащил самодельную липовую коробочку, в которой лежал необычайно мелко нарезанный табак. Самодельным был и длинный тростниковый мундштук с затычкой на конце. Оторвав клочок бумаги из-под мыла, мастер стал скручивать папироску. Это была тонкая и сложная работа, даже Ванаг прервал разговор о разных мелочах, касающихся телеги, и с интересом следил за ним.

Когда Земит, выходя из корчмы, рывком толкнул скрипящую дверь, по дороге мимо проходила жена лавочника Миезиса, дочь железнодорожного сторожа Кугениека, тучная женщина с темным мужским лицом, с толстыми губами и черными волосами, скрученными хохолком на голове. В своем светло-голубом платье и полусапожках она выглядела одетой по-господски.

Прейман схватился за козырек фуражки и потянул вниз, — по дивайскому обычаю это означало то же, что приподнять шляпу, — и поспешно объявил:

— Мы с господином Бривинем приехали, он занес Рауде покупки и сейчас выйдет.

Ласково улыбнувшись, женщина кивнула головой.

— Когда-нибудь да выйдет. А ты посиди, куда тебе торопиться!

— Что он там делает, почему не выходит? — сердито спросил Прейман у подошедшего Земита.

Но тот не ответил. Сам был зол, что его выгнали присмотреть за лошадью этого балаболки Вилиня, в то время как Ванаг там, должно быть, заказал новый штоф пива. Он пролез под коновязь и подошел к гнедому, который тоже клевал носом, как и его хозяин, с той лишь разницей, что не трещал языком и глаза у него были большие и ясные.

Узду лошадь, конечно, успела сбросить и запуталась в вожжах.

— Стой ты, падаль! — Земит дал пинка в искривленное ревматизмом колено лошади.

Удар лаптем, конечно, не был особенно чувствительным, все же гнедой из предосторожности подобрал ногу, а голову вздернул так высоко, что Земит только на цыпочках смог через уши надеть на него узду. Посылая проклятия, он подбил прямее дугу, поднял мокрую полость и накинул ее на сиденье. Увидев на телеге кнут, так стегнул коня, что тот подскочил и чуть не выломал подгнивший столб коновязи.

Прейман был очень доволен тем, что не один очутился в глупом положении за дверью корчмы.

— Вот это правильно! — радовался он. — Владельцы кутят в корчме, а испольщики стерегут лошадей. — Но, заметив, что Земит, испольщик усадьбы Красты, зло пялит на него белки, осекся и продолжал уже серьезно: — Кто там еще? С кем это мой Бривинь угощается?

— Кто там? Никого нет. Только этот пьянчуга Мартынь Ансон.

— А! «Мне думается». Что же это он — опять разошелся?

— Чистая беда и горе, если с таким свяжешься! С пасхи мне телегу делает, а еще и досок не обстругал. Третий раз прихожу: «Будет готова! Будет!» — одна песня. Когда же это «будет»? Ведь скоро пора навоз вывозить. А к корчме его словно приворожили. — Земит вытянул шею и с сердцем передразнил: — «Идем со мной, мне нужно к Миезису сходить за сахаром. А поработать и завтра успеем…» Тебе, несчастному стругальщику, хорошо и завтра, а мне нужно сегодня. Жена картошку в борозды набросала, до вечера смог бы запахать. Ночью либо утром дождь пойдет.

— Наверняка пойдет.

— А тут в посев, в будний день, сиди в корчме! С таким лодырем и сам бездельником станешь. За штоф пива — десять копеек. В прошлый четверг тоже штоф, в позапрошлое воскресенье мерка за пять… А весной откуда мне денег доставать?

— Сам ты дурень. Мартынь Ансон меньше чем полгода никогда никому ничего не делал.

— А кому же заказать? Древиню со Стекольного завода? Он только у землевладельцев берет. Да и нет у меня целого воза досок, чтобы ему отвезти. — Земит увидел на телеге покупки Бривиня и на минуту забыл о своей беде. — Посмотри, сколько накупил, какой сверток! Постолы, должно быть, для Мартыня Упита, своего любимца.

— Старший батрак из кожи вон лезет, сам чуть свет на работе и другим покоя не дает… Но ты посмотри, что у него в том куле?

Земит пощупал.

— Как будто крупа, но не крупа, как будто мука, но не мука.

— Ну конечно не мука. Я думаю, думаю — не могу додуматься.

— Что тебе думать, спроси Бривиня.

— Спроси… Уж спрошено, не отвечает.

Земит спохватился, что в корчме у него дело, и бросился в двери. Шорник вдогонку крикнул:

— Ты ему скажи, пусть выходит. Долго ли я дураком сидеть буду?

— Скажи… — проворчал испольщик. — Сам скажи. Тебе что не сидеть, а мне картошку запахивать надо…

В корчме над маленьким столом плавало огромное облако дыма. Мартынь Ансон, только что выпив, морщился, закуски больше не было. Пощелкал пальцем по мерке — пустая. Ванаг встал на ноги и погладил бороду.

— Значит, решено, в следующее воскресенье.

Земит вытянул шею, заглянул в штоф — на дне оставалось немного, — быстро присел на еще теплую табуретку.

Вилинь клевал носом все ниже.

Ванаг встряхнул его за плечи.

— Езжай домой, скоро вечер.

Он тряс сердито, как человек, который обязан оберегать честь хозяйского сословия. Дремавший приподнял голову, по не открыл глаз. Даже палец не в силах был поднять — только неясно промямлил:

— Цст! Тпру! Бокстобой!

— Ты его не бросай! — наказал Земиту Бривинь. — Вам ведь по дороге; положи на телегу и отвези домой. До самых Вилиней, — во двор завези, чтоб кто-нибудь принял. Обратно две версты дойдешь пешком.

Надувшись, испольщик притворился, что ее слышит, но тележник ответил за него:

— Отвезет, отвезет, так оставить нельзя.

Как только Ванаг показался в дверях, Прейман повернул кобылу. Застоявшаяся Машка рванула, хозяин едва успел вскинуть ногу на ось и ввалиться на телегу. Но рысью кобыла пробежала не долго. Постоялец усадьбы Гаранчи Звирбул возвращался на станцию и, здороваясь, подергал за козырек фуражки. Кобыла пошла шагом — хозяин, наверное, захочет поговорить, — и не ошиблась.

— В этом году опять не нанялся в батраки? — строго спросил Ванаг.

Звирбул стыдливо потер нос.

— Не вышло, — ответил он тусклым, словно охрипшим голосом. — Работаю здесь, у строителей на станции. По ту сторону дороги склад строим — такой сарай с навесом, где товар грузят.

— А если работаешь у строителей, так чего же по дороге шатаешься?

— Перерыв на обед целый час — дело казенное. Отнес Грину в починку мамашины сапоги.

— Большие деньги зарабатываешь?

— Хватает.

Как бы опасаясь дальнейших расспросов, Звирбул прибавил шагу; оборвавшаяся полоска постола щелкала по ногам.

Шорник подтолкнул Бривиня:

— Нашелся, казенный строитель!

— Не воробей, а пугало воробьиное, — сказал Ванаг. — Не понимаю, как такого тряпичника к станции подпускают, где столько чужих людей.

— Но-о! — повертел головой Прейман. — На одежу нечего смотреть, он с деньгами. Оба с матерью скупы, как черти. Сапоги-то у нее еще от старого Звирбула, а Грину чинить несет, — кто же не знает, сколько тот слупит. Вот увидите, он еще дом выстроит у станции; говорят, хорошую пурвиету уже подыскивает. Что ему не строиться, дело знает, а старых шпал на станции сколько угодно.

— Все лентяи и лодыри соберутся здесь у станции, — опять сердито проворчал хозяин Бривиней. — Землю обрабатывать никто уже не хочет, откуда хлеб возьмется?

У реки между редкими елями и кленами лежал строительный материал. Прейман поспешил сообщить, что какой-то немец, старый доктор из Риги, собирается строить двухэтажный кирпичный дом. Железнодорожный переезд был закрыт, на рельсах стоял товарный поезд, конец состава тянулся далеко за дивайский мост.

Уже три подводы ждали, когда откроется шлагбаум. У задней — рослая, костлявая, очевидно, ко всему привыкшая почтовая лошадь. Возница спал на телеге, беззаботно растянувшись на мешках с мукой. У средней — лошадь молодая и пугливая, настораживала уши даже на эти красные вагоны; хозяин держал ее за недоуздок, угрожая кнутовищем, сам еще более неуравновешенный, чем его скотина. Первым у заставы — Калвиц, шурин бривиньского Осиса, испольщик усадьбы Силагайлы. Откормленная лошадь ничего не боялась и даже пыталась грызть полосатый черно-белый шлагбаум. Калвиц оставил свой воз с мешками извести и подошел к Бривиню. Ростом он был со своего шурина, бривиньского испольщика Осиса, и очень походил на него, только усы темнее и длиннее. Под верхней губой блестели желтые выступавшие зубы, отчего казалось, что он постоянно смеется.

Здороваясь, он обоим подал руку. Калвиц никого не стеснялся и держался свободно и просто даже с самыми богатыми владельцами. Тем более с Ванагом: сынишка Калвица, Андр, — пастухом в Бривинях.

— Наш сосед Лазда завтра тоже собирается в имение, — начал он прямо с того, что больше всего волновало сейчас всю волость.

— Выкупит, — кивнул головой Ванаг. — Он может; пока у палейцев портным ходил, накопил столько денег, что не знает, куда и девать.

— Да, но с хозяйством ему все же не везет. В среду батрак ушел: говорит, невтерпеж — кормит одной селедкой да сывороткой. Теперь вдвоем с Микелем остались. Сам старик вышел боронить, но какой из него работник с его-то ногами — словно мотовила, больше на четвереньках ползает, чем ходит. Хорошо еще, что место глухое, за лесом, — люди не видят.

Он слегка рассмеялся, зато Прейман расхохотался громко.

Так как разговор шел о человеке, который готовился стать владельцем, Ванаг оставался серьезным.

— А его Микель работает?

— Когда дома, то работает, но дома он мало бывает. На прошлой педеле два дня в Клидзине пропьянствовал.

— Черт знает, где он деньги берет! Старик на пьянство не даст.

Калвиц махнул рукой:

— Хозяйский сын, кто за ним уследит. Разве он не знает, где отец кошелек прячет? Поедет на мельницу, встретит клидзиньского извозчика — ну и полпуры овса на сторону. Или селедочник Рупка, а то и Давид-телятник завернут на дом. Клеть-то не вечно заперта.

Бривинь с грустью покачал головой.

— Пьянчужка и мразь. Если бы не отец, то ему усадьбы Лазды как своих ушей не видать. Ну, а что твой Силагайл? Не собирается в имение?

— Собираться-то собирается, да что получится — неизвестно. Разве его Иоргис лучше Микеля Лазды? Два сапога пара. По субботам ночи у девок проводят, по воскресеньям дома нет. Все с трубой носится, то на сыгрывки, то на вечеринки.

Просвистал паровоз на станции, и поезд попятился через мост. Калвиц поспешил к своему возу. У пугливой лошади дрожали ноги, дрожали, по-видимому, и у ее хозяина. Когда паровоз, двигаясь мимо, как бы нарочно пустил шипящую струю пара, лошадь присела и, встав на дыбы, подбросила вверх возницу. Но впереди стоял воз Калвица, а сзади другой, они не давали возможности подвинуться, — бежать было некуда. Парень снял шляпу и вытер пот.

— Переводят на другой путь, — с видом знатока пояснил шорник. — Пассажирский цуг [16] сверху пропустят раньше.

Железную дорогу строили немцы, и сейчас, когда здесь хозяйничали русские, сохранились еще некоторые немецкие названия. Выражения «сверху» и «снизу» относились к течению Даугавы.

Кугениек стал поднимать шлагбаум, и блестящая цепь медленно заскользила по его ладони. Небольшой, плечистый, с черной кудлатой бородкой и смуглым лицом, с носом, словно огурец, только красновато-синего цвета, и белесыми глазами, он казался страшно сердитым, точно эти четыре ездока его разбудили, с кровати подняли да еще ноги переехали.

— Проезжай скорее! — прохрипел он. — Сейчас поезд пойдет обратно.

Через дощатый помост переезда езда рысью была запрещена. Когда пугливая лошадь молодого парня понеслась вскачь, синева от носа Кугениека разлилась по всему лицу, он закричал что-то, потрясая чехлом флажка, но в этом страшном грохоте ничего нельзя было разобрать, а ездокам вообще до него больше не было дела. На самом солнцепеке, на скамейке у сторожевой будки сидела бледная, иссохшая жена Кугениека и страдальческими глазами равнодушно смотрела на проезжавших.

Напротив здания станции, между кленами, виднелись стропила нового сарая. Недалеко от дороги дивайский помещик Зиверс строил огромный амбар, внушительная каменная стена с обложенными красным кирпичом проемами для двух дверей была почти готова. Человек двадцать возилось на лесах и внизу около строительного материала. Ближе к реке, у подошвы крутого пригорка, около самого большака, Миезис выстроил домик из кольев, прибрежной глины и плетеного хвороста, немногим больше, чем у Грина. В окне были выставлены коса и брусок мыла, карандаш и ручка торчали в стакане, а рядом виднелось точило и стеклянная банка с «царскими» конфетами. Сам лавочник в брюках из покупной материи, засунув большие пальцы в проймы жилета, стоял в открытых дверях. Тучный, без загара, бледно-розовый, как сосунок, с густыми, огибавшими верхнюю губу усами, он приветливо поклонился. Ванаг в ответ чуть-чуть шевельнул бородой и рысью проехал мимо. А Прейман как бы загляделся в сторону помещичьего амбара — не хотел показать свои близкие отношения с Миезисом. На откосе Кручевой горы блестело свежевыкрашенное желтое здание новой аптеки. На зеленой доске у входа, нагоняя страх, сверкал большой золотой орел с надписью «Аптека» на русском и латышском языках. Внутри за стеклянной дверью, заложив руки в карманы, стоял аптекарь Фейерверк и смотрел на дорогу, — оба ездока дернули за козырьки.

За Кручевой горой, миновав Диваю, дорога сворачивала влево, в усадьбу Лиелары. Через вайнельский ров перекинут мостик — как обычно, покосившийся, с огромной выбоиной посредине от быстрой езды почтовых возков. Даже смирная Машка заупрямилась и не хотела ступить на него, пока хозяин не ударил ее кнутом. Рассердившись, она разом перескочила через мостик, чтобы галопом взбежать на гору, но не смогла — круча была слишком отвесная.

Наверху целая пурвиета засажена молодыми яблоньками.

Тут же в кучу свалены обломки кирпичей, куски старых досок, колья и жерди. Из землянки вышли братья Лупаты, своим видом оправдывавшие собственную фамилию.[17]

Карл вытирал ладонью длинную редкую бороденку, — по всему видно, что он только что отобедал. Иоргис повернул в сторону проезжающих свое жирное улыбающееся лицо. Но Ванаг, даже не взглянув, проехал мимо. Терпеть не мог этих тряпичников.

— Всю дорогу облепили, как зараза, — ворчал он. — Скоро ночью на станцию побоишься ехать. Нашлись садоводы! Целую пурвиету хорошей земли изгадили. Сколько ржи можно снять с такого куска земли!

О, этих не учи! — восторгался Прейман. — Увидите, какой сад у них будет через пять лет! На одежу нечего смотреть, это больше от скупости, чем от нужды.

Многое он мог бы порассказать об этих двух чудаках. Два старых холостяка держатся вместе, как близнецы. Иоргис хозяйничает дома, стряпает, чинит, за год даже до переезда ни разу не дошел. Перепадет, бывало, им кусочек мяса, один предлагает другому: «Ешь, Карл, мне что-то не хочется». — «Нет, ешь ты, Иоргис, у тебя работа тяжелее». И кусок мяса остается до следующего раза. Много смешного про них рассказывали люди. Когда, случалось, им нечего было есть, они будто бы подвешивали на веревочке хвост селедки и бросали в него вареной картошкой. Ту, что попадет, — съедали, а на селедку только посматривали. У Карла — свое занятие. Летом собирал землянику, ссыпал в бумажные кульки и в корзинке носил на станцию продавать пассажирам. По три копейки, по пять за малую горсточку, — сколько денег он так набирал!.. А осенью и зимой — яблоки. У каждого хозяина здесь был сад, больше или меньше, а яблоки куда денешь — разве только дети да свиньи съедят, либо куры склюют на земле. Карл Лупат обходил дворы с мешком, кто же не насыплет — один даром, другой копеек за десять — белых, мягких, мелких сахарных яблок! Карл охотно брал и твердые зимовки, сухие и кислые, что оскомину набивали и потому всегда сгнивали в траве. Всю зиму он хранил их в своем погребке, а на троицу продавал по копейке штука.

Так трещал шорник вплоть до облаженной деревьями дороги в усадьбу Гаранчи. Молодые клены с маленькими, еще буроватыми, листочками, выстроились в два стройных ряда. Сама дорога в тени за деревьями — сплошная разъезженная грязь. Одинокий ясень, стоявший около усадебной дороги, только что распускался, и из набухших зеленых почек пробивались зубчатые чешуйки. Ванаг кивнул головой.

— Помню, когда этот ясень был не толще большого пальца, а теперь посмотри какой!

— Можно на полозья для дровней срубить, — подтвердил Прейман.

Гаранчский Круминь, один из первых дивайских владельцев, был большим любителем деревьев. Поле за усадебной дорогой он отгородил от большака и владений Рийниека живой изгородью из елочек, которые теперь выросли в человеческий рост. Жилой дом Круминя стоял довольно далеко от дороги, в низине, на берегу реки. В крыше, покрытой дранкой, — новое белое окно; это хозяин отстроил на чердаке комнату для сына. Шорник начал рассказывать об этой комнате, о сыне Гаранча — Мартыне, который не пил и не курил, но зато был охоч до девок. Бривинь не слушал. У дороги на земле Рийниека он увидел большую ГРУДУ бревен, которые распиливали четыре бородатых рабочих-латгальца. За рекою у Лиеларской дороги, около кустарника Гравиевых холмов, свалена другая куча строительных материалов и камня. Там же блестел целый ворох теса.

— Строится, сатана!

Но как знать, не шляется ли он сам где-нибудь тут, за елочками. Хозяин он из рук вон плохой, и все же случалось, что с похмелья, получив взбучку от жены, иногда выбегал в поле.

Ванаг натянул вожжи и пустил лошадь во всю прыть.

Вдруг, легок на помине, за елочками Гаранчей показался Рийниек. Сеяли лен. Работник Тетер на двух лошадях боронил низину, старший батрак Букис шел с лукошком, а хозяин намечал посевные борозды. Низкий и плечистый, в белой рубашке, брюки заправлены в чулки, на ногах опорки. Лицо гладко выбрито, большую голову вдвое увеличивал огромный сноп пепельных курчавых волос. Шляпа на них казалась кое-как прилепленной яичной скорлупой. За спиной Рийниек тянул зажатый в руке пук соломы, оставляя позади прямой ряд соломинок.

Он даже головы не повернул в сторону проезжающих. Но в его как бы обрубленном плоском подбородке, в прямой спине и во всем стане чувствовалось столько самоуверенности и такое презрение к тому, кто ехал мимо, что владелец Бривиней не выдержал и, подтолкнув Преймана, сказал громко, чтобы и на поле было слышно:

— Смотри, Волосач тянет кишки по полю!

Вот теперь пришло время для «большого» смеха Преймана. Но смеяться в глаза волостному старшине — нет, этого нельзя от него требовать. Он прихлопнул рот ладонью и затряс плечами, чтобы Ванаг почувствовал, как смеется он над его великолепной шуткой.

Нет, Рийниек ничего не слышал, но кудлатая голова его повернулась в другую сторону — к Букису, и ездоки отчетливо могли расслышать, даже чересчур отчетливо:

— Посмотри! Бородач везет из Клидзини кулек с крупой!

Букис прямо-таки заржал, Тетер вторил ему, хотя и несколько сдержаннее. Кобыла, очевидно, убежденная в том, что хозяину необходимо сказать соседу несколько умных слов, вдруг приостановилась и пошла мелким шагом. Но неожиданно ее бока ощутили два жгучих удара, которые заставили ее вытянуться. Она понеслась вскачь по пригорку Рийниека и четвертый раз за день перебежала Диваю.

На мосту подскочили в воздух злосчастный куль Бривиня, сверток, и даже шорник от толчка съехал к самому передку телеги. Только близ усадебной дороги Лапсенов Ванагу удалось сдержать оскорбленную Машку.

Прейман попробовал взгромоздиться обратно на мешок и, посматривая сбоку на владельца Бривиней, старался сообразить, что бы такое приятное сказать ему, и для начала рассмеялся своим «малым» смехом.

— Волосач — вот так слово, как пришили! Ловко придумали, господин Бривинь! Теперь вен волость иначе его и не зовет.

Оказалось, попал в точку, по крайней мере Бривинь не рассердился. Румянец на его щеках понемногу угасал, и лицо становилось бледным, как обычно. Но волнение еще не улеглось.

— У дороги лавку будет строить, на другой стороне — дом для садовника. Прямо с ума спятил — продал свои Гравиевы холмы! Не пойму только, откуда у него еще шесть пурвиет взялось? Разве господа с железной дороги не обмерили все поле, когда отчуждали у старого Рийниека этот большой кусок земли?

— Должно быть, не обмеряли. Так у него и осталась полоса гравия шагов в двадцать, как лезвие ножа. Теперь узкоколейку прокладывают, на вагонетках гравий возить будут, по рельсам…

— По рельсам… на вагонетках!.. А лавка!.. Ведь хозяйка у него только в лавке сидеть будет, в хлев йогой не ступала ни разу… Садоводство… с луком поедет в Ригу… Когда деньги сами идут, можно ими бросаться.

— Отец пропил старые Гравиевы холмы, а сын пропьет новые, — важно сказал Прейман, задрав бородку. И теперь, кажется, попал еще метче. Ванаг снова сидел, как подобает владельцу Бривиней, едущему на своей телеге, в которую запряжена сытая и послушная Машка.

Едва заметный подъем Викульской горы тянулся долго. Отсюда хорошо видны и усадьба Межавилки по эту сторону реки и Бривини — по другую. Вообще с Викульского плоскогорья видна добрая половина Межгальской части Дивайской волости, раскинувшаяся по эту сторону железной дороги. Далеко в долине, на западе, возвышалась тупиньская ветряная мельница — каменная башня с зеленой крышей. На востоке, близ рощи Бривиней, у опушки Айзлакстского леса, стояла деревянная ветряная мельница Ритера, а напротив, на северной стороне, из-за кустов поднимался Айзлакстский стекольный завод с двумя черными наклонными гонтовыми стенами.

По обсаженной кленами хуторской дороге прошлепал хозяин Викулей Лея. Босиком, но на плечах овчинный полушубок, с которым он не расставался даже летом. Обернулся и, держа руку над глазами против солнца, смотрел на проезжавших, пока не узнал. Узнав — пошлепал дальше. Он, как и вся его семья, ни с кем не здоровался, а завидя на дороге знакомого, крадучись перебирался на другую сторону. Забор из жердей вдоль усадебной дороги весь зацвел, сгнил и местами совсем повалился. Один из столбов упал на дорогу, а по колеям было видно, что всю весну его объезжали.

Перед своей кузницей Лиепинь как раз подковывал лошадь; ямщик держал ей ногу. У дороги стояла тележка почтаря, в ней сидела под черным зонтиком старая немка, вся в морщинах. Рука Преймана поднялась было к козырьку, но он быстро спохватился, видя, что Бривинь, словно не замечая, едет дальше. Оставшаяся в упряжке лошадь злилась — ей одной приходится держать дышло, которое оттягивало ей голову, — и попыталась укусить Машку. Однако хозяин Бривиней так прикрикнул, что лошадь сразу присмирела. Видя такую дерзость, Прейман испытывал чувство изумления и гордости: лошадь почтмейстера господина Бренфельда, и барыня немка на тележке… Да, да, только латыш-землевладелец мог на такое осмелиться!

У дороги в усадьбу Межавилки Бривинь остановил лошадь. Девятилетний хозяйский сынок, хорошо одетый, но выпачканный и чумазый, загнал кошку на верхушку ясеня и бросал в нее комьями земли, пытаясь согнать с дерева.

— Петер, что ты не даешь покоя бедной твари? — строго спросил Ванаг.

Шорник подтолкнул его:

— Не трогайте его, он никому проходу не дает.

— Это не наша кошка, — все же отозвался мальчишка.

— А, не ваша! Ну так задай ей хорошенько!

Прейман собрался слезть с телеги — его дом был на виду, но Машка не стояла на месте. Увечная нога у шорника так затекла, что он споткнулся, уронил и вывалял в дорожной пыли свои очки. Отъехав шагов десять, Ванаг услыхал его сердитую брань: кидая в кошку, мальчишка попал комом земли в его картуз. С шорником всегда и везде случались какие-нибудь беды!

Владелец Бривиней взглянул на свою усадьбу, стоявшую на высоком крутом берегу, над долиной реки, заросшей кустами и ивами. Бросил взгляд, другой — э, там что-то совсем новое, чего ни разу не видал. Остановил кобылу и всмотрелся.

Старомодная низкая дымовая труба жилого дома поднималась над зеленым сугробом яблоневого сада, где местами сверкали розоватые пятна уже набухших бутонов. За жердевой оградой, до самых кустов пастбища Стекольного завода и рощицы у загона испольщика Осиса, тянулся вниз зеленой полосой широкий сочный луг. По нему извивалась речка, обрамленная расцветшим желтоглавом, и исчезала в Айзлакстском лесу, где версты за четыре, в болоте, прятались ее истоки.

Глаза хозяина, как бы ощупывая, пробежались по купе кленов, ясеней и вязов вокруг дома — до подножия горы напротив усадьбы Межавилки. Поле, покрытое зеленой, как мох, гладью юрьевского ячменя, напоминало наклоненную ладонь. За ним не видно было маленькой ложбины. Слегка волнистое, бледно-зеленое поле ржи стройной дугой поднималось до темной рощи елок и берез, заслонявших полнеба над станцией…

Кому же принадлежит весь этот зеленеющий и цветущий простор Бривиней? И каменистая низина, и Спилвский луг с выгоном для лошадей, и весь обрабатываемый Осисом остров[18] до самого Айзлакстского леса, который отсюда даже не виден? He он ли сам — этот владелец и хозяин Бривиней? Кто может согнать его с этой зеленой земли, как сгоняют всех арендаторов и испольщиков, которые каждой весной, подобно перелетным птицам, рассеиваются по всей волости?

Теплая волнующая дрожь пробежала по всему его телу. Внутри что-то нарастало, поднималось, точно собиралось взлететь… Разве он не ястреб, у которого крылья сильнее, а полет выше, чем у всех прочих птиц?

Ванаг тихо кашлянул, не разжимая крепко сжатых губ, и провел ладонью по черной жесткой бороде. Машке надоело стоять, она упрямо взмахнула головой и понеслась. Ванаг улыбнулся — да, но только дальше своей дороги она не побежит.

Усадебная дорога отделяла владения Бривиней от Межавилков. На повороте стоял круглый каменный столб. Со стороны большака на нем были высечены две большие буквы J и V — Ян Ванаг, — так звали его отца. Сам он был Иоргис Ванаг, а сын его Екаб Ванаг. Так крепок и надежен этот столб, что даже буквы — такую мелочь — и те менять не надо…

Ветви бурого болотного лозняка, которым заросла давно не чищенная канава, гнулись под концами осей, точно чувствуя, что едет хозяин. Ласточка с блестящей синей головкой, прощебетав, поднялась от лужицы и как пуля понеслась домой — сообщить, что едет хозяин…

Телега, гремя, переехала мост через Диваю — пятый, и последний, раз по дороге домой. Здесь река принадлежит ему, он может преградить ей путь и не пустить дальше! Тогда весной она не подмывала бы обрыв у Сердце-горы, внизу, у Арделя, высох бы мельничный пруд, зато Тупену и Ритеру хватило бы работы, чтобы весь год молоть без перерыва. «Пусть поговорят со мной. Это в моих силах…» Ванаг самодовольно рассмеялся.

Вытянувшись, кобыла шагала вверх по крутой каменистой, размытой весенними водами ложбине, вдоль обсаженного живой изгородью сада. Две старых яблони так широко раскинулись, что пришлось нагнуть голову, чтобы зацветавшие ветви не сорвали картуз. От старого хлева на самом краю горы ветер доносил сильный едкий запах, который щекотал в носу, а глаза раздражал до слез.

В саду через листву деревьев виднелся серый угол жилого дома с черным окном, где жил испольщик Осис.

2

Хозяйка Бривиней Лизбете стукнула еще разок бердом, положила челнок на темное суконное полотнище и размяла затекшие руки; порылась пальцем в стоящей на окне корзиночке — в ней еще лежали три или четыре цевки. Но мотальщица Тале, дочь Осиса, куда-то запропастилась, мотовило с мотком шерстяной пряжи и прялка бездействовали, а в веретене осталась до половины намотанная цевка. Хозяйка сокрушенно покачала головой.

Она поднялась со стула, сердито согнала мух и обошла станок — посмотреть, много ли осталось на навое. Из-за станка пришлось отодвинуть людской стол к самым дверям, где даже днем было темновато. На будущей неделе непременно нужно окончить тканье — надоела стукотня, да и повернуться негде.

Хотя двери в кухню отворены, в комнате жарко. Перед обедом пекли хлеб, и из устья печи, казалось, еще струились чад и жар. На лежанке, откинув голову и вытянув все четыре лапы, развалилась томная и разомлевшая кошка Минце. Лизбете пощекотала ей белую шейку:

— Чего тебе здесь париться, разве плохо на солнышке?

Кошка притворилась спящей и, не открывая глаз, повела кончиком ушка. В заднем углу заскрипела кровать, хозяйка вздрогнула и оглянулась.

Старый хозяин Бривиней, Ян Ванаг, лежал вытянувшись на спине, под двумя одеялами и шубой, очертания его большого тела едва обозначились под ворохом одежды; синие ноги высунулись наружу и скребли спинку кровати, — верный признак, что сейчас начнется кашель.

Плечи и могучая голова приподняты двумя набитыми сеном подушками. Дыхание вырывалось из полуоткрытого рта с глухим свистом; из-под землисто-серой кожи острыми углами выпирали скулы; глаза в темных впадинах плотно сомкнуты. Поверх одеял виднелась только длинная седая борода и страшные худые руки с синими жилами и узловатыми, скрюченными, как у мертвеца, пальцами.

И в самом деле, дыхание вырывалось все громче, старик начал глухо кашлять, тяжело дыша, с трудом вбирая и выдыхая воздух, захлебываясь. Одеяла на груди вздрагивали, точно под ними билось заживо погребенное животное, руки вскидывались вверх. Глаза не открылись, но голова повернулась в сторону, — со стоном, задыхаясь, он сплюнул; по глиняному полу, до самой прялки и Талиной табуретки, протянулся омерзительный плевок.

Лизбете стояла откинув голову, сощурив глаза, стиснув зубы, крепко сжав под передником руки. Точно застыла, остолбенела, не в силах пошевелиться, хотя тошнота подступала к горлу. Третий год, третий уж год тянутся эти страшные муки — и все нет конца, все не помирает… Под рождество думали, вот-вот конец. Ждали весенней распутицы, надеялись, что больше не выдержит — и ничего. Одна кожа да кости, а какая богатырская живучесть, словно зубами вцепился.

Когда старик кончил харкать и трястись, она вздрогнула и вышла в свою комнату, на хозяйскую половину.

Комнатка маленькая, с оштукатуренными, некогда выбеленными стенами; неструганый дощатый потолок и потолочная балка тоже когда-то были побелены. У хозяев кровать широкая, как баржа. Кровать для Лауры сделана столяром Конном из имения, — полированная, ясеневого дерева; на ней две пуховые подушки и домотканое одеяло с зелеными гарусными полосками. Над кроватью гвоздиками и пробковыми кружками прибита засиженная мухами картинка: Скобелев на белом коне, с высоко занесенной саблей; русские солдаты штыками и бомбами гонят бегущих турок. Над ложем стариков — засохший дубовый венок с прошлогоднего Янова дня и двустволка хозяина; у изголовья на стене подвешен коричневый шкафчик, под ним стул, на котором можно сидеть только низко наклонив голову. Столик у кровати накрыт льняной скатеркой, на нем растрепанная книга «Графиня Женевьева».[19] Старый разросшийся мирт заслонил все четыре окна, и только сверху можно было видеть, как Лаура возится в своем цветнике.

Хозяйка только было собралась открыть шкафчик, как во дворе загремели колеса — должно быть, вернулся хозяин. Лизбете вошла через людскую в кухню, где на огромном очаге еще тлел жар, а над ним, на железном крюке, висел котел. Добела оттертые песком подойники и два ведра с водой стояли в ряд на скамье. Лагуны для корма скотины и ушаты, из которых поили телят, издавали кислый запах. Черпак брошен на самой дороге, Лизбете отпихнула его ногой. Верхняя часть двустворчатых дверей отворена, чтобы вытягивало пар и чад; мимо нее только что промелькнула голова Машки и резная коричневая русская дуга. Лизбете толчком отворила нижнюю часть дверей и переступила порог.

Посреди двора стояла Осиене и, прикрыв ладонью глаза, разглядывала что-то за бривиньскими парами, где на горе, возле дуба, паслась скотина Озолиня. Да так увлеклась, что и не услыхала, как на двор въехал хозяин, испугалась и вскрикнула, когда кобыла толкнула ее мордой в спину.

— Что ты там так разглядываешь? — посмеялся Ванаг. — Или опять на дубу аисты дерутся?

Осиене смутилась, а не просто испугалась; на скулах выступили красные пятна; она старалась улыбнуться, полуоткрытые губы обнажили черную щель — не хватало двух передних зубов.

— Нет, — начала она, заикаясь, — скотина Озолиня опять на парах… Я смотрела… пасет ли там Анна…

— Ну и дела, — сказал Бривинь, вылезая из телеги. — Хозяин нанимает батрачку, и в самую горячую пору ее посылают пасти скотину. Разве у нее палец еще не зажил?

— Нет! Сперва нарыв был, а теперь вроде костоеда, это так скоро не заживет.

За огородом сажали картофель, Мартынь Упит и Галынь запахивали. В конце борозды Галынь воткнул соху в землю и побежал принять хозяйскую лошадь. Ванаг увидел в дверях Лизбете, позвал помочь внести покупки. Хозяйка взяла с телеги сверток, сам он достал из-под сиденья дубленые овчины и старые сапоги.

— Телегу закати под навес, — приказал он Галыню и притронулся к белому кулю. — Это пусть останется, его мы потом с Мартынем вытащим. Машку спутай и оставь у дороги, пусть объест траву под деревьями.

Только в людской он сообразил, что овчины нужно было сразу отнести в клеть: от них так пахло кислятиной, что в горле першило. Бросил их на скамейку у стола, старые сапоги сунул под кровать. Лизбете развязала узел на кровати Лауры и стала разбирать покупки. Там была связка кренделей для батрачек и пастуха, две ковриги шафранного хлеба с изюмом — это хозяйке и Лауре, довольно большой кусок сахарной головы и фунт табаку для самого хозяина, — Ванаг бросил его тоже под кровать. Хозяйка вертела в руках пару постолов.

— Мартыню, — сказал Бривинь. — При найме уговора не было, но очень уж он на посеве старался.

— Ну и что ж, не в четыре же руки работал, — заметила Лизбете, по больше так, для порядка. Слишком скупой она не была и к старшему батраку благоволила.

В передней комнате старик снова заскрипел кроватью и порывисто задышал. Лизбете притворила дверь — не для того, чтобы больной не услышал, он был почти глух; она нахмурилась и вся сморщилась, словно каждый приступ его кашля отдавался у нее внутри.

— Все по-прежнему бухает? — спросил Ванаг, роясь в шкафчике.

— Терпенья больше нет! — пожаловалась хозяйка. — Харкает и плюется, как скотина. Комната стала хуже свинарника. Умер бы поскорее, все равно не жилец.

— Ну, долго уже не проскрипит, — сказал Ванаг, подняв на свет против окна бутылку со спиртом, чтобы посмотреть, сколько в ней. Оказалась полна. — Только дышать и может.

— Это еще неизвестно, сколько он проскрипит. Что ты думаешь, сегодня еще сам на двор выбрался. Обратно до кровати все же не смог дотащиться, Анне пришлось взять под руки. Нужно было сделать, как я говорила: на лето — в клеть, а девушек пустить в комнату.

— Ну, у тебя совсем нет соображения! В клеть! Что тогда люди станут говорить? «Бривини старику отцу даже помереть не дадут спокойно, в теплой комнате».

Лизбете тяжко вздохнула.

— Да, верно.

Когда старый Бривинь снова начал харкать и плевать, в щель кухонной двери просунулся растрепанный клок сильно выгоревших волос, из-под которого виднелись острый птичий носик, большой рот с двумя выступающими над ниши ей губой зубами и несоразмерно маленький, даже для семилетней девочки, подбородок. Скользя, как ласка, в комнату прокралась дочка Осиене в заплатанном бумазейном платьишке, в «сапогах» из черной грязи, с голыми потрескавшимися коленками. Не сводя глаз с хозяйской двери, она прошмыгнула на цыпочках мимо ткацкого станка, оттащила табуретку и прялку чуть подальше, — ей казалось, что старик нарочно старается угодить в нее плевками, — примостилась на самом краешке табуретки, иначе ноги не дотягивались до пола. Подножка застучала, веретено начало порхать.

Вошли хозяин и хозяйка.

— Ага, наконец-то! Моя мотальщица явилась! Где же ты шаталась? — журила ее Лизбете.

— Придется сказать матери, чтобы угостила березовой кашей, — посмеялся Ванаг и в шутку подергал за кончик уха, который, на беду, вылез из-под лохматых волос.

— Ну что с тобой, проказницей, поделаешь! Так и быть — получай; Андр обойдется половинкой.

Лизбете разломила крендель и подала ей. Лакомство было так соблазнительно, что Тале даже забыла поцеловать ей руку. Крупные зубы показали, на что они способны, когда выпадала такая редкая сласть, как жесткий постный крендель.

Ванаг пошел к батракам, сажавшим картошку тут же за огородом. Полные мешки расставлены у забора вдоль прогона, три батрачки шли рядом по бороздам и ловко, на равном расстоянии, бросали из корзин картофелины. Либа Лейкарт и Анна Смалкайс так закутали лица от весеннего солнца, что видны только носы да глаза. Лиена не такая — у нее платочек сполз на плечи и руки оголены до локтей. Ванаг полюбовался стройным станом дочери Пакли-Берзиня — не потому, что она нагибалась с большим усердием и ниже других, и не потому, что испытывал к ней какое-нибудь нечистое влечение, — мужчина он был уравновешенный, не способный ни на какое легкомыслие. Но ведь каждому приятно посмотреть на привлекательное женское существо, так же как на зеленеющую пиву или цветущую яблоню. Хозяин Бривиней чуточку гордился тем, что именно у него в доме живет самая красивая девушка в волости.

Низенький плотный Галынь, как обычно, не спешил. Изрядно ленивый, откормленный серый осторожно ступал по самому краю взрыхленной борозды, стараясь, чтобы копыто не соскользнуло и не раздавило брошенную картофелину. Серый шел безупречно, по пахарь все же находил какие-то недостатки и почти беспрерывно наставлял и поучал его. Это их частное дело, никто их не слушал. Крупный и сильный вороной старшего батрака Мартыня Упита никак не мог сравняться в осторожности с серым, но зато они запахивали три борозды, пока Галынь две.

Старший батрак был несколько удивлен, когда ему велели распрягать и идти на другую работу. Вывел вороного на прогон, почесал за ухом темно-русые, остриженные в кружок волосы и сказал:

— Батрачки большой участок картошки набросали, один Галынь не успеет к вечеру запахать.

— Ты думаешь, дождь будет? — Ванаг с опаской взглянул на запад.

Мартынь тоже посмотрел туда. Солнце стало мутно-красным, под ним разрасталась зловещая черная полоса.

— Ночью еще не будет и завтра до обеда по крайней мере. Только ведь один нижний участок еще не вспахан.

— И овсяное поле не успеют до обеда пробороновать? Не довольно ли будет два раза прогнать?

— Меньше трех нельзя — глина ссохнется, надо комья разбить, иначе семена останутся незаделанными.

— Ишь нечистый! Как раз тут и принесло его с дождем! — Бривинь сердито посмотрел на темную полосу на горизонте. — Один день не может переждать! — Потом, увидев, как старший батрак надвязывает путы, повел плечами. — Смотрю я, Мартынь, скоро ты начнешь лошадей уздой треножить, как Викули.

Мартынь Упит выпрямился, пристыженный.

— Я еще вчера собирался свить новые, да нельзя было, лыко не размокло. Ребята Осиса, пострелята, опрокинули шайку. — Так как Катыня и Пичук бегали тут же по вспаханному полю по пятам за батрачками, он погрозил им недоуздком. — Пошли вон! Борозды только топчете!

А сам, идя вслед за хозяином, все старался оправдаться.

— Когда Браман в ночном, надо одного человека только на витье пут посадить. Треножит, как безрукий, вечно на пастбище путы подбирать приходится.

Бривинь велел ему взять из клети лукошко. Хозяйская клеть широка и приземиста; вместительные пустые закрома — почти до самого потолка. Один ларь под муку и крупу занимает полстены, мешков уже мало и расставлены где попало, постели трех батрачек занимают большую часть помещения. У богатой Либы Лейкарт — самая нарядная: одеяло с полосками из гаруса, подушка пуховая, откинутый край простыни обшит самодельными кружевами — почти как у хозяйской Лауры. И сундук у нее больше, чем у других, выкрашен в коричневую краску, окован черным резным железом; все знали, что он достался ей от покойного мужа, хотя она уверяла, что получила в приданое от отца. — У Лиены Берзинь совсем старое серое одеяльце и набитая сеном подушка в заплатах, над ней свешивались с перекладины куски копченого мяса.

Долго не мог найти Мартынь сплетенного из корней лукошка, пока случайно не увидел его за новым шкафом Лауры. Либа, больше некому! Места ей не хватает, не знает, куда совать и прятать свое добро. Он высыпал на кровать все, что было в лукошке — нитки, клубки шерсти, начатое вязанье, чулки, отложенные для штопки, пуговицы и разную мелочь. Прошел по крыльцу мимо клети Осиса и торопливо сбежал по ступенькам.

Хозяин уже ждал его под навесом риги. Белый куль поставил стоймя и развязал. Улыбаясь, подмигнул одним глазом.

— Посмотри-ка, что тут!

Мартынь захватил щепоть мелких желтых семян и удивился:

— Да это ведь семена клевера! Или и вы хотите испробовать?

— Надо попробовать, — серьезно ответил Бривинь. — Давно об этом подумывал, да новое дело сразу не так легко начать. Я вот погляжу — разве в имении о лошадях так заботятся, как мы? Почему же они не ходят — танцуют? Да потому, что хороший корм у них в яслях.

— Потому что овес в кормушке.

— Ну и овес тоже, но без хорошего сена лошади не обойтись. А разве много у нас хороших лугов? Что по берегу, да и там — болото. В Спилвской лощине — пушица, белая кашка и трехгранная осока, с этого Машка желоба на спине не нагуляет.

— Разве мы за имением угонимся? — недоверчиво пробурчал старший батрак.

Ванаг сразу выпятил грудь.

— А почему нет? Потому что у Зиверса тридцать пять рабочих лошадей, а у меня только семь? Ну что ж — так он сажает тридцать пять пурвиет картошки, а мне, выходит, надо семь. Вот и вся разница, разве не так? Мы многое можем, но и многому нам следует поучиться в имении. Нужна только хорошая голова, ну и деньги, конечно.

Взяв под мышку сноп длинной соломы, Ванаг пошел вниз вдоль поля. Юрьевский ячмень[20] взошел чудесно, в местах повлажнее уже закудрявился. Каждый год весенние воды сносили перегной с поля на луг, до самой реки, — сочная трава, дикий клевер и мышиный горошек поднимались там стеной.

Ванагу редко случалось доходить до этого места, поэтому он с некоторым любопытством осматривал свои владения. Крутой берег Межавилков порос ольхой, лещиной и черемухой, которая внизу у реки стояла еще белая, в полном цвету. На этом берегу заросший обрыв начинался недалеко от рощи, против того места, где кончался у развалившегося сарая луг Межавилков. На обоих пригорках, словно наперебой, заливались два соловья — один в Межавилках, другой в Бривинях. Ванаг прислушался и кивнул головой: который в его кустах — поет все-таки получше.

— Клевер высевают во ржи и ранней весной, чуть только сойдет снег, — сказал он Мартыню, — но Вилков уверяет, что можно и по ячменю и что сейчас еще не поздно.

— Тут паше лучшее доле, здесь что хочешь вырастет.

Старший батрак отсыпал семян в лукошко. Хозяин побрел через ячменное поле, стараясь идти прямо к намеченному на другой стороне месту. Солома из снопа падала целыми пучками, местами расстилалась по одной соломинке, отчетливо обозначая по зеленям линию борозды. Когда хозяин вернулся, старший батрак стоял раздвинув ноги, готовый двинуться вперед размеренным шагом сеятеля.

— Не знаю, как бросать, погуще или пореже? Я ни разу его не сеял.

Ванаг почесал бороду.

— А пес его знает. Думаю, кидай погуще, неизвестно как взойдет, к тому же часть наверняка погибнет под снегом. Иной раз сугробы стоят до самого Юрьева дня.

— Это лучшее поле, — рассуждал сеятель, — но рожь здесь всегда с плешинами.

Вначале он шагал совсем медленно — семена до того маленькие, что брать нужно щепотью, и лишь по дрожанию листков ячменя можно было заметить, куда они упали. На полпути он встретился с Ванагом посреди поля, на расстоянии трех полос, когда тот уже возвращался с другой стороны. Приходилось говорить громко, чтобы услышать друг друга.

— Тут вырастет! — кричал старший батрак. — Пусть только Осис до следующего лета заготовит колья с развилками, клевер сушить на земле нельзя, нужно ставить в скирды.

— Осис такой копун стал, еще четвертой бороны мне не кончил! — крикнул в ответ Ванаг.

Испольщик — добрый приятель Мартыня Упита, надо заступиться, но и хозяину угодить нужно, а это не так просто.

— Осис успеет. Только теперь время весеннее, свое поле тоже нужно засеять.

Перекинулись словечками и разминулись. Пока шли спиной друг к другу, кричать не стоило, надо подождать, когда встретятся опять.

Как встретились, первым начал Бривинь. Об Осисе было что сказать, ему не терпелось выведать побольше.

— Слыхал я, будто уходить хочет, новое место подыскивает.

— Это наклепали! — горячо отозвался старший батрак. — Тогда бы и я что-нибудь слыхал. Где ж ему лучше будет, чем в Бривинях. Столько пастбища, отдельная комната, в этом году вы за него на три пуры ржи в магазине поручились…[21]

Угодил прямо в точку — хозяин потряс бородой.

— Да, он ее нынче на мельнице мелет, а то у Мары не из чего тесто замесить. Слыхать, недоволен, что по уговору приходится полпурвиеты от камней очищать.

Насчет камней — что правда, то правда. Мартынь Упит не мог утверждать, что и об этом не было разговора, поэтому он сделал вид, будто не расслышал последних слов.

Видать, у Бривиня что-то есть на душе, но один раз он сдержался и прошел мимо, по проронив ни слова. При следующей встрече презрительно рассмеялся:

— Если Волосач узнает, что мы тут клевер сеяли, наверное, побежит в Клидзиню за семенами и тоже начнет сыпать. Разве он утерпит!

Волосач — это была тема! В Бривинях об этом можно говорить без конца. Старший батрак громко захохотал:

— Откуда ему узнать! Если от меня, я все равно что могила. И где ему теперь о таких делах думать? Строится. Говорят, лавку строит, а по другую сторону, у Лиеларской дороги, парники. Да, парники. В Ригу лук возить будет. — Старший батрак смеялся дольше и громче, чем ему хотелось. — Говорят, деньги получил за Гравиевы холмишки.

Поздно — последние слова хозяин едва ли расслышал. Мартынь подождал, когда встретятся снова.

— Восемь тысяч! — крикнул он.

Ванага точно по лбу ударили. Он внезапно остановился и чуть не выронил из рук сноп.

— Как? Восемь тысяч за какие-то шесть несчастных пурвиет? Ведь там бурьяну не на чем расти! Вздор ты мелешь! Такого сумасшедшего, чтобы столько денег выбросил на ветер, не сыскать!

Мартынь тоже был вынужден приостановиться.

— Говорят, по казенной цене. Волостной старшина все ходы сыщет. А его шурин, этот немец Барч из Крастов, — старый машинист с чугунки, в свое время выпивал с господами.

— Ни черта не выпивал! — кричал разгневанный господни Бривинь. — Ревматизму получил, разъезжая на машинах, больше ничего. Болтун ты, и все.

Он внезапно осекся — кто-то кашлянул за рекой, — добавил тише, сдержанней:

— Что ты орешь как сумасшедший! Межавилк опять у берега околачивается и выслеживает из кустов. С нашего двора никто за угол выйти не может, чтобы он не подглядел.

Он пошел дальше, быстрыми и неравномерными шагами, — полоса получалась некрасивая, кривая.

Мартынь Упит дернул плечом, хотя вовсе не чувствовал тяжести лукошка. Удивительное дело с этими большими людьми, с этими землевладельцами! Оно понятно, когда два испольщика ire уживаются в одном доме: у обоих жены, у обоих дети, общая плита, один другому на йогу наступает, один ложку ко рту поднесет — другому завидно. Опять же какое диво, если три батрачки живут не особенно дружно. Вот как в Бривинях. Лиена Берзинь — молодая и чертовски красивая, к тому же встречается, как поговаривают, с хозяйским сыном, Карлом Зареном. И может ли к ней благоволить Анна Смалкайс, у которой ступни повернуты внутрь, словно мотовила, — хоть и не как у старого Ладзы, однако ходит она переваливаясь, как утка! Либа Лейкарт с ней как будто и дружит, по крайней мере когда надо поставить Лиене ножку, а тайком нашептывает хозяйке на обеих, чтобы быть первой. Неприглядная, тяжелая жизнь сделала этих маленьких людишек злыми и враждебными друг другу. Ну а что делить таким почтенным господам, владельцам наследственных хуторов, как Бривинь и Рийниек! Еще их отцы воевали друг с другом, а молодые — прямо на ножах. Завидуют друг другу, клевещут, натравливают батраков и знакомых, сколько раз в корчме доходило чуть ли не до свалки. Каждый хочет превзойти другого, быть самым богатым и умным, первым на всю волость. Из пустого тщеславия грызутся и дерутся. И волость поровну разделилась — одни стоят за Ванага, другие за Рийниека, по у всех одно желание: пусть дерутся, как петухи, — чем злее драка, тем больше смеха…

Конечно, Мартынь Упит всей душой был на стороне хозяина, и все же покачал головой; он ударил кулаком по дну лукошка, чтобы остатки семян ссыпались в одну сторону. Придется реже сеять, чтобы хватило до конца полосы. Хватило. В обрез подогнал! Гордый своей работой, он бросил лукошко наземь, где уже лежали остатки соломы, окинул взором изрядно истоптанный участок.

— Аккурат три пурвиеты, будто отмерили, — объявил он.

За шесть лет он так хорошо изучил поля Бривиней, что любой клочок мог определить с точностью до одного фута, по крайней мере он сам уверял так.

Хозяин Бривиней ничего не ответил. На его лбу залегла глубокая поперечная морщина, он хмуро смотрел на запад. Уже с час, как скрылось солнце. Черная сплошная пелена затянула весь небосклон, казалось — наступили сумерки. Поднялся ветер. Хотя ивы Дивайской долины еще стояли спокойно, склонившись над рекой, и в их серебристо-серых хохлах не шевелился ни один листок, но на горе за лесным ручьем и ржаным полем верхушки высоких елей так качались, что даже сюда доносился шум.

— Вот проклятый, хочет затопить нам овсы, — мрачно сказал Ванаг. — Наши еще не успели по два раза с бороной пройти.

Прищурив глаза, старший батрак долго смотрел на запад:

— Ночью не будет, за это ручаюсь, а что там целый день хмурится — это пустые облака. Что будет завтра, того, конечно, знать нельзя…

— Чего там нельзя знать, когда рукой ощупать можно. Затопит наши овсы, и картошка останется незапаханной — в жидкую грязь ее не вмесишь.

И сердитый взгляд Бривиня еще раз скользнул по западной стороне неба, отыскивая того, кто управлял там, собираясь злонамеренно расстроить все планы сева. А то бы кончили в субботу вечером, как раз конец полнолуния — верная примета, чтобы хорошо росло. А ему, там наверху, не хочется допустить удачи, он грозится… Прямо кричать впору от такой несправедливости.

Внезапный шум на горе у дуба за лесным ручьем заставил их обернуться. Разглядеть хорошенько было трудно, но все равно было понятно, что там происходит. Батрак Браман спускался по откосу слишком близко к лугу и круто завернул. Борона запуталась, лошади попали передними ногами в сочную траву межи. Серая кобыла, зная по опыту, чего следовало ждать, стояла, пугливо навострив уши. Но вечно голодная Лысуха не могла удержаться от соблазна, нагнула голову так, что начал соскальзывать хомут, и погрузила губы в мягкую траву, не давая дернуть вожжи. Браман, только что бросивший на землю кнут, обежал вокруг бороны и, подскочив, несколько раз ударил Лысуху кулаком. Но он стоял ниже межи, а лошадь, набив полный рот, вздернула морду, и удары пришлись по шее, безо всякого толка. Рассерженный Браман орал так страшно, точно лошадь вырвала клок его волос, а не траву, и не только в Межавилках, но в Викулях и Озолинях были слышны злобные проклятия.

Старший батрак Бривиней замахал руками.

— Скотина! Дикий! Боронить не умеет! Разве животина виновата? Самому бы ему по голове…

Расстояние было чересчур велико, Браман не слышал или сделал вид, что не слышит. Чуть поодаль, поднимаясь со своими гнедыми в гору, Андр Осис тоже кричал что-то. Браман унялся только тогда, когда обе лошади, пятясь назад, чуть не наступили задними ногами на борону.

Хозяин смотрел пристально и долго, но ничего не сказал, бросил остатки соломы и зашагал домой. Мартынь перекинул через плечо лукошко и пошел за ним, изредка оглядываясь на этого дикого.

— Я бы на вашем месте давно прогнал его к чертям, — сплюнув, сказал он. — Выставляет нас на посмешище всем соседям. Запугал лошадей, к Серой и Лысухе нельзя подойти хомут надеть. В косари он не годится, я-то знаю: тяпает вокруг кочек, словно змей бьет.

— Зато увидишь на будущей неделе, как начнем канавы чистить, — примирительным тоном сказал Бривинь, — тут с ним никто тягаться не может.

Старший батрак задумчиво молчал. Не стоило слов понапрасну тратить. Никто не думал, что Бривинь наймет этого никудышного человека, этого живодера, обжору ненасытного, скандалиста, которого не держал ни один порядочный хозяин. Прямо непонятно, как эта безумная затея пришла в голову умному господину Бривиню. Вот и воюй целый год с этим диким! Да еще остерегайся, как бы колом по голове не хватил… Мартынь сердито бросил лукошко на крыльцо клети.

Хозяин, кажется, угадал его мысли и попробовал перевести разговор на другое. У поленницы возился Осис, Ванаг кивнул головой в его сторону.

— Борону кончает. А что толку, завтра мне все равно она больше не понадобится.

Осис — приятель Мартыня Упита, значит, надо заступиться.

— Зато, когда рожь сеять, они нам вот как будут нужны. Паровое поле на суглинистом бугре — не шутка, старые бороны только ворочают твердые комья да гребут поверху.

— Новое место на будущий год подыскивает, — процедил сквозь зубы оскорбленный Ванаг, — у меня плохо! Пускай, я его на привязи не держу.

У Мартыня Упита такое уж неудачное лицо: врал он, хвастался или что-нибудь утаить хотел — вся подноготная на нем сразу отражалась. Идя позади хозяина, он провел ладонью по широкому, загоревшему щетинистому лицу, чтобы стереть то, что на нем отпечаталось. Все же лучше что-нибудь сказать, не говоря ни да, ни нет.

— Что вы слушаете Либу Лейкарт, кто ее не знает? За спиной услышит или в дверную щель подсмотрит, а размажет как по-писаному.

Ванаг ничего не ответил, пошел прямо в дом. Мартынь завернул к Осису, который по счету клал в кучку гладко обтесанные ясеневые зубья для бороны.

Маленький Андр первым пригнал хозяйский скот. Выходя из хлева, он встретил Лиену с подойником, показал ей белую, очищенную от коры, хорошо обструганную еловую палку — новую рукоятку для ее навозных вил. Несмотря на спешку, Лиене пришлось остановиться, похвалить подарок и улыбнуться мастеру, а ему только это и надо было; вприпрыжку он побежал домой. Осиене гнала из загона своих трех коров и девять овец, между которыми затесался белоголовый теленок. Тале ей помогала. Двое младших пищали в конце прогона, мать только прикрикнула на них, чтобы не лезли скотине под ноги, — надавать пинков или оттаскать за волосы не было времени.

Хлев испольщика в пяти шагах от клети, покосившийся, низенький, полон мух; навоз валялся прямо у двери, хотя еще с весны на дворе уложена большая куча. Осиене сердито покрикивала в хлеву, несколько раз просвистела хворостина, потом все стихло, молоко зазвенело о подойник.

Галынь подвел к колодцу лошадей — своего серого и вороного, Андр Осис, прозванный Большим Андром, в отличие от пастушонка Андра Калвица, сына шурина старого Осиса, пригнал обоих своих гнедых. Браман подъехал верхом на серой кобыле, дергая за повод ненавистную Лысуху и ругаясь вполголоса. Машка уже раньше сама приковыляла на середину двора, Мартынь Упит распутал ее, накинул путы на шею и пустил к колодцу. Была неделя Галыня ездить в ночное, он ушел в дом поесть; лошадей поили Большой Андр с Браманом. Хозяин, старший батрак и испольщик стояли в дверях и наблюдали. Своего чалого Осиене уже напоила у реки и пустила обратно в загон.

— Питьевое ведро пачкают грязными мордами, — проворчал хозяин Бривиней. — Давно следовало корыто сколотить.

— У лошади морда грязная не бывает, — вступился Мартынь. — Теленок, тот окунает морду до самого дна, а лошадь только краешками губ пьет.

Осис понял, к кому относится упрек хозяина, и, кажется, почувствовал себя виноватым.

— Давно собираюсь, да времени нет. Теперь уж сколочу — вот только отсеемся; доски у нас есть, работы на час — и готово.

Большой Андр держал наполненное ведро на срубе колодца. Браман тащил Лысуху к ведру, но та закидывала голову и пятилась, не помогали никакие ругательства.

— Разве так напоишь лошадь, — смеялся Андр. — Ты зайди с хвоста и подтолкни, тогда дело пойдет.

— Разве это лошадь, — прошипел сквозь стиснутые зубы Браман, — дьявол ее знает, что за адово отродье!

Дьявола и ад он поминал через каждое слово. Он стал распутывать обтрепавшийся конец уздечки, но старший батрак уже был тут как тут и вырвал поводья у него из рук.

— Пошел прочь! — крикнул он. — Запугал скотину — боится тебя, как дикого зверя. Тоже, пахарь называется!..

Лысуха выдула целое ведро и ждала, пока достанут другое. Один глаз у нее с белым пятном, и казалось, что она все время косится на своего истязателя. Осис покачал головой.

— Смотрите, хозяин, как бы он какую лошадь совсем не покалечил.

Но Бривинь делал вид, что не слышит. Непонятно, как он терпит все эти дикие выходки Брамана?

Галынь успел уже наскоро поужинать и взобрался на своего серого. Гнать в ночное семь лошадей Бривиня одному не под силу, но помощников хватало. Для обоих Андров это стало неписаной и не упомянутой при найме обязанностью. Большой Андр не признавал другой лошади, кроме старого гнедого: у него ровный шаг и такая осторожная поступь, что он, как человек, умел перебраться по развороченному мостику через лесной ручей. Маленький Андр подвел серую кобылу к колодцу и, взобравшись на сруб, ловко вскочил на нее: здесь столько народу смотрит, необходимо показать всю ловкость, иначе лишишься славы наездника. Тут же переминалась с ноги на ногу Тале Осис. Старший батрак схватил ее под мышки и посадил на смирного гнедого. Она ездила верхом лучше любого мальчишки ее возраста. Отец поворчал, но не очень долго: девчонка насиделась за день у хозяйки за прялкой, пусть немного проветрится. Тале вскрикнула от радости, натянула узду так, точно ей надо было усмирить необъезженного жеребца, и не могла удержаться, чтобы слегка не ударить узловатым концом мягких пут по бокам лошади. Машку пустили вслед за другими, она не отставала ни на шаг и даже, проходя мимо ржи, ни разу не попробовала свежей зелени. Со слов старшего батрака все соседи знали умную кобылу Бривиня. Когда она проходила мимо, Ванаг, улыбаясь, похлопал ее по гладкому округлому крупу.

У хлева испольщика Катыня и Пичук, завидев Тале, закричали и, вытянув ручонки, спотыкаясь, побежали вслед за лошадьми — им тоже хотелось прокатиться. Выбежавшая на крики испольщица напрасно кричала вслед, девчонка стегнула гнедого по бокам и, подпрыгивая, понеслась впереди всех, только вихры развевались по ветру. Взбучка, предназначенная ей, досталась меньшим, на этот раз Осиене не поскупилась, сегодня она нервничала больше обычного: кроме постоянно дрожавшей правой руки, у нее дергалась и левая, и когда она доила корову, драгоценные струйки молока проливались на землю.

Окончив работу в хлеву, Либа Лейкарт поспешила в дом. Лизбете с Лаурой хозяйничали в кухне. Стало уже темнеть, но Либа кинулась к станку и начала ткать — лихорадочно, скрипя подножкой и сильно стуча бердом. Особенно работящей она не была, но ее услужливость имела свои причины. Во-первых, при найме говорилось, что Либа имеет право держать двух овец, а она привела с собой на Юрьев день трех, — эта незаконная третья овца заставляла ее проявлять чрезмерное усердие. А как же иначе могла она услужить хозяйке, чтобы быть лучшей и удержать за собой право заходить в хозяйскую комнату, наушничать Лизбете на работниц и на Осиене и, между прочим, узнать кое-что о жизни, которую вели эти богатеи?

Стало совсем темно, челнок два раза зацепился за основу и порвал пряжу. Но было бы глупо бросить работу, пока не выйдет хозяйка и не увидит ее за делом.

Но сегодня вечером Лизбете была не в духе. Вошла, поставила на стол большую миску похлебки и сказала недовольным тоном:

— Оставь, что ты там балуешься в темноте! Пряжа ведь рвется, кому такое сукно нужно!

Огорченная и смущенная вышла Либа из-за станка, пытаясь, однако, улыбнуться.

— У меня, хозяюшка, они совсем не рвутся! А коли порвется, то завяжу такой узелок, что ничего и не заметите.

— Знаю я твои узелки, — проворчала хозяйка и сердито провела рукой по ткани, словно отыскивая узелки.

Обиженная Либа только засопела и вышла узнать, что за шум на кухне.

Но шум был не в кухне, а на половине испольщика, там расходилась Осиене. «Такого дьяволенка, такого казака свет еще не видал. Разве это девочка? Нет чтобы в куклы играть, как другие девчонки, или чулки связать, — никак этому не научишь. Только бы на лошадей ей, пока шею не сломает, точно сам нечистый околдовал. С париями по пастбищу носится, дома некому за детьми присмотреть. Потом опять с грязными ногами спать полезет…»

Но в комнате был Мартынь Упит, он вступился за Тале. На этот раз виноват он — схватил девчонку и подсадил на лошадь, Мартынь отнял у Осиене розги и засунул обратно за потолочную балку. Тале прошмыгнула в кухню и вытерла глаза, которые уже были готовы к реву. Она не очень радовалась тому, что порка на этот раз ее миновала. Все равно за матерью не пропадет, в следующий раз припомнит старый долг, и тогда будет еще больнее, не раз уж испытала…

Пока собирались к столу, Браман, как обычно, всех опередил и, сопя, принялся за еду. Ему поставлена отдельная миска: он так солит, что другим невмочь. Картофельная похлебка густая, вся волость знала, что в Бривинях работать тяжело, зато кормят хорошо, мясо дают чуть не каждый день, — скуповатая Лизбете все-таки боялась утратить былую славу семьи. Но Браману всегда не хватало, ложку он запускал до самого дна миски, гущу вынимал с верхом и, прижав к краю, отцеживал жидкость. На этот раз кусков мяса в похлебке не было, но на поверхности плавали мелкие кусочки пожелтевшего сала. Браман подцепил, сколько мог, насыпал из туеса пол-ложки соли и, согнувшись над столом, начал хлебать, чавкая и дуя. Большой Андр по одну сторону и три девушки по другую — старались держаться от него подальше. Сопение Брамана всегда отравляло еду. Мартынь Упит, сидевший напротив, возле Лауры, несколько раз свирепо глянул через стол, и чем толще ломоть отхватывал Браман от ковриги, тем тоньше отрезал он сам. Но ни сердитые взгляды, ни хороший пример — ничто не помогало: в таком важном деле, как еда, Браман ничего не признавал, ни на кого не обращал внимания. Лизбете и Лаура лениво протягивали свои ложки к миске: после шафранного хлеба с изюмом похлебка с салом казалась невкусной.

Хозяин хлебал нехотя, хотя и не отставая от других, — нельзя было показать, что невкусно. Маленький Андр сидел на лежанке, возле своей миски. Его взгляд, быстрый, как у ласки, сновал вокруг стола. Внимательный наблюдатель заметил бы на его лице отражение всего, что происходило в комнате.

Ревностно работая челюстями, Браман быстро кончил есть: толкнул каравай хлеба, бросил ложку так, что она подскочила, и выпрямился. У остальных ложки остановились, рты тоже — все ждали того, что неизбежно должно было за этим последовать. Браман, стиснув зубы и не разжимая губ, рыгнул так громко, что старший батрак скривился, а чувствительная Лиена Берзинь вздрогнула. Поставив кружку с водой тут же рядом, Браман вытащил из кармана штанов мешочек, похожий на табачный кисет, лопаточкой всыпал в рот белый порошок и запил водой. Только это лекарство ему и помогало с тех пор, как он надорвался на перевозке бревен у старого Рийниека и тесть недель пролежал пластом.

Мартынь Упит не верил в историю с бревнами, — вся причина болезни в том, что Браман всегда жрал голую соль. Но после первого же спора по этому поводу возражать боялся, — едва не получил тогда пустой миской по лбу.

Приняв лекарство, Браман поднялся и ушел спать на чердак. Была неделя Лиены убирать дом, она поспешно вытерла залитый стол, собрала набросанные под скамейку корки, которые не съел Лач, и вынесла миску с ложкой Брамана. Все оставшиеся стали есть бойчее, даже Лаура потянулась за ковригой. Только старший батрак не мог успокоиться:

— Прямо никак не поймешь, откуда такая порода на свете берется, — рассуждал он, пожимая плечами. — Я помню немного старого Брамана, точь-в-точь такой же, только не рыгал, как опоенная лошадь, и порошков не глотал.

Предвидя, очевидно, вопрос, почему он взял себе в дом такого дикаря, Ванаг перевел разговор на другое:

— Неизвестно, где его сын Ян сейчас обосновался? Весной ушел к палейцам.

Так как у Лизбете там жила вся родня, она всегда хорошо знала, что делается в ее волости.

— В Лупатах только месяц прожил, такой ругани и грубостей никто не мог выдержать. Работает как зверь, но как загуляет, то уж не меньше чем на неделю.

— Земля каждый день требует от человека работы, — вставил Бривинь. — Даже по воскресеньям нужно, чтобы кто-нибудь за лошадьми присмотрел.

— Говорят, вроде как Ян Браман однажды на лошади сунтужского барина по большаку проезжал, — заметила Либа. — Большой Андр тоже будто видел его в волости.

Однако Мартынь Упит заступился за сына Брамана:

— Тоже, приравняли Яна к этому старому шуту. Когда загуляет, ну тогда конечно… А мастер на все руки, не хуже нашего Осиса. Лопатку для плуга сделает, рабочий хомут, косовище — только подавай. Лен трепать — на всю волость первый, берковец в неделю выложит. Прошлой зимой в Рийниеках…

Ванаг бросил ложку.

— В Рийниеках… Какой у Рийниека лен на его песчаной землишке!

На высоком лысеющем лбу снова появилась всем знакомая прямая морщина. Он порывисто поднялся и, просунув руку под бороду, расстегнул ворот рубахи.

Лиена убирала посуду. В кухне Лач громко лакал свой ужин. Вошел Осис, какой-то непривычно робкий, переминаясь с ноги на ногу, вытер ладонью выгоревшие усы, завел разговор о том о сем, и видно было, что сказать о деле никак не решится. Бривинь зевнул, ему хотелось спать, и вопросительно посмотрел на испольщика.

— Я хотел насчет овса, — словно поднимая тяжесть, со вздохом вымолвил Осис. — Завтра бороновать кончаю, мой чалый посев еще выдержит… а как будет с навозницей… На весенней траве чалый всегда поправляется, но в этом году даже зимняя шерсть со спины не сходит, и не знаю, что с ним.

— Что? — хмуро сказал Ванаг. — Ясное дело что! Гоняешься за большими заработками, а коня калечишь. Сколько зимой вывез дров для стекольного завода! Опять же с бутылками — в такую даль!

Осис переминался, чувствуя за собой вину и не зная, как оправдаться.

— Так-то оно так, да что делать, деньги тоже нужны… Было бы пастбище получше. — Но тут же спохватился и чуть не прикусил язык. — Пастбище-то хорошее, но на такой тяжелой работе старой скотине одной травы мало, без хороших кормов не обойтись.

— Ага! Так ты за овсом?

Ванаг нагнул голову, подергал бороду и почмокал губами, исподлобья поглядывая на испольщика. Казалось, вот-вот скажет: «Что же это получается? Подыскиваешь место получше, да еще овса тебе?» Но промолчал, в прищуренных глазах мелькнула улыбка: «Однако без меня не обойтись, пришел вот просить?» Но и этого не сказал, лицо по-прежнему ласково-равнодушное.

— Сколько же тебе надо? Одной пуры хватит? Чего там, бери все две! Захвати мешок и завтра из маленького закрома насыпь, ты ведь знаешь где.

Испольщик сразу ожил.

— Весной вы на шесть пур за меня поручились в магазине… Ничего, осенью все отдам, я ведь не из таких…

Ванаг махнул рукой, что об этом говорить, кто же тебя не знает!

— Ладно уж! Только бы сатана завтра до обеда не нагнал дождя. Картошку надо запахать, поле на горе заборонить… Пора спать идти, прошлую ночь привязалась одна муха как оглашенная…

Осис вышел, словно помолодев на пять лет. В кухне уже совсем темно, пришлось вытянуть руки, чтобы не удариться лбом об дверь. В комнате на столе горела на перевернутом горшке коптилка. Мара пряла, Мартынь Упит за дверью вил путы. Пока варили к ужину кашу, плита так нагрелась, что от нее все еще шел жар, внизу тлел крупный красный уголь. Кислым пахла посуда для пойла скотины, от ведерок поднимался запах свежего парного молока. Окно во двор заслонено разобранным ткацким станком, Мара, закончив прясть, хотела сразу заложить основу на полотно для рубашек, чтобы соткать до навозницы. Старший батрак почти ничего не видел в своем углу, работал в темноте на ощупь. Осис на минуту остановился возле него.

— Ты, Мартынь, хочешь этих Бривиней сделать очень богатыми, — посмеялся он. — Гляди — Андр спит, Браман на чердаке, должно, на другой бок перевалился, а ты тут все крюками стучишь.

— Сейчас кончаю, — отозвался Мартынь Упит; накинув конец свитой веревки на крюк, он крепко стянул узел. — Без пут нельзя, иначе наши лошади начнут слоняться по лугам и овсу, как у Викулей. — Сгребая ногой в кучку остатки пакли, кострику и лыко, прибавил потише, чтоб Мара не слыхала: — Сам виноват, прошлое воскресенье поленился. Пошел на станцию к Миезису — табака не было. Ну а оттуда далеко ли до Рауды, — а тут еще этот олух Ян Зелтынь подвернулся…

— Ну как же, вы ведь свояки, — прервал Осис. — Иди-ка скорей на поветь, завтра все равно чуть свет вскочишь.

Старшему батраку, очевидно, хотелось рассказать еще кое-что про свою воскресную прогулку. Но испольщик уже повернулся спиной. Мартынь свернул вместе путы и паклю и вышел.

Круглая жестяная коптилка на горшке была влажной от керосина. От слабого буроватого пламени с конца фитиля тянулась к потолку вонючая струйка дыма, черное облако копоти уже опускалось почти на самую голову пряхе. За темным оконцем ветер гнул ветви яблонь и хлопал желтой оберточной бумагой, прикрепленной крестом из лучинок на месте выбитого стекла. Резко пощелкивая, гудела прялка, из старой катушки выщербился большой кусок, должно быть, поэтому, вертясь, она издавала такой неприятный звук.

Осис поглядел на жену — днем на это не было времени. Казалось, Мара сидит, согнувшись больше обычного. Одна кожа да кости, — потому, верно, так неестественно, выступал огромный живот беременной. Жидкие, уже поседевшие на висках волосы заплетены на затылке в два тоненьких крысиных хвостика. Лоб в мелких морщинах, нос стал тонким, как птичий клюв, пятна на лице слились, лицо желтое, как страница старой церковной книги. Когда она открыла рот, чтобы послюнить палец, мелькнула дыра на месте выпавших передних зубов.

Осис ждал, когда она спросит, чем кончился разговор с хозяином. Но сегодня вечером Мара была угрюма и мрачна, как облако дыма над ее головой. Испольщик вздохнул и подошел к кровати, поперек которой лежали трое малышей. Тале раскинулась, как барыня, остальных двух прижала друг к другу. Отец оттащил ее за ногу и накрыл всех одеялом, чтобы не спали голышом, как облупленные луковицы. Три рыжих таракана испуганно побежали гуськом по стене прятаться в щель. Андр спал на мешке с соломой, в закутке между плитой и кроватью, подложив руку под затылок, свесив ноги на пол. Первый год батрачил и, по старой привычке, укладывался спать не у хозяев, а на своем обычном месте. Несмотря на свои девятнадцать лет, заснул так же крепко, как малыши на кровати, полуоткрыв рот, неловко откинув голову; грязный большой палец ноги дергался, точно кто-то во сне щекотал ему пятку.

Осис вздохнул, настроение испортилось, комната показалась еще более душной и мрачной. Мара пряла усердно, низко наклонив голову, крепко сжав тонкие губы, большие глаза, казалось, совсем ввалились в темные впадины. Облако уже касалось ее лба, по временам она встряхивала головой и сердито чихала.

— Кончай! — сердито напомнил Осис. — Керосина осталось только полбутылки, так за лето все сожжешь.

Он лег, положив ноги на спинку кровати, чтобы защититься от блох; на минуту затих, потом процедил сквозь зубы неопределенный свистящий звук:

— Две пуры овса… проси, словно нищий. «Возьми мешок и насыпь, ты ведь не украдешь, тебя одного в клеть пустить можно…»

Кровать заскрипела так пронзительно, что дети за изголовьем зашевелились. Катыня даже пискнула. Осиене потушила коптилку, сняла юбку и перелезла на свое место. Некоторое время оба лежали тихо, но испольщик еще не освободился от гнетущих дум.

— Как нищий!.. — повторил он и закинул сжатый кулак за голову, — разве я ему осенью не отдам? Разве я не работаю так, что мне этот овес даже по уговору получить следует. Как подачку бросил. Скажи еще спасибо, что вором не считает…

Осиене притихла, даже не слышно, как дышит. Испольщик задержал дыхание, прислушиваясь: может, уснула? Нет, не заснула, неожиданно заговорила глухо, точно рот был приоткрыт:

— Хозяйский Ешка опять кружился возле Анны на паровом поле Озолиня.

Осис на мгновение притих, словно неожиданно получил по затылку, потом сердито отозвался:

— Что ты болтаешь! В уездном училище занятия еще не кончились, Ешка в Клидзине, у Леи.

Но Осиене точно и не слышала возражений и продолжала все горячее, тяжело дыша, давая волю тому, что за день накопилось на душе.

— И что только будет, что только будет! Добром, по-честному это не кончится… Как пес рыскает сюда через холмы и горы каждую неделю. И Анна размякла… Словно глаз у нее нет и разум вместе с кашей съела! Разве не видит и не понимает, чего ищет этот барчук?.. Мне сегодня так и хотелось схватить палку и бежать туда среди бела дня, пускай все люди видят и слышат…

Рехнулась ты, что ли! — испуганно прошептал Осис.

А чего? — Осиене задыхалась, точно ее душили. — Когда до срама доживем, что тогда будешь делать?.. Горька и тяжела доля бедняка, топчут нас в грязь эти богачи, да еще и оплевывают…

Осис был так потрясен, что не мог и слова вымолвить. Жена помолчала и не выдержала, боль и отчаяние вырывались с приглушенным шипением:

— Был бы ты как отец… Был бы как другие мужики… Сказал бы хозяйке, самому хозяину сказал бы…

Осис отодвинулся как можно дальше, на самый край кровати.

— Что ты говоришь! Я — хозяину!..

Словно она посмела упрекнуть в чем-то самого господа бога! Кажется, и Осиене поняла, что хватила через край, повернулась к стене и затихла. Осис долго прислушивался, но она ничего больше не сказала. Только уже засыпая, он почувствовал, как от легких толчков шуршит соломенная подушка — должно быть, от беззвучного рыдания у нее вздрагивали плечи. На дворе ветер, как бы предостерегая, стучал веткой яблони в окно.

3

Утро в субботу было пасмурное. Облака темно-серым покровом нависли над самыми крышами домов и верхушками деревьев. Холодный ветер не в силах был разорвать их и лишь сердито встряхивал и гнул старые яблони, гремел надетыми на изгородь подойниками и молочными ведрами.

Набух дождем этот серый покров, казалось — вот-вот разразится ливень. Когда хозяин Бривиней, в одной рубахе, босиком, вышел на середину двора, над заросшей зеленью ложбиной Диван прошла полосой дождевая дымка. «Эх, черт возьми! — с досадой передернул он широкими плечами. — Так и не даст закончить работу!» Мартынь с Галынем тем временем торопились запахать картошку; даже серый шагал по борозде быстрее, чем обычно. Но что пользы: как ни старайся, все равно работу до обеда не кончить. Наверное, так же торопились на овсяном поле Большой Андр с Браманом, но что толку — работы было, по крайней мере, до полдника.

Хотя тучка и промчалась мимо, над рекой с шумом клонились ивы. Очевидно, это было только первой пробой, следом начнется вторая, а с третьей — известно уж — хлынет, да так, что вниз по дороге, вдоль сада, понесутся белые бурлящие потоки. Бривинь захлопнул створку двери, через которую ветер взметал золу с еще пылавших на шестке углей. Он толкнул ногой миску Лача, которую Лиена опять забыла убрать под скамью. В комнате за ткацким станком сидела заспанная и хмурая Лизбете. Тале еще не встала, а старик все харкал, и плевки его долетали до самого мотовила.

— Сволочь! — процедил сквозь зубы Бривинь, проходя мимо ткачихи и отводя в сторону сердитый взгляд. — Отхаркал бы и подох, все равно не жилец…

Лизбете ничего не сказала, только нахмурилась еще сильнее и втолкнула цевку в челнок.

Как и ожидали, еще немного поморосило, но ливня так и не было. После завтрака облака поднялись выше, ветер прорвал в них светлые борозды, шум у реки стал тише, и клены расправили свои смятые лапчатые листья. На время обеда лошадей не погнали за рощу, а пустили на Спилвский луг, чтобы передохнули. Сами наскоро пообедали и на полчасика легли поваляться тут же на дворе, под деревьями. Старший батрак дал слово кончить сегодня с севом и сейчас, примостившись на пороге дома, набивал трубку. Даже Браман понимал, что надо кончить во что бы то ни стало. Подложив руки под голову, он смотрел сквозь листву клена на небо, проклиная облака, за которые никто не мог поручиться.

Но все страхи оказались напрасными. Часам к четырем, когда Мартынь Упит кончил последнюю борозду на картофельном поле и ликующе крикнул «тпру!», так что его услыхала даже хозяйка за ткацким станком, — ветер внезапно утих, и небо стало быстро проясняться. Через час, заложив лошадь в том же рабочем хомуте в телегу, Андр привез борону и до будущего посева ржи поставил под крышу, прислонив к стене риги. Вся гряда облаков тихо опустилась за Стекольный завод и Айзлакстский лес, солнце ослепительно сверкало, и ласточки взвивались до того высоко, что казались не больше стрекоз.

Старший батрак Бривиней вышел на середину двора, сияя подобно солнцу на каштановой шапке его волос, — картуз он нес в руке. Верхняя часть лба словно перетянута обручем — она постоянно защищена от солнца. Грязным, как картофельный мешок, рукавом он смахнул со лба бусины пота и хвастливо тряхнул головой.

— Ну что, разве не по-моему вышло?

Хозяин Бривиней с улыбкой кивнул ему головой.

— Что верно, то верно, — согласился он.

— А теперь пускай льет! — смеялся Мартынь. — Хоть всю ночь лупит. По правде говоря, на том глинистом бугре нам вода нужна, а то ссохнется глина в комья и ничего не взойдет. Вот как прошлой осенью с рожью было.

Сев кончен удачно; субботний вечер, полнолуние — лучшего и желать нельзя. Люди в Бривинях свое дело сделали, — не натворил бы чего тот — наверху. Но повода сердиться у того не было. Анна Смалкайс через воскресенье ходила в церковь, Ванаг с женой и дочерью причащались два раза в год, и старший батрак не какой-нибудь безбожник, хоть и здорово выпивал и любил почесать язык. Браман, — но разве можно принимать всерьез его проклятия? К тому же наняли его только до Мартынова дня, а по одному взятому на сезон батраку, хотя бы и отпетому бродяге, судить обо всех бривиньских было бы не только несправедливо, но и просто глупо.

Ванаг с доверием и надеждой поглядел в синюю высь над головой и проговорил:

— Ну, теперь до вечера ничего начинать не стоит, пускай там доделают что надо по хозяйству, а что — ты сам лучше знаешь…

Старший батрак хорошо знал, что и когда нужно сделать. Галынь и Браман могли сгрести солому у риги, на месте прошлогодних скирд, перетаскать в хлев, а то там полно навозу, — работницы, доя коров, вязли в нем по щиколотку. Сам Мартынь с Большим Андром принялся разбирать сложенные в кучу еловые ветки; верхние подсохшие сучья кидали в сторону, а прелые и заплесневевшие тут же мелко рубили. Когда вывезут навоз из хлева — пригодятся на подстилку, пока рожь не обмолотят.

Батрачки, болтая и пересмеиваясь, убирали двор граблями и метлами — за неделю скотина загадила все углы. Из дома доносился запах горячих щей и лепешек. Хозяйка хлопотала в кухне, Лаура в комнате все пыталась петь, но так фальшиво, что Анна не выдержала, нагнулась к самому уху Либы, чтобы Лиена не услыхала, и обе прыснули, прикрыв рты уголками платков. Даже Осиене, спеша из амбара с крупой, не прикрикнула на Тале, которая вместе с обоими малышами, раззадорившись, каталась по свежевыметенной муравке. На горке Маленький Андр громко распевал за дубом песни Лиго, стараясь перекричать карлсонского пастуха Заренов, пение которого доносилось из кустарника, что пониже рощи.

Хозяин Бривиней легким шагом, но ничуть не спеша, вышел со двора взглянуть на только что заборонованное овсяное поле и проверить, не взошла ли рожь в низине. На горе за Спилвским лугом, уже у самого загона, Осис за бороной понукал своего чалого: он тоже хотел кончить до вечера. Все было в наилучшем порядке, Бривини и в этом году отсеялись первыми в Межгальской волости. Первыми!.. В этом году?.. А разве Бривини в иные годы… разве они вообще когда-нибудь и в чем-нибудь были последними или хотя бы вторыми?

В темных глазах Ванага заиграла улыбка. Ладонь привычным движением поднялась и разгладила бороду — на этот раз даже два раза кряду.

Однако мелкие домашние работы и уборка все же затянулись до сумерек, словно в канун большого праздника. Когда оба Андра и старший батрак, выкупавшись у плотины Межавилков, пришли домой, Браман уже сопел за столом. Щей на столе еще не было, но теплую гречневую лепешку можно есть и всухомятку. Хозяин вынес из своей комнаты зажженную лампу, осторожно держа обеими руками, и повесил на гвоздь над головой Мартыня. Эта лампа была настоящее чудо — первая такая на всю волость. Подарил ее Ванагу дальний родственник Иоргис из Леяссмелтенов, по фамилии тоже Ванаг, который всегда привозил из Риги какую-нибудь диковинку. У нее было восьмилинейное стекло с зажимом внизу, горела она ярко и не коптила. На стеклянном резервуаре металлический обруч, а сзади блестящий жестяной круг, — глазам глядеть больно. Всю комнату осветило, в открытую дверь стало даже видно больного старика. Лампа, верно, брала много керосина, и Лизбете опасалась, что осенью, в длинные вечера, не хватит полштофа на месяц.

Мартынь потеснился на скамейке, чтобы для хозяйки и Лауры осталось побольше места. Большой Андр с работницами уселись в ряд с Браманом, только когда Лиена принесла миски с мясом и щами, а хозяин занял свое место в конце стола. Для Маленького Андра ужин, как всегда, поставили на лежанку, сам он только что вбежал запыхавшись, едва сдерживая громкий смех. В таком же настроении следом за ним в комнату ворвался его друг и залез под стол. Где пахнет мясом, там и кости найдутся, пес это знал по опыту.

Увидев на столе щи, Браман бросил половинку лепешки обратно в лубяное лукошко и зажал в кулак ложку. Каждый помечал свою ложку особой меткой на черенке — крестиком, зарубкой или черточкой. Браман в метке не нуждался, его ложка особенная — почти круглая и очень глубокая; он никогда не забывал захватить ее, когда в Юрьев день переходил к другому хозяину. Этим черпаком он загребал как можно больше гущи и, не жалея, сыпал соль. Мясо на этот раз подали в отдельной миске, и он расшвыривал ложкой кусочки поменьше, пока не выбрал самый большой. На левой руке вместо большого пальца у него был обрубок, на указательном тоже не хватало сустава, но кусок мяса он ухитрялся сжимать с такой силой, что жир стекал по руке под обшлаг рубашки. Трехнедельная щетинистая борода так почернела от грязи, что не было заметно седины. Только белки глаз сверкнули, когда он, чихнув, взглянул через стол на старшего батрака.

Тщетно морщился Мартынь Упит, подавая пример воздержанности и приличия. Ему это давалось не так-то легко: частенько, положив в сердцах ложку, он вставал из-за стола полуголодным, а после отрезал в кладовой ломоть хлеба. От долголетней службы ложка Брамана потрескалась, и от миски до края стола тянулась длинная дорожка щей. Женщины всякий раз тщательно проводили донышком ложек о край миски, чтобы ни одна капля не упала. Андр, из предосторожности, ел повернувшись к столу боком: даже за один неосторожный взгляд Браман однажды так отчитал его, что еще раз испытать не хотелось.

Сегодня хозяин ел усердно, будто сам целый день на ноле проработал и помог кончить посев. Почти так он и сказал:

— Хорошо, что нам удалось отсеяться в сухую погоду.

Старший батрак только и ждал, чтобы заговорил хозяин, — молчание ему давалось с трудом.

— Если вмесишь семена в грязь, толку не будет, — тотчас отозвался он. — Когда я жил в Яункалачах, у нас однажды незапаханную картошку затопило в бороздах. Ливень прошел здоровенный, на другой день еще вода стояла. Картошка выросла крупная, — а что радости, когда вся в белых пятнах. Весной открыли ямы, а там все раскисло; так больше половины и пропало.

— Ну, опять замолол! — проворчал Браман.

Мартынь только сердито повел на него глазами; с этаким и спорить не стоило. А когда в Купчах овес в дождь забороновали — вырос один чертополох, работницы убирали в рукавицах, иначе нельзя снопы вязать. Мартынь знал столько разных случаев из собственной жизни и из чужих рассказов, что стоило только начать с одного, как они тянулись нескончаемой вереницей. И чем больше историй, тем легче убедить слушателей, что он, Мартынь, говорит правду, а не этот обжора напротив.

Но Браману сейчас не до его рассказов. С большим куском он изрядно влопался: костей в нем оказалось больше, чем мяса. Сердито крякнув, бросил кость под стол, где она сразу захрустела в зубах Лача. Работницы переглянулись. Большой Андр утирал рот рукавом, а пастушонок на лежанке поперхнулся и закашлялся. Браман окинул всех пристальным взглядом, но ничего подозрительного не заметил. Вытер нож о порты, сложил его и начал шарить в карманах. Пришло время обычной отрыжки, и на столе появился кисет с порошком. Проглотил и повернулся к двери.

— В тот год, когда я в Рийниеках батрачил, после сева задали целый пир. Поросенок жареный, лепешки из московской муки, пиво…

Ванаг как будто не слыхал Брамана, да и никто всерьез его не принимал. Однако хозяин поднялся не спеша и в той медлительности, с которой он пошел к дверям, было что-то такое, отчего все разом посмотрели ему вслед. Хозяйка вышла вместе с ним, а батраки остались сидеть в торжественном ожидании, совсем как на молитве в воскресное утро. Только старший батрак нервно достал кисет с табаком, но не стал закуривать, а положил на стол.

Хозяин вернулся с полштофом спирта, хозяйка принесла три стакана, чайную ложку и сахарницу. Чаю к ужину не подали, и Бривинь налил в стаканы холодной воды из кружки Брамана, бросил в каждый по пяти кусочков сахара и, поставив все три в ряд, стал поочередно размешивать — спирт можно подливать, лишь когда весь сахар разойдется.

Это занятие требовало большого внимания. Ложечка, звеня, постукивала о стекло; сверкая в ярком свете лампы, поднимались вверх мелкие пузырьки. Очень уж все это было соблазнительно. Старший батрак, отвернувшись, ерзал на скамейке. По виду могли подумать, что ему невтерпеж, что он не может дождаться, — поневоле нужно сказать что-то. Браман только что помянул Рийниека — без этого здесь редко удавалось поесть. И Мартынь, приложившись затылком к стене, презрительно фыркнул:

— Ты все со своим Рийниеком… Разве он пиво варит — это пойло, а не пиво! Правда, бочонок у него есть подходящий и по берегу в кустах полно хмеля. Но ежели сноровки нет и солод поджарить как следует не умеет… Спросил бы у нашего Осиса, он бы научил.

На Брамана звон ложечки о стаканы производил совсем другое впечатление. Его серые глаза не отрываясь следили за плясавшей в руке хозяина ложечкой и щурились, становясь все злее.

— Осис! Вот тоже нашел мастера! — пролаял в ответ Браман. — Сам-то он что сварил на пасху? Что воду лакаешь, что это пиво — разницы никакой!

Действительно, на пасху Осис сильно разбавил пиво, и ни пены, ни настоящей крепости не было. Не зная, что возразить, Мартынь вскипел:

— Ну, тебе-то пиво нужно, как латгальцам, — с багульником да с табаком, чтобы глаза на лоб лезли, чтобы с двух штофов посреди двора свалиться.

Сказав это, он вдруг вспомнил случай из своего неисчерпаемого запаса. О тех же Рийниеках, — от них никуда не уйдешь. Ну вот хотя бы о старике, который давно помер, но не все ли равно… Тогда тоже только что отсеялись, как и сегодня. Старик слыл гулякой, почище Волосача. Но зато уж хозяин был хоть куда — три батрака при клочке земли, лошади — гора горой, каждый год в одно время с даугавцами кончал сеять. Кончал последнюю полосу, когда рядом, в Гаранчах, еще только зябь поднимали. На радостях хозяин после обеда пошел в корчму за полштофом, — тогда еще Рауды и в помине не был, а был Валодзе. К полднику домой вернулся; ну, конечно, у Валодзе успел перекусить. Ячмень у него внизу, ближе к реке. Сел он под окном и глядит, как батраки боронят. Скучно стало, — хлебну, думает, глоток, никто не заметит. Хлебнул раз, другой, третий, пока бутылка не опустела. Надо, значит, идти за новой. Чуть побольше версты будет, дело плевое. А с той, другой бутылкой, только до поворота к усадьбе добрался — да тут и свалился. Ячмень забороновали, поужинали, батраки сидят и ждут, когда посев вспрыскивать будут, но ни водки нет, ни хозяина. Смеркается уже, хозяйка рвет и мечет: ну известно, этот гуляка повстречался с какими-нибудь шалопаями и до свету домой не явится! У батраков тоже все кипит — сиди тут как дурак и жди, пока он, навалявшись за день на боку, гуляет в корчме! Пойдем за ним да вышибем его оттуда, как пробку. Только свернули с большака, а в том самом месте, где нынче лавку строят, кто-то в канаве барахтается, под самым кленом…

— Под ясенем! — крикнул Браман, словно батрак ему на мозоль наступил.

Мартынь так и замер на полуслове. Ну слыханное ли дело прерывать человека на самом интересном месте! Нет, надо скорее рассказывать дальше, чтобы совсем не испортить впечатления.

— Кто-то барахтается под самым кленом…

— Тебе говорят, под ясенем! — И Браман ударил по столу левой беспалой рукой. Видать, что в этом важном споре он не уступит, хотя бы дело дошло до драки. — Ты что, ослеп, где ты у Рийниека клен видал? Восемь ясеней стоят в ряд у дороги.

Мартынь Упит обомлел. А дьявол его знает, может, и впрямь ясени, может, он их спутал с кленами, что вдоль прогона растут…

— Под кленом или там под ясенем, не все ли равно, что у него там… Лежит бревном, впору волоком домой тащить. Шутка ли, три полштофа в такую жару!..

Опять вмешался Браман.

— Два полштофа, а не три, один ты прибавил!

У Мартыня от обиды даже в глазах потемнело. Больше уж уступать нельзя.

— А я говорю — три! Хоть отца моего спроси, он тогда рядом жил, в Лиелспурах!

От возбуждения он совсем забыл, что спросить отца его невозможно: вот уже двенадцать лет как он лежит в земле на иецанском погосте. А Браман свирепел все больше:

— Твой отец такой же врун, как и ты! И про картошку в Яункалачах, и про овес в Купчах ты тоже сам выдумал. Чертополох там вырос потому, что у Купчи никогда лошадей не было, а с такими драными кошками, как у него, не попашешь. А ежели ямы с картошкой неумело прикрыть да еще сухая зима выдастся, то весной, у кого хочешь, все раскиснет.

Щетинистое лицо старшего батрака побагровело.

Усомниться в его правдивости — да большей обиды и придумать нельзя!

— Что ты, такой-сякой, понимаешь в крестьянской работе! Всю жизнь только в канавах ковырялся. Как пошел в каменщики, когда на чугунке мост строили, небось сразу пальцы отшиб. Шут гороховый! Разве ты умеешь с лошадьми обращаться? С чего у Лысухи глаз слезится? Кнут такой, что до ушей достает. Живодер ты, а не пахарь! Хоть отец мой и болтливый был, зато честный. А кто твоего не знал? Кто старому Тупеньвилку за три рубля ригу подпалил?

Мартынь Упит отличался крайним добродушием, редко кто видал его рассерженным не на шутку. Но подобного унижения перед всей дворней он стерпеть не мог. Рассердившись, не знал меры, а сдержать язык ему и без того было трудно.

Помешивая в стаканах, Ванаг все время ухмылялся в бороду: хозяину на руку, когда батраки не ладят, — тогда будут следить друг за другом и не надо подгонять их в работе. Но сейчас перебранка зашла слишком далеко — при чем тут три рубля и рига Тупеньвилка?! Он строго кашлянул, пододвинул каждому по стакану, а свой приподнял и чокнулся.

— Ну, выпьем за хороший овес!

— И за хорошую картошку! — весело отозвался старший батрак. О ссоре он уже забыл, был отходчив.

Но Браман так зажал стакан в горсти, словно хотел сплющить его. Метнул через стол гневный взгляд, одним глотком отпил до половины и сердито крякнул.

Разинув рот и не мигая, Большой Андр смотрел на говоривших, губы сами двигались вслед за словами Мартыня. Он мог просидеть вот так всю ночь, слушая его длинные рассказы. Вдруг он вспомнил, что Лаура сидит напротив, поскорее вытер мокрые губы и покраснел.

Но что для бривиньской Лауры какой-то мальчишка, сын испольщика! Она даже не взглянула на него. Опершись на край стола сложенными под плоской грудью руками, она с явным равнодушием и даже презрением слушала ссору батраков. Даже вряд ли слушала, ее взгляд ревниво следил за тремя работницами, что-то оценивая и сравнивая.

У бривиньской Лауры были поводы для сравнений и оценок. Ее самое красавицей никто не считал, и она это знала хорошо. Ростом была лишь на полголовы ниже отца, но в остальном очень на него походила: сильные, чуть приподнятые плечи, короткая шея, слишком высокий для женщины лоб, широковатое скуластое смугло-желтое лицо с невыразительными чертами, отчего одним она казалась надменной, а другим суровой. Она имела право на эти качества; дочери господина Бривиня пристало быть гордой, а серьезность, которую можно принять за суровость, в тридцать лет была так же естественна, как сероватый налет на зелени листьев в конце лета. Темные жесткие волосы плохо поддавались гребенке. Как ни приглаживай, на лбу или за ушами выбьется какая-нибудь упрямая прядка. Бархатистыми глазами и черными бровями она пошла в мать, а та — родом из палейцев, среди которых много таких.

У Либы Лейкарт и Анны Смалкайс не на что было и смотреть. Правда, лица они кое-как уберегли от солнца, зато носы были коричневые и блестели, словно приставленные не на своем месте. У Либы нос широкий, с необычайно острым кончиком, слегка нависшим над горьким вдовьим ртом. На длинном лице Анны заметнее всего были круглые, точно удивленные, глаза и два торчащих кривых передних зуба, из-за которых она как-то приятно шепелявила.

Но при взгляде на Лиену в глазах Лауры блеснуло что-то острое, похожее на желтый коготь мышиного ястреба. Что она за принцесса такая. Разгуливает загорелая — чернее Мартыня Упита. И сейчас платочек спал с головы конечно уж для того, чтобы были видны две толстые светлые косы, тяжелым жгутом падавшие на спину, и ушко, которое так и хотелось ущипнуть… Вот она облокотилась на стол и подперла ладонью округлый соблазнительный подбородок — конечно, только для того, чтобы широкий рукав кофты, спадая, почти до локтя обнажил белую, словно точеную, руку. И как умеет она держать голову — чуть-чуть приподнятой, так что от света лампы искрятся ее темно-синие глаза! Что ни говори, а все у нее с умыслом, с расчетом — и легкая грусть в глазах, и две ямки у влажного рта. Это все, чтобы дразнить других девушек и заставлять мужчин смотреть на нее так, как сейчас посмотрел отец. Да разве только смотрят? Нет, то погладят по головке, то потреплют по плечу, а может быть, даже и по этой бесстыдно выставленной до локтя руке. Разве отец когда-нибудь прикрикнул на нее, как полагается хозяину и владельцу усадьбы? И чего только они все балуют ее? Даже Маленький Андр — и этот паршивец вырезал ей черенок для граблей, натаскал из леса молодых березок и поставил в клети у ее кровати…

Лаура заерзала, точно скамья под ней стала жесткой, смуглое лицо ее еще больше ушло в тень. Но она сдержалась, и глаза ее заблестели, по-прежнему бархатистые, равнодушные и гордые. «Будь ты похожа на самого ангела, все равно была и останешься дочерью Пакли-Берзиня. Сегодня вечером ты вымыла в речке ноги, и сейчас они чистые, а завтра тебе придется все равно шлепать по навозу в хлеву у Бривиней. На тебе всегда одна и та же кофточка с полинявшими желтыми цветочками и заплатой на локте. И не помогут тебе ни твоя красота, ни твои двадцать лет — Карла Зарена ты все равно не получишь. Минет двадцать пять лет, минет тридцать, тогда и рада будешь, если тот же пустобрех Ян Браман возьмет тебя в жены».

А Мартынь Упит в это время подсчитывал сроки посева и спорил с Браманом, который все старался доказать, что последний лен нужно сеять на неделю позже, чтобы не весь созрел разом и можно было бы убирать его постепенно. Лизбете ушла спать, поднялась и Лаура. Но вдруг в глазах ее опять сверкнули желтые огоньки.

— Что ты сидишь, как сонная! — набросилась она на Лиену. — А стол так и простоит всю ночь неубранным?

Лиена вскочила, сквозь загар было чуть заметно, как она покраснела. Либа одобрительно кивнула головой: еще бы, ее неделя убирать, а она сидит, словно перед нею стакан грога поставили. Покраснев, поднялся и Большой Андр, будто этот окрик в какой-то мере относился к нему. Маленький Андр успел внести мешок с соломой и уже спал возле лежанки, укрывшись от мух попоной. Лаура вышла нахмуренная, на лбу поперечная морщинка, как у отца. Обычно она не пререкалась с батрачками, даже разговаривала с ними редко, но сегодня вечером этот окрик вырвался у нее невольно, и ей было немного стыдно.

Лиена вытерла стол, осторожно обводя тряпкой вокруг локтя Брамана. Когда наружная дверь захлопнулась и Лиена через двор ушла к себе в клеть, старший батрак прервал свой рассказ о небывалом юрьевском ячмене, что вырос когда-то у него в Купчах, и кивнул головой в сторону ушедшей.

— Кто бы мог подумать, что у Пакли-Берзиня вырастет такая дочь?

Размешивая вторые стаканы грога, Ванаг подтвердил:

— Да, девушка хоть куда, ни подгонять, ни присматривать за ней не надо. Да вот сейчас — чуть только мокрой тряпкой провела, а стол будто вымытый. С Юрьева дня, как стала жить у нас, по субботам двор такой чистый — в любом месте на травке валяйся.

— Как цветок желтоглава, когда весенние воды спадут, — восхищался Мартынь. — А ведь дочь Пакли-Берзиня!

Сокровищница его воспоминаний вновь отворилась, он должен был рассказать, почему Берзиня прозвали Паклей, хотя остальные знали это так же хорошо.

— Случилось это в ту пору, когда Берзинь, еще смолоду, года три пробовал батрачить. Известно, ничего из этого не вышло, такого лентяя и обжору никто держать не хотел. А в ту пору он служил у отца сунтужского барина и поехал раз в Клидзиню с возом льна к скупщику Милке. Милка в ту зиму безменом уже не взвешивал — привез из Риги новомодные весы: товар кладут вниз на большую площадку, а гири ставят на маленькую полочку, подвешенную на цепях. Только пятнадцать пудов потянул воз, а дома взвешивали — семнадцать. Берзинь раззадорился, хочет свое доказать: «Не могли же у меня эти три пуда в Даугаву свалиться, когда река замерзла и лед толщиной в три с половиной фута! Плут ты, жулик, и весы у тебя неправильные, — не иначе, ты носок сапога в эту дыру просунул или пробку вниз подложил!» Милка ни слова, только бороду теребит. «Это не с моими весами-то, а с тобой что-то не ладно. Посмотрим! Становись на весы!» А тот по дурости и вскочил, брюхо выпятив: «Ну, ну, гляди же!» Положили большие гири — Берзинь не тянет, положили поменьше — опять не тянет. Наконец поставили три самые маленькие гири, только тогда и взвесили. Милка подсчитал: «Два с половиной фунта!» — и покачал головой: «Я не говорю, что с тобой что-то не ладно! Эх ты, Пакля-Берзинь!»

Только сам рассказчик посмеялся над своим рассказом. Браман презрительно фыркнул, Ванаг снова пододвинул стаканы.

— Ну, за новый клевер!

Мартынь Упит даже не поморщился как следует — очень уж был восхищен повторным угощением.

— За новый! Вырастет и зацветет, за это ручаюсь! А будущей весной по ржи еще десять пурвиет засеем, пускай только Осис зимой готовит колья с развилками.

В имении клевер пробовали сеять еще при старом помещике Ремерсе. Но о скирдовании тогда никто понятия не имел. Барский староста, дед теперешнего сунтужского барина, надумал сушить клевер, как сено: разворошат покос, с одного конца стороны обсохнет, перевернут на другую. Неделю так ворошили, а он все зеленый да зеленый — домой не свезешь, в стога метать также нельзя. А тут как примется дождь лить, да два дня кряду — и все пропало: мелкие листочки и головки опали, а будылья не ест ни лошадь, ни корова. На том и кончилось.

Мартынь Упит смеялся от души, встряхивая густыми каштановыми волосами, отросшими почти до плеч.

— Вот дурьи головы вместе со всеми их старостами. До такого простого дела, как развилки, не додумались!

— Всякое дело непростое, пока не знаешь, — задумчиво сказал Ванаг. — Теперь осенью молотят на открытом току — каток бьет ребрами, лошадь ходит по кругу и тоже топчет копытами, остается только приподнимать солому и вытряхивать зерна. А на барщине в помещичьей риге знали только цеп, и деды наши у себя дома цепом молотили. Теперь такой каток кажется пустячным делом, а попробуй сосчитай-ка, сколько времени прошло, пока дошли до этого? Сто, двести лет?

— Да, чудно, — потер свой изрядно покрасневший нос старший батрак. — Прямо под носом лежит, а взять смекалки нет.

Браман был такой — чем больше пил, тем злее становился. Второй стакан он выпил в два приема, а глаза уже слипались, хотелось спать.

— К дьяволу всю эту новую моду! — буркнул он, сердито тараща глаза. — Когда молотили цепами, какая длинная солома оставалась! Какие крыши получались! Вон у того же Рауды корчма — кто помнит, когда ее крыли? Бревна прогнили, дом осел, а крыша, хоть и обросла мхом, все же цела, капля воды не пройдет. А как теперь, когда солому катком сомнут? Хорошо, если на десять лет хватит, а там подставляй лестницу да полезай чинить.

— В Юнкурах у одного хозяина есть такой станок, — сказал Мартынь, — запрягут лошадь и гоняют по кругу — из осиновых кругляков делают дранку. Сперва крышу отрешетят, потом покроют дранкой и приколачивают гвоздями. Вот это крыша! Белая да гладкая, как полотно.

Браман сжал кулаки, словно Мартынь со своей дранкой хотел нарочно разозлить его или обидеть.

— А долго ли она белой останется? Солома ввек не уступит осине. Одни гвозди сколько будут стоить! Мне уж пускай не рассказывают. Сам дурень, так и других дураками хочешь сделать.

Он оттолкнул пустой стакан, вскочил из-за стола и пошел, торопливо шаркая ногами, — сердитый, низенький, сгорбленный, от тяжелой ходьбы кривоногий; он будто только что вышел из грязной канавы. Старший батрак тоже разозлился.

— Кто сам дурак, того уж глупее не сделаешь! — крикнул он, чтобы услышал Браман.

Но наружная дверь с шумом захлопнулась, на дворе взвизгнул Лач, — должно быть, лежал на дороге и получил пинка. Ванаг примирительно махнул рукой.

— Не стоит с ним, его уж никто не переучит. Да и нелегко старикам приноравливаться к новым временам, новым порядкам.

Больной в углу уже давно потягивался и теперь начал глухо, с задохом, кашлять. Ванаг продолжал тише, хотя старик все равно не мог их слышать:

— Как только мой старик не ругался из-за молотильного катка, из-за бороны с зубьями, да из-за всего… Чудная голова! Сам ведь тоже на некованой телеге не ездил, как его отец. Далеко ли теперь на такой уедешь по нашим большакам или по мостовой до станции?

— Далеко не уедешь! — отозвался Мартынь Упит. Глаза у него блестели, расстегнутый ворот рубахи распахнулся, на шее выступили капли пота — сказывался второй стакан грога. — Каких только перемен я не видел на своем кошачьем веку.

— И не то еще увидишь! — Ванаг тоже заметно захмелел и воодушевился. — Вилков показывал немецкие плуги, у него их шесть на складе. «Почему в имении теперь только такими пашут? — говорит. — Разве Зиверс не знает, что делает? А почему вы, мужики, попытать не хотите?»

— В имении… — недоверчиво улыбнулся старший батрак. — У Зиверса много денег, он все может. Где же нам во всем за имением угнаться.

Видно, Бривиню эта немецкая штука давно засела в голову, он оперся локтем на стол и просунул ладонь под бороду.

— Ковыряем старой сохой, ну и что получается? Почему у нас в ячмене полно сорняков, а овес растет пополам с чертополохом? Потому что корни у чертополоха, как у моркови: сверху пооборвешь, а снизу еще пуще растет. И на парах — глубоко ли запашешь навоз с таким отвалом? Борона его и растаскивает по краям, а когда рожь косить — одни комья под косой. А этот немчуга переворачивает пласт словно ладонью, все что внизу перегниет как следует — вот и удобрение.

Мартынь слушал, улыбаясь во весь рот. И какие только новинки не появляются на белом свете, прямо чудеса! Однако покачал головой.

— В имении — там можно и немчугами и чем хочешь. А сколько этот немчуга стоит? Где нам такие деньги взять?

Ладонь Бривиня уже не лежала под подбородком. Скрестив руки на краю стола, он выпрямился во весь огромный рост, и свет лампы зажег искры в его темных глазах.

— Имение, имение!.. Для крепостных и барщинников имение, понятно, пугало. Арендаторам, понятно, и теперь по субботам приходится стоять там на лестнице и ждать, когда Зиверс высунет в дверь свою козлиную бородку: «Вайнель Фрейман пусть зайдет». А что он нам, землевладельцам, может сделать? Раз я свои проценты весной и осенью банку выплачиваю, я такой же барин, как и он. У тебя, скажем, три тысячи пурвиет пахотной земли, леса, известковые печи, корчмы и мельницы, а у меня, в моих Бривинях, только триста пятьдесят. У тебя девяносто дойных коров, сорок пять рабочих лошадей, полный загон жеребят да телят, а у меня шестнадцать дойных коров и семь лошадей. У тебя пивоваренный завод и житницы, а у меня зерно вместе с соломой в риге сушится. В величине разница есть, не спорю. Да еще — ты фон Зиверс, а я — простой латышский мужик Иоргис Ванаг, — это так на бумаге чернилами пишется, но мой сын Екаб без твоего «фона» будет не хуже тебя. Разве я в Бривинях не такой уж барин, как ты в своем дивайском имении? Разве у меня мало ячменя, разве мой Осис пиво варить не умеет? Разве я не могу свою рощу срубить и продать, как ты свой Бундзовский лесок вырубаешь? Кто мне запретит?

«Мне», «мой» — эти слова он выговаривал так же, как Мартынь Ансон, научившись у Лизбете, — палейцы никогда не произносили, как дивайцы: «мене». Все это звучало так выспренне и гордо, что старший батрак от полноты чувства снова откинулся затылком к стене. Он уже раскрыл рот, но Ванаг не дал ему промолвить ни слова, в нем самом что-то назрело, надо было высказаться до конца.

— Что, я не могу заказать телегу на железном ходу, как Грейнер со Стекольного завода? Ты думаешь, долго я буду хлеб катком молотить? Почему у меня не может быть молотилки и веялки? У Матисона в Клидзине все можно купить. А в Юнкурах один мастер льнотрепалки делает — за сутки можно столько льна натрепать, сколько четыре человека ручной мялкой за целую неделю намнут. Откуда мы деньги возьмем, спрашиваешь? Вот то-то и есть, что денег не получишь, когда будешь работать по старинке, как работали деды и прадеды. Много ли им денег нужно было? Мой старик любил рассказывать, что его отец считал себя богатым, если у него и кошельке пятирублевка была. А сколько я в Ригу вожу два раза в год? Сколько идет одного жалованья каждый год? Вот и это, — он щелкнул пальцем по пустой бутылке, — Рауда тоже даром не даст. Большие деньги нужны, но достать их можно. В бривиньской земле они лежат, нужно только знать, как добыть.

Мартынь Упит глаз не мог оторвать от воодушевленного лица хозяина и старался не перебивать его. Он впервые видел, чтобы Ванаг так расхвастался, — видать, два стакана грога развязали ему язык.

— Какой-нибудь хозяин, арендаторишка помещичьей земли, что он может? Платит за пахотную землю — сколько пурвиет целины поднимет, на столько барин поднимет арендную плату. Кунтрак на десять, на двенадцать лет, ну и живет он, как птичка на ветке, ковыряясь все на том же клочке земли, что еще отец его в лесу раскорчевал. А кто может согнать меня с бривиньской земли? Разве у меня на Спилве камня мало и нельзя в Бривинях все постройки каменные поставить? Если у меня десять пурвиет под клевером, сено я могу целиком коровам скормить, а масло в Ригу повезу. Будет машина лен трепать, то можно двадцать пурвиет льном засеять — сколько это берковцев выйдет, чтобы скупщику Милке свезти? Это разве не деньги? Рийниек со своими Гравиевыми холмишками пусть помалкивает. Телега на железном ходу! А мне разве нельзя железные оси сделать? Да мы через пять лет на рессорной тележке ездить будем!

Он стукнул ладонью об стол. Мартынь не удержался и хватил всем кулаком, бутылка подскочила, и хозяйка закашляла в своей комнате.

— Ручаюсь, будем ездить!

Мартынь сиял от гордости и тщеславия, точно и ему принадлежала часть бривиньского богатства. Но больше ничего не успел сказать: на дворе свирепо залаял Лач и побежал к клети. Хозяин нахмурился.

— Опять к нашим девкам кто-то приперся!

— Не иначе кто-то приперся, — подтвердил старший батрак. — А может, цыгане к Осисовым овцам подбираются? Пойдем поглядим, а то кто его знает…

Бривинь зашел в свою комнату и набросил на плечо двустволку. Серп молодого месяца сиял прямо над Межавилками. Лач сидел у прогона и нехотя тявкал, должно быть, решил, что особенно тревожиться нечего; но, заслышав шаги, побежал вперед и у самых дверей клети начал лаять уже злее — звал на помощь.

— Это Сипол из Лиелспур, — сказал Мартынь, — к Либе приволокся. Вот бы вам толкнуться разок в дверь и спросить, чего он, кобель, на чужом дворе ищет.

Когда подошли к клети, Лач смолк и, помахивая хвостом, пошел к ним навстречу. Он не знал, нужно лаять на гостя Либы или нет.

— Что там спрашивать, — тихо отозвался Бривинь, — у каждого ведь свои делишки. Дома корова, двое детей — без жены никак нельзя. А Либа для нас — не велика потеря.

— Какая потеря! Только и есть что язычок — к хозяйке подлизываться. А на работе в подметки Лиене не годится.

— Про Лиену что и говорить, Лиена — это золото!

Дальше хозяин Бривиней не хотел идти, не пристало ему показывать, что он вмешивается в частную жизнь своих батраков. Но Мартынь сегодня вечером был в приподнятом, веселом настроении — ему хотелось что-нибудь вытворить, отколоть какую-нибудь шутку, чтобы и самому и другим было над чем посмеяться. Он топтался у клети.

— Так и тянет наложить задвижку да заткнуть чекой. Завтра утром хозяйке придется девушек выпускать — тогда поглядим, с какими глазами он побежит.

— Не глупи! — сердито прервал хозяин. — На баловство ты не хуже мальчишки. Оставь их в покое, не твое дело. Полезай наверх спать!

Мартынь Упит взобрался по лестнице на чердак клети. Слуховое окно затворено, это Браман прикрыл, чтобы утренняя свежесть не помешала дрыхнуть до завтрака. Мартынь рванул ставню с такой силой, что доски затрещали, пусть там, внизу, тоже знают, что старший батрак Бривиней спать пришел. Он был всегда добродушен и даже робок, но во хмелю откуда у него что бралось.

На чердаке стать во весь рост можно было только на середине. Место, где Мартынь спал, находилось в углу, у стрехи, изголовье упиралось в поделочный материал. Браман расположился точно так же, но по другую сторону чердака. Мартынь опустился на четвереньки и начал шарить свою постель. Вдруг он нащупал что-то постороннее, чему здесь было не место. Ну, конечно, этот бродяга разулся, а лапти и онучи бросил туда, где старший батрак вытягивал свои ноги.

— Прямо на голову готов навалить свое барахло!

Отшвырнул обутки Брамана и прислушался, не ворчит ли тот. Пусть только попробует, тогда узнает, как длинный язык распускать. Но не было ни звука — на месте Брамана виднелся только темный неподвижный комок.

Старший батрак повалился на свое место, натянул полушубок, но сейчас же сбросил — жарко, дышать нечем, лоб стал еще влажнее, чем в комнате.

Мошенник, притворяется, что спит, — должно быть, понимает, что теперь не время для ссоры. А то наслушался бы про все: как неприлично в два залпа выпивать стакан грога, про ту же трехрублевку и спаленную ригу, про сына-пьяницу — про все… Мартынь сплюнул и резко повернулся на бок. Глаза слипались.

В Межавилках сонно, словно нехотя, лаяла собака. Под крышей за стропилами в своем гнездышке зашевелилась и пискнула ласточка, но тут же затихла.

4

Большое, красное, лучистое солнце выкатилось из-за Айзлакстского леса, когда старший батрак Бривиней спускался по лестнице с чердака. Глянул в слуховое окно. С вечера Браман накинул на себя куртку, но во сне сбросил и теперь спал, свернувшись в клубок, и сопел, как паровоз. Мерзнет, подлец, а не просыпается! Однако и сам Мартынь с большим усилием заставил себя выбраться из теплого логова — нельзя же, в самом деле, валяться до завтрака. Последнюю неделю, со всей этой посевной горячкой, у него не было времени взглянуть, какова трава на лугах и оправилось ли ржаное поле после снежной зимы и долгой весенней гололедицы.

По меже между ячменным и гороховым полем кто-то уже прошел, по серой от росы траве протоптан зеленый след; на лугу след сворачивал влево, мимо плотины Межавилков и, должно быть, тянулся дальше вдоль реки, до мостков Викулей. Это Сипол, кому же еще спозаранку бродить по этому сырому, поросшему осокой месту, куда даже скот не выгонишь. Мартынь Упит сердился, словно всю ночь провалялся без сна. Было тихо, ивы стояли, отяжелевшие от росы, на том берегу защелкал соловей и затих. Роса была такая холодная, что даже не хотелось нагибаться и подвертывать брюки.

Ясно, что от этих болотистых низин и в этом году ждать нечего, гибкая осока шуршала вокруг ног, обдавая росой. Дальше в сухой низине трава росла хорошая, возле кустов цвели еще подснежники. Когда они отцветут, вырастет трава, будет где разгуляться с косой. Здесь каждое лето травы по колено. Желтая трясогузка выпорхнула из-под кочки и полетела на ячменное поле. Мартынь раздвинул стебли гусиного гороха — так и есть, гнездышко, а в нем шесть яичек. Нужно бы воткнуть прутик, чтобы косари не наступили, но потом вспомнил, что к сенокосу трясогузка уже выведет птенцов, и не стал отмечать гнездышко.

Ложбинка ручейка полна калужницы. Здесь нечего и смотреть, дождевые потоки наносят сюда с полей много удобрений, и в сырое лето густая полевица даже ложится на землю. Старший батрак побрел к ржаному полю. Да, тут мало радости. По откосу множество плешин, на которых уже показались зеленые стебли васильков, а по краям пробивалась сочная желтоватая зелень метлицы. Проклятая! Ей не вредят ни сугробы, ни весенние холода. Руки сами собой сжались, а во рту набежала слюна при воспоминании о черном, сыром, кисло пахнущем хлебе с метлицей. «Этак, пожалуй, придется опять к даугавцам ехать, занимать зерно для посева». И старший батрак уже заранее почувствовал горечь унижения, словно сам он был хозяином Бривиней.

Пока шел в гору, мимо забороненного вчера поля, на сердце немного отлегло. На середине холма рожь взошла довольно хорошая, даже проклятых сорняков было меньше. Если только ее скосить, смолотить и потом на сильном ветру провеять, хозяева, пожалуй, обойдутся своим зерном. И Мартынь сразу почувствовал в ладонях гладкую рукоятку совка, видел, как под сильным сквозняком из широко открытых дверей гумна течет с лотка серая струя зерна; тяжелое драгоценное зерно, шелестя, отскакивает от стены и ложится в кучу, а мякина для корма свиней легко оседает тут же у ног.

Только что посеянный овес хорошо заделан, мелкие борозды от бороны, точно по нитке, протянулись через горку. Молод-зелен еще Андр Осис, по боронить умеет… Четыре вороны скакали по вспаханному полю и, вертя головами, искали, не осталось ли где-нибудь незасыпанное зерно. «Ишь падаль!» Старший батрак схватил ком земли, по еще не успел бросить, как черные обжоры уже взмахнули крыльями и с громкими криками полетели к лесу. Супруга аиста, свесив желтый клюв через край гнезда, сидела на верхушке дуба, под которым были составлены жерди. Сам хозяин, описав большой круг, опустился рядом и, усердно стуча клювом, хвастался первым удачным утренним вылетом. Аистиха, по-видимому, не верила, ее клюв качнулся два раза из стороны в сторону. «Где бы ты высиживала своих птенцов, если бы мы с Маленьким Андром не втащили на вершину дуба колесо? — Мартынь Упит ухмыльнулся. — Помнишь, как прошлым летом один из твоих детенышей вывалился из покосившегося гнезда, упал на землю и разбился?»

Солнце уже поднималось над торчащим в воздухе крылом ритерской мельницы. Над восточным углом молодого леса потянулся седой туман; но с листьев мелкого кустарника на опушке еще падали большие редкие капли росы. Три березы, словно выбежав из леса, выстроились в ряд. У большой по нижней части ствола протянулся до самой земли буроватый след. Старший батрак возмущенно покачал головой: какой-то мальчишка весной спускал сок, пробуравил дыру для желобка, желобок выдернул, а отверстие заткнуть забыл — дерево кровоточит напрасно. Он срезал ольховую ветку и заткнул рану.

Такой большой рощи, как в Бривинях, во всей волости больше не было. Вверху росли ели, на откосе, вплоть до прибрежного луга, — стройные березы. Хоть и пьяница был старый Ванаг, но рощу щадил, оглоблю для дровней и ту не позволял срубить в своем лесу. Да, совсем как в лесу чувствовал себя Мартынь Упит, когда продирался через мелкие елочки и березки на опушке. Густо растущие деревья были стройны и без ветвей снизу. Еловые и березовые строевые бревна можно будет палить подряд. Зеленовато-бурый мох под ними — как мягкий плотный ковер; стебли вьющихся растений сплелись и закурчавились; лужайки, не опутанные вьюнками, осыпаны нежными белыми цветочками заячьей капусты. Ни ясеня, ни клена здесь не было, только старый вяз, раскинув развилку ствола и далеко отстранив другие деревья, стоял один, как толстая старуха хозяйка, накинувшая зеленый платок. На его сухую верхушку залетел серенький дятел и усердно постукивал носом; ближе к реке долбил его спесивый родственник — пестрый дятел. В роще повсюду порхало и пищало, свистело и трещало; достаточно только внимательнее посмотреть кругом, как сразу увидишь гнездышко, мастерски прилепленное к коре елового ствола или подвешенное на ветке. Иногда неприятное дребезжание серых дроздов заглушало этот веселый шум. Вот с криками, шурша крыльями в верхушках елок, взвилась стая ворон.

— Сволочь этакая! — Мартынь поднял кулак и погрозил в воздух. — Налетели сюда со всего света! Разве здесь, шагов за сто, за ложбиной, не начинаются березы Лиелспур, а за большаком, но ту сторону реки, ели викульских Лапсенов, а там дальше — лес Робежниеков и две рощи Яункалачей?

За леском потянулся орешник, вначале редкий, но чем ближе к опушке, тем гуще, пока наконец не пришлось руками раздвигать ветки, чтобы пробраться сквозь чащу. Мартынь Упит поежился, когда холодные капли росы упали за воротник. Поросль орешника внезапно обрывалась у края глинистого обвала футов в пять вышиной, а под ним по мягкой низине пастбища тянулись кусты черной ольхи и ивняка, пахнущие илом и болотной травой. Солнце уже сильно грело, пар от росы расстилался легким туманом. Из тумана вдруг выплыла Машка, торопливо переступавшая спутанными ногами. Конечно, в орешнике ей делать нечего, она хитрила — должно быть, почуяла своего и пошла навстречу, чтобы тот почесал ей загривок. Получив свое, Машка, по старой привычке, равнодушно взмахнула хвостом и заковыляла дальше. За кустом тихо заржал вороной. «На этот раз у меня ничего нет для тебя», — сказал Мартынь, пожав плечами. Но вороной просил не корочку хлеба, а жаловался: путы сползли под щетку. Мартынь нагнулся, чтобы перевязать, и почувствовал, как вороной хватает его губами за спину. «Ты меня не хватай! — прикрикнул он. — Не видишь — на мне белая рубаха: еще неизвестно, какие у тебя губы!» Из-за другого куста вытянулась голова лошади со звездочкой на лбу, с опущенными ушами, с бельмом на глазу. Серая лежала на боку, выбрав местечко посуше, откинув голову, выпятив круглый, как шар, живот, лукаво посмотрела на проходящего «второго» хозяина. Очевидно, пока ночной пастух спал, она добралась до ржи Озолиня и нажралась до отвала — ее учить не надо. «Ну, ты смотри у меня, озорница!» — Мартынь погрозил ей пальцем.

Костер пастуха уже издали можно было почуять по запаху, Галынь развел его наверху под елью, на сухой полянке, около ржи Озолиня — там, где даже в самые холодные ночи не ложилась роса. Как и все одиноко растущие на поле деревья, ель была низкая, обломанная, с толстыми наплывами, с затекшими смолой порезами и ссадинами на стволе. Костер уже потух, только дымились обгоревшие головешки. Галынь спал, растянувшись, положив голову на бугорок у пенька. Около него лежал до половины сплетенный лапоть и размотавшийся виток лыка. Пастух проснулся только тогда, когда Мартынь, усевшись рядом, начал выколачивать об обгоревшее полено свою трубку, заспанными глазами заморгал, глядя против солнца.

— Тьфу, — сплюнул он, — вот испугал! Кой черт тебя гонит в такую рань в воскресное утро?

Мартынь понял и то, чего Галынь не договорил: Галынь не был ни ленив, ни завистлив, но хозяев за друзей не считал. Однажды в воскресенье, увидев, что старший батрак чинит изгородь выгона, так и сказал Либо: «Мартынь Упит хочет озолотить хозяина». Когда так говорил Осис — это было шуткой, ну а Галынь и впрямь считал, что он пляшет под хозяйскую дудку, что он подлиза, из кожи вон лезет. Сказать Либе — это все равно что самой хозяйке. Мартыня Либа недолюбливала, и он платил ей тем же. Мартынь ответил Галыню только после того, как сделал порядочную затяжку:

— Какая там рань? Слышишь, скотина уже на пастбище.

За кустами на паровом поле сопели коровы и покрикивал пастушонок Андр. Он только что громко пропел песню о тумане и о росе, от которой сыреют ноги и ржавеет железный венчик на голове у девушки. Андр пел с чувством, хотя венчика у него не было.

Галынь рассказал, что вчера вечером сюда приходил Гоба из Лиелспуров. Его хозяин тоже пошел в имение выкупать землю. Мартынь Упит кивнул головой: «Ну что ж, теперь об этом только и говорят».

— В этом году у межгальцев не останется ни одного хозяина-арендатора, — радостно добавил он, точно ему была какая-нибудь выгода оттого, что арендаторы выкупают усадьбы.

— Озолинь не выкупит, — кивнул Галынь в ту сторону, где за кустами лениво дымилась белая трубе Озолиней.

— Сам Озолинь уже стар и денег у него нет. Но найдется другой, усадьба без хозяина не останется. Вот в Цине тоже с будущего Юрьева дня кто-то придет из калснавцев.

— Не калснавец, а вестиенец. Лапса из Ритеров рассказывал, что он знает.

— Канеп, что выкупил Иецаны, тоже вестиенец. — Мартынь Упит вынул изо рта трубку, чтобы сплюнуть подальше. — В полусапожках и сюртуке разгуливает, чисто шут. Никакого толку от этих дивайских хозяев, сами землю не выкупают, а только пускают чужаков в волость.

— Что ж ты сердишься, не все ли равно, кто дом выкупит, диваец или вестиенец? Нам с тобой все равно хозяевами не быть — в Юрьев день бери свое имущество на спину и иди туда, куда наймешься.

Теперь Мартынь рассердился не на шутку.

— Ты рассуждаешь как дурак! Тебе, должно быть, все одно к кому наняться — к латышу или к немцу.

— Все одно, — охотно подтвердил Галынь. — Мне важно только, чтоб работой не донимали и кормили хорошо.

— Чисто цыган! Тебе бы с Браманиете в пару, сколько лет она в Клидзине нянчит детей у Ерцберга.

— Ты думаешь, ей живется хуже, чем нашим Либе и Анне? С лукошком картошки по борозде не бегает и вилами раскидывать навоз ей тоже не приходится.

На минуту старший батрак потерял дар слов, даже трубкой чмокать перестал. Больше всего его злили маленькие глазенки Галыня, в которых все время искрилась непочтительная усмешка.

— Разве тебя в Бривинях замучили работой? Разве в Бривинях голодом морят?

Галынь не волновался. Он вообще говорил мало, не спорил, не судачил. Но так он вел себя не по доброте и не из робости, — Мартынь с первых дней заметил, что он считает себя умнее других и за всем следит, ко всему прислушивается с какой-то затаенной усмешкой. Вот и сейчас — как ни в чем не бывало взял начатый лапоть и желтый костяной кочедык и начал плести.

— У умного хозяина хорошо, — сказал он, обходя вопрос. — Если не кормить, то и работника не будет — это расчет простой. Что может Осис из своего чалого кнутом выбить? Ничего. Приходится подбрасывать овса к сечке. Умный хозяин всегда станет в сторонку и прикинется добрым — пусть старший батрак подгоняет. Бывает, старший батрак поглупее попадется, из кожи вон лезет, себя за хозяина считает. Такой и утром чуть свет поднимется, и вечером последним спать ляжет, когда уж совсем темно. Сам впереди бежит, а другие за ним, знай поспевай. Умный хозяин это понимает — стаканом грога добьется большего, чем другие бранью и криком.

Это было сказано обиняком, но попало метко, не в бровь, а в глаз. Мартынь Упит взял было в руки обгорелый сучок с тлеющим угольком на конце, чтобы прикурить потухшую трубку, да бросил обратно в золу. Думал, думал, что бы такое возразить, но ничего не придумал, вскочил и поспешил прочь. Издали он обернулся и, не останавливаясь, крикнул:

— Лошадей нужно заново стреножить! Путы сползли, ноги натрут! Сплошное свинство!

И еще больше рассердился, что не сумел сдержаться, окрик прозвучал слабо и не произвел должного впечатления. Галынь за спиной только кашлянул, старшему батраку показалось, что в этом кашле звучит скрытый лукавый смешок.

Только у парового поля Мартынь Упит немного успокоился. Канавы, не чищенные пять лет, заросли ивняком, а по краям выросли уже порядочные осинки. Чертову уйму придется своротить в этом году с очисткой канав! Скот пасся на поле, поросшем щавелем, чертополохом, пыреем и одуванчиками. Андр, распевая песни, срезал зеленые ветки и стаскивал в кучу — очевидно, шалаш хотел строить, чтобы забраться в него после обеда, когда начнет палить солнце.

На другом конце поля ранний лен уже начал кудрявиться. Лен в низине, посеянный позже, выпускал только вторые листочки. А как посеяно! Ни одной прогалинки, ни одной плешинки, словно скатертью все покрыто! Гордость за хорошую работу сгладила неприятный осадок от встречи с этим несносным Галынем. Мартынь Упит остановился и восхищенным взором окинул весь простор Бривиней, по которому ходил уже шестой год, но любоваться мог только в воскресное утро.

Спилвская низина была еще буро-зеленой. В самой ложбине, по которой совсем недавно бурые весенние воды неслись к Дивае, еще не успела взойти пушица; водяной трилистник и косатик пробивались редкими пятнами, и даже болотный курослеп неохотно рос в этой трясине. Лишь за сараем, вдоль поля и луга Осиса, по соседству с владением Озолиней, росла хорошая трава, перемешиваясь с осокой только на сырых местах. Вчера еще желтизна была чуть заметной, но сегодня утром лютики ярким причудливым узором заткали весь зеленый ковер.

Обрабатываемый Осисом бривиньский остров, как огромное разрезанное яйцо, брошенное между пастбищем стекольного завода и спилвской ложбиной, простирался до Айзлакстского леса. Трубы стекольного завода дымили, и легкий ветерок растянул серое облако дыма до ритерской мельницы. Мартынь перебрался через трясину и обошел сарай. Вокруг сарая, на том месте, где постоянно разбрасывали и сушили сено, через густую зелень тмина еще не успела пробиться свежая травка. Тмин — это дело женское; старший батрак осмотрел покосившуюся постройку. Крышу непременно нужно чинить, весенние ветры ободрали ее, и местами оголились стропила. Жерди; прислоненные к недоделанным торцам сарая, каждый год приходилось убирать, — прямо стыдно, что в Бривинях поленились зашить стену сарая досками и навесить двери.

На участке Осиса рожь такая же, как в прошлом году, наполовину заросшая метлицей, чахлая, с тонкими листочками, словно безжизненная. И что там может вырасти, если навоза всего от одной лошаденки да трех коров; землю на одном чалом обрабатывает плохо, сеет поздно.

Припекало солнце, трава обсохла, и начали подсыхать брюки Мартыня. То ли он встал слишком рано, то ли вчерашний грог еще не испарился, но голова была как в тумане, а ноги тяжелые. Он забрался под старую яблоню Осиене и сел на землю, прислонившись спиной к Твердому, с одной стороны треснувшему стволу дерева. Крона яблони словно склонилась над рожью. Под ней, как под крышей, ветви переплелись в причудливом узоре, а листва была такая густая, что только редкий блик солнца падал на землю, где успел расцвести лишь один кустик вытянувшегося первоцвета.

Здесь было прохладно и тихо, за спиной задумчиво шелестела рожь. В этом году яблоня будет осыпана цветами; хотя темно-красные бутоны еще не раскрылись, несколько пчел из Межавилков уже жужжали над ними… «За хозяина считает…», «из кожи лезет» — звучало в ушах Мартыня, но теперь уже как бы издалека, не вызывая прежней обиды. Незачем ему из кожи лезть… Голову его качнула внезапно подкравшаяся дремота. Он очнулся и, заметив, что все время держит в зубах незажженную трубку, положил ее в карман портов.

Вблизи послышались голоса. Глаза все еще слипались, но теперь задремать уже было невозможно. Один из говоривших, конечно, был Осис: так медленно, рассудительно никто больше говорить не мог. А собеседник его, отвечавший ему, словно чавкая, тяжело ворочая языком, — это, конечно, поляк Дудинский из Межавилков. Потом громко вскрикнул головастый Лапса из Ритеров, — когда он открывает рот, за версту слышно. Старший батрак Бривиней выполз из-под яблони и снова засунул трубку в рот. Разве он спал? Нет, он вышел осмотреть поля.

Низко сгорбившись под огромной охапкой травы на спине, но переброшенным через топь мосткам прошла домой Осиене. Каждое утро до завтрака, пока дети еще спали, она пасла на паровом поле свою скотину, а затем пускала его на выгон. Тале никак нельзя было заставить присмотреть за скотиной в кустах на острове, — она боялась больших собак со стекольного завода, которые часто гоняли здесь зайцев. Осис вечно мучился с изгородью вокруг выгона: прутья, переплетенные между жердями, высыхали и сползали вниз, получались дыры, через которые лезли на поля овцы, топтавшие лен, — вечно приходилось осматривать и чинить.

Вот и сейчас, повесив топор на локоть, он стоял у выгона, рядом с засеянным вчера овсяным полем, дымил трубкой и прищуренными улыбающимися глазами смотрел на гостей.

Лапса из Ритеров не зря получил прозвище «Головастый»: голова у него большая, круглая. С его серой, как пепел, косматой куделью волос даже шевелюра Рийниека вряд ли могла сравниться. Картуз Головастого походил на приколотый к волосам женский чепчик, в котором женщины посещают церковь. Дудинский из Межавилков, — фамилию его дивайцы выговаривали Дудинцкий, — шел из Айзлакстского леса, где воровал лыко; по пути остановился, чтобы поразмять плечи, поставил вязанку толстым концом наземь и, придерживая, обхватил ее рукой; раздвинув кривые ноги, стоял так, словно приготовился бороться с ней. Порты из мешковины, мокрые по колена, измазанная рубашка без пуговиц, голая грудь поросла седой шерстью, такая же шерсть над узкими злыми глазами, которые не отрываясь жалили головастого Лапсу.

— Викуль в субботу пойдет в имение землю выкупать, — упрямо шепелявил Дудинский.

— Никуда не пойдет, я тебе говорю! — кричал Лапса, размахивая кулаками. — Откуда у него деньги? Три сына и брат — этот дурачок Микель — все сидят дома, а землю пахать некому. В прошлом году лен, разостланный на стерне, так и остался под снегом. Весной коров за хвосты поднимает…

Осис, усмехаясь, кивнул:

— Да, да. Не хозяин, а недоносок какой-то.

Дудинский показал свои желтые зубы и, не сдаваясь, процедил:

— Он выкупит, деньги у него есть.

Осис, подзадоривая Лапсу, подмигнул:

— А может, и есть, как знать.

Для него не было большего удовольствия, как столкнуть лбами таких ослов. Казалось, Головастый вот-вот бросится с поднятыми кулаками, доказывать упрямцу, на чьей стороне правда. Но Дудинский похлопал ладонью по бедру, где на веревочном кушаке у него был подвешен в кожаном чехле нож для обдирания лыка. Мартынь Упит был задиристым только когда выпивал, трезвый же был осторожен, даже трусоват. Нет, Дудинского нельзя задевать. Мартынь бросился между спорщиками, пытаясь остановить Лапсу.

— Ну, как твой хозяин? Шутя выплачивает проценты весной и осенью? На его мельнице деньги так и сыплются, только знай мешок подставляй.

Лапса нехотя прекратил спор.

— Гроши у него сыплются, какие там деньги! Пока у Арделя в пруду вода держится, редко кто придет смолоть один-другой мешок. Этим летом мы с полным возом еще никого не видели.

— Крупу у него ободрать нельзя, — добавил Осис. — Когда сильный ветер, прямо в муку растирает, а когда слабый — половина шелухи на зерне остается. Или сам дела не знает, или в мельничных жерновах что-нибудь не так. Тупень мелет куда лучше.

Мартынь Упит терпеть не мог Тупеньвилка еще с тех пор, как тот обозвал его хвастуном и бахвалом.

— Тупень больше языком мелет. Вот у Ритера в этом году ученый подмастерье.

— Может, он и ученый, — отозвался Лапса, — да не работает, почти каждый день пьянствует. Помольщики ждут, ждут, плюнут и уедут. А без шкалика к нему и не показывайся. Из немцев. Хвастает, что в Елгаве пшеницу через вальцы пропускал. Тоже вальцовщик нашелся!

Лапса тряхнул своими космами — сейчас начнет сквернословить, и Мартынь постарался его отвлечь:

— Ну как твоя корова, не сдохла?

Лапса стих и помрачнел.

— Сдохнуть не сдохла, но и толку этим летом от нее не жди. Только кости да кожа остались — пять недель кровавый понос, откуда молоко возьмется. Я говорил жене: «Не носи ты корм из леса, эта болотная трава для непривычной скотины чистый яд». Но как такой сумасшедшей бабе вдолбить в голову? Сынишка мог бы нарвать травы здесь же, на заренском лугу, — с палкой ведь его никто не караулит, но этому сорванцу по душе больше в болоте змей бить, на ели лазать, штаны рвать, — звереныш, а не мальчишка! Не знаю, что из него только получится…

Осис больше не улыбался. Если послушать Лапсу, то покажется, что ты живешь не на зеленой земле, а по горло увяз в трясине и ржавая болотная вода уже вливается тебе в рот. Разве есть у кого жена лучше? А дети? Что пользы выкладывать все свои горести перед людьми? Все равно никто не поможет.

Он повернулся спиной и начал шарить по карманам, отыскивая кисет с табаком. К таким разговорам Дудинский относился равнодушно. Присев, он просунул руки в лямки, кряхтя вскинул тяжелую ношу на спину и, согнувшись, пошел той же тропой, где недавно прошла Осиене с объемистой охапкой травы. Концы лык перекинулись через голову и болтались, — казалось, что не вязанка похрустывает при каждом шаге, а кости самого Дудинского. Лапса тоже спохватился, что задержался, и поспешил вдоль выгона к Айзлакстскому лесу, где межой шла прямая дорога до Ритеров.

Мартынь, смеясь, указал Осису пальцем:

— Посмотри, Оталя опять ломает твою новую изгородь!

Норовистая бурая Оталя уперлась комолым лбом в только что починенный плетень и ловко его разворачивала. Осис схватил в руки прут и, осторожно подкравшись, стеганул ее два раза. Корова отскочила, лежавшие в траве овцы испугались и шмыгнули в кусты, белоголовый теленок, пошатываясь, поднялся и побежал за ними. Спутанный чалый стоял и равнодушно смотрел, как хозяин гонял этот глупый скот. А Оталя уже лениво жевала жвачку, отгоняя хвостом мух, как будто ей никакого дела не было до всей этой суматохи.

— Эту упрямую скотину не научишь, — сердился Осис. — Самой от этого пользы нет, а изгородь ломает как будто нарочно, чтобы овцы в рожь лезли.

Да ведь на твоем пастбище, кроме этой чахлой травы, есть нечего, — покачал головой Мартынь.

В том-то и дело, — согласился Осис. — Что мне проку, что участок большой, — на нем только кусты да болото. Конечно, если кустарник вырубить, хорошая трава вырастет. А какая польза испольщику расчищать леса Бривиней?

— Пользы, правда, никакой. Хозяин уже пронюхал, что ты подыскиваешь другое место.

Осис ничего не ответил, очевидно боялся, что этот болтун передаст хозяину.

— Что ты пустую трубку сосешь, возьми набей моего табаку.

Они закурили и пошли домой — Мартынь впереди, а испольщик позади. За клетью только что скрылась Осиене, как паук с серым пузырем на спине.

— Ты бы ее побранил, — сказал старший батрак, — вредно ей сейчас такую тяжесть таскать.

Осис вздрогнул.

— Чего ей говорить! Наш скот только и поест, что по утрам на паровом поле. А как поле запашем, то и корма не будет, кроме того, что она на спине принесет.

— Ну, тогда луг скосишь, и Тале сможет пасти на нем.

— Да, тогда сможет.

Дошли до самого топкого места спилвской низины. Бревна, настланные на проезжей дороге и развороченные, ободранные колесами, лежали вдоль и поперек. Старший батрак зацепился ногой и чуть не упал.

— Да здесь сущий ад! Как ты пробираешься с навозом на свой остров?

— В сухую погоду еще туда-сюда — нарублю ветвей и набросаю в топь. Но после ливня — беда! Телега ломается, лошадь калечится. Можно бы настлать мостки, в загоне ельника много, да на один год разве стоит трудиться? Сделаешь, надорвешься, а в Юрьев день уходи на новое место…

— Да, правда, — согласился Мартынь. — Если договорились только на один год, то испольщику трудиться не стоит. Помнишь, как было с твоим шурином Калвицем в Вецкалачах? Распахал сухую поляну, на хлев поставил новую крышу, а у хозяина сестра выходила замуж, домишко-то ей и понадобился. Хорошо еще, что в Силагайлях нашлось свободное место, а то продавай скотину и имущество и опять иди с женой батрачить к новому хозяину или лесорубом в имение.

— Испольщик и арендатор что птичка на ветке, — усмехнулся Осис. Смех у него был такой грустный, что у Мартыня защемило сердце.

Жизнь Осиса такая тяжелая, что и говорить о ней не хотелось. Мартынь Упит попытался думать о другом. Не особенно приятное зрелище являла собой эта спилвская низина Бривиней. Вверх от дороги, близ поля, — пастбище и выгон усеяны кочками, в ямах скоту поживиться печем. Вниз, до Диван, — низина каменистая, поросла редкой черной ольхой, не то луг, не то болото. У дороги пруды для мочки льна, заросшие аиром. Старший батрак покачал головой.

— Расчистить бы их нужно. С каждым годом зарастают все больше. Лен в этой ржавой воде после трех недель становится красным.

— Если бы у меня был договор на шесть лет, — сказал Осис, — я со дна этого пруда вычерпал бы весь ил на глубину в пять футов да свез бы его на остров, где белая глина и песок, — увидали бы, какая там рожь может расти! А внизу такая жирная глина, что и лен вышел бы хоть куда. По правде говоря, здесь нужно прорыть отводную канаву от трясины Озолиня до Диваи, и еще одну через мое пастбище — вот ты посмотрел бы: не стало бы ни пушицы, ни водяного трилистника, начала бы хорошая трава расти.

— Ты думаешь, Бривинь этого не знает? Планы у него большие, только не успевает. Постройки разваливаются, первым делом их спасать нужно… Этот старик, сволочь, все почти прахом пустил. У сына — голова, но этого мало, нужны деньги.

— Пусть отдаст мне землю на шесть лет, я ему этот остров сделаю таким, что не узнает. По этой же Спилве на паре можно будет проехать.

— Почему не поговоришь? Может быть, и отдаст. Разве только тебе выгодно? Ему тоже на пользу. Что в землю вложено, с собой ведь не унесешь. Бривиню лучше тебя испольщика не найти.

— Ну как мне говорить, разве он сам не видит? Идти и просить — это мне что в петлю лезть.

— Это правда, ты не такой, чтобы просить. Он, видишь ли, сердится, что ты другое место подыскиваешь. Если уж надумал, я на твоем месте осмотрелся бы — не будет ли выгоднее у Озолиня. Старик — хороший человек, и кроме того, твоя Анна у него работает.

— Человек-то он хороший, что и говорить, да и сама тоже. И согласен хоть на шесть лет, да мне не подходит. Я присмотрелся, взвесил, обдумал и с Марой переговорил, — но нет расчета. Его маленький домик, где жил Лауска, уже третий год пустует, в хлеву провалился потолок, в комнате печь развалилась. Этот хулиган, мальчишка ритерского Лапсы, по всей округе все ломает, куда только не заберется! Хозяин ничего сделать не в силах, — мне самому придется подвозить бревна и кирпичи, а может, и платить мастеру. Земли он готов дать хоть тридцать пурвиет, и не хуже той, что у меня здесь, на острове, хотя тоже запущена, и канавы лет десять не чищены. Все это можно еще стерпеть, не впервой мне, хозяину, из пустопорожнего места делать плодородное поле. Но что из этого, если пастбище все в той же спилвской трясине? Шесть пурвиет торфяного болота, где на кочках растет только брусника да багульник. И скотина будет держаться только на охапках, которые Мара принесет; а разве сможет она в будущем году столько таскать? Новую скотину вырастить и думать нечего, того же теленка не продержишь. И семян на весну тоже нет, в магазине брать придется. А кто не знает, какие семена в магазине, чего можно ждать от них осенью. Нет никакого расчета переходить…

— Если так, то конечно, — согласился Мартынь.

— Это было бы еще ничего, если бы у Озолиня все не висело в воздухе. Когда помещик принимал у него весенний платеж, будто бы говорил, чтобы готовились выкупать землю, все хочет продать в собственность. «А где я деньги возьму? — спрашивает меня Озолинь. — И зачем нам, двум старикам, свои последние годы надрываться, все равно дом чужому достанется».

— Разве про сына он ничего не знает?

— Второй год ни писем, ни известий. Как уплыл на корабле — словно в воду канул, может быть и в живых уже нет. Сколько их тонет в море. А если придет в Озолини новый хозяин и скажет: «Мне испольщика не надо, один справлюсь», — ну что я тогда? Строился, надрывался, мучился…

Мартынь грустно покачал головой.

— Да… Тяжела и у вас, у испольщиков, доля. Придется тебе как-нибудь перебиться в Бривинях.

— Придется, ведь в другом месте лучше не будет. Правду говоря, здесь-то еще жить можно. Пастбище плохое, но зато простор, есть где скотине погулять, да и кусты кругом, овод не одолевает. Комната своя, отдельная, не так, как у других, — по две семьи вместе ютятся, дети дерутся, женщины около одной плиты ругаются. Хозяин — плохого слова о нем не скажешь, испольщика за человека считает. «Возьми мешок и насыпь», — разве другой пустит так в свою клеть? Весной в магазине поручился. А осенью придется новую лошадь покупать — прасол Рутка без поручителя не доверит.

— Ванаг поручится, не откажет… — Тут Мартынь Упит порывисто тряхнул головой. — Ну да ведь ты и сам — овечья душа: только помнишь, что он тебе, а что ты ему — знать не хочешь. Сам царапаешь землю старой бороной, а хозяину уже четыре с зубьями сделал. Нужны ли колья для скирд, или корыто сколотить, иль на кадку набить обручи — все это чьих рук дело? Много ли раз за лето ты после обеда давал костям покой?..

Испольщик отмахнулся почти сердито:

— О пустяках говорить не стоит. Как не сделать, если тут же при доме живешь и видишь, что требуется. В таком большом хозяйстве каждый день приходится что-нибудь да поделать. Много времени на это не нужно, а кости я и в гробу протяну.

— Именье у него, а не усадьба, — сам хвастается. По правде говоря, для тех же починок ему нужно держать какого-нибудь старикашку, не попадись ему такой услужливый кукушкин батрачок, как ты, такой бессребреник-испольщик.

Это показалось даже добродушному и тихому Осису слишком обидным, он почувствовал себя оскорбленным и с силой провел ребром ладони по усам.

— Ну, положим, услужливее тебя батрака не сыщешь. Даже в воскресное утро тебе не спится.

— Поспал бы, да невмоготу под утро, — оправдывался Мартынь, чуть смутившись.

Но Осис его не слушал.

— У тебя что утро, то и вечер, а знаешь ли ты, сколько получает старший батрак в настоящем именье? Именье — да, у Бривиня-то оно, пожалуй, есть, а у тебя что? Сапоги и те за шесть лет не удалось справить. Радуешься, если он тебе привезет новую пару постолов или фунт табаку. А разве ты сам не заработал бы на это?

Мартынь смутился еще больше, как всегда случалось с ним, когда одного бахвальства оказывалось мало, и сконфуженно пробормотал:

— Пропиваю я многовато…

— Да много ли у тебя уходит на пьянство? Всего две рубахи у тебя, да и те не держались бы на плечах, если б Лиена Берзинь не чинила.

— Лиена — золотой человек! Если б те две батрачки были такие же, то в этом году в Бривинях…

Но на этот раз переменить тему разговора не удалось: Осис твердо решил высказаться до конца обо всем, что они обсуждали с Марой.

— Разговор идет не о Бривинях, а о тебе. Как долго думаешь ты бродяжить по волости и помогать хозяевам копить богатство? Работаешь за двоих, а что получаешь? Хозяин использует тебя, как последнего дурака, за стакан грога ты готов из кожи лезть.

Мартынь Упит густо покраснел. «Из кожи» — то же самое и Галынь говорит; очевидно, все они так думают о нем, судачат за его спиной. Но испольщик не дал Мартыню времени, чтобы рассердиться.

— Даже этого тряпичника Звирбула из Гаранчей ты не стоишь. Что говорить о Звирбуле! Деньги копит, подожди немного — выстроит домишко у станции. Когда мне было тридцать два года, как тебе, Анна уже коров пасла у хозяина, а Андр цевки Маре наматывал.

До сих пор весь смысл жизни для Мартыня сводился к тому, чтобы его считали первым батраком в волости, восхищались им, хвалили. А теперь хулят, прямо в глаза дураком называют, сравнивают с этой обезьяной Звирбулом из Гаранчей! Что испольщик говорит в его пользу, трудно было понять, — Мартынь чувствовал себя глубоко оскорбленным и униженным. Горло сжалось, слова зазвучали глухо и казались чужими:

— Нашел, чем кичиться! Разве твой Андр и Анна не такие же батраки? Разве Тале за миску щей по субботам всю неделю не вертит прялку с цевками для хозяйки? И ты сам — разве не вскочил раньше моего и не помчался с топором к выгону? Что ты других коришь? Кто из кожи вон лезет, если не ты?

Что правда, то правда. Но Осис не сердился понапрасну и не обижался, он привык все взвешивать, говорил медленно и обдуманно.

— Никого я не корю — говорю, что вижу. А выходит оно так, что все мы, у кого нет земли, привязаны к тем, у кого она есть, будь то барин в имении или наш латыш-землевладелец. Куда нам податься? А все-таки между нами разница, и даже большая. Открой глаза и посмотри, кто я и кто ты? Правда, что Катыня и Пичук сейчас бегают с голыми животами, но Мара каждый вечер сидит у прялки, и к осени у всех нас будут новые рубахи. Разве я свои брюки подвязываю веревочкой, как ты? У меня есть жена, она пришьет все что нужно. Когда мы начали жить у хозяина — одна коровенка и одна овца у нас были. А теперь разве не две с половиной коровы у нас и не девять овец вместе с ягнятами? И телега есть, и лошадь, хоть и плохая. А когда я осенью с Руткой договорюсь о новом коне, Андр с Бривиня пять рублей получит, а у Анны за Озолинем мы считаем три. Ты думаешь, я не смогу купить такую лошадь, которой и овес по зубам, и шесть мешков вытянет на мельничную горку?

С ним спорить не приходилось, Мартынь Упит не знал, что ответить. Только с опаской посмотрел на двор, где ходили женщины: Осис говорил так громко, что они могли услышать.

— Допустим, здесь я далеко не уйду, на этом бривиньском острове много скота не разведешь, как и на исполье у Озолиня. Но разве в волости только эти две усадьбы? Ванаг из Леяссмелтенов держит испольщика с двумя лошадьми и шестью коровами. И когда собственники начнут целину поднимать и кустарник вырубать на пастбищах, то придут лучшие времена и для арендаторов и для испольщиков. С огнем будут искать таких, у кого есть сила и уменье. Если у меня будут две лошади и шесть коров, разве я не смогу арендовать землю у помещика? Все ведь не выкупят, тот же Озолинь не сможет, Иоргис Вевер тоже — и еще много таких. И если у меня Андр и Анна, если Тале пасет коров, Катыня — свиней, а Пичук наматывает цевки — разве нужно мне нанимать работников?

Воображение уносило Осиса все дальше и дальше. Взгляд мечтательно остановился на конопляном поле Бривиней, которое там, за поленницей, расстилалось густым, курчавым нежно-зеленым покровом. А вот у Мартыня ничего не было, будущее ему ничего не сулило. Но он привык следовать за воображением другого, точно в этих мечтах и ему было местечко. Все же испольщик Бривиней слишком занесся, даже неловко за него стало. Старший батрак не стал возражать, но предостерегающе кашлянул.

Осис опомнился и продолжал более сдержанно:

— Скажем еще так… Жизнь не псалтырь, где псалмы идут по порядку. Порою думаешь одно, а получается другое. Все же я могу сказать тебе: одному на свете не житье. Через десять лет тебе сорок два стукнет, еще через десять… Уже и теперь у тебя спина в горб гнется и поясницу ломит, — разве я не знаю, что Мара дает тебе свою бутылку с лекарством для втирания? Старость как вор подкрадывается, и придет день, когда вдруг заметишь, что корку разжевать уже не можешь, и ни один хозяин тебя даже за хлеб держать не станет. Будь у тебя хоть один сын, то по крайней мере в богадельню не упекут вшей кормить и с котомкой не пойдешь скитаться по волости…

Они оба замолчали и остановились у конца усадебной дороги, будто страшный призрак увидели средь ясного утра. Осис подождал, пока Мартынь не подойдет к нему вплотную.

— Святоша Зелтынь — старый шут, о нем говорить нечего. Его сын Ян — неисправимый лодырь, никогда человеком не будет. А Лиза у Зелтыня — золото, такой девушки с огнем не сыщешь. У моей Мары на льняном поле соперниц нет, но Лиза Зелтынь ее обгоняет. А когда начнут ткать на шести подножках и с основой не справляются, то Мара говорит: «Не стоит из-за такого пустяка за Иоргисом Вевером ехать, нужно сбегать в Ранданы и попросить Лизу станок наладить». Полевая ли, домашняя работа — везде она успевает. Отец ее, этот святоша, в лесорубах нажил деньги, скотину вырастил. Корову и две овцы за Лизой непременно получишь, кровать и столик старик ей сам сделал, одежды она лет на пять наткала. Редко кто начинает жить с таким обзаведением, какое у вас будет. У Барча в Крастах один только Ян Земжан, с будущего Юрьева дня ему женатый батрак понадобится…

Мартынь Упит ни слова не мог вымолвить. Разве мало он сам об этом думал? Думал и рукой махнул: «Эх, будь что будет!..» Но теперь, когда испольщик говорил об этом так же ясно и решительно, как о запашке картофеля или о мочке льна, по спине Мартыня пробежала горячая дрожь… Хорошо, что плетень Лауриного цветника уже близко, а посреди двора ходят женщины, так что и отвечать невозможно.

Все три батрачки и Осиене собрались в кружок и смотрели на деревья. С десяток скворечен висели на кленах и на большом ясене; одни круглые — из дуплистой черной ольхи, а другие сколочены из дощечек. Каждая женщина в Бривинях выбирала себе парочку скворцов, за которой наблюдала с самой весны: как строят птицы домашний очаг, как выводят птенцов, кормят их и охраняют свое жилище. Скворец Осиене часто прыгал за нею по борозде, когда она ползала, выпалывая в огороде сорные травы. У Либы самый бойкий и сердитый, даже воробья не подпускал к своему дому. Лиена очень гордилась старым скворцом, который каждый год селился в дупле вяза; в этом году скворец еще больше выделялся приподнятым на головке пером. Оно, вероятно, было сломано в поединке из-за ревности, по выглядело как хохолок у жаворонка или признак родовитости.

— Посмотри! Нашел дождевого червяка и несет жене на завтрак! — показала Лиена.

Ее скворец и впрямь такой молодцеватый, что у других женщин проснулось нечто вроде зависти.

— Ну что из того, что несет! — отрезала Анна. — Ты думаешь, мой не носит? После росы дождевые черви так и тянутся по пашне.

Накормив жену, хохлатый снова взлетел на ветку, повертелся во все стороны, его гладкий сине-зеленый в мелкую крапинку кафтан переливался на солнце.

— Какой гордый! — восхищалась Лиена.

— Он у тебя словно усадьбовладелец на этом вязе, — презрительно вставила Либа.

Мартынь не мог пройти мимо, не вмешавшись в болтовню женщин.

— Или сын усадьбовладельца, — прибавил он, не подумав.

Он не подумал, но зато они… Осиене посмотрела на него сердито, Либа с Анной переглянулись, улыбаясь, и подмигнули друг другу. Лиена так покраснела, что слезы выступили на глазах. Мартынь сразу понял свою оплошность, но сказанного не воротишь. Черт бы взял этот язык, нигде и никогда не знает удержу!

Загладить промах он не успел, в дверях показалась хозяйка, строгая, почти сердитая.

— Ну, что это, почему на молитву не идете?

— Ой! А я еще чистый передник не подвязала! — Либа бегом бросилась в клеть.

Осис пощупал, хорошо ли застегнут ворот рубашки; Мартынь почесал затылок под фуражкой и нехотя пошел вслед за другими.

5

В понедельник утром было туманно и ветрено. Когда старший батрак Бривиней спускался с чердака, его пробирала дрожь.

Солнце еще не взошло. В спилвской низине причудливые верхушки черного ольховника выступали из седого тумана, словно ощипанные. В хлеву захлопал крыльями петух и закукарекал, но щадя глотки, наверно проспал. В Межавилках чуть слышно откликнулся другой.

У поленницы дров с вечера припасена ровная крепкая жердь, чтобы сделать вагу для выворачивания камней. Мартынь вошел на половину испольщика за топором. Осиене уже пряла, приблизив нос почти вплотную к шпульке, иначе трудно было что-либо разглядеть. Осис мрачно почесался и, присев на табуретке около кровати, начал обуваться.

— Что ж это ты по-господски — с утра в «сапогах»? — сказал Мартынь. — Где твой топор?

Топор лежал под кроватью, топорище выглядывало наружу, и Осис счел лишним показывать.

— Щиколотки потрескались, черт его знает отчего; намочишь росой — сильно саднит. — Он сбил о глиняный пол присохшую к лаптю грязь.

— Не мог разве на дворе выколотить, в комнате и без того от грязи житья нет! — Сегодня Мара с самого утра еще мрачнее мужа.

Он бросил невыколоченный лапоть, схватил провонявшую онучу и стал обертывать ногу.

— А ты своей паклей совсем будто не пылишь! Сегодня, кажется, дождь будет?

— Никакого дождя не будет, — уверенно возразил Мартынь и нагнулся за топором. — Ветер мглу разгонит, и днем на Спилве солнце как на сковородке будет жарить. Вставай, Андр, вставай, солнце из-за леса уже выставляет рога!

Казалось, Андр спал так крепко, что ничего не слышал. Сонливость была самым большим его недостатком, он никогда не мог досыта выспаться.

— Одно несчастье с ним, — ворчал Осис, засовывая ногу в лапоть. — Неужели всю жизнь его будить буду!

— Ничего, — посмеялся Мартынь, — потом жена поднимать станет.

Обтесывая вагу и наискось срезая ее толстый конец, старший батрак несколько раз кинул взгляд на дверь комнаты испольщика. Громко крякнув, с расчетом, чтобы и в комнате было слышно, он вскинул на плечо готовую вагу.

Но сердиться не было причин, Андр вышел с лопатой на плече, держа на согнутой руке тупой хозяйский топор. Медленно, точно его тащили на аркане, и высоко поднимая в мокрой траве ноги, побрел он вслед за тем, кто считал себя как бы вторым хозяином Бривиней, кто всегда «лез из кожи». На крыльце амбара показалась Либа и, одергивая на ходу юбку, юркнула обратно. Петух охрип от крика: пришла пора выводить в поле многочисленное семейство.

Когда работники спустились к Спилве, туман отступил уже к кустарнику близ выгона Осиса, окутывая все колеблющейся молочной пеленой, над которой висела розовая дымка.

Согнувшись набок, Мартынь нес вагу, приподнимая ее руками вверх, чтобы не так сильно давила на плечо. Быстро переступая ногами, он почти бежал по кочкам, камням и ухабам изрытой низины. Сквозь крепко сжатые зубы дыхание вырывалось со свистом, лицо напряженное. Невыспавшийся Андр торжествующе ухмылялся, видя, как подгибаются у Мартыня ноги, вязнут в жидкой торфяной каше. Когда Мартынь, сердито вздохнув, бросил вагу у большого черного камня, Андр пожал плечами.

— Зачем тут бросил? Этот разве выворотишь? Сперва нужно огонь развести, раскалить… Пойдем дальше, к тем камням.

— Тащи вагу! — крикнул в ответ старший батрак и смахнул рукавом крупные капли пота.

Андр совсем развеселился: «Утирайся теперь! Таскаешь хозяйские бревна, работаешь как ломовая лошадь, поднимаешь чуть свет весь дом на ноги! Не старший батрак, а барский староста».

Но за работой нельзя сердиться, тут одному не справиться, нужно плечом к плечу налегать. Мартынь принялся подкапывать один из небольших камней с края низины. Андр пошел на выгон за дровами, чтобы разложить костер на большом камне. Накалить такого великана и затем окатить холодной водой, расколоть на части — это увлекательная работа. Развести огонь Андр умел мастерски, лучше, чем этот хвастун и всезнайка. Сучья нужно сложить с наветренной стороны, чтобы пламя прошло как раз посередине камня, от края до края; если жар не проникнет в глубину, то отколется только верхняя часть камня.

Влажные сучья вначале плохо разгорались, но ветерок раздул пламя. Вскоре туман в кустах рассеялся, тусклое желтое небо прояснилось, над Спилвой вдоль сарая потянулась полоса густого белого дыма, под завесу которого перебрались на выгоне спутанные лошади, зная по опыту, что дым защита от оводов.

При помощи рычагов и подкладок Мартынь один выворотил четыре небольших валуна. Впадины сразу наполнились бурой торфяной жижей. Он присел раскурить трубку и сказал подошедшему Андру:

— Не забудь разочка два переложить костер, чтобы накалить камень по всем правилам, — в этом все дело. Часа за три нагреется. Когда хозяин принесет завтрак, тут мы и покажем ему, как раскалывают камни! — Он рассмеялся, заранее переживая радость от возможного изумления хозяина.

— Эти валуны пустяк, с ними возиться не стоит. И каменщику сподручнее колотые, чем эти кругляшки: где положит, там и прилипнет, ровнее можно стену выложить и углы вывести как по нитке. — Он показал на участок, где в прошлом году ломали камень. — Прошлой осенью мне помогал Карл Грундул, этот увалень, — мученье одно, а не помощник! С камнями дело так: если ты приподнял и вага больше не берет, то второму со своей надо быть тут как тут, иначе соскользнет обратно в яму — и начинай все сначала. А если руками его вытаскиваешь и камень вот-вот уже на краю, то не зевай — поднажми, пока живот не затрещит, чтобы подручный не держал один. А Карл пока раскачается, ощупает… вагой бы такого по голове! Если лучшего помощника нет, то и такой не нужен. Подумай только, раз даже рукавицы надел! Около Мартынова дня дело было, мокро и ветер, шла пороша. Но разве за работой руки мерзнут? А если и зябнут — не обращай внимания; вот когда пальцы совсем застынут — подбеги к костру и погрей. «Дурачком не прикидывайся! — прикрикнул на него. — Если нет у тебя стыда, ступай домой помогать Либе картошку Чистить, попроси хозяйку, чтобы дала шерсть теребить. Если, говорю, совести нет, то ее и не будет. Олух был, олухом и останешься!»

Все это Андр Осис выслушал поджав губы: «Про Карла Грундула говорит, а в кого метит?» И он тайком бросил враждебный взгляд на старшего батрака.

Но как только принялись откапывать и поднимать тяжелые, вросшие в землю камни, Андр понял смысл рассказа про Карла Грундула. Андр не был ни олухом, ни лентяем и не хотел, чтобы его посылали к хозяйке шерсть теребить. Живот-то, может быть, и не трещал, пальцы тоже не мерзли, однако приходилось туго. Мгла совсем рассеялась, ветер быстро разгонял небольшие обрывки облаков, и солнце начало заметно припекать. Хорошо, что в тот камень лежит в тени черной ольхи. Низина Спилвы болотистая, когда опустишься на колени, они с хлюпаньем уходят в торф. Хотя рукава и засучены выше локтя, но руки словно у печника. Вытирая пот с лица, оба перемазались как черти, но смеяться друг над другом не пристало. У большого камня, расколотого еще в прошлом году, старший батрак снова присел закурить, а Андра послал переложить костер. В этом деле учить его нечего. Разбросав пылавшие и тлевшие поленья, Андр лопатой счистил с камня отколовшиеся при накале куски и щебень, чтобы жар проникал вглубь. Новый костер сложил вдвое выше, дым от него протянулся далеко за Спилву, так что даже труба Озолиней временами исчезала в его белых клубах.

Осис тоже с утра выламывал камни на нижнем конце своего выгона. Хотя там несколько суше и камни сравнительно меньше, но одному такая работа не под силу. Вот и сейчас, не рассчитан, нажал на рычаг, и он выскользнул из-под камня. Осис упал я теперь, чертыхаясь, поднимался.

— Пойди помоги ему! — кричал Мартынь, показывая лопатой. — Кажется, крупный попался.

Рассерженный Андр перепрыгнул через плетень: «Иди, теряй время, когда своей работы хватает!» С деловым видом обошел вокруг камня. Отец стоял рядом, потирая ляжку.

— Вы тоже вроде олуха! — сказал Андр. — Разве так делают? — Он хотел послать отца домой к матери шерсть теребить, но все же воздержался. — Зачем вы подсовываете под круглую скользкую сторону и выворачиваете прямо на кочку? Вот тут, с этого бока, подкопаться надо.

Отец послушно выкопал ямку, куда Андр впихнул конец ваги, и ногой подтолкнул под нее чурбачок. Вдвоем здесь и делать нечего: сын налег на рычаг, отец стал на колено, навалился грудью — камень выкатился.

Андр бросил вагу и самодовольно потянулся.

— Вот как нужно! — поучительно сказал он. — Зубья для бороны тесать, топором махать — это вы умеете, но с камнями — глядя на вас, плюнуть хочется.

Осис ничего не ответил. Что тут скажешь — камни корчевать не его дело, тяжелое и противное, настоящая мука. Он ласково посмотрел вслед сыну. Девятнадцать лет, зелен еще и горяч, но сноровка есть. Не скажешь, что из него не выйдет человек…

Старший батрак старательно выкапывал куски камня, расколотого раньше. Трубка погасла, но он сосал потухшую, не замечая за работой, как зубы крошили чубук; трубка и так уже стала совсем коротка.

— Возьми шест и попробуй выбить осколки из щелей камня, иначе эти большие куски не сдвинешь. Постараемся выворотить до прихода хозяина.

Андр начал выбивать осколки, а Мартынь возился у больших кусков, язык его не умолкал ни на минуту.

— Нет никакого смысла с осени раскалывать и оставлять на зиму в яме: во время весенней оттепели камень острыми краями еще глубже врезается в землю… Леший их знает, кто их тут в этой трясине набросал столько. Ты думаешь, они все снаружи? Подожди, вот канаву пророют, земля просохнет, осядет — один за другим на свет выползут, опять полно будет. Я видел, как у барона в межамиетанской низине расчищают новые поля под молочную ферму: камни слой на слое, и не узнаешь, глубоко ли лежат и откуда появляются.

— Говорят, что они тоже растут, — вставил Андр.

— Надо думать, растут, хотя вот этого маленьким никогда не видали. — Мартынь повернулся и показал лопатой на большой бурый, почти четырехугольный и гладкий камень, фута на полтора выступавший над землей. — Когда расколем, наверняка полкуба с одного получим.

— На что Бривиню камни? — рассуждал Андр. — Раньше, говорят, возили на железную дорогу… у реки и сейчас еще не заросли ямы. Но теперь казна в них не нуждается.

— Казна не нуждается, так самому пригодятся. Вот увидишь, осенью, когда земля подмерзнет, и поднимем камни на гору, весь двор будет ими завален. Куб за кубом,[22] от хлева до самого конопляного поля.

Глаза его засверкали, когда он представил себе эти тяжелые, прямые, черные, бурые, серые штабеля.

— Казне?.. Когда у самого свое поместье и постройки разваливаются. Этой весной твой отец подставил еще одну подпорку под конец стропил, в комнате лбом за потолочную балку задеть можно. А у Рийниека четверо латгальцев бревна пилят, собирается лавку и дом для садовника строить, штабеля досок уже сложены, жилой дом обшить хочет, под крышей чердачную комнату отстраивать будет, как у Гаранча. Разве хозяин Бривиней это стерпит? Вот где камни понадобятся!

Он подмигнул и улыбнулся, прищурив глаз. Андр Осис хохотал до упаду.

— Один перед другим, один перед другим, так и козыряют! Посмотрим, кто кому свернет шею.

— Шею!.. Шею не свернут. Потаскают друг друга за волосы да потеребят бороды, только и всего. А волости смех — вот что будет!

Подсунув большую вагу, они легко подняли меньший обломок. Мартынь восхищался:

— Такая вага чего-нибудь да стоит! Конечно, подымать ее нелегко, но как подсунешь под камень, — тянет за двоих.

— Вот это великан! — удивлялся Андр. — Когда весь вытащим, без малого полкуба будет.

— Чепуха, разве я такие раскалывал!

— Ну-у! — протянул Андр, как бы сомневаясь.

На самом деле камень был больше, чем казался сверху. На лице Мартыня Упита появилось какое-то новое сияющее выражение, очевидно вспомнил одно из своих бесчисленных приключений и ему захотелось рассказать его. Такой внимательный слушатель, как Андр, попадался не часто, непростительно было бы упустить подобный случай.

Они приподняли второй обломок и попытались выкатить из ямы. Пока оба налегали на вагу, напирали грудью на камень, выталкивая на край, говорить было невозможно. Но Андр Осис совсем другой помощник, не чета Карлу Грундулу. Достаточно было только глазом повести или рукой махнуть — все понимал без слов, и у старшего батрака оставалось время для длинного-предлинного рассказа.

…Второе лето он жил в Купчах. Хороший хутор, красивая местность у Браслы, легкая для обработки земля, холм гравия такой, что и в пяти волостях не сыщешь. Но что толку, когда настоящего хозяина нет. Этот рыжебородый Витол день дома, два в корчме. Из магазина ежегодно берет все, что только дадут, а у коней кости стучат, два хомута на трех. Хозяйка — сестра портного Адыня — скупа как черт, сама не ест и батраков не кормит; парни каждый год меняются, иные даже лета не выдерживают. Постройки такие, что входить страшно, телята из-под стен хлева вылезают, половина всего льняного семени утекла сквозь щели в подполье клети. Кто его знает, что на Витола тогда нашло, но только вздумал он камни свозить, не то дом, не то хлев или конюшню строить. Еще по сей день кучи камней вдоль усадебной дороги и у забора лежат, крапивой поросли и ежевичником.

Таких трясин, набитых камнем, как здесь, в Купчах нет, но зато в реке камня сколько угодно. Как весеннее половодье сойдет и вода останется только в больших ямах, бери сколько хочешь: большие, маленькие — лежат кучами. Только берег в Купчах крутой — лошадью не вывезти, руками не выкатить. Внизу за яблоневым садом лежал один громадный, величиной с человека, красивый, синий, не камень — картина. Видать, когда-то его расколоть пробовали огнем, клиньями, но махнули рукой. Сколько раз Витол смотрел на него, почесывая бороду: добро лежит, да никак не возьмешь, так и пропадет зря, — не найдется такой мудрец, который его на берег выкатил бы.

С умыслом это было сказано или нет, но только Мартынь Упит принял на свои счет, как сомнение в его силе и смекалке. Целую неделю, проходя мимо, останавливался и думал, что бы предпринять. И в субботу вечером план созрел.

Все пошло как по маслу. В воскресенье Витол только к полуночи домой вернулся, к завтраку хозяйка с лежбища никак его не сгонит. Утро в понедельник было такое же, как вот сегодня, сначала туман, потом солнце, ветер по ложбине задувал с севера. Вторым батраком был тогда некий Тилик из Клидзини, наполовину или литовец, или эстонец, трудно сказать. Парень как медведь — увалень, ленивый, глупый, — раньше лодочником или якорщиком работал; за плуг или за косу брался так, словно руки у него вареные. Почесываясь и ворча, спускался он с повети, когда Мартынь Упит чуть свет разбудил его.

В Купчах рядом с ригой стояла тогда поленница ясеневых дров; за два лета они так подсохли, что звенели. Тилик таскал поленья охая: «Не хватит ли наконец?» — «Когда хватит — скажу, — смеялся Мартынь. — Знай таскай, если велено». Поленья складывал в костер сам — надо знать, как уложить, чтобы ветер раздувал огонь и камень накалился до самой сердцевины. Огромным костром вокруг обложил, иначе такому черту ничего не сделаешь. Дым повалил такой, что из Крастов выбежали на гору посмотреть, не начался ли пожар в Купчах.

Мартынь Упит расхохотался от приятных воспоминаний.

Ветер поддувал как нельзя лучше, но часа три пришлось накаливать, чтобы вышел толк. Ушатом тут ничего не добьешься, но у колодца стояла хозяйская кадка для белья, велел Тилику принести. Наполнив ее до краев водой из ямы, понесли вдвоем, сгибаясь до земли. Камень накалился так, что уже издали полыхало жаром. Тилик одной рукой кадку держит, другой глаза прикрывает и отворачивается. «Неси же, сатана! — крикнул на него Мартынь. — В самую середину выплеснуть нужно, иначе вся работа насмарку». — «От жара глаза лопаются…» — стонал Тилик. «К черту твои глаза, камень расколоть надо!» Подняли кадку до подбородка и как плеснули, так Тилик вместе с кадкой и повалился на землю. Словно из пушки выстрелило: дым, пар, пепел, угли… Тилик отполз шагов на пять и как закричит: «Пропал я, пропал совсем, искалечили на всю жизнь!» Вывозился, как кочегар, и только когда рукавом утерся, стало видно, что брови опалены, со щеки кожа свисает. Воет парень — осенью жениться собрался, у невестиного отца собственный домишко в Клидзине и две козы, — кто за него, такого черта, теперь пойдет! Сперва Мартынь тоже перепугался: «Не кричи, как баба, дома еще услышат. Брови — что брови, камень-то ведь раскололся!»

Камень впрямь — как топором рассечен! Четыре куска, шесть кусков, десять!.. Ну, теперь остается только поднять наверх, чтобы все куски лежали на берегу, когда хозяйка завтракать позовет. Работа адская, поднимать приходилось словно на крышу, края у осколков острые, как ножи, наружные стороны горячи, как огонь, но мешкать нечего, руками и грудью надо поднажать, иначе с места не тронется. Тилик еще долго стонал и ощупывал свои раны. У Мартыня штаны на коленях и рубаха в сплошных клочьях — зато камень до завтрака был на берегу.

Но тут восторг Мартына Упита угас, лицо потускнело, голос прервался, заглох.

Андр, забывшийся и глубоко переживавший рассказ, сразу очнулся. Конец, очевидно, будет неожиданный, как всегда в рассказах Мартыня.

Да, конец оказался совсем неожиданным. К завтраку поднялся сам Купча, должно быть кто-то его уже предупредил. Бросился сначала к риге, потом кинулся на берег. Удивлен был, восторгался, хвалил?.. Нет, совсем напротив. «Скоты! Разбойники! Лапотники! Палкой гнать таких со двора! Где поленница ясеневых дров? Чем он теперь в риге лен просушит? Разве такие олухи влажный леи сумеют обработать? На ровном месте, на ходу разоряют! Целую сажень первосортных ясеневых дров спалили на ветер! Десять таких камней того не стоят! Пусть бы лежал здесь до скончания века, разве в реке их мало? Целое поместье можно выстроить, не только Купчи».

Напрасно Тилик бормотал что-то о своей невесте и о двух козах, напрасно Мартынь дергал за оторванный лоскут рубашки — Витол просто ошалел с похмелья и от злости; натянул сапоги и убежал, — конечно к Рауде, куда же больше. А хозяйка за всю каторжную работу — подала на завтрак ржавую селедку с зеленым луком и сывороткой, изжога до самого обеда не проходила. При таких голодных харчах только вшей наживешь, поэтому в Купчах никто дольше года и не жил…

Заканчивая рассказ, Мартынь Упит так сердился, точно все это происходило только вчера. Последняя глыба лежала на краю ямы, он обхватил ее обеими руками, почти касаясь животом земли.

— Ну, чего потягиваешься, без рук, что ли? — крикнул он так гневно, будто здесь был не Андр Осис, а клидзинец Тилик.

Глубоко оскорбленный Андр сплюнул и кинулся на помощь. В сердцах бросился так стремительно и неосторожно, что сам полетел кувырком вместе с камнем и не успел вовремя отдернуть руку. Дико вскрикнув, вскочил, правой рукой схватился за ладонь левой и, стиснув зубы, со стоном подпрыгнул на одной ноге, — по грязному указательному пальцу через сорванный ноготь расплылось пятно черной крови.

Ну-y? — сердито посмотрел на него Мартынь. — В чем дело, оторвало палец? — Андр только мычал. — Ах ты скотина! Этим бы бревном тебя по спине! Не видел, что ли, камень катится и нужно руки принять? Хорошо еще, что не правая, тогда бы одна дорога — в богадельню.

Но ругаться было поздно; схватил Андра за руку — посмотреть. Красная сосулька упала наземь.

— Ага! Ноготь долой! Ну ничего, и четырех хватит. Зажми покрепче, чтобы меньше соку вытекло, пока я панду чем обвязать.

Но где взять тряпку? Сам босый, снял у Андра лапоть, оторвал лоскут от грязной сопревшей онучи, помял в ладони, чтобы стал помягче. Гнев прошел, и Мартынь постепенно входил в роль доктора. Андр снова схватился за раненый палец и держал его, стиснув зубы, кровь текла по здоровой руке.

— Что, болит? — Андр только промычал в ответ. — Ну, ничего. В Яункалачах жил один из Айзлакстской волости, такой же олух, как ты, в машину засунул пальцы — два кончика и оторвало. Вот бы послушал, как он орал…

Вынув изо рта трубку, он выколотил на ладонь пепел.

— Дома все было бы просто: найди паутину, положи на палец, сразу кровь запечется и остановится. Но пепел из трубки тоже неплохо.

Он схватил кровоточащий палец и поднял кверху.

— Держи так, иначе просыпется на землю и не будет никакой пользы.

Андр немного побледнел и закрыл глаза.

— А что, сильно жечь будет? — Даже задрожал у него подбородок.

— Чудак! Какое же лекарство не жжет? Чем больше щиплет, тем скорее заживет, — старая истина. По правде говоря, тысячелистник нужен — сначала сок выжать, потом пеплом посыпать. Но кто побежит за ним на усадебную дорогу.

Он высыпал пепел с ладони на рану. Андр дико вскрикнул, подпрыгивая на одной ноге, очевидно так же, как тот в Яункалачах. Мартынь даже рассердился.

— Что ты кричишь как сумасшедший, дома еще услышат, подумают, что кому-нибудь голову оторвало! Видно, с пеплом попала искра.

Андр еле сдерживался и только мычал сквозь сжатые зубы, пока «доктор» неуклюжими пальцами обматывал твердую, неподатливую тряпку.

— На такую работу всегда надо брать с собой чистую мягкую тряпицу, — рассуждал он. — Но просить стыдно: подумают, что нарочно рвут пальцы.

— А ноготь вырастет? — Со слезами на глазах смотрел Андр на неповоротливые пальцы Мартыня.

— Ручаться нельзя! Как когда! Если вырван с корнем, как же ому вырасти? Останется такая култышка, как у Брамана.

Андр содрогнулся. Как у Брамана… Всякий раз, когда он смотрел на обезображенные пальцы Брамана, ему не хотелось есть.

Врачуя палец, они совсем не заметили, как через Спилву прошел хозяин с завтраком. Он тоже ничего не заметил, занятый осмотром работы, выполненной за утро.

Только положив узелок на плоский камень, приметил что-то неладное и, увидев тряпку, которая на глазах становилась красной, даже отскочил и отвернулся, закрыв глаза рукой.

— Тьфу, черт! Опять, кажется, палец долой?!

Точно они каждый день отрывали по пальцу.

Крепкий, здоровенный хозяин Бривиней до смешного боялся крови. Когда хозяйка уходила в хлев рубить курице голову, он ложился в кровать, закрывшись с головой одеялом, а когда осенью на убой волокли свиней, совсем убегал из дому. Дворня втайне посмеивалась над таким «геройством» хозяина. Он же полагал, что всему виной его больное сердце.

— Ничего не случилось, — успокаивал старший батрак, присаживаясь на край камня, — только ноготь сорвало. Пеплом из трубки присыпали, заживет через неделю.

Утешение неплохое, но Андр ел и морщился, словно, двигая челюстями, задевал больное место. Зато старший батрак уплетал за обе щеки, теперь Брамана нет и показывать пример благонравия ни к чему. Что правда, то правда, в Бривинях кормили хорошо. Глиняная миска на двоих достаточно велика, ломти свинины плавали в сметанной подливке с мелко нарезанным зеленым луком. Хлеб несколько суховат, но ведь только такая стряпуха, как Лизбете, умела хорошо печь из муки с метлицей. В горшочке, обвязанном веревкой, чтобы удобнее было нести, — белая отварная сыворотка и две ложки.

Бривинь присел немного поодаль, отвернулся и нахмурился. Что палец… у него поважнее дела на уме.

— Какой теперь из тебя работник, — заметил он мрачно. — На этой неделе нужно приналечь, побольше выломать камня, потом будет некогда, скоро навоз вывозить, а там сенокос и жатва не за горами…

Старший батрак не терпел сомнений, что он может не справиться с работами.

— Не так уж страшно: нажать на рычаг, взяться за обломок — и с четырьмя ногтями сможет.

— Совсем даже хорошо, если палец вот так держать, — Андр показал, как он это сделает. Голос у него еще дрожал, он виновато посмотрел на хозяина.

— Говорите, на этой неделе закончить надо? — продолжал Мартынь Упит громче. — Приходите в субботу вечером — увидите, далеко ли мы будем от реки. Приходите сегодня вечером — иду на спор, на фунт табаку, если мы не дойдем до ольхи.

Большая ольха здесь была единственным толстым деревом. Хозяин прикинул глазом и покачал головой, отлично зная, что для Мартыня даже такое небольшое сомнение все равно что масла подлить в огонь.

И впрямь, его туго набитые щеки задвигались быстрее: сегодня не воскресенье, чтобы прохлаждаться черт знает сколько. У хозяина плохое настроение, это неприятно, — он быстро соображал, чем бы ему угодить.

— Когда пророют канаву, здесь вырастет хороший строевой лес. Триста деревьев — верные деньги.

Но и такие виды на будущее не развеселили господина Бривиня.

— Черная ольха — что она стоит? Был бы ясень — другое дело: на колеса идет, и казна покупает на вагоны. Какие теперь цены? Сколько в прошлом году Милка платил за пуру овса или Симка за берковец льна… Сколько денег понадобится, как возьмусь за постройку, — а начать надо, нельзя ждать, пока все рухнет на голову. — Но тут же Бривинь спохватился: чего он в самом деле так расплакался, они все равно помочь не смогут. Встряхнул головой и поднялся на ноги.

Старшему батраку сидеть не пристало, когда стоит хозяин. В чистый льняной платок он завернул пустую миску и остатки хлеба, ударил рукой по камню, на котором они завтракали.

— Жаль такой раскалывать. Позвать бы вашего родственника — каменотеса Ванага, тот бы вытесал из него хороший крест на могилу.

— Ванага я к себе на порог не пущу, — ответил Бривинь. — Что он сделал с тем большим камнем, что на берегу у бани? Пришел, наболтал с три короба, засорил весь загон для свиней, я еще лошадь дал, чтобы камень свезти. Обещал вытесать четыре межевых столба — по сей день тешет. Жилы они оба с женой.

Никак не удавалось угодить сегодня хозяину. Мартынь уже почесал было затылок, да вспомнил о великане, около которого все еще дымился костер, и поспешил туда.

— Теперь он готов! Андр, неси воду, покажем хозяину, как треснет!

Тщательно обчистил камень, убрал щебень, осколки. Андр, быстро перебирая ногами, спешил от глубокой ямы с водой. Вода ручьями лилась сквозь дырявое дно ушата, брошенного в поле с прошлой осени. Выливать воду он не осмеливался, это дело самого мастера. С сильным шипением поднялся клуб пара, затрещало, захрустело, но сильного грохота не последовало.

Иронически улыбаясь, Бривинь повел плечами.

— Ничего по будет, только дрова понапрасну тратишь.

Лицо Мартыня вытянулось — неужели они впрямь напрасно трудились? Хватился за шест, ударил в одном месте, в другом, зашевелилось, задвигалось, затрещало, камень раскололся на шесть — восемь — десять кусков… Прекрасно расколол, — как топором развалило. Первоклассная работа!

Мастер прямо сиял. Выпрямившись во весь рост, выпятил грудь, откинул голову, смеющимися глазами смотрел на хозяина, — гордость, жажда похвалы, вопрос светились в его глазах. Но хозяин, с утра какой-то странный, даже перед очевидным мастерством не проявлял восторга.

— Да, — равнодушно проворчал он, собирая посуду с плоского красного камня. — Синие всегда легко раскалываются. Вот вокруг этого попрыгать придется.

Легко раскалываются… Попрыгать… Мартыня самого точно из ушата водой обдали. Широкое скуластое лицо вытянулось, выражая разочарование, глубокое оскорбление. А тут еще мальчишка поглядывает исподлобья, должно быть втайне посмеиваясь.

— Ну, чего смотришь, убогий? — крикнул Мартынь сквозь сомкнутые зубы. — Ступай за дровами, нагревать надо!

Андр не спеша взял топор и пошел. Мартынь Упит стоял как на иголках — нельзя допустить, чтобы хозяин ушел, ни словом не похвалив, не одобрив работы.

— Думаете, этот не расколется? Такого я не встречал еще, чтобы мне не поддался. Когда я в Купчах жил и старый Витол собрался строить хлев из камня… У нас в реке за яблоневым садом лежал один — с дом, на голову выше меня, такой же красный, как этот.

— Такой же синий, — поправил хозяин, только слегка повернув голову, уже отойдя на порядочное расстояние.

— Такой же синий — я так и говорю…

Но Бривинь не слушал: высоко поднимая босые ноги, побрел он мимо наполненных водой мочил. Посмотрев на его широкую спину, старшин батрак сплюнул, бросил вагу на землю, схватил лопату и, подбежав к плоскому великану, принялся, пыхтя, подкапывать; железо, как бы вгрызаясь, лязгало о камень.

Андр Осис перелез через плетень отцовского выгона и про себя рассмеялся. «Что, небось на этот раз хлеб маслом не намазали! Из кожи вон лезет, хвастун, подлиза!» Да, подлиза — прямо в душу хозяина так и лезет, как Либа Лейкарт к хозяйке. Словно последний дурак, хочет выслужиться, богатого еще богаче сделать, а у самого рубашки целой нет. Дома поесть досыта боится, чтобы Браман с него брал пример и не разорял Бривиня.

Отец тоже батрачит, мать за миску щей по субботам заставляет Тале всю неделю хозяйке цевки мотать. Иначе не проживешь. Не станут держать в Бривинях — иди ищи новое испольное место, да и там лучше не будет… Но зато когда по ночам его родители шептались, лежа в своей кровати, и доставалось же от них этим собственникам-богачам, которые собираются строить каменные дома, как в именин, и телеги с железными осями, как у владельца стекольного завода.

Палец уже не болел так сильно, и кровь перестала сочиться, должно быть присохла к тряпке. Только страшно чувствителен был этот палец, даже прикоснуться невозможно. Андру казалось, что и в этом несчастье виноват старший батрак — вечно сам торопится и других гонит.

Дров на выгоне полно. Нижние сучья у елок хорошо подсохли, твердые, как кость. Угли от них жаркие, звонкие.

Белая ольха долго в болоте не живет. Повсюду поблескивали серые засохшие стволы толщиной в руку и больше. Ударом обуха их легко свалить. Только палец никак не убережешь, постоянно за что-нибудь заденет, и тогда Андр снова недобрым словом поминал старшего батрака.

Странный человек! Где только такой уродился? Работник толковый, такого поискать надо: косарь, сеятель, трепальщик — по всей волости шла о нем молва. Почти без сна обходится, сильный, выносливый — и все же как будто придурковатый. Казалось, что и старается он главным образом из хвастовства. На похвалу падок, как кошка на валерьяновый корень, это видно из всех его рассказов.

Да, эти рассказы… Андр Осис усмехнулся. Они перенимали все его дурные качества. Часами можно было сидеть и слушать, даже ночью спать не хотелось, когда он начинал свои длинные повествования. Рассказов у него всегда хватало, он так давно шатался по волости, что отлично знал хозяев и мелкий люд, да и всю их родню, на большаке знал каждого проезжего, безошибочно мог сказать, чья собака лает, у кого вызванивают скот домой — в Викулях или в Лапсенах. Конечно, и другие видели многое, но за работой и за заботами далеко не каждый успевал так подробно и обстоятельно проследить за тем, что происходит вокруг.

Многое видел и пережил сам Мартынь Упит, еще больше слышал он от других. Но какая память! Как в ней все сохранилось и в какой последовательности, словно в книге. Мать не верила ни одному его слову, сколько раз подталкивала Андра локтем: что ты опять слушаешь его брехню. Терпеть не могла этого болтуна и пустомелю, этого выдумщика и лгуна.

Оно конечно, ни один из рассказчиков не обходится без того, чтобы не приврать. Но Мартынь Упит отличался от всех. Если послушать шорника Преймана, то, пожалуй, поверишь, что он знатного происхождения и только жена у него из простых: дочь бедного постояльца Зирнита; а его родня, даже самая дальняя, — все богатые собственники. Некоторые из них, понятно, загордились и не хотят признавать с ним никакого родства, да ему на это плевать, он его и не ищет, от них ему ничего не нужно. У него свое мастерство, хорошее мастерство. Раньше он зарабатывал бешеные деньги, это только сейчас такое голодное время — за каждой копейкой приходится гнаться. Ни своим знатным родственникам, ни другим богачам Прейман дороги не уступал, законник был отменный, на суде никто не мог с ним тягаться. Разражаясь всеми тремя оттенками свойственного ему смеха и хлопая соседа по колену, он в лицах изображал, как этих важных людей на суде он припирал к стенке и как они потом просили у него прощения. Слушатели оставались в полном недоумении — когда же это он успевал с шилом сидеть за своими хомутами и чересседельниками, если так часто по судам таскался? Но попробуй докажи, ведь все это происходило давным-давно, число и год Прейман сам не помнил, слушатели же и подавно не могли помнить ни об его тяжбах, ни об его победах в суде.

Тележник Мартынь Ансон врал по-иному — будто и не выдумывает и не хвастается. Настолько изысканна была его речь и так благородны манеры, что всякому становилось ясно, что Мартынь Ансон — личность выдающаяся. О своем мастерстве и успехах он говорил мимоходом, посмеиваясь, — всякий и так знал, на что он способен. Охотнее всего рассказывал он про господ — про почтмейстера Бренфельда, про Грейнера со стекольного завода; упоминая фамилию Зиверса, тележник никогда не забывал присовокупить частицу «фон». Рассказы об этих вельможах были настолько необычны и уводили в такой далекий, чуждый мир, что никто не знал, что тут можно возразить, в чем усомниться; даже смех здесь был неуместен, можно было только слушать и изумляться — откуда у Ансона все это берется?

Но что значили Прейман и Ансон в сравнении с Мартынем Упитом! Андр Осис рассмеялся. Никто не умел лгать так обстоятельно и так задушевно. Какая-то доля правды была во всех его рассказах о том, как он дурачил своих хозяев, как совершал невероятные дела. При повторении рассказ несколько видоизменялся, но зато становился пространнее и красочнее. Чем чаще рассказывал он одно и то же, тем меньше оставалось в нем от предыдущего. Менялись занятия людей, их положение — тот, кто вначале был женатым батраком, впоследствии оказывался испольщиком или арендатором, то, что вначале сказал хозяин, потом говорила хозяйка. Бывало и так, что случившееся в Тупенях в измененном виде переносилось в Гаранчи или в Спруки, — понятно, что это допускалось только в менее значительных случаях; такой тяжелый предмет, как тот же синий или красный камень, всегда оставался у берега Купчей, за яблоневым садом. Если же кто-нибудь из молодых слушателей отмечал несоответствия в рассказе Мартыня Упита или выражал сомнение в правдоподобности всего происшедшего, то неизбежно начинался горячий спор с привлечением свидетелей и доказательств, и спор этот зачастую оказывался занимательнее самого рассказа. Андр Осис никогда не высказывал никакого сомнения, ведь было так приятно перенестись вместе с рассказчиком в тот мир, в котором простой батрак, не имевший даже приличной рубашки, оказывался таким умным и творил такие чудеса, что у всех больших людей и богатеев только рты раскрывались от изумления.

И какая это в конце концов ложь, если, слушая Мартыня, хотя бы на минуту становилось легче выламывать хозяйские камни и пробираться через болотный кустарник с перевязанным пальцем?

И впрямь палец совсем не болел, если держать его чуть отогнутым и не думать о нем.

Ванаг постоял немного у льняных мочил: если уж довелось проходить мимо, надо посмотреть, в порядке ли гнеток и где лучше подъехать с возом. К тому же с охапкой травы на спине на усадебную дорогу пробиралась Осиене, а встречи с ней в последнее время были не особенно приятны: глаза злые, губы поджаты, точно она силой сдерживалась, чтобы не выкрикнуть что-нибудь враждебное.

У выгона на камне сидел Осис, туес с завтраком стоял рядом. Небольшой участок он расчистил от камней. Закончит ли до осени расчистку своей полпурвиеты? Полевые работы, плотничьи — на это он мастер, но ломка камней не по нем. Костер-то у него горит, но осилит ли он большие обломки, если Осиене между делом не поможет. Да много ли у нее свободного времени — дети дома, конечно, уже встали и подняли на половине испольщика такой шум, что Лизбете вынуждена зайти к ним, прикрикнуть.

Нет, ничего хорошего не жди от этой семьи… Проходя по проезжей дороге, Ванаг гневно пихнул ногой подвернувшееся полено. Приближается время вывозить навоз, как же думает он проехать здесь с возом в дождливое время? Хвалили этого Осиса, но не такая уж он находка. Девчонка Тале еще куда ни шло, можно ее приспособить, хотя и большая озорница. Но малыши, что твои лягушата, толкутся под ногами, по двору не пройти… А теперь еще четвертый на свет появится — не дом, а цыганский табор!

Хозяин Бривиней тряхнул головой, но от мысли о семье Осиса никак не избавиться. Глаза невольно следили за тем, как по усадебной дороге вверх по пригорку ползла огромная охапка травы. Ну какая из этой бабы будет работница летом и осенью? Хорошо, что весной успела остричь овец, на это она такая мастерица, что хозяйка даже Либу Лейкарт не послала на помощь. Ну где им найти такое место, как в Бривинях? Ни в каких Озолинях такого простора и раздолья не будет. Разве Лизбете в субботу за ужином не наливает Тале миску щей, такую полную, что и взрослым остается похлебать? А кусок мяса в щах у девочки разве бывает когда-нибудь меньше, чем у Брамана? Разве кто-нибудь запрещал им в трясине нарвать калужницы или в канавках вдоль межи накосить травы? Им все мало, все новые места ищут…

Бривинь даже забыл осмотреть лошадей, которые паслись на вытоптанном, усеянном кочками выгоне. Миновал выгон и пошел вдоль межи зазеленевшего льняного поля, которое засевал старший батрак. Даже при всем желании здесь нельзя было найти ни одной плешинки. Но Ванаг и не искал их, сегодня утром он не мог избавиться от гнетущих дум о своих испольщиках. Окровавленный палец Андра все еще стоял перед глазами… Нет, все же не это главное! На горе за кустами, на паровом поле Озолиня, покрикивала на скот Анна Осис…

Черт, кто это так придумал, что у этих нищих всегда красивые дочери!.. Хозяйских сыновей с ума сводят, всю жизнь коверкают. Избить, в тюрьму посадить… потаскушки проклятые…

Складка на лбу господина Бривиня обозначилась еще резче. Вспомнилось и то, что Лизбете накануне вечером озабоченно шептала ему на ухо. Недавно здесь опять появился Екаб в своей фуражке с двумя серебряными нашивками… Ванаг гневно просопел носом и перебросил пустую посуду из одной руки в другую.

И только свернув за паровое поле и поднявшись на пригорок, забыл Осиса с его Анной и все неприятности. Здесь работали Браман и Галынь. Кусты вырублены, тщательно сложены в ровные кучи. Галыня расчистке не учить. Но он только подручный, главное — в работе Брамана. И здесь было на что посмотреть: канава вычищена как по нитке, прямая как стрела, стенки совершенно гладкие, а полукруглое дно будто выскоблено, только Браман мог так ловко разделать. Дерн разбросан далеко по сторонам, чтобы легче было запахать, рыхлая земля выброшена ровно на фут от края, ни на дюйм ближе. Так и хотелось босыми ногами пройтись по этой канаве, как по гладкой дорожке. Бривинь спрыгнул в нее и, наслаждаясь, широкими шагами пошел в гору. Нет, эти двое не ленились. Сейчас их головы маячили наверху за поворотом, где они сели завтракать.

Они ели то же самое, что и камнеломы, только миска с подливкой, поставленная на разостланном переднике Лиены, была больше и куски мяса толще, зато простокваши только маленький кувшин, потому что Браман не ел кислого. Когда подошел хозяин, Браман даже головы не поднял; он старательно вытирал миску куском хлеба. Галынь уже кончил есть и теперь сидел насупившись, поджав под себя одну ногу, другую вытянув вдоль канавы.

Бривинь выбрался из рва и вдруг, сплюнув, отскочил в сторону — зелено-коричневая лягушка, в отчаянии вытягивая длинные задние ноги, тщетно пыталась выкарабкаться со дна канавы на поверхность. Все же приятно было оглянуться на канаву, которая, как вертел, протянулась по склону и, суживаясь вдали, упиралась в Спилву.

— Ничего, порядком вы сегодня потрудились, — не удержался хозяин, хотя хвалить было неразумно: работники могли решить, что сделали слишком много.

— Потрудиться-то пришлось, — отозвался Браман. — Помощника бы только настоящего.

Чем плох Галынь? Хотя и медлителен, но поправлять за ним не надо. Только теперь Бривинь обратил внимание на его странную позу: одна нога поджата под себя, другая как-то странно вытянута, обмотана тряпкой и перевязана тонким лычком из вербы.

— Вот дикарь! — крикнул Ванаг и быстро отвернулся. — Никак, по ноге тяпнул!

— Работает, как слепой, — накинулся Браман. — За ночь точно не выспался, на ходу спит.

— Ничего страшного, — морщась, пробовал улыбнуться Галынь. — Самым кончиком топора по большому пальцу вскользь попало… Выжал тысячелистник, через неделю в пляс пущусь.

— Тоже плясун нашелся! — отступил на шаг хозяин. Хотя крови и не было видно, по при одной только мысли о ней Ванагу становилось дурно. — Тебе неделю проваляться, конечно, нипочем, а мне каково? Сумеешь ли ты теперь навоз возить?

— Сам не знаю, как все получилось, — оправдывался Галынь, чувствуя себя виноватым. — Эти серые вербы — вредная порода: не видно, куда загибается корень; зарос травой — не поймешь, где конец, где начало.

— Глаз нет, — ворчал Браман. — Потяни за верхушку, пригни куст — сразу увидишь, куда идет корень.

Но какой смысл в пустых советах, ими не вылечишь ногу Галыня. Бривинь снова перебросил посуду из одной руки в другую, ложки загремели в пустом горшке.

— Один калечит руку, другой ногу… Сущий лазарет, а не дом! Кто вывезет навоз, кто будет косить? Черт знает что за бродяги достались мне в этом году!

И как бы в подтверждение его слов со стороны парового поля, услыхав голос хозяина, прибежала Лиена Берзинь. Покраснев, стыдливо собрала посуду и подвязала передник, на котором Браман успел уже оставить несколько сальных пятен.

— Я только сбегала к Анне Осис на минутку… — попробовала она оправдаться, но смутилась еще больше.

Господин Бривинь сердито посмотрел на нее, — к Анне Осис, к этой бесстыднице… Они с ней как две сестры… Но выругать Лиену он не осмелился, на это был способен, пожалуй, только Браман, который не замечал ее красоты. Ванаг спохватился: кажется, с батраками он сегодня слишком резок. Разве по всей волости не шла молва, что богатый, умный хозяин Бривиней никогда не кричит и не ругается? И, не сказав больше ни слова, сдержанным шагом пошел домой, изредка бросая взгляд на стройную Лиену.

Пока она была видна, гнев не подступал к сердцу, настроение было лучше; по как только дошел до трясины у ручья, откуда не видно стало Лиены, нахлынуло прежнее недовольство. Овсяное поле на глиняном холме за один жаркий день подсохло и стояло желто-серое, вороны подбирали на нем последние зерна. Рожь как мертвая. Если три-четыре дня простоит такая жара, то начнет преждевременно колоситься, — что соберешь осенью с такого поля? Теперь, когда дождь так нужен, им и не пахнет! Ванаг мрачно посмотрел ввысь: на небе ни облачка, ласточки летали высоко, едва приметные, сухой ветерок тянул с севера, солнце жгло.

Нет, дождя не будет; ему назло все высушит и выжжет.

Из-под развалившегося мостика, перекинутого через трясину, выпорхнул сорокопут и, опустившись на поле, поскакал с отчаянным криком. Ванаг раздвинул ногой развороченные бревна. Вот и перекладина сгнила, как же проехать здесь с навозом? Когда поедут, тогда и вспомнят, что следовало бы починить. У Мартыня только и есть что длинный язык, а в работе он так же ленив, как остальные. За что получает на три рубля больше, за что ему пара постолов, фунт табаку? И разве не перепадает ему лишний стакан грога?..

Хозяин Бривиней и сам почувствовал, что сегодня все рисуется ему в мрачном свете. За всеми внешними неприятностями, что стояли перед глазами, пряталось еще что-то другое, более недоброе, — то главное, из-за чего так болело сердце, о чем не хотелось думать, но что жгло больше, чем это бесстыжее солнце над головой. Брошенное лукошко валялось под навесом возле клети; у яблоневого сада против цветочных клумб Лауры развалился плетень, — никто и не думал навести здесь порядок. На середину двора вышла Машка, ее окружили дети Осиса: Тале заплетала в косы ее длинную гриву, Пичук подлез под живот и щупал шероховатую бородавку. Лошадь стояла с несчастным видом, подняв переднюю ногу, боясь пошевелиться, чтобы не наступить на кого-нибудь из детишек. Хозяин весь побагровел.

— Пошли прочь, лягушата этакие! Заденет вас подковой — только мокрое место от всех останется! Где это Осиене запропастилась? Задавит кого-нибудь, крику не оберешься, — опять виновата будет лошадь!

Осиене выбежала из комнаты, злая, как черт.

— У-у, чертенята, житья от них нет! Только отпустишь с глаз, как сразу всякие проделки да проказы. Сколько раз твердила: «Не лезьте к лошадям! Не лезьте…»

Каждое слово подкреплял шлепок — малышам по одному, Тале два. Шум такой, точно во время драки на ярмарке. Тале быстро прошмыгнула в комнату, маленьких мать утащила за руки, ножки Пичука едва касались земли. В этой суматохе Ванаг забыл свое хозяйское достоинство, присущую ему солидность и потряс вслед кулаком.

— Откуда только такие на свет появились? Сущий цыганский табор! Что дети, то и взрослые — никого мимо не пропустят!

Взрослых уж не стоило задевать, прямо с головой себя выдал. В дверях резко повернулась Осиене и сверкнула черными ввалившимися глазами, словно вертелами пронзила. Ванаг спохватился, да поздно, — хорошо еще, что она сдержалась и не высказала того, при одной мысли о чем он весь содрогался. Подождал, когда она захлопнет двери, и только тогда тихонько пробрался в свою комнату.

Стиснув в руке челнок, Лизбете неподвижно сидела у станка и смотрела в окно. Губы поджаты почти так же, как у Осиене…

— Что ты ее трогаешь?.. — прошептала она сердито. — Уж и так шипит, как змея. Вчера будто бы сказала Либе: «Если Ешка еще раз припрется в Озолини, подкараулю его и палкой изобью, как собаку, — пусть вся волость знает!..» Сумасшедшая, за нее не поручишься.

— Пусть сперва дочь свою обуздает! — прошипел в ответ Ванаг. — Разве мальчишка бегал бы к ней, если б она не принимала? Они все на хозяйских сыновей, как мухи на мед, падки. Разве нашему Ешке нужна такая? Смешно сказать! Но если сама вешается на шею… Эта семья Осиса никому не дает прохода.

Хозяйка покачала головой: о семье Осиса говорить нечего, не в этом сейчас дело. Она нагнулась ближе и зашептала:

— Не защищай ты нашего Ешку, вконец распустился, живя в городе. Нехорошие вещи про него рассказывают. Кто его гонит в такую даль через холмы и горы? Что он ищет около этой нищей девчонки? Точно околдовала!.. Тут не жди добра!

— Лея мне тоже жалуется… — совсем пришибленный сказал Ванаг. — «Не болтай! — кричу я ему. — Он у тебя стоит на квартире, ты и обязан смотреть за ним, чтобы никакого баловства не было. Если хочет учиться и стать человеком, пусть сидит за книгой, а не шляется и не хулиганит!» — «Что я могу, — говорит Лея, — если ни тебя, ни учителей не слушается. Мой совет — возьми его из училища, пока не поздно, и поставь за плуг, дай в руки косу или лопату».

Челнок в ладони Лизбете заскрипел, вставка треснула и сломалась, цевка сплюснулась. Ткачиха вся сжалась. Другая на ее месте расплакалась бы, но Лизбете, как и Лаура, не умела плакать. В углу старик начал потягиваться и харкать. Кто мог ручаться, глух ли он на самом деле или только притворяется, может быть что-нибудь и подслушал.

Ванаг вбежал в свою комнату, хлопнув дверью, распахнул шкафчик, налил четверть стакана водки, выпил и, бросившись на кровать, с силой уперся ногами в спинку… затрещали доски.

6

Всю неделю нещадно палило солнце, словно издеваясь… Дул северо-восточный ветер, ночи были холодные, а жара с каждым днем все усиливалась. Дивая замерла, камни в реке обнажились до половины. Уровень воды в колодце так понизился, что приходилось опускать всю жердь до самого журавля, а когда заводили стирку, то вечером из колодца вытаскивали одну муть. Огороды высохли и заросли сорными травами, земля — как пепел, полоть невозможно; на капусту напал червь, никак не истребишь, только одни огурцы принялись хорошо. Картофель едва всходил, ботва чахлая и блеклая. Луга уже покрылись цветами, хотя трава еще не выросла, а местами засохла и шуршала под ногами. Ячмень пожелтел; лен стоял тоненький, с плешинами. Пар высох, как кирпич. Коровы целыми днями мычали, бродя среди чертополоха и пучков конского щавеля, — кормовая трава была вся выбита с корнем. Лизбете иногда останавливалась посреди двора и, сложив руки, откинув голову и закрыв глаза, к чему-то прислушивалась; от тяжелого вздоха втягивался живот и поднимались плечи.

— Разве это вытерпишь, разве можно это вынести! — стонала она. — Голод морит бедную скотину! Скоро нечем будет похлебку забелить к обеду.

И она смотрела в небо такими глазами, что тот, там наверху, должен был испугаться и поспешно опрокинуть на землю огромную тучу; закинув голову, громко стонала, точно от нестерпимой зубной боли.

Хотя пораненный палец Андра Осиса не заживал, ломка камня все же подвигалась, трясина высыхала на глазах, камни легко извлекались. Тот плоский красный камень давно уже был расколот и поднят, большая ольха давно осталась позади, до берега уже рукой подать.

Но хозяин не шел проверить и похвалить работу, отсиживался дома. Поэтому и Мартынь становился все мрачнее и молчаливее. Галынь каждый вечер ковылял со штофом воды к точилу у поленницы, где Браман, ругаясь, точил лопату. Бывали жаркие весны, но такой адской жары он не запомнит. На горе, что под паром, не глина, а камень, хоть зубами грызи; если еще неделю так поточить — от лопаты останется только основа. Покупных лопат он не признавал; черенок был самодельный, из ясеня, а лопату выковал Лиепинь, тонкую, как нож; поперечник у рукоятки уже много лет как треснул и был обмотан медной проволокой, — только этой лопатой он и мог работать как следует. Но теперь не работа, а насмешка и надругательство над людьми, — целую неделю можно копать канаву и не сдвинуться с места. За ужином он так бранился, что даже Лач боялся лезть под стол и держался у лежанки близ Маленького Андра. Хозяин только головой качал, глядя на все это.

Если еще неделю так простоит, то опять будет засуха. За водой придется ездить на Даугаву. Не будет ни зерна, ни соломы, а хозяину осенью останется только что котомку на плечи повесить.

Мартынь Упит как-то открыл было рот, чтобы рассказать об одном засушливом лете, но сразу умолк. Слишком тяжела была неделя, на чердаке по ночам можно задохнуться. Слуховое окно всю ночь стояло открытым, и даже Браман разувался и спал не накрывшись.

Где-то в Айзлакстском лесу, близ болотного луга, возник пожар, и на южной стороне, из Курземского бора, вечером в среду тоже поднялся белый столб дыма.

Пастушонок Андр целыми днями жег на паровом поле сложенные Галынем кучи хвороста, золу он ловко и умело разбрасывал по всему полю, и скот в дыму спасался от мух и оводов. Заволоклись дымом все поля Бривиней, огромное и ленивое выползало солнце из розоватого тумана, ничуть не остынув за ночь.

А в четверг вечером солнце село за чуть заметную черную полоску. Дуновения ветра все эти дни никто не ощущал, но возможно, что сегодня немного тянуло с запада. Перед сном все в Бривинях по очереди выходили на двор, чтобы посмотреть на закат. На лицах написано сомнение, некоторые даже покачивали головой, втайне чуть-чуть надеясь на дождь, — может быть, может быть, будет. Выразить сомнение требовала известная хитрость: ведь иногда дождь, словно наперекор людям, внезапно налетал и ливнем обрушивался на землю.

На этот раз уловка не помогала. В пятницу с самого завтрака жгло невыносимо, а после обеда даже дышать стало нечем. До четырех часов скот продержали в хлеву, потом погнали на спилвское пастбище, на паровом поле можно было сгореть от зноя. Маленький Андр, нахмурившись, ходил вокруг своего стада, которое в бессильном оцепенении не только не двигалось, но даже не отбивалось от мух. В нескольких шагах за ним, высунув язык, задыхаясь, плелся Лач, — приблизиться к пастушонку на расстояние хворостины сейчас было бы рискованно. В этот день хозяин Бривиней и старший батрак, как сговорившись, сошлись около дуба, вокруг которого простиралось серое, запыленное овсяное поле. Редкая ворона теперь опускалась на дуб. Птицы в роще совсем затихли.

— Не соберем ни одного зерна, — глухим голосом сказал хозяин Бривиней. — Зря мы сорок пур овса высыпали в землю. Как посмотришь — плакать хочется.

Плакать, конечно, он не плакал, но это было сказано для того, чтобы тот, наверху, понял, какое разорение он приносит. Ответ Мартыня прозвучал так же глухо. В ивах у Диван закричала иволга. Бривинь погрозил ей кулаком:

— Вопит, вопит, сволочь такая, ничего не навопит!

Но в субботу в полдень вдруг прогремел первый раскат грома. Даже Браман, лежа в тени под кленом, приподнял из травы голову и прислушался. Внизу еще ничего не чувствовалось, но листва деревьев уже ожила, вяз выразительно шелестел листьями, клены сонно кивали верхушками. А уже через час, когда погнали скот, ветром сорвало у Андра плетеную соломенную шляпу и швырнуло через изгородь в капусту. Из-за Лапсенов надвигалась черная грозовая туча, засверкала молния и загрохотал гром. Вместе с первыми крупными каплями дождя застучал град, к счастью редкий и непродолжительный. Прошел град, стих ветер, дождь полил как из ведра. Сплошными белыми потоками струилась с крыш вода, по дорожкам неслись целые реки. Анна Смалкайс собралась бежать за скотом, по хозяйка решила, что дождь хорошо промоет коровам шерсть, а Андр как-нибудь укроется в своем шалаше.

Слегка затихло, но все же сильный дождь шел до самого вечера. Хозяин Бривиней в одной рубашке вышел на середину двора и неторопливо поворачивался, посматривал на небо, всем своим видом показывая, что такого дождя еще мало, надо бы больше, значительно больше. Лизбете только выглянула в окно, но не позвала его обратно в комнату. На поверхности луж показались пузыри, что сулило продолжительное ненастье. Большой Андр, стоя на возу с травой и крутя над головой вожжами, въехал во двор, колеса даже на гладкой мураве разбрасывали белые струи воды. Маленький Андр пригнал скот и выглядел так, словно его только что вытащили из воды, но покрикивал самоуверенно, точно это он своей выдержкой заставил дождь лить так долго и упорно.

Впервые после этих жарких дней Лач бегал вместе с детьми Осиене, которые с криком шлепали по лужам. Мать спокойно прошла мимо, будто не следовало выбранить их и погнать в дом. Высоко подоткнув юбки, в хлев бежали с подойниками батрачки; даже удивительно, с каких это пор Либа так подружилась с Лиеной Берзинь, что шутя толкнула ее в большую лужу у колодца. Браман, собираясь в ночное и надев полушубок и шапку с наушниками, поил у корыта лошадей и слушал рассказ Мартыня Упита о том, как, будучи еще мальчиком, тот в дождливую ночь заснул у костра, а проснулся наполовину в воде.

С наступлением темноты дождь стих, поднялся довольно сильный ветер, но небо оставалось по-прежнему облачным. Пока собирались ко сну, снова забарабанил по крыше, и всю ночь слышался шум дождя.

Когда наутро Мартынь, еще в предрассветной мгле, спускался по лестнице с чердака, хозяин уже стоял на середине двора и, заметив старшего батрака, прошлепал обратно в дом. «Не спится, — усмехнулся Мартынь, — до света вылез поглядеть, какие чудеса натворил дождь».

Казалось, прошло не меньше получаса, как ливень прекратился, но с крыш продолжали падать тяжелые капли. Заспанная ласточка только что вылетела из слухового окошечка чердака и, защебетав, описала круг над хлевом Осиса. Никаких чудес не было, но все же поля Бривиней выглядели по-иному. Все шесть мочил на спилвской низине слились в одно маленькое озеро; выбоины из-под камней блестели серебристо-серыми пятнами; по руслу низины, так же как весной, бежал, извиваясь, неглубокий поток. Снова шумела Дивая, особенно сильно за Межавилками, — должно быть, там прорвало плотину. На картофельном поле уже не видно ни одной плеши, ростки за одну ночь вытянулись и кончики их завернулись. По все это еще ничто в сравнении с овсяным полем по ту сторону ручья, за дубом. Серая, засохшая трава на лугу между полями зазеленела, ожившие зерна выбросили сильные ростки, весь откос внезапно как бы оделся мягким зеленым бархатом. Аист разгуливал, высоко поднимая длинные ноги, и вертел клювом, должно быть, в мокрой траве высматривал свежий завтрак.

Старший батрак весело тряхнул головой: ему казалось, что всю неделю он не сомневался, а достоверно знал и говорил, что в воскресенье утром все вокруг будет точно таким, каким выглядело сейчас.

С юга ветер гнал низкие облака за стекольный завод и за выступ Айзлакстского леса, который острым углом вдавался в Дивайскую волость до самых Межамиетанов. Рассыпавшиеся над ритерской мельницей облака начали розоветь и, как бы тая, становились все тоньше — непременно прояснится, и день будет солнечный и теплый. Мартынь не мог удержаться: надо пойти посмотреть поближе, как выглядят овсы. Над мокрым молодым лесом поднималась дымка тумана, вода в лужах была совсем теплой. Южный ветер мягко овевал шею и открытую грудь. Старший батрак шагал улыбаясь, как будто шел подсчитать, сколько мешков овса он соберет себе с этого поля.

В это утро в Бривинях все встали на полчаса раньше, чем обычно по воскресеньям. Осиене едва успела сбросить в хлев вязанку свежей травы и вбежать в комнату, как хозяйка уже торопила Мартыня Упита, чтобы шел скорее, — Анна сейчас начнет читать молитву. Стол для дворни был покрыт чистой скатертью, кувшин с огромным букетом калужницы стоял посередине. Каждый сидел на своем обычном месте, только Анна Смалкайс, в качестве запевалы, сидела сегодня в конце стола, напротив хозяина. Ванаг надел льняную рубаху, обшитую на воротнике и обшлагах красными узорчатыми ленточками; волосы зачесаны гладко, небольшая белая плешь торжественно сияет на затылке. Особенной набожностью хозяин Бривиней не отличался, но отменить старый обычай тоже по хотел: после такого чудесного дождя пропеть несколько псалмов не мешало.

Лизбете запевать не умела, поэтому хором руководила Анна. Голос у нее как орган, любую проповедь могла прочесть не запинаясь, «Отче наш» произносила так громко, что остальным оставалось только шевелить вслед за нею губами.

Мартыню Упиту хотелось изобразить на лице благочестие и смирение, но, не зная, как это лучше передать, он стянул рот, словно собирался пустить слезу. Маленький Андр кусал губы и не поднимал глаз, чтобы остальные не разглядели в них искорок смеха. Лаура сидела неподвижно, поджав губы; на ней белая муслиновая кофточка и белый, обшитый кружевами, маленький передник. Узкие черные глаза с презрением оглядывали Лиену — у той косы уложены вокруг головы, чтобы хоть в эту торжественную минуту не спадали на плечи.

Вся семья Осиса расположилась на лежанке. В общей комнате сам Осис всегда выглядел растерянным, как бы виноватым, и сейчас смущенно проводил ребром ладони по своим линялым усам. Осиене все время беспокойно поглядывала на детей, привыкших к громким крикам и сильнодействующим приемам воспитания. Но детей трудно было удержать в повиновении только сердитым выражением лица или гневным взглядом. Кудель Талиных волос приглажена на скорую руку, рот разинут, широкие глаза точно прикованы к губам Анны, которая вот-вот начнет петь, — польются такие звуки, что заслушаешься. Никак не вдолбишь этому зверенышу, что молитва — это не пение, и нужно сидеть смиренно, слушать с благоговением и дрожью в сердце. Пичук, как котенок, свернулся на коленях у матери, и ей не видно, не заснул ли он снова. Чтобы этого не случилось, она, как бы расправляя юбку, сильно потянула ее вниз, встряхнув мальчика. Рано разбуженная Катыня с трудом удерживала слипающиеся глазки и могла каждую минуту свалиться с лежанки. Осиене все время толкала ее под бок локтем. Мать была недовольна тем, что приходится сердиться на детей и нельзя всецело предаться торжественности воскресного утра и предстоящей молитве.

Откинув голову, Анна прочла две строчки: «Имел бы я язык тысячегласый».[23] Она хорошо знала свое дело и понимала, какую молитву надо читать в то или иное воскресенье. Казалось, что лица слушателей дрогнули, а стекло в окне за ткацким станком зазвенело, как бы подпевая. Старик лежал на кровати в белой рубашке и изо всех сил сжимал губы, сдерживая кашель. Только эти проклятые мухи совсем без стыда, и в самом торжественном месте псалма то и дело поднималась чья-нибудь рука, чтобы согнать надоедливое насекомое со лба или носа.

По правде сказать, здесь, кроме Анны, было еще только два хороших певца — Большой Андр и его мать. Даже невероятно, как это Осиене удалось сохранить свежий, сочный и красивый голос, в котором звучала глубокая вера и изливалась вся душа. Звучно и радостно пел Андр, прислушиваясь к себе и стараясь превзойти Анну. Осис изредка, только для вида, слегка открывал рот и шевелил усами — были все основания сомневаться, следит ли он за словами псалма. Либа только гудела; ни одной молитвы, ни одной заповеди, ни одного библейского стиха она не могла запомнить, даже эти две строчки псалма не удержались в ее памяти. То же было и с Мартынем Упитом. Маленький Андр едва сдерживал смех, глядя, как старший батрак, не спуская глаз с Анны, старается пошире разевать рог, подражая ей. На низких нотах подтягивал и хозяин, на высоких ему и пытаться не стоило. Лаура пела сдержанно, стараясь не растягивать рот, — ведь это так некрасиво.

После окончания псалма все опустились на колени прочесть «Отче наш». Осиене украдкой вытерла носы своим детишкам, чтобы те, как подобает, могли подойти к ручке хозяина и хозяйки. Лизбете подала Тале руку, чуть отвернувшись, — никогда нельзя доверять носу этой девчонки. Исподлобья Осиене следила за церемонией, ее всегда возмущало высокомерие богачей в такую минуту. Малышей она от себя не отпустила, потом их не соберешь; Тале подтолкнула вперед, а двоих потащила за руки — сперва домой, на свою половину, захватить щетку и гребень, а потом во двор, к поленнице дров, где до начала богослужения в церкви надо провести неотложную воскресную обработку малышей.

В дверях она столкнулась с Лиеной Берзинь, робкой и смущенной, но ведь такой девушка бывала часто и без всякого повода.

— Матушка Андра, я хочу вас попросить… — прошептала она, оглядываясь, нет ли кого поблизости. — Не разрешите ли вы мне поставить кровать в вашу клеть?

Осиене не выразила никакого удивления, очевидно об этом говорилось уже раньше.

— Все еще к ним ходят парни?

Лиена осмотрелась еще боязливее и подвинулась ближе:

— К Либе вчера в самый дождь вечером опять приходил Сипол. Насквозь промок, еще и сейчас стоит лужа под ящиком, где он сидел.

Осиене с серьезным видом кивнула:

— Как же ему обойтись без жены? Корова, овцы, дочек вши заедают — некому присмотреть. Викуль выкупает землю, так что место испольщика обязательно будет.

— Все ночи они шепчутся, а иногда Либа как закричит — со страху свалишься с кровати.

Осиене стала на сторону Сипела.

— Кричит? Нашлась тоже недотрога, дура этакая! Что она о себе думает? Землевладельца, что ли, в мужья ждет? Зря ведь ждала Августа из Пазулей, потом еще одного вдовца из юнкурцев. Хозяевам нужна помоложе, да и лицом получше. Пусть подумает, как бы совсем на бобах не остаться со всем своим приданым. Сипол, тот женится, ему жена как хлеб нужна; если упустит место испольщика в Викулях, неизвестно когда опять случай подвернется.

Осиене разволновалась, точно Сипол был ей близким человеком.

— Да и ты хороша — с кровати валишься! Долго ли думаешь жить как святая? Когда к тебе начнут ходить, тогда уж небось не свалишься. — Но увидев, что Лиена зарделась, как маков цвет, Осиене немного смягчилась. — Ну уж если тебе так хочется, так и быть; только поставь кровать так, чтобы к ящику с мукой я могла подойти. В обед, когда Маленький Андр пригонит скот, пусть поможет тебе перенести постель, взрослым парням это не пристало. — И погнала свой выводок к поленнице.

Тале, не ожидая от этого ничего хорошего, едва плелась, точно у нее ноги омертвели, как говаривала мать. Но спасенья нет! Осиене села на толстое полено, а ее зажала между колен. Таз уже был на месте, над ним удобно чесать и на дне бить вшей. Девчонка уже заранее стиснула зубы, чтобы не разреветься еще до того, когда станет совсем невтерпеж.

Щеткой — это еще ничего, даже приятно, Тале сама запустила пальцы в волосы, чтобы почесать сильнее. Мать была недовольна.

— Почему сегодня так мало сыплется? — удивлялась она. — Чересчур мягкая щетка. С вечера нужно было на плиту положить, чтобы к утру подсохла. Подожди-ка, подожди, возьму гребешок!

Девчонка вздрогнула, зажмурилась и стиснула свои лошадиные зубы. Густой гребень жутко прохрустел над ухом — началось! Редкую сторону гребешка еще терпеть можно, но мать всегда предпочитала частую, под ним спутанные волосы трещали, словно щетина.

— Ага! Теперь другое дело! — радовалась Осиене, бросив взгляд на дно таза. — Я так и знала, что они там кишмя кишат.

Тале крепилась, с ужасом ожидая, когда мать начнет дергать по-настоящему, глаза ее были закрыты, губы дрожали. И когда гребень на полном ходу зацепился за самую чувствительную прядь на шее, раздался первый крик и прозвучал первый шлепок.

— Не ори, как недорезанная! Где ты их сваляла, в какие дыры лазаешь? Косматая шерсть Лача и та приличнее, чем твоя всклокоченная кудель!

Но это было только начало. Опытная рука Осиене не оставляла на голове ни одного места невыскобленным. На лбу и на затылке еще можно было терпеть, Тале только мычала сквозь стиснутые зубы, больше из предосторожности, чем от боли. Но как только гребень подбирался ближе к уху или к шее, раздавался крик, вслед за ним шлепок, потом следовал рывок за волосы, рев — и снова гневная кара. Пичук еще ничего не понимал и, сидя на траве, играл со щепками. Но Катыня стояла рядом и, нагнувшись, куксилась, глядя, как крупные слезы текут по щекам сестренки. Теперь пришел и ее черед; мать, отпустив старшую, притянула к себе за юбочку Катыню. Началось. И едва только мать привела щеткой по ее волосам, как девочка захныкала. Тале быстро вытерла глаза и присела на корточки, чтобы лучше видеть, и, обхватив руками колени, уже смеялась над полосатыми от слез щечками сестры.

— Сейчас это пустяки; погоди, когда начнет гребнем!

А когда заработал гребень, то не помогали ни шлепки, ни брань, ни окрики. Извиваясь, Катыня кричала, точно с нее сдирали кожу. Дважды останавливалась чесальщица, чтобы дать передышку рукам и сердцу.

— Ну что с тобой делать? Опять лазила на дрова, все волосы в смоле! Если ты не перестанешь орать, возьму ножницы и срежу всю эту копну, бегай тогда, как мальчишка, с остриженной головой.

Эта страшная угроза немного подействовала, Катыня заткнула рот рукой, чтобы не кричать так громко. Идя в клеть, Либа, усмехаясь, посмотрела на них. Осиене сердито погрозила ей вслед:

— Смейся, разборчивая невеста, увидим, какие самой достанутся! Кто будет вычесывать головы девчонкам Синода? Смотри, как бы самой мозолей на ладонях не натереть!

Катыня вскочила, мокрая от слез и обалдевшая, мать смахнула пот со лба, вздохнув, сняла с гребешка оставшиеся на нем волосы и пустила светлый комок по ветру. Теперь обе девочки стали рядком, с любопытством ожидая, как будет кричать братишка. О своих муках они уже позабыли. Предвкушая удовольствие от страданий Пичука, Тале даже подпрыгнула на одной ножке.

— Вот и с тебя сдерут кожу!

— Ну, Пичинь, подойди.

Пичинь — это имя она произнесла совсем иначе и другим голосом. Маленький еще глуп; не понимая надвигавшейся опасности, путаясь в длинном засаленном бумазейном платьице, он добровольно залез между коленями матери. И правду сказать, если так чешут, то можно и не пищать — все больше щеткой, а если гребешком проведут, то только редкой сторонкой. И волосики такие, что спутаться в космы нечему.

Лиена шла из хлева и остановилась, когда Осиене подняла голову.

— Ну вот и кончаю! С мальчиком пустяки, а с девчонками было возни. Весной волосы растут, как лес. Нечистый знает, где они их так сбивают, хоть скребницу бери. Мучайся, злись, греши с ними в воскресный день… — Она тяжело вздохнула.

Лиена не знала, что посоветовать, и вздохнула вслед за нею. В дверях показался Большой Андр. Осиене подозвала его.

— Принеси ножницы для стрижки овец, заодно остригу и тебя. Твои космы тоже свисают на воротник.

Большого Андра тоже будут стричь — стоит посмотреть, послушать, как он будет реветь. Трое маленьких стали рядком. Наверное, в их воображении всплыла картина, как мать весной стригла хозяйских овец, — связывала им ноги и сжимала их между колеи. Интересно, как Андра свяжут. Они весело переглянулись, сдерживая смех. С наспех вымытыми пород молитвой личиками и с гладко причесанными волосами дети выглядели преображенными, сама мать едва узнавала их и широко улыбалась.

Андру трудно было уместиться на полене, длинные ноги пришлось согнуть и обхватить руками, чтобы упереться в колени подбородком. Малыши, издеваясь, топтались на месте; рассердившись, он оскалил зубы и перекосил злые глаза. Но это не помогло, ведь он не мать — та не любила шуток.

— Нужно как следует подстричь, сегодня тебе придется пойти в Вайнели, — сказала мать, пальцами перебирая прямые волосы, концы которых были светлые, а у корней серебристо-пепельные. — Ну и пакля! Ножницы не берут!

Старые тупые ножницы стригли плохо, острые концы иногда больно кололи шею. Но так как эти три чертенка ждали, разинув рты, с блестящими от смеха глазами, Андр сделал совсем равнодушное лицо и стянул губы трубочкой, словно собирался свистеть. Ожидания не оправдались. Тале подмигнула младшим и дернула их за руки: что здесь понапрасну время терять, внизу шумела Дивая и, должно быть, взбивала пену вокруг камней, на лугу все выбоины полны водой. Надо воспользоваться удобным случаем, пока мать занята, потом вряд ли удастся. И они исчезли со двора, белые головы только мелькнули на дорожке.

Анна Смалкайс вышла из комнаты в новой полосатой юбке и широкой пестрой кофте, на ногах белые льняные чулки и постолы; платочек повязан так, чтобы волосы можно было выпустить на лоб, медно-красный, загоревший нос блестел — должно быть, сильно натерла. Лаурин псалтырь завязан в носовой платок, но так, что золотой крест виден.

— Наш пономарь собрался в церковь, — сказал Андр.

Осиене презрительно посмотрела исподлобья.

— Как же — прошлое воскресенье пропустила, ее очередь была домовничать. Мартынь из Личей не идет, надо самой бежать, чтобы повидать хоть у церкви. Сумасшедшая девка! Если бы он хотел жениться, то не отпустил бы ее в Юрьев день.

— Мартынь из Личей не может жениться. — Все дела волости Андр знал хорошо. — Пока мать жива, ни одна девушка не пойдет за него.

— С ней, конечно, ни одна невестка не выдержит. Поэтому Мартынь и стал такой сволочью. В церкви бывает каждое воскресенье, а дома что ни работница, то невеста. В этом году была Минна Петерсон, но о ней что-то теперь не слышно. С ума сошла наша Анна, бегает за ним, вся волость уже смеется.

Анна почувствовала, что разговор идет о ней. Эта Осиене сама как щепка, приличной юбки нет, меньшой еще носа сам утереть не может, а уже ждет нового… А о других злословит — лучше на глаза не попадайся. Анна вскинула голову и кашлянула, — какое ей дело, что о ней брешет какая-то жена испольщика.

Андр встал и стряхнул с брюк волосы. Мать обошла вокруг него, осматривая свою работу.

— Чуть-чуть высоко хватила и на затылке не совсем ровно, — сказала она, покачав головой, — но это ничего, скоро вырастут и сровняются.

Андр пощупал, шея казалась непривычно голой, ветер проникал до самой спины, даже на ощупь чувствуется, что подстрижено неровно. «Овец стричь, это она умеет, — подумал он мрачно, — но что касается волос — не мастерица. Не хватило духу пойти к портному Ансону. Ну, что там жалеть», — он махнул рукой и пошел к реке: вчера поставил около брода вершу, может быть с высокой водой забежала какая-нибудь щучка.

У Мартыня Упита после дождя настроение приподнятое. Он не мог сидеть без дела и обрубал топором еловые ветки; плетень в цветнике Лауры местами развалился, нужно починить. До начала церковной службы это не грех, да и вообще такая мелочь — не работа. Рубил и поглядывал в сторону жилого дома — видит ли хозяйка, что он работает даже в воскресное утро.

Из дома вышел Ванаг и направился прямо к нему. Следом за ним тащился Викуль в белом овчинном полушубке, высокий и костлявый, сгорбившийся, с вытянутой шеей, лицо, как всегда, какое-то озадаченное или удивленное.

— Хозяин Викулей просит одолжить два рабочих хомута. Я не знаю, как у нас с упряжью, можем ли мы дать?

Старший батрак почувствовал себя польщенным и сразу вошел в роль.

— Разве в Викулях посев еще не закопчен? У нас все поля уже зеленеют.

— Последний овес остался, шесть пурвиет, на пригорке за яблоневым садом, — немного помявшись, выдавил Викуль. Он был неречист, и от него трудно было дождаться слова.

— Что же, рабочие хомуты сами починить не умеете? — повел плечами Мартынь.

Ванаг посмотрел на соседа. Тот покрутил шеей, но, очевидно, не нашелся сразу что сказать.

— У одного надломились клещи, а у другого порвались гужи, — ответил за него хозяин Бривиней.

— Порвались гужи, — подтвердил Викуль.

— Можно бы, конечно, одолжить, — сказал старший батрак с достоинством, — но не будут ли они велики их лошадям?

— Те, что поменьше, не будут. Если малость и великоваты, можно намотать мешки лошадям на шеи, — подсказал Ванаг.

— Намотать мешки, — согласился Викуль и пошел по пятам вслед за Мартынем под навес риги.

Все Викули привыкли так ходить, даже в церковь шли не рядом, а друг за другом: впереди Фриц, посредине Микель, как самый глупый, позади Яшка. «Идут, словно гуси», — смеялись дивайцы.

Мартынь Упит отобрал два хомута: с серого коня и с маленького вороного. Но нельзя было обойти молчанием того, что занимало сейчас умы всех дивайцев:

— Говорят, что вы тоже собираетесь в имение, выкупать землю?

— Надо, конечно, — пробормотал Викуль, моргая глазами и выходя из-под навеса.

Мартынь бросился вслед за ним, такой ответ — не ответ.

— Если есть деньги, то, конечно, нужно. К тому же своя рабочая сила, батраков не нанимать… Хозяйка вам необходима, Фрицу давно пора жениться…

Викуль процедил что-то невнятное сквозь зубы и постарался поскорее убраться восвояси; просунул в хомуты руки, гужи волочились по земле, — так и пошлепал вдоль ячменного поля, вниз к реке. Каков отец, таковы и дети, кто их знает. Дураки и невежи, порядочному батраку и плюнуть на них не хочется. А что им — у них Викули, даже в собственность выкупают.

Мартынь Упит сплюнул с досады, что ничего нового не узнал, и повернул обратно. Ванаг стоял во дворе и смотрел им вслед, а сейчас, завидя Мартыня, погладил бороду и вошел в дом. Да, приятно, если сосед приходит к тебе что-нибудь просить и ты можешь одолжить ему.

Андру посчастливилось: две порядочных щуки и две плотвы вытряхнул из сетей. С рыбой в руках, пришел гордый и сияющий, в дверях встретил Лауру.

— Возьми зажарь, у вас после обеда гости будут.

Но Лаура мрачно отвернулась.

— Что ты лезешь со своей рыбой, вымажешь только передник. Положи в кухне на лавку, пусть Лиена вычистит.

Обескураженный и смущенный Андр вошел в кухню. Горда эта дочь Бривиня… Хоть бы спасибо сказала. Но, конечно, такой белый передник надо беречь как зеницу ока.

У стены жилого дома — калитка, через нее Лаура прошла в свой садик. Цветник — ее гордость, по всей волости о нем говорили. Этой весной заставила отца срубить старую треснувшую яблоню, которая с южной стороны сада заслоняла солнце. Теперь вся площадь вдоль дома чиста до самого огорода, где все еще торчит разобранный плетень. Большие клумбы, маленькие, четырехугольные, круглые и сердцевидные, меж ними дорожки, посыпанные мелким гравием. Пока еще цвели только ранние многолетние цветы. Дождь прибил рассаду, принесенную от садовника, и размыл землю между камнями, которыми обложены клумбы; образовались промоины, пришлось звать на помощь Большого Андра.

Услышав, как она распоряжается Андром, Лизбете нахмурилась, но, подумав, вышла в сад посмотреть. У самой изгороди цветника росли два огромных куста сирени: лиловая уже в полном цвету, белая только что распускалась. Хозяйка присела на гладко обтесанную скамеечку, которую две недели назад поставил Осис, и лишь улыбалась, когда запоздалая капля дождя падала ей на шею.

Яблони в этом году полны цветов. Те, со сладкими нежными плодами, уже расцвели, кислые еще в бутонах — красных, крупных и сочных, сплошь до конца ветвей. Если погода не переменится, то к вечеру распустится весь сад и ночью будет так благоухать, что заглушит даже запах сирени. Если во время цветения не налетит буря с сильным ливнем, то урожай будет хороший. Небольшое богатство эти яблоки, но иногда и самим отведать приятно, и гостям предложить можно; кислые же яблоки охотно едят коровы… Она подняла лицо и посмотрела ввысь. Нет, нет, дождь больше не нужен, да его и не будет, небо умылось и блестело, так и хотелось провести по нему ладонью, как по синему шелковому платку… От удовольствия хозяйка Бривиней повела плечами, будто ей нежной рукой погладили спину.

Блеск в ее черных глазах не погас и тогда, когда она опустила их ниже. Подбоченившись стояла Лаура и, подняв голову, смотрела на яблони. Белая кофточка и обшитый кружевами передник ослепительно сияли на солнце, черные волосы переливались, несмотря на то, что она утром лишь слегка смазала их сметаной. Дочь Бривиня — к чему ей излишняя красота!

Взгляд Лизбете опустился еще ниже. Стоя на коленях, Андр Осис приводил в порядок клумбы. Руки старательно перебирали круглые, им же принесенные с реки булыжники, а лицо обращено вверх, на Лауру. В нем было что-то такое, что не понравилось хозяйке Бривиней, и она громко кашлянула.

— Посмотри Лаура, как он брыкается. Обломает еще твои левкои.

Лаура взглянула: пятка Андра действительно угрожала клумбе с левкоями, она нахмурила лоб, как отец, когда был недоволен.

— Вот увалень! Не может подобрать свои ходули…

Хозяйка Бривиней гордо откинулась. Да, за Лауру бояться нечего, она знает, что ей приличествует, и ниже себя не опустится. Андр припал к земле и еще усерднее стал укладывать камни.

Из клети с лукошком крупы шла Осиене. Остановилась близ огорода и посмотрела за Спилву, на остров, где во ржи искрилась бело-розовая крона склонившейся набок дикой яблони. К вечеру она будет совсем белой, осенью яблоки градом посыплются; говорят, что по две пуры с нее снимали в иное лето. А когда яблоки в мякине промерзнут, коричневые и сочные, то дети, как волчата, на них набросятся. И в глазах Осиене появился отблеск синего утреннего неба.

Но сейчас же взгляд ее омрачился, когда услыхала за кустами сирени резкий, почти мужской голос Лауры. Только на двоих она так кричала — на Лиену и на Андра. Через решетку калитки можно было видеть, как Андр сидел на земле, а Лаура, подбоченившись, словно староста, смотрела сверху вниз. Хозяйка грелась на солнышке и улыбалась. Осиене точно ужалило: «Ах ты глупый мальчишка, ах ты дитя неразумное». Она вбежала в комнату, сбросила с чурбана подойник и сразу же поставила обратно. Повозилась у плиты, снова выбежала и тут же с порога громко позвала Андра, для вида поискав его глазами вдоль поленницы и у хлева.

— Андр, ау-у. Где ты? Иди сюда! — И когда Андр показался в калитке, крикнула еще громче: — В плиту провалилась маленькая конфорка, никак не могу ее вытащить.

Андр, сопя, протиснулся мимо, схватил кочергу, пошарил в золе и, сразу же нащупав, вытащил конфорку. Не сказав ни слова, посмотрел на мать сердито, как только мог, и пошел обратно.

Но было поздно, хозяйка с Лаурой, беседуя, ушли в кухню. Осиене с грустью посмотрела вслед сыну и, покачав головой, тяжело вздохнула.

После обеда солнце начало жечь сильнее, но дул довольно свежий ровный ветер.

Была неделя Лиены убирать дом, и она должна была убрать со стола. Либа Лейкарт наскоро поела и поспешила в клеть, чтобы проветрить и просушить одежду, за весну уже вторично, — она уверяла, что в этом году полно моли. Просушка — это непростое дело. Присев на корточки у сундука, она осторожно вынимала одежду и складывала в кучку, а затем развешивала по забору. Развесив, села на крылечке и ласкающим взором окинула свое приданое.

Там была белая овчинная шуба, покрытая серым сукном, и узкая ватная кофта, в которой Либа осенью ходила в церковь; четыре новых юбки, четыре льняных простыни, полульняные полотенца с желтой бахрамой из ниток, две рубашки из фабричного материала с полотняной надставкой снизу и самодельными кружевами на груди, а также обшитая кружевами нижняя юбка; два больших шерстяных платка, из которых один ей достался еще от матери, совсем новое шерстяное одеяло с зелеными гарусными полосками и отрезы сукна. Отдельно развешивалась одежда, с которой были связаны особые воспоминания: национальный костюм с сипим бархатным лифом и белыми шнурами, подвенечное платье из белой шерсти, — покойный Лейкарт был человек состоятельный, купил его в Клидзине; там же висел и новый полусуконный костюм Лейкарта, — бережливый, он завещал положить его в гроб в поношенном сером, чтобы новый костюм достался второму мужу Либы. Висел на заборе и отрез полусуконной материя на мужской костюм; мужские носки и перчатки были разложены на траве рядом с женскими мелочами. Глаза Либы увлажнились, глядя на эти вещи, с которыми были связаны воспоминания о прошлом и надежды на будущее. Потом она подошла к сундуку — перебрать мелкие вещицы, которые не нуждались в просушке. В коричневой оберточной бумаге лежал высохший миртовый венок, с каждым годом его листочки облетали все больше, печально шуршали перепутанные сухие ветви. В бумажной коробке Либа хранила самые дорогие вещи — два шелковых платочка, таких тонких, что их можно спрятать в руке, несколько серебряных рублей, венчальное серебряное колечко, серебряную брошь и ожерелье из синих и белых бус. Она любовалась всем, как бы впервые видя.

Когда Либа вышла из клети, глаза ее радостно засверкали: навстречу тащилась Осиене. Этого ей только и недоставало. Пусть пробежится, сердито сопя, стиснув зубы, делая вид, что ничего не замечает, что ей совсем безразлично, сколько вещей у Либы. Но радость быстро потухла. Осиене повернулась и скрылась за дверью: не смогла пройти мимо, чересчур грызла зависть.

В кухне она встретила Лиену.

— Иди, иди! Либа опять разложила свое барахло, забор ломится. Ступай порадуйся!

Лиена не знала чувства зависти и не понимала злобы Осиене. На этот раз ей самой нужно было зайти в клеть, все же она с неподдельным восторгом пощупала шубу Либы.

— Какие мягкие шкурки… В такой шубке тебе зимой тепло.

Либа рассмеялась, польщенная.

— Если повязать еще большой шерстяной платок матушки, то и в сугробе спать можно. Когда мы с Лейкартом жили у даугавцев, из года в год я держала белых овец. Шерсть у них там растет не особенно длинная, но очень мягкая и курчавая, такое уж пастбище. А этот платок ткала сама моя мать. Она всегда говорила: для платка никогда не нужно скручивать туго нитки и прибоем надо стукать полегоньку всего раз, а не два…

О каждой вещи она знала, что рассказать, до мельчайших подробностей, и говорила с большим жаром. Обычно Лиена слушала ее с удовольствием, но сейчас она спешила и только помогала Либе свернуть сукно и отнести некоторые вещи обратно. G нетерпением поджидала, когда Либа уйдет из клети, и, поднявшись на носки, махнула рукой Маленькому Андру, который копошился у хлева.

Теперь Андр освободился и мог уйти, листья для свиней уже нарублены. Собранные еще вчера, они на солнце засохли и стали жесткими, сечка была тупая, рубить пришлось изо всех сил. Во время богослужения не пристало работать, только когда донесся звон из-за леска карлсонских Заренов, можно было начать рубку. Он прибежал запыхавшийся, вспотевший, радуясь, что может услужить Лиене. Одеяло и сенник она перенесла сама, сундучок такой легкий, что нетрудно поднять и одной. Кровать перетащили вместе — между закромом и мучным ящиком было вполне достаточно места. Пока Лиена вытряхивала одеяло и простыню, Андр лег на сенник — попробовать, каково ей будет здесь спать. Запах зерна и копченого мяса ему был хорошо знаком, не хватает березок. Смеясь, он вскочил и побежал вниз к реке. Когда же Андр с охапкой молодых березок возвращался обратно, хозяйка, стоявшая посреди двора, сердито крикнула:

— Андр! Смотри какой жених нашелся! Бросай березу, ищи хворостину! Разве можно скотине торчать в хлеву до вечера?

Андр бросил свою ношу на крыльцо клети и, покраснев, поспешил в хлев.

После того как выгнали скот, Либа задержалась у кучи елового хвороста, чтобы аккуратно сложить нарубленные ветви: пока хозяйка во дворе, пусть заметит ее усердие. Браман возился около поленницы: стругал косовище для своей косы. Осис не мог угодить ему, он всегда мастерил сам, хотя топор и стамеска не были для него привычными инструментами. Уходя, Лизбете сердито посмотрела на этого дикаря и безбожника, стучавшего тут во время богослужения.

С охапкой хвороста Либа приостановилась: откуда-то снизу повеяло чужим запахом. На дороге близ изгороди яблоневого сада показался белый клуб дыма, потом выплыла новая синяя фуражка с блестящим лакированным козырьком и наконец появился сам Мартынь Ансон. Сегодня он выбрился особенно тщательно, что подтверждал и основательный порез на подбородке. Пучок под губой выглядел необычайно торжественно, а в белый платочек, повязанный вокруг шеи, была воткнута булавка. На ногах высокие сапоги, брюки навыпуск; чересчур ли широки были голенища, или узки брюки, но только сидели они плохо, при ходьбе ползли вверх и на коленках вздувались пузырем. Не заметив никого на дворе, он быстро нагнулся и обдернул брюки. Из кармана сюртука торчал складной фут. Папироска в тростниковом мундштуке, закуренная только что на мосту, дымилась вовсю; табак с примесью чего-то пряного издавал чудесный запах. Браман у поленницы начал стучать сильнее. Двумя пальцами тележный мастер потянул козырек фуражки вниз.

— Простите, пожалуйста, дома ли хозяин?

Браман не счел нужным даже оглянуться.

— Здесь его нет, может быть в комнате.

Увидев Либу, Мартынь Ансон снова потянул козырек фуражки и поклонился всем туловищем. Польщенная Либа, улыбаясь, кивнула в ответ. Но спросить ее он ни о чем не успел, на пороге показался Осис. Они сердечно потрясли друг другу руки, и Мартынь поклонился снова.

— Хозяин в комнате, заходи, — сказал Осис.

Но за рекой, в Межавилках, поднялся большой шум. Прейман кричал, словно его раздирали на части:

— Воры, грабители! За замком держать все приходится, и то ненадежно! Такого чертова дома я еще и не видел!

Мартынь Ансон вынул изо рта мундштук, — держал он его между большим и указательным пальцами, далеко отставив другие, — покачал головой и пожал плечами.

Осис смеялся:

— Ну и глотка! Должно быть, на большаке слышно.

Но Прейман замолк так же внезапно, как начал.

— Жена в комнату впихнула, — пояснил Осис. — Так он орет ежегодно. Я, на месте Межавилка, не держал бы такого скандалиста.

Бривинь действительно оказался дома. Хотя дверь на кухню была открыта, тележник все же постучал из вежливости. Мастера встретили приветливо. Здороваясь и кланяясь, он держал меж пальцев папироску. Вошла хозяйка; пока здоровались, в дверях показалась Лаура. Тележник, польщенный таким вниманием, повернулся и поклонился больному:

— Как поживаете, старый хозяин?

Но старый Бривинь повел на него сердитыми глазами и угрожающе закашлял. Мартынь Ансон отпрянул. Хозяин тем временем сел у стола, мастер снял фуражку и осмотрелся, куда бы ее повесить. Вешалки не было, гвоздя для лампочки он не заметил и положил фуражку за навоем, на полотно хозяйки. Лизбете присела на конец лавки. Завязать разговор было не так-то уж просто.

Хозяйка Бривиней осведомилась, кончила ли Катерина Ансон ткать полотно для рубашек и по-прежнему ли хорошо себя чувствует его мать. Она слыхала, будто бы Липу хотят уже заставить косить, но, по ее мнению, не следует молодую девушку так обременять, особенно если дома трое мальчишек и два брата хозяина. Разве они не могут иногда помочь по хозяйству? А тот портной, шьет ли он летом, или так, без дела, шатается по всей округе? К осени ему и в Бривинях нашлась бы работа — хозяину шубу, Мартыню и Андру Калвицу, по уговору, полагаются костюмы. Но ведь он повсюду живет месяцами и работает больше языком, чем иголкой.

Чем больше она говорила, тем больше отмалчивался тележник. В женских делах он не разбирался, в них он совсем несведущ. А о брате, портном-пустомеле, и слушать не хотел. Но когда Бривинь заикнулся о севе — это уж другое дело.

Да, в Ансонах сев закончился в четверг. Овес опять посеян на лучшем поле, за хлевом, а гречиха — в мулдыньской ложбине, там, где долго стоит утренняя мгла. Вот поэтому никогда не приходится поесть лепешек. Усадьбу-то отец Яну оставил, по какой из него хозяин! В работе он не силен, всегда жалуется на слабую грудь, мальчишкам все приходится делать самим. Все же к концу сева привез полштофа, а так как портного не было дома, то распили вдвоем… Тележник подергал пучок под губою.

Ванаг заметил, что мастер косится на стол и на каравай хлеба, прислушивается к тому, как у Лиены шипит на кухне сковородка. Бривинь переглянулся с хозяйкой.

— Не пойти ли нам на чердак отобрать материал?

Ансон немного подумал.

— Мне думается, можно… Кто знает, удастся ли потом.

И, встав, потянулся за своей фуражкой.

На дворе стояли Мартынь Упит и Осис, которых они позвали с собою. Сначала мастер пошел под навес к старому тележному хламу. Вытащив фут, промерил телегу вдоль и поперек, подумал. Нагнулся к задней оси, потом к передней, — остальные трое не сводили глаз с фута. Выпрямившись, мастер подумал еще немного и откинул назад голову — да, теперь все ясно.

Все забрались на чердак над клетью. Мартынь Ансон отбросил в сторону тряпье, на котором спали батраки, на четвереньках пролез под стропила и стал разбирать груду поделочного материала. Еловые доски, ясеневые, кленовые и дубовые чубаки, небрежно осмотрев, презрительно отшвырнул в сторону, точно они были положены здесь в обиду. Весь чердак наполнился пылью, пара испуганных ласточек с отчаянным криком носилась взад и вперед.

Перерыв весь чердак, мастер выпрямился и развел руками.

— На что мне это? Тут ничего не годится в дело.

— Ну посмотри еще разок, может, найдется, — взмолился Бривинь.

Повременив, тележник принялся разглядывать снова. Две доски почти годятся на борта телеги, но в каждой по сучку; если такие доски намокнут, а потом высохнут на солнце, сучья выпадут, получатся дырки. Наконец выбрал две другие — смолистые, тяжелые и крепкие, такие, что даже обстругать трудно, по если набраться терпения и обработать, то прослужат долгие годы. Отобрал несколько ясеневых и клоповых чурбаков, по хорошего дуба на колесные спицы так и не оказалось, а березы на оглобли — и подавно. Осис заикнулся, что кое-что у него найдется, и все перебрались на его половину. Да, только теперь все поняли, что значит смастерить телегу на железном ходу.

Когда перерыли все запасы Осиса и в конце концов собрали все необходимое, спустились во двор. Мартынь Упит и Осис остались позади и с усмешкой наблюдали, как хозяин провожает в дом тележного мастера, у которого в волосах торчала застрявшая соломинка.

Лиена только что поставила на стол миски со свининой и золотистыми поджаренными кусками щуки. Мартынь Ансон окинул все небрежным взглядом и отвернулся — ему совершенно не хочется есть, нисколько!

— Подсаживайся, Мартынь, подсаживайся, — приглашала Лизбете.

— Ну, еще успеется, — ответил он подчеркнуто равнодушно, положил фуражку на полотно и присел на обычное место Брамана. Все еще не глядя на миску, повернувшись боком, он осматривал навой. В том, что у него и мысли не было об еде и выпивке, хозяйка Бривиней окончательно убедилась, когда вернулась со стаканом и полной сахарницей.

— Там у вас, хозяюшка, только три или четыре ряда пряжи осталось, — сказал он, пощупав. — Почти кончаете.

— Почти кончаю, — с горечью отозвалась Лизбете, — кончила и выбросила бы этот хлам за дверь, так надоело в жаркую погоду, что мочи нет. Но в четверг вечером у челнока выломалась стенка, цевка уже не держится, приходится ждать, пока починят.

— Разве это починка! Дайте мне, я супу в карман, завтра будет готово, пусть пастух в обеденное время забежит за челноком.

Но у хозяйки были свои планы.

— Ну что там! Большой Андр под вечер пойдет в Вайнели, Осиене тоже нужно кое-что починить. Кто в такую даль до Ансонов побежит. Да и разве дождешься, когда ты починишь?!

Тележник не успел обидеться — Лиена внесла чайники, хозяин вошел с бутылкой.

— Вспрыснуть нужно, — смеялся он, — чтобы новая телега не скрипела.

— На железном ходу не скрипит, — ответил тележный мастер, — но вспрыснуть не мешает. Какой красивый чайник вы купили!

Он протянул палец, чтобы пощупать выпуклые красные розы на пузатых боках чайника, но обжегся и подул палец. Это он сделал с знанием хорошего тона: хозяйка Бривиней знает свое дело, настоящий огонь подает на стол.

Хозяйка приподняла крышку маленького чайника и посмотрела.

— Не крепкий! Возьми, милая, заварки и подсыпь еще.

Лиена принесла из шкафчика зеленовато-серую восьмушку перловского[24] чая с серебряной надписью и двумя пальцами всыпала щепотку в чайник; по комнате разошелся приятный аромат.

Хозяин с удовольствием посмотрел на чистые, красивые руки девушки: потому так хорошо и пахнет, что она заварила. Мастер находил, что ему не пристало наблюдать за батрачками, он оглянулся в сторону, где у окна за ткацким станком стояла Лаура, и потрогал свой шейный платок — хорошо ли заколота булавка.

У старшего батрака нашлось какое-то дело около дома, он закашлял под окном. Лаура рассмеялась.

— Мартынь куда-то бежит по двору, не позвать ли?

— Позови, позови, как же без него! — ухмыльнулся в бороду Ванаг.

Лаура постучала в окно. Мартынь Упит вошел с вожжами в руках, он ведь так торопился повесить их рядом с хомутом на половине испольщика. Удивленный, разинул рот — не знал, даже и не предполагал, что здесь выпивают, — и попятился назад к дверям. Но хозяйка уже шла с третьим стаканом. Насупившись, он бросил в угол вожжи и нехотя, совсем нехотя, подсел к столу.

Ванаг, не обращая внимания на эти обычные фокусы, набросал в стаканы куски сахара, следя за тем, чтобы во всех было поровну. Стоя за спиной тележника, хозяйка смотрела на приготовления, считая куски.

— Шесть, — сказал господин Бривинь, — это моя мера. Если грог не сладкий, он неприятный.

— Да, неприятный, — подтвердил тележник и пощупал кадык, — тогда я его и в рот не беру.

Мартынь Упит все время ерзал на скамейке: говорить, во что бы то ни стало говорить, иначе сочтут, что дождаться не может, пока хозяин размешает сахар.

— Не берешь! Расскажи лучше, как это ты на рождество чистый спирт хватил из бутылки Яна Ансона!

У Мартыня Ансона были дела поважнее, чем слушать болтовню этого пустомели.

Он вытряхнул из мундштука обгоревшую папироску, бросил на пол у печки и с силой продул мундштук. Вытащил коробку с табаком и кусочек бумаги и ловкими пальцами стал скручивать новую.

Бривинь тем временем успел переглянуться с женой и крикнул в открытую дверь на кухню:

— Лиенушка! Позови-ка сюда Андрова папашу.

«Лиенушка!..» Лаура презрительно поджала губы. Хозяйка принесла четвертый стакан. Осис вошел довольный, видимо польщенный, что и его не забыли, и без особого приглашения сел рядом с Мартыном Упитом. Тележный мастер уже закурил и дважды затянулся; оперся локтем о стол, руку с растопыренными пальцами поднял кверху, между указательным и средним торчала дымящаяся папироска из желтой бумаги. Испольщик потянул носом.

— Что это ты подмешиваешь? Вроде как мята!

— Да, — отозвался Мартынь Ансон, — перечная мята. У Екатерины в этом году уродилась — только и знает кричит, что весь сад скурю. Но я стараюсь рвать по утрам, когда она носит пастуху завтрак. Одну полную горсть на фунт, больше не надо.

— Кажется, раньше ты примешивал что-то другое?

— Да, но все эти травы цветут осенью, в одно время с вереском, я и бросил: дыхание спирает, если чуть сильнее затянешься — язык дерет.

— А от мяты не дерет?

— Нет, только к вечеру жжет немного.

Мартынь Упит презрительно рассмеялся.

— Кой черт заставляет тебя примешивать эти травы, если от них язык жжет.

Тележник в ответ на такую глупость только повел плечами.

— А запах?

— Это да, — смутившись, согласился старший батрак.

Ванаг постучал ложечкой по стаканам: зазвенели чистым звоном, значит, готово. Ложечку положил на стол, а то заденешь рукавом и опрокинешь всю сахарницу. Поднял свой стакан и кивнул головою:

— Ну, Мартынь, ваше здоровье!

Они медленно, как бы нехотя, точно исполняя неприятную обязанность, подняли тяжелые граненые стаканы. Ванаг уже сделал порядочный глоток и, сощурившись, следил за ними. Ну конечно, выпив, оба сморщились, как бы стараясь перещеголять друг друга. Тележник только скривил рот, а старший батрак даже глаза зажмурил, точно вот-вот брызнут слезы.

Лизбете засмеялась, сам хозяин тоже не сдержался.

— Ну и грех с вами! Точно я вам соли туда подсыпал.

— А разве так не бывает, — вскрикнул Мартынь Упит. — Однажды батраки из имения подсыпали Вилиню в Салакской корчме…

Заметив, что тележник вынул из миски кусок рыбы и начал есть, он тоже взял маленький кусочек и, закусывая, кончил свой короткий рассказ. Но посмеялся только сам. Ванаг пожал плечами в ответ на неуместное издевательство над землевладельцем, а Лизбете даже брови нахмурила.

— Настоящие свиньи эти пьяницы — не понимают, что горько, что сладко, все в глотку льют.

Хозяин Бривиней полюбопытствовал, послушался ли его Земит в тот раз и отвез ли домой Вилиня. Мартынь Ансон кое-что об этом слышал, — кажется, до самого дома не довез, а только до усадебной границы.

— Я ему покажу! — сердито потряс головой Бривинь, точно Земит из Крастов был его слугой и обязан в точности выполнять его распоряжения.

О Вилине всегда есть что поговорить, даже Лизбете вмешалась. Когда он пьянствует и возвращается домой поздно, может ли дома кто-нибудь спать спокойно? Бедная хозяйка по пяти раз выбегает посмотреть, нет ли во дворе лошадки. Удивительно, как его поездки еще добром кончаются, нетрудно ведь, едучи по этой адовой дороге с мешками на возу, переломать себе ноги.

С мешками… Мартынь Упит так просиял, словно ему подарили что-то долгожданное. Он поторопился рассказать, чтобы кто-нибудь не перебил.

Правда, это случилось не с ним, а с его отцом, когда тот жил у сестры в Яункалачах и как-то ранней осенью поехал на мельницу. Кому не известно, что старый Калач никак не может заранее насыпать мешки и наложить на воз, чтобы везти на мельницу. Пока отец смолол зерно и получил крупу, на обратном пути у Миетаней его застали сумерки. У станционного ельника дорогу с трудом можно было различить, но как проехать мимо Рауды и не зайти хотя бы трубку выкурить?.. Доехал до Кручевой горы — настала непроглядная тьма. И вот слышит отец — внизу у Диваи, на большаке, кто-то трещит, словно бы Вилинь. Отец привязал лошадь к концу оглобли и пошел с Лиеларской дороги назад, на большак. Так и есть — тихо ржет кобыла Вилиня: по звездочке на лбу ее сразу можно узнать. Вайнельский ров полон воды, у мостика снесло две доски, задние колеса телеги Вилиня завязли в этой щели — и вытащить невозможно. Черт знает, кто его погнал по большаку, почему не свернул через Диваю, как следовало. Сам тоже вывалился — голова на одном краю щели, ноги на другом, да еще мешком с мукой придавлены, — пошевелиться не может, лежит и верещит. Как тут живого человека оставить, до утра еще утонуть может или замерзнуть. Вымазался отец, как свинья, пока вытаскивал того из воды, у самого ведь тоже ноги не особенно были крепкие и силушки маловато. Привязал кобылу Вилиня к своей телеге и так доехал до Робежниеков, откуда Вилинь свернул вдоль Тупеньвилков, а отцу оттуда в Яункалачи — рукой подать.

Возмущенная хозяйка Бривиней только плечами пожимала. Палейцы вообще не такие пьяницы, как дивайцы, и землевладельцы всегда держатся так, как подобает их сословию. Бривиню тоже не нравились подобные рассказы, но разве заткнешь рот Мартыню.

— Теперь верещать не будет, — сказал он. — С будущего Юрьева дня во владение домом вступает Аугуст, тот не пьет и не курит.

— Это правда, — подтвердил Мартынь. — Аугуст совсем другой хозяин. Одних лет с Осисовым Андром, но уже распоряжается как взрослый. Прошлой осенью у Рауды тряхнул своего отца за плечи, выволок из корчмы и бросил на телегу.

— Вот чудно, — задумчиво сказала Лизбете, — отец целыми днями торчит в корчме, а сын не пьет и не курит.

— Дурного примера боится, — рассуждал Осис, — хотя бывает и наоборот. Разве сунтужского Берзиня кто-нибудь видел пьяным? Больше трех стаканов грога не пил даже тогда, когда писарем был. А его Артур что делает? Губка, не человек.

Старший батрак снова заерзал, и тут он мог вставить свое веское слово:

— Настоящие люди чаще встречаются среди тех, кто с ранних лет за плугом или за косой. А из училищ выходят сущие шалопаи. Что ему не пьянствовать, если отец богат, а мать только твердит: сынок да сынок…

Он сразу осекся, Осис толкнул его в бок. Сам опомнился, что глупо сболтнул, да теперь не поправишь. Ванаг посмотрел на него сердито, но ничего не успел ответить, — у окна воскликнула Лаура:

— Вниз по откосу шорник ковыляет.

— Ну как же без него! — сердито махнула рукой хозяйка.

— Почуял, что здесь грог пьют, — рассмеялся Осис.

Мартынь Ансон мрачно повел плечами и подвинулся на конец лавки, ближе к Бривиню, — за шорника нельзя поручиться, пожалуй усядется менаду ним и хозяином.

Почуял или нет шорник пиршество, но только не прошло и минуты, как он появился. Кашлянув из приличия, перебрался через порог и сделал вид, что поражен необычайно.

— Ах, у вас гости! Если б я знал, я бы не побеспокоил…

Побеспокоил бы или не побеспокоил, по раз уж пришел — хозяин Бривиней не из таких, чтобы кого-нибудь не принять. Резко мотнул головой:

— Садись, не болтай пустяков.

— Два мастера рядом, — посмеиваясь, добавил Мартынь Упит.

Прейман медленно перекинул свою кривую ногу через скамью, делая вид, что ему страшно не хочется садиться за стол и он уступает только настойчивости хозяина.

На стаканы он совсем не взглянул, даже тогда, когда Бривинь начал помешивать ложечкой снова. Старался завязать разговор с другим мастером, но тот, отодвинувшись подальше, спрятал под стол колени, чтобы спастись от шлепков, когда хромой, подвыпив, засмеется своим «большим» смехом.

— А с чего ты давеча так раскричался? — спросил Осис.

Серое, рябое от оспы лицо шорника вытянулось, он поправил очки.

— Разве было слышно?

— Ну, как только ты начнешь — весь Лемешгале дрожит.

Прейман хлопнул рукой по столу, зажатая в кулаке трубка угрожающе звякнула.

— Как же не сердиться, если этот грабитель, хозяйский мальчишка Петер, прямо петлю на шею накидывает, на месте разоряет. Я все присматривался, чем это он поросят по двору гоняет, похлестывает каким-то тоненьким кнутиком. Неужели успел стянуть? Бегу в комнату. Так и есть. Вместо шести тоненьких ремешков, что я вчера нарезал, чтобы в понедельник обшить сбрую, осталось пять. Неизвестно, когда стащил, от домашнего вора не убережешься. Прямо душу выматывает. Придется новую квартиру искать, а то живу, дурень, в этих Межавилках.

— Ты можешь и посреди лета переехать, — вставил Осис. — Что тебе? Жену и поросенка на телегу, мешок с шилами и ножами за пазуху — и пошел гулять, что твой барин.

— Значит, обижают тебя, — вставил Бривинь. — Ну, выпей стаканчик, чтобы на душе легче стало.

Шорник хлебнул, гневно сжав стакан в своих длинных пальцах. Старший батрак уже раскраснелся. Осис улыбался, глядя на стол, и, казалось, обдумывал какую-то новую шутку. Глаза хозяина глядели весело, он с удовольствием следил за тем, как Прейман сердится. Мартынь Ансон долго вытаскивал из кармана большой красный платок с белой каемкой, неторопливо раскрыл его и торжественно вытер лоб. У шорника на душе не стало легче.

— И разве только это, — что ни день, то новые шалости. Вот мой нож — для кожи нужно, чтоб был острым, я его всегда точу, должен быть как бритва. А теперь посмотри — весь в зазубринах, опять надо точить, — уж конечно он брал, резал что-нибудь… — Он нащупал тут же рядом стоявшую палку. — Пли вот, недавно вышел я посмотреть, как Дудинский молодую кобылу в первый раз в борону впрягает, а палку, глупец, оставил у края канавы. А когда стал подниматься, чтобы уходить, гляжу — моего коня нет, как в воду канул. Потом вспомнил: этот мальчишка как угорелый, со свистом, вприпрыжку промчался мимо. Кому же еще! Так и случилось. Потом хозяин на пашне нашел палку. А каково было мне домой добираться с дальнего поля, от самой границы Викулей? Хорошо, что Дудинский отыскал старое дышло. Такой путь с дышлом по большаку! Хорош бы я был, если б кто-нибудь повстречался.

— Чисто шут! — трясся от смеха старший батрак. Остальные тоже не могли сдержаться. Но Прейман был чересчур занят своей бедой.

— Что из такого шалопая получится, когда подрастет? Разбойник, больше ничего, не дай бог встретиться на большой дороге! Хозяйским сыном даже стыдно назвать! Взять хотя бы того же Дудинского. Четверо ребят у него, все в лохмотьях, не разберешь, мальчишка иль девчонка. Жена больная, едва видит. Но воспитание! — Он прищелкнул языком и совсем зашелся от восхищения. — Плеть с деревянной ручкой, — я сам ему смастерил из двух ремней, чтобы лучше прилипала, — всегда висит на спинке кровати, никто не смеет тронуть. Как придет домой, не спрашивает — виноваты или нет, загонит всех в хату, чтобы в Викулях и на стекольном заводе не было слышно, и давай всех по очереди! Иногда все же, нехристь, бьет чересчур сильно. Тот меньшой, как Осисов Пичук, для плети еще не дорос, такого нужно тонкими березовыми розгами, а он не смотрит, где спина, где голова, — попал бедняжке в глаз: уже вторую педелю не открывается и все слезится, как бы совсем не вытек. Но зато порядок! После обеда все собьются в кучку, как мышки, не пищат, никому не мешают. Дудинский иногда нарочно положит на стол ломоть хлеба и скажет: «Не сметь трогать!» И вечером лежит ломоть такой же, каким оставил. У забора щавель собирают, грызут сырую картошку, но что запрещено, того не тронут. Вот это порядок!

Он посмеялся своим «малым» смехом, но никто его не поддержал. Хозяйка хмурилась, Лаура, сидевшая в своей комнате с открытой дверью, чтобы лучше слышать, сердито тряхнула головой.

— Что он рассказывает про такие зверства!

А старший батрак Бривиней даже кулаком замахал.

— Будь я там, дал бы я этому поляку колом по голове!

Дудинского хорошо знают по всей волости, больше года нигде не жил, ни один хозяин не держал. Из Викулей в прошлом году со всеми детьми и хламом пришлось уйти как раз перед жнитвом. Лиепинь шутить не любит — хотя у него и кривая нога, но руки как из железа, известно — кузнец. Просто схватил за шиворот, поднял в воздух и потряс, как соломенный сноп. «Знай, говорит, если ты еще хоть раз ударишь лошадь по голове, я тебя так хвачу о стену, что только мокрое пятно останется».

— Нашего Брамана так бы следовало, — вставил старший батрак и покосился на хозяина.

Но о Брамане Бривинь словно не слышал — еще много можно рассказать и о Викулях.

Совсем непутевая семья. Сам даже летом ходит в овчинной шубе; как будто все винты в голове в порядке, по и умным его назвать нельзя. О брате, Микеле-дурачке, даже говорить не приходится, хуже маленького ребенка, если не пойти за ним и не привести за руку, то три дня будет боронить одно и то же поле. Три сына — и ни одного путевого, от чужих прячутся по кустам. Фрицу уже под сорок, а жениться не может, с девицей заговорить боится. Откуда такие на свет уродились? Учитель Саулит — сам порядочный пьянчужка — уверял, что это у них от пьянства. А они спиртного и в рот не брали, и даже трубки в обычае у них не было. В былые времена, когда в имении водку гнали, один из Леев работал на винокуренном заводе и, говорят, водку штофами пил, как пиво. От него наследовали они усадьбу Викули, да и дурость в придачу.

О Леях еще многое мог бы рассказать Осис, по Мартынь Упит перебил его:

— Сказки, вот и все! От выпивки никто ума не терял. Сколько у нас Мулдыней в полости — пьет кто-нибудь из них или курит? Нет. А все они как богом ушибленные. Сам хозяин Мулдыней с виду кажется ничего — тихоня, скромный, но как только заговорит, сразу увидишь, с кем имеешь дело. Хозяин, а любой испольщик умнее!

Ванаг выпрямился еще больше и погладил бороду, в которой уже поблескивали серебряные нити. На Мулдыней у Осиса был особый взгляд:

— Так говорить нельзя. Разве тот же Карл не пьет больше, чем мы с тобой, а может ли кто-нибудь назвать его глупым?

— Карл! Что ты его приплетаешь? — Мартынь всегда сердился, если кто-нибудь прерывал его. — А его сестра, жена лесника Элксниса, умна, что ли? И вторая сестра, жена Рейзниека, — деньги копит, скряга, больше одного раза в сутки не ест, мужа палкой домой от Рауды гонит.

— Ну, если бы его палкой не гнать, давно пропил бы свои Лунты.

— Он крепко зашибает, по что священнику полагается — дает сполна.

Рейзниек — приятель Ванага, и хозяин, нахмурив лоб, поднялся и ушел в свою комнату. Лизбете пошла за ним. Мартынь Упит перегнулся через стол и подмигнул:

— Терпеть не может, когда мы о хозяевах так говорим. Все богачи заодно!

Уходом Бривиня шорник воспользовался по-своему — мигом осушил стакан. Время жаркое — уже первый стакан хорошо разогрел его; он сдвинул шапку на затылок и через плечо пустил плевой на пол. Чего это они рассуждают так уверенно, как знатоки, а ему, Прейману, будто сказать нечего?

— Зачем говорить только о хозяевах, не одни они пьяницы и дураки. Разве между батраками и бедняками таких мало? А семья заики Берзиня? К концу жизни старик заикался так, что собственная жена не понимала, просит он есть или пить. Теперь он на иецанском кладбище. Ну а его три сына? Яков еще куда ни шло, живет у хозяев и работает, умеет канавы рыть не хуже Брамана. А Эдуард пьяница и первый драчун; Карл шатается по дорогам, в сумасшедший дом его давно пора. — Услышав, что Бривинь возвращается, продолжал громче: — А дурочка Пуполиене, которая наряжается в разноцветные тряпки, как принцесса, и ходит по дворам, разве она из хозяев?

Он вытащил кисет с табаком и, зажав шнурок с иглой между пальцами, так ловко подбросил кверху, что кисет сам с треском раскрылся.

Предчувствие не обмануло Преймана: хозяин Бривиней нес новую бутылку. Лизбете, нахмурившись, остановилась в дверях. Тележный мастер допил свой стакан и сморщился так сильно, что каждому было ясно, какую муку сулит ему эта вторая бутылка. Мартынь Упит провел рукавом по лбу, не умея и не пытаясь скрыть восхищения. Осису больше всего на свете не нравилось сидеть молча, ждать, пока хозяин размешает в стаканах, по наспех ничего нового придумать не мог.

— Дудинский все же уверяет, что Викули пойдут в имение выкупать землю.

— Дудинский! — презрительно протянул Мартынь. — Что этот поляк может знать. Мы с Викулем сегодня утром обо всем толковали. «Да, — говорит он, — придется выкупить, как же я один отстану от всех…»

— Ему брат может дать деньги, — вставил Ванаг, наливая крепкий чай из маленького чайника. — На клидзиньском пароме он немало зарабатывает.

Мартыню Упиту только того и надо:

— Кучами деньги загребает! Эта овчинная шуба уверяет: «Брат даст мне, сколько будет нужно, одну тысячу, две тысячи — это для него пустяк. Фриц женится, будет новая хозяйка в доме. Еще неизвестно на ком: возьмет ли Минну Лукстынь, что у нас батрачит в этом году, или Анну Бриедис, что жила прошлым летом…»

Иронически улыбнувшись, Осис покачал головой.

— И все это он тебе рассказал?

— Слово в слово, не стану же я врать! — Мартынь даже ударил рукой по столу. — С другими молчит как рыба, но мы с ним старые приятели.

О хозяевах и о выкупе земли Прейман знал больше всех. Сделав затяжку из трубки и сплюнув через плечо, он прервал старшего батрака на самом интересном месте:

— В этом году все дивайские хозяева выкупят землю. Из даугавцев, кажется, только Эглит и Залит еще остались. Их помещик пока еще не вызывал. Из межгальцев пойдут Лазда и Мулдынь, собирается Силагайл, слышно, что и Дундур из Кепеней тоже.

Посрамленный Мартынь замолк, только глазами жалил этого всезнайку.

— Тому же Вилиню помещик дважды присылал извещение, — вставил Осис. — Но как он может идти, если не уплатил еще весенней ренты?

— Ты молчи, коли не знаешь! — гневно прервал его шорник. — Одно извещение, а не два. Весенняя рента еще не была внесена, но тогда за дело взялись те двое. Аугуст вымел дочиста все закрома — в мешки, да и в Клидзиню. А хозяйка лучшую корову и прошлогоднего теленка продала Вулпу, — пускай хлев пуст, клеть под метелку выметена, по ренту помещику заплатить необходимо. Тому, балаболке, денег не доверили — нельзя поручиться, что проедет мимо Салакской корчмы; в имение поехали сами. «Хорошо, — говорит Зиверс, — вижу, что вы настоящие хозяева. Так и быть, весной я продам Вилини. Пусть, — говорит он, — кунтрак за Петром Вилинем остается, по хозяйничать будете вы двое, так вернее банку выплатите».

— А ты рядом стоял? — презрительно спросил Мартынь Упит.

— Кое-что похожее и я слыхал, — вмешался Ванаг. — Ну, попробуем, каков этот получился.

Все враз чокнулись, высоко подняв стаканы, да с таким звоном, что Лизбете слегка вскрикнула, испугавшись за свою дорогую посуду.

Смесь была хороша. Мартынь даже забыл поморщиться; тележный мастер выпил и, держа руку поднятой, прислушивался, как вливается внутрь влага, затем одобрительно кивнул.

— С этим выкупом многим старым хозяевам придется лечь на боковую, — поторопился Мартынь Упит, пока не начал шорник, — как моим родственникам в Яункалачах. Старый крикун всегда был плохим плательщиком, а у старухи ни одна девушка не могла ужиться. Из банка им каждый год слали извещения, прямо срам. Ну и досталась усадьба Яну. А тот шутить не любит. Если я хозяин, то пусть не мешаются под ногами. На Волчьей горе хочет выстроить домик для арендатора и для стариков, бревна уже с зимы заготовлены. Старуха с ревом бегает по волости и кудахчет: «Все родственники уговаривали, пока не выманили у нас кунтрак! Сулили золотые горы, птичье молоко, а теперь нас, старого хозяина и хозяйку Яункалачей, в баню суют».

Мартынь смеялся от всего сердца. Свою крестную мать он терпеть не мог еще с той поры, как отработал у них лето. Ансон все время презрительно слушал — чего они там болтают, не зная сути дела. Пришло время и ему высказаться:

— Все усадьбы фон Зиверс хочет продать к будущему году. Кто может, пусть выкупит сам, кто не может — найдутся желающие с деньгами и из других волостей.

Бривинь был того же мнения.

— Айзлакстцы все выкупили уже пять лет назад, палейцы еще раньше, юнкурцы… А у нас только те, кто успел во времена старой прейлины.

Тележный мастер кивнул головой.

— Те, кто побогаче и поумнее, как ваш отец.

— Они выкупили в одно время со старым Рийниеком, — вмешался шорник. — Случилось так, что повстречались у барыни, каждый хочет быть первым. «Мое право, — говорит Рийниек, — моя усадьба на три версты ближе к имению». — «А я первый привязал лошадь к коновязи, — возражает Бривинь, — экономка может подтвердить, она в окно смотрела…» Экономку призвали в свидетели!

Вслед за «большим» смехом первый шлепок достался по колену Мартыня Ансона. Тот сделал вид, что не почувствовал даже, только ногу отодвинул подальше. Никто не смеялся, Бривинь никак не мог понять, что скрывается в этом рассказе — лесть или насмешка над его отцом. Старик на кровати начал потягиваться и кашлять, должно быть почувствовал, что говорят о нем.

— Только шестеро таких умников тогда нашлось, — заметил Осис, — ловко усадьбы получили. Говорят, что отец Спруки свез отцу Сауки в Ригу две лодки льна, старик сунтужского барина отнес в имение полученное от него же за два года жалованье. А потом что случилось, никому не известно, только сорвалась эта сделка.

— Сумасшедшей объявили родственники старую прейлину, — со знанием дела вставил Мартынь Упит.

Вытянув длинный палец, тележник стряхнул на стол пепел с папиросы, потом деликатно сдунул его на пол, часть попала на брюки шорнику.

— Зачем говоришь, если не знаешь! Старый Ремерс умер холостяком. Прейлина не приходилась ему родной сестрой; управлять имением она могла, но полных прав у нее не было, поэтому вмешались другие родственники и запретили ей продавать. Судили-рядили, у кого есть право, у кого нет, — у помещиков тоже свой порядок. Десять лет судились, пока прейлина не умерла.

— Восемьдесят пять лет ей было, — сказал Осис, — разве такая обезьяна могла управлять имением?

— Ну и жили хозяева в те времена! — смеялся Мартынь. — Да и в имении тоже. Как сунтужский староста скопил свое богатство?..

Рано он вмешался — тележный мастер еще не кончил. Неизвестно, много ли он знал вообще, но рассказывал, как по книге читал. Подождали, пока он сделает хорошую затяжку.

— Мне думается, дивайское имение было в долгах по уши, когда фон Зиверс его купил. Его самого жмут, поэтому он и дерет большую арендную плату.

Этому Ванаг не верил.

— Если бы его так прижимали, он не заставил бы шестерых рабочих ломать известняк, не собирался бы строить новый замок.

— Вся его родня в Эстонии — сплошь беднота, владеет маленькими хуторами и усадьбами, а у одного — в Валке — только домишко с садиком. А наш Макс фон Зиверс вой какой гордый — посмотреть только, как он едет, развалясь в своей бричке. В советники попасть хочет, гости из Петербурга к нему наезжают, а старый замок на берегу Даугавы — точно галочье гнездо, как в нем гостей принимать? Большие деньги ему нужны…

— Поэтому и продает свои пурвиетные участки у станции, — не удержался Прейман.

Мартынь Ансон отодвинулся от него еще дальше.

— Поэтому Макс фон Зиверс и раздает пурвиетные участки у станции в пожизненную аренду на девяносто девять лет, — чистые деньги потекут в его мошну от этих маленьких арендаторов.

Ванаг утвердительно кивнул головой: да, он согласен с этим.

— «Теперь не те времена, — говорит Макс фон Зиверс, — теперь нужны деньги. Сажать лен в имении нет смысла, а также и рожь. Сколько стоила пура ржи прошлой осенью? Рабочую силу нечем оплатить. Деньги идут из Риги, Рига растет, а горожане едят только белый хлеб. Белую муку везут из Москвы, из Ростова и из других мест. Здесь, в Земгале, тоже начали сеять пшеницу и клевер, чтобы коровы больше давали молока и масла для продажи». Вот что он говорит.

— Нашел тоже! Разве одни земгальцы такие умные! — вставил было Мартынь, по оборвал речь под гневным взглядом хозяина.

— «Теперь надо умеючи жить, — говорит Макс фон Зиверс. — Леса надо рубить, в них огромные деньги». Бундзский лесок решил вырубить, Кундравский также, и станционный ельник…

— Ну, это уж слишком!

Тут все стали кричать наперебой. О станционных елях нечего говорить, все равно ветер каждый год ломает эти некрепкие деревья, лесок на глазах редеет. И о Бундзском лесе можно не спорить — в самой середине волости, совсем не на месте. Но Кундравский лес — это чудесный строевой лес, он начинается сразу за Айзлакстским и тянется до болота, что на самой окраине волости. Даже управляющие прейлины, которые не постеснялись продать столетние дубы из парка, щадили его… Можно врать, да надо знать меру!

Тростниковый мундштук дрогнул в пальцах тележного мастера, по он старался не показать вида, как глубоко его задевает такое низкое недоверие, продолжал, словно не слышал, о чем эти дураки болтают:

— Лес валят на бревна, когда ему от семидесяти до восьмидесяти лет. Если ели перерастут, у них гниет сердцевина, и тогда они годны только на дрова. Ясени и клены тоже. Все эти красивые осины в Кундравском лесу с дуплами, пчелы в них роятся, и ценности в них нет никакой.

Доля правды во всем этом была, ни Бривинь, ни другие возразить ничего не могли. Но если так безрассудно опустошать леса, то в конце концов волость останется без дров.

Поколебать Мартыня Ансона было трудно.

— Думается, что Зиверс поступает правильно. Там, где это выгодно, он вырастит новые леса. Старые расчистит, пророет в них канавы, прорубит просеки и засеет новым лесом.

— Засеет леса? Словно хозяева коноплю! — Шорник не мог удержаться от «большого» смеха. — Ну, ты нас за дураков считаешь!

Даже Ванаг недоверчиво покачал головой. Тележник обратился прямо к нему — с Прейманом спорить не стоило:

— Я вам чистую правду говорю, господин Бривинь. Фон Зиверс провел прямую линию по самой опушке леса, начиная с Кепиней и до полей имения; некоторые говорят, что даже дальше — до самого берега Даугавы. «Здесь у меня должен быть лес», — сказал он. Все лесные лужайки засадит. Усадьбы Залиты и Эглиты снесут. Залит уже взял пурвиету у станции. Эглит же хочет судиться, говорит: «Хоть до самого Петербурга дойду».

О Залитах и Эглитах они все слыхали, видно в рассказе тележника не все было враньем. Ансон выпятил грудь и окинул всех гордым взглядом.

— Где пониже — ели, а где песок — сосны. Выроют лопатой ямку и бросят в нее семечко, как вы свою картошку в борозды. Ближе к имению посадят дубы; даугавцам, у которых дубы растут вдоль реки, поручено собирать желуди по три рубля за пуру… «Одни миллион дубов за три года я хочу посеять, — говорит фон Зиверс. — Через пятьдесят лет, при самой низкой оценке, каждый дуб будет стоить три рубля. Только за один молодняк дивайского имения можно будет получить три миллиона».

Три миллиона! Это ударило в голову Бривиня сильнее, чем грог. За Зиверса в конце концов нельзя поручиться — сумасшедшие дела он задумал. На Салакской горе строил скотный двор, три арендных двора снес. В Межамиетанах у истоков Браслы строит другой; Мартынь Упит, идя из Ранданов, сам видел, как у берега камни ломают для постройки хлевов… Собеседников понемногу охватывал восторг перед великими начинаниями помещика, как будто из его миллионов и им тоже перепадет что-то.

У Ванага сверкали глаза, плешь на голове покраснела и покрылась каплями пота, он опять начал размешивать грог в стаканах, бросая уже по семи кусков сахара в стакан. Комната настолько наполнилась дымом, что мухи искали спасения у перекладин на потолке или улетали через открытые двери в кухню. Мартынь Упит рассказал, как Квиесис из айзлакстцев, который, случалось, выпивал и один, если не было собутыльника, опрокинул в пьяном виде стакан грога на стол, и к вечеру все мухи перепились и лежали на спинках, дрыгая ножками. Но такая пустяковая шутка никого не увлекла, все находились под впечатлением грандиозных замыслов помещика и больших событий, сулящих заманчивое будущее.

На тихого спокойного Осиса в такие моменты, неизвестно почему, нападало иронически-злое желание подразнить кого-нибудь или стравить между собой. Хотя Бривинь приветливо пододвинул ему стакан, не пожалев семи кусков сахара, и кивнул головой, как самому близкому другу, испольщик насмешливо посмотрел на его покрасневшее лицо.

— Ну а сколько работников потребуется на все эти поместья? И девушек для ухода за скотом? Каково-то будет тогда землевладельцам без батраков?

Захмелевший Мартынь Упит не понял злого умысла собеседника и не взвесил того, что следует говорить.

— Да, что правда, то правда, имение всегда остается имением, — крикнул он во весь голос и махнул рукой, уже заранее отвергая все возражения. — В поместье простора много, работа совсем иная, там тебя не гоняют с места на место. Как выйдешь на поле, так и на целый день, а то и на два, а может, и на три. К обеду звонят, после обеда тоже; накрыл голову, проспал три часа, пока не разбудят. У лошадей свой пастух, батракам не приходится зябнуть в ночном.

Толком Ванаг еще не понял, к чему клонит старший батрак. С поднятым стаканом он перегнулся через край стола и смотрел немигающим взглядом.

— А каково там старшему батраку! — Сев на своего коня, Мартынь уже не мог остановиться. — Не жизнь, а масленица! Распределил с утра работу — и знай погуливай, проверяя, не дурачится ли кто, не лодырничает ли.

Испольщик трясся мелкой дрожью от внутреннего смеха.

— С тросточкой в руке гуляй, словно сунтужский Берзинь во времена старой прейлины.

Господин Бривинь стукнул стаканом об стол.

— Ну, в таком случае поспеши заблаговременно договориться, пока другой не опередил.

Мартынь как с неба упал. Проклятый язык! Совсем не то он думал.

— Я не про себя! Я здесь, в Бривинях, как гвоздь! Десять лет, двадцать!..

Но Ванаг больше не слушал, его самого прорвало.

— Имение, имение!.. У латышского землевладельца теперь такое же имение. Разве мало простора? Трясину можно осушить, пастбища выкорчевать, вырубки выжечь. Ячмень вырастет и закудрявится. На трехстах пятидесяти пурвиетах два домика для испольщиков построю.

— Одним словом, своя маленькая волость, — прибавил Осис серьезно, как-то подчеркнуто серьезно.

Шорник подтолкнул локтем тележного мастера.

— Испольщикам и арендаторам предвидится много мест, выбирай что душе угодно.

Но Ванаг не смутился.

— Почему помещики могут, а мы нет? Разве Вилков не продает клеверного семени, а Матисон не торгует немецкими плугами? Деньги лежат в земле, надо только знать, как их добыть оттуда. Лизбете, подай мою трубку!

Лизбете принесла фарфоровую трубку с кривым чубуком и нарисованной на ней головой лошади. Если трубку требует, значит, пьян. И чего расхвастался перед этой мелюзгой! Мимоходом шепнула ему на ухо:

— Кончайте пир. Разболтались так, что слушать противно.

Старший батрак услужливо подбросил Ванагу кисет с табаком. Прейман перед самым носом тележника протянул зажженную спичку. Ванаг причмокнул несколько раз, но трубка не закуривалась.

— Да, масло всегда в цене, можно продать в станционный буфет или на рынке в Клидзине, а то и в Риге. Если луга осушить, то и сена хватит, чтобы раз-другой подбросить коровам. Почему бы в Бривинях не держать тогда двадцать пять дойных коров?

Лизбете дала ему тумака в спину.

— Опомнись, хвастун! Куда ты затопишь двадцать пять? И так коровы рогами в потолок упираются.

Откинув голову, Ванаг уперся затылком ей в грудь и оттолкнул в сторону. Так и остался сидеть, запрокинувшись и задрав кверху бороду.

— Не будут упираться, зал отстроим для них с окнами над яслями.

Восторг хозяина вдвойне передался старшему батраку. Он крикнул так порывисто и так уверенно, как будто ему принадлежала половина Бривиней.

— Будет! Летом выстроим жилой дом, а в будущем году хлев. Разве у нас не хватит камня или мы с Андром ломать не умеем? Хозяин сказал: «До реки за педелю не дойдете…»

— Запустил ваш старик эти Бривини до последнего предела, — вмешался Осис. — Крыши-то еще куда ни шло, починить можно, но если стены разваливаются и балки из гнезд выпадают…

Здесь он задел больное место Лизбете. Она кинула полный ненависти взгляд на больного старика и даже присела на конец лавки напротив испольщика.

— Никто ведь не знает, что мы выстрадали с ним за все эти годы. Не жизнь — ад! Сам давно не работник, распорядиться не умел, дворня при нем лодырничала, а он знай сидит, бывало, в корчме. Из банка извещения, все идет к гибели, с молотком уже ждут у дверей, а он не переводит на нас усадьбу; год как на кровати лежит, а зубами и ногтями за все держится. — И Лизбете не могла сдержаться от злобного смеха: — «Кунтрак из рук не выпущу, пока жив — не бывать этому!» Разве мы не видим? Спрука своего старика запихал в баню, Тультиене свекра голодом уморила… Голодом их морят. А мы разве кормим его хуже, чем в то время, когда он сам был хозяином? Не стоит ли всегда у кровати кружка со свежей водой, Лиена каждое утро приносит из колодца. А по субботам разве не надевают на него чистую рубаху?

Мартынь Ансон с шумом бросил тростниковый мундштук на стол, взволнованный при одной мысли, что кто-то может плохо отозваться о Бривинях.

— Мне думается, дай бог каждому старику такой уход!

Больной опять начал харкать и плевать. Лизбете все время кривилась, словно ей к горлу подкатывало. Шорник подмигнул хозяйке:

— Ну, теперь уже долго не проскрипит, на ладан дышит…

Лизбете не верилось: он уже с рождества такой. Кто его знает, сколько в нем хвори и сколько притворства. Хитрым и ленивым был всю жизнь. А как занемог, шубу надел, сидит, бывало, у шестка — прямо в огонь лезет. Летом на самом солнцепеке грелся. Другой старик на его месте хворост нарубил бы, путы сплел, а этот только шлялся и кругом харкал, пока не слег. Прямо тошнит. А люди еще не стыдятся болтать вздор, что невестки ныне плохи, что не смотрят за свекрами. А у нашего разве не стоит всегда кружка с водой и разве не получает по субботам чистой рубахи?

Мартынь Упит не удержался, чтобы не рассказать, как заполучил эту болезнь старый Бривинь. Поздней осенью, когда тонкий лед уже покрывал лужи, старик, словно нечистый дух его погнал, забрел в вайпельское болото, и только на другое утро Иоргис Вевер вытащил его оттуда почти закоченевшим. С той поры он и стал кашлять, а потом слег.

Господни Бривинь сердито откинул волосы со лба. Какое дело другим до его семьи? Двоих, троих таких стариков он мог бы прокормить.

Жареную рыбу уже съели, копчиком ножа Прейман поддел кусок свинины и брезгливо отбросил. У Осиса что-то лукавое на уме, он насмешливо улыбался, посматривая на стол.

Нет, нельзя сказать, что у хозяйских сыновей завидная доля, пока имуществом владеют их отцы. Батрак получает жалованье по уговору и костюм, а хозяйский сын зачастую ходит в заплатах, пестрый, как дятел, и даже на ярмарке не может угостить девушку стаканом лимонада.

Мартыню было здесь что добавить. Кого из хозяйских сынков можно с батраком сравнить? Батрак полюбит девушку, оба нищие, подсчитывать нечего, судить-рядить не о чем — поженятся и пойдут вместе батрачить. А хозяйский сынок сам и не думай выбрать себе невесту: мать ищет такую, которая не ниже его родом и ей по нраву. Невеста же не соглашается и не идет замуж, пока кунтрак в руках у отца, пока мать властвует в доме. Не далеко ходить за примером, в тех же Яункалачах каково живется молодым — хуже, чем батракам. А мало ли холостых хозяйских сынков, что, как оводы, гудят по волости — жалуются на свою судьбу.

Прейман засмеялся своим «большим» смехом и хотел подтолкнуть тележника, но тот уже отодвинулся и с умыслом повернулся к нему спиной.

— И девушкам дома от них нет спасения. Чего только не рассказывают о том же Артуре Сунтуже? Каждый пастух-даугавец знает, от кого первенец у Анны Элкснис.

— Мне думается, — заметил Ансон, — что язык у шорника болтается, как ремешок. Кто поумнее, перед уходом на чужой двор свертывает его в клубок и кладет на печь, пусть обсохнет.

Прейман вспыхнул.

— А иной тележник стругает языком с утра до обеда, потом до полдника, а вечером все, что настругал, топором стесывать приходится.

Осис от удовольствия потер ладони, его лицо прямо сняло.

— Вы оба мастера первого разряда, по кто же из вас богаче, кто больше зарабатывает?

— Мне думается, — сказал тележный мастер, — мне думается, что его жена только вшей выбирает из поросячьей щетины.

Шорник ударил кулаком по столу, тростниковый мундштук подскочил и чуть не упал на пол.

— А ты — иждивенец Катерины, братниной жены! Даже на табак не зарабатываешь, весь ее цветник скуриваешь.

Осис весело и примиряюще засмеялся.

— Положим, на табак-то он зарабатывает, а цветы ведь это так, только для тонкого запаха. Мастерство у вас у обоих большое, ну а у кого лучше выучка?

Не желая входить в подробности перед этими невеждами, Мартынь Ансон пробормотал себе под нос:

— Я два года учился у столяра…

Шорник почувствовал себя оскорбленным: его хотели приравнять к несчастному тележнику! Длинным подвижным пальцем мастерового он коснулся своей груди под вздернутой бородкой:

— Я четыре года проучился в имении у Штрауки. Это был ма-астср! Колонист, а дело знал. Двое у него работали: я и Смилга из юнкурцев. У Штрауки был ремень с узлом на конце, величиной с дикое яблочко и твердый, как камень. Всегда под рукой, особенно когда он с похмелья и плохо себя чувствовал. Как даст — так синяк или волдырь на сидячем место.

Осис и Мартынь смеялись веселее, чем шорник, — воспоминания, видимо, были не из приятных.

— Но и самому иногда попадало. Плюгавенький человечек, сутулый, а супруга пышная, дородная, кровь с молоком. Пьяным на глаза ей лучше не показывайся — схватит, зажмет между колен и — меркой или молотком… что попадется под руки… «Ах ты пьяница, мою жизнь заедаешь. В Иршах[25] домишко пропил, из-за неуплаченной подушной подати удирать пришлось. Дети пухнут с голоду, а ты в Клидзине с девками последние гроши пропиваешь, сволочь этакая!..» Однажды сидит он и носом клюет, а шило подпрыгивает, словно ручка у писаря Зариня, наконец растянулся и заснул тут же в углу. Мы прикрыли его лошадиной шкурой, прислонили хомут с гужами, свежепокрашенную дугу сверху положили. Входит супруга. «Где мастер?» — «Мастер в Клидзиню уехал за войлоком на потники под седелки», — отвечаем мы, чтобы дать ему выспаться и избежать колотушек. Чудесный был человек, такие среди колонистов редко встречаются. А как-то в другой раз, когда супруга в прачечной господские рубашки гладила, принес полштофа — он его всегда на дворе хранил, в дрова засовывал, — выпил сам, да и нам палил. «Выпить, ребятишки, можно, — говаривал он, — да только в меру. Если б в молодости меня таким ремнем учили, если бы я прошел такую же хорошую школу, как вы, совсем другой человек из меня получился бы. Но шатался бы я теперь по имениям, свой домик имел бы в Иршах, поросенка, козу… Эх, почему только не заплатил я той подушной подати». Пьет и плачет, слезы так и капают на его деревянные башмаки.

Взрыв «большого» смеха заставил Ансона вздрогнуть и наклониться вперед. Шаря по карманам, он забыл уберечь свою ногу — раздался сильный шлепок, тележник так и подпрыгнул на месте. От страшного гнева у него стал заплетаться язык, а рука сама собой поднялась в воздух.

— Как дам по животу, так и душа вон! В сумасшедший дом такую скотину — и дело с концом!

Остальные трое так хохотали, словно кто их щекотал. Не совсем ясно представляя причину смеха, шорник смеялся вместе с ними. Хозяйка подтолкнула рассерженного тележника:

— Что ты ищешь? Бумаги, что ли, нет?

— Была, да нечистый знает куда девалась. — Он никогда не говорил «черт знает».

— Подожди, я дам, у меня есть.

У нее даже два листа бумаги сохранилось с последнего бруска мыла: верхний с напечатанным сипим жуком, а нижний — белый и такой тонкий, что едва нащупывался пальцами. Восхищенный Мартынь кланялся и благодарил.

— Бумага — первый сорт, запаха мыла почти совсем нет, — буду курить только по воскресеньям…

И никак не мог оторвать на закурку клочка бумаги, руки не слушались.

Осис опять за свое, никто не умел так подзадоривать, как он. Глядя в глаза Прейману, покачал головой.

— Ну, не особенно-то многому научил тебя колонист. Поросенок, допустим, у тебя есть, а козы, чтобы пропить, и не бывало. А как у тебя дело с подушной податью? Когда ты платил в последний раз?

Это для всех мастеров волости было самым больным местом, даже Мартынь Ансон заволновался, хотя его пока не трогали. Но Преймана точно подожгли. Глаза гневно засверкали, он выхватил изо рта незажженную трубку и сердито пустил плевок сквозь зубы.

— Пусть они повесятся со своей подушной податью! За что я должен платить? Разве волость мне что-нибудь дает? Разве я от нее чего-либо требую?! Я больной человек, мне бы помощь нужна. Обиралы этакие, стыда у них нет! Пусть опишут! Разве у меня есть что описывать?

— Как? Ничего нет? — вставил Осис. — А целый мешок с инструментами?

Шорник опять ударил кулаком по столу:

— Описывать инструменты не имеют права, так же как и ложку. Со мной пусть не шутят, я законы знаю. Пусть только попробует этот сборщик податей, господин Сниедзе! Судья какой! Засажу его в сикадель!

Сикадель — это была губернская тюрьма в Риге. С Прейманом о таких делах спорить было трудно — мало ли он судился на своем веку. Но Осис не сдавался.

— Но у тебя есть поросенок, его-то он может описать.

— Никакого поросенка нет! — кричал шорник. — Это у моей Дарты есть — в Лапсенах получила, лен дергала, — я свидетелей приведу.

Вопрос о подушной подати был единственным, в котором тележный мастер сходился с шорником.

— Да, жене подушную платить не полагается, ее поросенка описать никто не смеет, — подтвердил Ансон. — Однажды пришел ко мне этот господин Сниедзе — при воротничке, с тросточкой в руках, — почесал свою желтую бородку и говорит, — тут тележник, подражая Сниедзе, идиотски скривил рот: — «Ну, как же, Мартынь? Ты такой важный мастер, зарабатываешь такие большие деньги, а задолжал подушную подать, целых тридцать рублей! Пожалуйста, заплати добром, не то опишу твой верстак». — «Прошу прощения, важным я был, важным и останусь. Платить мне не за что, и верстак вы мои не опишете». — «Как не опишу? У меня доверенность». — «Хоть три доверенности пусть даст вам Заринь, — верстак не мой». — «Кому же он принадлежит, если не тебе?» — «Брату старшему, Яну. Спросите, если не верите». Позвали Яна, а тот уже знает и говорит как по писаному: «Да, верстак мой, получил от покойного отца и дал Мартыню в пользование. Спросите третьего брата, портного». А портного лучше не спрашивать, все равно толку не будет, и ушел Сниедзе, поджав хвост, как собака.

И тележник показал всем, как он умеет изысканно смеяться, — даже подбородок не задрожал. Осис продолжал подшучивать, по даже самому было уже не смешно.

— Ну и порядки: три брата, двое из них хорошие мастера, оба холостяки, каждое воскресенье пропивают у Рауды по рублю, а подушную подать не платят! Шорник хвастает, что полтину в день зарабатывает, а у самого даже описать нечего. Нет, с испольщика и с арендатора всегда найдется что взыскать.

Да и с порядочного батрака! — воскликнул Мартынь Упит, гордясь тем, что с него никогда не приходилось взыскивать по суду. — На жалованье наложат арест, и хозяин заплатит недоимки.

Теперь и Ванагу было что рассказать:

— Ко мне в дом пусть и не являются с подобными делами. Однажды у меня батрачил пьяница — сын Брамана. Приходит этот Сниедзе, заявляет ему: «Ты молодой и сильный мужчина, а подушную подать еще не платил ни разу. Как тебе не стыдно! Вот мы арест на твое жалованье и наложим». — «У меня нет больше жалованья, не на что вам арест наложить, — смеется мой батрак, — я все уже забрал и пропил». Спрашивает меня. Не стану же я своему батраку зло причинять: «Забрал, значит, забрал, ради вас дважды жалованье платить не стану».

Все одобрили благородный поступок Бривиня. Мартынь Упит знал еще один случай, который окончился по-другому:

— О нашем хозяине плохого не скажешь, а вот если попадется такой плут и мошенник, как Тупень? Каково пришлось скряге Звирбулу, когда он у него батрачил? Правда, денег у Звирбула, как у черта, но мать последнюю копейку в чулок прячет и — под сенник. Приходят взыскивать: «Раз подушную не платит, наложим арест на его жалованье». Вы ведь знаете, как медленно Тупень ворочает языком. «Арест наложить? — удивляется он. — Почему бы и нет! Но вряд ли что ему еще причитается». — «Как не причитается? Только один месяц прошел с Юрьева дня и уже не причитается?» — «А разве вы не знаете, каков мой батрак? Держатся ли у него деньги? Спросите лучше самого». Позвали Звирбула. «Да, взял все, хозяин мне ничего не должен». А сказать по правде, Тупень, голодная кукушка, только полтину Звирбулу и отдал, чтобы купил матери соли да мыла. Ну, а когда в Мартынов день батрак собрался уходить и попросил расчет, Тупень хлопнул его по плечу и рассмеялся: «Ах ты, Звирбул, воробьиная твоя башка! Забыл, как уже месяц спустя после Юрьева дня получил все сполна? У меня есть надежный свидетель». Старуха бегала по волости, кричала, плакала, бранилась, а Тупень только пальцем пригрозил: «Берегитесь, чтобы я вас в тюрьму не засадил за клевету и оскорбление!»

Бривинь наморщил лоб.

— Настоящее свинство! Позор для всех дивайских хозяев! И такой еще метил в волостные старшины! Но подушную подать все же приходится взыскивать со всех, тут уж ничего не поделаешь. Из каких же средств волость заплатит писарю, учителю и рассыльному, если никто платить не захочет? Надо чинить постройки, кормить бедняков, платить по пятидесяти рублей в год за сумасшедшего Пупола в Ротенберге.[26]

— Хозяйские сынки пусть сперва заплатят! — сказал тележник и никак не мог поймать тростниковый мундштук, который покатился по столу. — Для мастера даже три рубля сорок копеек — деньги.

— Правильно сказано! Пусть они сперва заплатят! — высокомерно сдвинув на затылок фуражку, сказал Прейман. — Почему три года ждут с Иоргиса из Силагайлов, а у меня сразу поросенка тащить?

— Нужно уметь выбирать себе родню, — поучал Осис, — тогда твоего поросенка никто не тронет. И Мартыня верстак будет в безопасности. С Иоргиса из Силагайлов три года ждут и будут ждать еще три. Разве он не сын сестры волостного старшины?

— А Ян Земжан — когда он платил? — сердито спросил тележный мастер, обводя всех по очереди оловянным взглядом. — И все потому, что служит у Краста, шурина Рийниека.

— Да, да. Волосач своих не забывает!

Ванаг выкрикнул это так резко и громко, что, несмотря на дурман в головах, все насторожились. А Мартынь Упит напряженно подыскивал, что бы такое сказать приятное хозяину. О Рийниеке, конечно, только о нем! Но и тележник уже смекнул это и поспешил высказаться:

— Мне думается, что звание волостного старшины — не лавочка, около которой кормятся все родственники.

Старший батрак понимал только отдельные слова, за общим смыслом разговора он уже не мог уследить.

— Какой из Рийниека лавочник! Хозяйку за буфет посадит, та все коробки с конфетами сама опорожнит, всю белую муку изведет на блины. Все три сестры у нее такие же пискливые белоручки. Анна, жена Яункалачского Яна, жалуется на больное сердце, чтобы свекровь не погнала к скоту в хлев. Барчиене в Крастах вечно с вязальным крючком сидит, весь комод полон кружев и вышивок. Немец только улыбается: дескать, жена моя — настоящая барыня!

Прейман так быстро выпрямился и откинул голову, что фуражка слетела бы с затылка, не успей он вовремя подхватить ее:

— Нищий он, не волостной старшина! Моя Дарта с Рийниеком разве не родственники! Почему же он не признает нас? Я в Рийниеках работал, когда крестили его сына. Всю неделю пекли и варили, варили и пекли, — тогда он еще не был волостным старшиной, но ходил уже павлином. Сижу и жду: скажет ли, чтобы в воскресенье пришел на крестины? А хозяйка сует мне вечером в субботу лепешку и пищит: «Снеси Дарте. Из белой муки, с изюмом, такую она не часто видит». Лепешку-то послала, а на крестины — ни-ни. «Подождите, родственнички милые, — подумал я, — вы Преймана еще не знаете!» Я тогда ему первому кожаный хомут сделал. Какой лошади ни наденет — к вечеру шея в ранах, хоть бросай хомут в печку! — Шорник дрожал от смеха, покачивался, даже слезы на глазах выступили. — Вызвал он меня в волостной суд. За то, что я ему кожу нарочно испортил и лошадей покалечил. Попробовал лишить меня звания мастера, взыскать убытки — десять рублей — и посадить в каталажку на сутки, на хлеб и воду… Меня — в каталажку! Такой умник еще не родился, кто меня посадит! «Звание мастера? — я ему говорю. — А ты знаешь, что я четыре года у Штраука в имении учился? Пусть вызовут мастера хоть из Риги, и тот не найдет в моей работе изъяна. Изъян в тебе самом, Волосач, — говорю я. — У Бренфельда одров на трех ногах скупаешь, кормишь соломой, все ребра пересчитать можно, шеи словно у журавлей, а войлочного потника под хомутом нет…» Судьи только кашляют и носами швыркают, смеяться не смеют — зерцало с орлом[27] на столе.

А перед Прейманом только пустой стакан грога, поэтому он и осмелел. От большого восторга хотел дать шлепка соседу, по тележный мастер, несмотря на туман в голове, заметил и убрал колено, рука тяжело ударилась о край скамейки. После «большого» смеха следовало ждать продолжения рассказа, поэтому Осис поспешил опередить:

— С каждым годом растет подушная подать. Еще недавно была три рубля двадцать, в прошлом году — три двадцать пять, а в этом — уже три сорок. В будущем году, ручаюсь, еще надбавят. Прямо с живого кожу дерут. Волосач только плечами поводит: «При чем тут я, писарь составляет расчеты, волостное управление утверждает». А волостные выборные — болтуны! трусы! подпевалы! Это на каждом заседании я им говорю. Что волостной старшина скажет, то и делают.

— Разве этот Волосач повенчан с волостью? — кричал, размахивая руками, старший батрак.

— По-моему, как его выбрали, так и сбросят, — присоединился тележник.

Ванаг слушал и подзадоривающе кивал головой.

— Еще неизвестно, что получится, если этого сковырнуть. Так же было, когда отставили старого Спруку. Ревизоры полгода из Риги наезжали проверять кассу, а разобраться в делах не смогли. Как же разобраться, если писарем был сунтужский Берзинь и книги так перепутал, что сам царь Соломон не разберет. Оба жулика и орудовали вместе. Обоих прогнали разом, а кто погасит убытки? Каждому надбавили к подушной подати и — изволь плати!

Словно камень кто бросил на птичий двор. Плательщики и неплательщики — все четверо закричали разом. Осис немного потише других, но Прейман, опершись здоровой ногой о глиняный пол, даже попытался подняться.

— Чем теперешний писарь Заринь лучше сунтужского Берзиня? И он и Волосач — оба воры и мошенники. Вхожу я раз в волостную канцелярию — сидят голова к голове, шепчутся…

Ванаг весело тряхнул головой — больше уже поддавать жару не нужно. Встал и, только слегка придерживаясь за станок, направился в заднюю комнату. Лизбете пошла за ним и сердито прошептала:

— Не давай ты им больше! Уж и так честью не доберутся до дому! Мелют всякий вздор, слушать стыдно!

Но Ванаг строго отстранил ее локтем.

— Ничего ты не понимаешь!

Всю бутыль все же не вынес, а отлил, чтобы осталось на два стакана. Когда вернулся, все притворились, что не видят ни бутыли, ни хозяина, только шорник не удержался и прошептал в восторге:

— Ну и хозяин Бривиней!

Мартынь Упит кричал на всю комнату:

— Почему Бривинь не может быть старшиной! Разве Волосач повенчан с волостью?

Мартынь Ансон выглядел более важным, чем обычно.

— Мне думается… волость выбирала, волость и сбросить может.

— Тогда волость хоть раз получит честного старосту, — сказал Осис тихо, но уверенно.

— Что я! — смиренно отозвался Ванаг, мешая в стакане. — Мне эта честь не нужна.

Старший батрак так ударил всей пятерней по столу, что ногти стукнули, как подковы о камень.

— Не вам нужно, а волости. Вам не придется Волосача спихивать, мы его снимем, для этого мы здесь!

Ну и пошло хвастовство, планы выдвигались один смелее другого… Мартынь Упит кричал на весь стол, оба мастера позабыли вражду. Прейман толкал Мартыня Ансона в бок, а тот, не замечая, напряженно обдумывал, как бы вернее спихнуть Волосача.

Неплательщики подушной подати — в волости это была сила, они выбирали и сбрасывали старшин, они выбирали присяжных. Старший батрак больше всего надеялся на своих друзей, которых у него было немало. Рейнъянкиня достаточно угостить стаканом грога, чтобы он один всех даугавцев уговорил. Осис думал, что не следует пренебрегать и нищими, которых вши заедают, и они, скитаясь по дворам и попрошайничая, клянут каждого старшину и каждого писаря.

Прейман уверял, что половина всех межгальских хозяев его родня, и ему стоит только заикнуться… Ванаг слушал усмехаясь, не пропуская ни одного слова.

Лизбете заперла шкафчик, а ключ спрятала в карман, прикрыла двери, чтобы весь свет не слышал этих глупостей. Но двери снова приоткрылись, и в них показалось разгневанное лицо Осиене, она, кивая, звала мужа, из-за ее юбки высунулись две косматые кудельные головенки. Тележник прошел в заднюю комнату и лез к Лауре со стаканом грога. Она сердито и резко отказывалась, он обиделся и, шатаясь, поплелся обратно. Выпил сам, поставил пустой стакан на стол и, опершись коленями на лавку, хотел вынуть носовой платок — вытереть подбородок, но под руку попались две бумаги: одна синяя пестрая, другая чистая белая; смотрел широко раскрытыми глазами и никак не мог понять, откуда они у него. Прейман хотел было встать, перекинул кривую ногу через скамейку и так остался сидеть, как в седле, — палка упала под стол, никак не достанешь. Осис убеждал Мартыня, что при честном подсчете подушная подать может быть меньше трех рублей, а тот держал его за рукав и кричал, что за всю силагайльскую часть волости можно ручаться — будут стоять за Ванага. Калвица слушаются все испольщики, и с хозяевами он тоже умеет разговаривать.

Лаура вышла во двор, от дыма и крика у нее разболелась голова. Лизбете давно уже гневно кивала Ванагу, чтобы он встал наконец и кончал эту пирушку. Но хозяин прислонился спиной к станку и погрозил кулаком тележнику:

— А ты смотри, чтоб была! До пожинок телега должна быть готова!

— Для вас, господин Бривинь… если я дал слово! Как гвоздь! — Его язык совсем одеревенел и заплетался; даже удивительно: Мартынь Ансон говорил теперь, как все дивайцы, позабыв все тонкости произношения. — Для Силагайла было уже закончил, да в среду пришлось идти в лавку. Катерина все время за чайником проводит, столько нужно сахара, что волос на голове не хватит. Земит может заднюю ось на своей старой телеге лозой связать — по кочкам, что ли, ему ездить; да и колеса у него еще достаточно крепкие. А если нет — пусть в шапке навоз выносит. Если я господину Бривиню дал слово…

— Ты сегодня материал заберешь пли Мартынь привезет его завтра?

Какое завтра! Мартынь Ансон не может лодырничать до обеда и ждать, пока привезут. Сегодня же! Новые размеры — есть над чем подумать!

Старший батрак впряг кобылу в телегу и подъехал к клети. Лестница стала какой-то чересчур крутой и шаткой. На чердаке все разворочено — самый большой мудрец не скажет, какие доски отобрал мастер. Эх, пусть черт их разбирает! Мартынь схватил те, что поближе, и сбросил вниз. Хозяйские куры, разгребавшие поблизости сено, с перепугу разлетелись и закудахтали. Маленький Пичук едва успел отпрянуть в сторону. Далеко отлетевшая оглобля так и осталась лежать в крапиве. Мартынь подбросил на воз Пичука и Катыню, сам сел за кучера, уперся ногами в оглобли и рысью подъехал к дверям жилого дома, где уже собрались все обитатели усадьбы, кроме Галыня и Брамана. Осиене, бранясь и награждая детишек шлепками, стащила их с воза: «Совсем ошалел, с ума сошел, — долго ли ребятишкам ноги поломать этими чурбаками!» Сам мастер еще не вышел, ковыляя по комнате, отыскивал фуражку, пока нечаянно не наткнулся на нее.

Прощание не получилось таким торжественным, как хотелось Мартыню Ансону. Господину Бривиню два раза потряс руку, а Осису совсем позабыл. Осмотрелся, где Лаура, но та только высунула голову из калитки своего цветника и не вышла, так и не попрощался с нею. Три батрачки подхватили его под руки и, смеясь, втолкнули на воз. Мастер даже не сообразил: потянуть за козырек и поблагодарить за честь пли рассердиться за неуместную шутку. Тростниковый мундштук все время держал в зубах, с большим трудом чиркнул и зажег спичку, втянул через пустой мундштук глоток горького дыма и, решив, что все в порядке, начал усердно чмокать губами.

Прейман ковылял вниз по ложбине, шатаясь из стороны в сторону, сердито тыча палкой то спереди, то сбоку и проклиная землевладельцев, которые не удосужились убрать с дороги камни, — человек может стать калекой. Хозяйка Бривиней вынесла из клети увесистый мешок и заботливо положила сверху на поделочный материал.

— Ты присмотри, чтобы не рассыпался, — наказала она. — Там разная мука и хороший кусок мяса, — чтобы Катерина не говорила, что ты, работая на нас, ешь их хлеб.

Кучер сидел, гордо вытянувшись, как на козлах перед барином, туго держа вожжи в вытянутых руках. Лицо необычайно торжественное, а в глазах, когда он оглянулся, искрился смех.

— Ну, держи, барин, фуражку, сейчас моя кобыла понесет!

И, покрутив вожжами, крепко стегнул лошадь по гладкому, блестящему крупу. Возмущенная такой глупостью, что гонят рысью вниз по круче, Машка сердито махнула хвостом и рванула. Грохоча, гремя и подбрасывая мастера, воз с поделочным материалом понесся вниз по ложбине. Но кобыла не была настолько сумасшедшей, чтобы рысью бежать через мост, оглянулась с упреком и пошла тише, чтобы подковы не соскользнули с круглых бревен моста. Кучер обернулся и остался недоволен: мешок с мукой не рассыпался, как следовало ожидать, мастер удержался в телеге, ухватившись обеими руками за доски, тростниковый мундштук крепко зажат в зубах, только фуражка съехала набок, он ее поправлял и старался сесть повыше. Когда свернули на большак, Мартынь снова пустил Машку рысью. Тележник покачивался, но держался молодцом, мешок из предосторожности сжал между ног и даже пощупал его. Нащупав кусок мяса, он почувствовал особый прилив гордости.

— Ругают меня, этакие нищие! Целый день за чайником сидит, сахару не накупишься… Разве я ваш хлеб ем? Мне думается, я ем свой хлеб…

7

Осиене повязала вокруг шеи Андра свой белый платок и дала Тумака в спину:

— Что ты согнулся, как Мартынь Упит? Отец в твоем возрасте держался прямо, как струна. Альма в Вайнелях подумает, что какой-то старикашка пришел в гости.

Сейчас Осиене была в хорошем настроении. Радовался и Андр, что хоть раз за эту весну вырвался на волю. Он и раньше охотно ходил на хутор Вайнели, Иоргиса Вевера не боялся. Выпрямившись, как струпа, улыбался, пока мать его осматривала.

Лучше нарядить его было трудно. Волосы подстрижены еще с утра, купленная на пасху фуражка почти новая; правда, из пиджака несколько вырос, рукава стали короткие, но это не беда — обшлага рубашки совсем чистые. Постолы были подвязаны новой бечевкой, онучи, выполосканные вчера с вечера, были хорошо размяты. Белые полосатые домотканые брюки могли бы быть немного длиннее, но разве на его журавлиные ноги можно сшить до самой земли — и так ужас сколько пошло материи!

Две сломанные шпульки, связанные бечевкой, и искрошившиеся деревянные кусочки Андр спрятал в карман. Хозяйка вышла на кухню с двумя челноками в руке.

— Попроси Иоргиса, чтобы был так любезен и починил, он сам увидит, что нужно сделать. Челноки захвати тоже, — и Лизбете сунула их ему в карман. — Правда, сегодня воскресенье, но он ведь не празднует и не рассердится. На крыльце клети я приготовила кулек, отнеси ему, нельзя требовать, чтобы человек даром работал, клей тоже стоит денег.

— От меня скажи ему большое, большое спасибо. Передай привет Альме. Только не забудь — «пожалуйста»! Не забудешь?

Осиене имела основание так наказывать и переспрашивать: «пожалуйста» и «спасибо» — это были такие слова, которые ливанская молодежь выговаривала только в случаях крайней необходимости. Андр пробормотал в ответ что-то невнятное и пустился в путь, потому что вечер уже не за горами, а до Вайнелей даже по прямой две с половиной версты.

Выйдя во двор, он увидел вдали, между ивами и старым кустом черемухи, Преймана, ковылявшего по оголенной пашне за рекой. Недалеко же ушел пьяный шорник! Очевидно, он хотел пробраться вдоль ячменного поля и капустного огорода, чтобы домашние не видали; спотыкался и поднимался, поднимался и снова падал, идя по неровной, поросшей хмелем меже. Вот и сейчас — с громкой бранью поднялся на ноги, кое-как напялил шапку, но, по-видимому, чего-то еще недоставало, — опираясь на здоровую ногу, шарил палкой по траве.

— Уронил очки! — вскрикнула хозяйка Бривиней и позвала Лиену. — Сбегай, детка, перейди речку и поищи. Без очков он, бедняга, совсем не видит. И что опять скажет Дарта?

— Ну чего ты смеешься? — напала Осиене на Андра. — Как тебе не стыдно… над старым человеком!

— Зачем же пьет, если не умеет, — отозвался Андр и бодро зашагал, взяв с крыльца клети кулек, в котором нетрудно было нащупать крупу, кусок мяса и полкруга сыра. Застелив по-праздничному кровать для воскресного вечера, из клети вышла Анна Смалкайс и рассмеялась:

— Как жених вырядился! Не забудь цветок приколоть к фуражке!

Это не был простой, искренний смех, в голосе и в глазах чувствовалось что-то затаенное, язвительное, отчего Андр покраснел и рассердился.

— Приколи сама!

Конечно, это прозвучало глупо и по-ребячески. Анна даже согнулась от смеха. Андр отошел уже шагов десять, но то и дело оглядывался, голова его вертелась, как шпулька, хотелось ответить ей более резко и метко. Спросил лукаво и вкрадчиво:

— А Мартынь из Личей был сегодня в церкви?

Ага! Попал как нельзя лучше! Анна замолкла, дверь в клеть захлопнулась с грохотом. Теперь пришел его черед посмеяться, но он прикусил нижнюю губу и откинул голову, засмотревшись на крышу риги. «Не я первый начал, — сказал про себя, — не задевай другого!»

На лугу у ручья трава по колено — всего только один хороший дождь, а она уже так поднялась! Верхушки молодого овса закурчавились, внизу льняное поле расстилалось зеленым ковром. Да, на полях Бривиней будет в этом году хороший урожай. Новая телега на железном ходу весело прогремит, когда они поедут на пожинки в церковь. Все трое — Лаура посредине, в черном шелковом платочке с желтыми полосками, завиток черных волос спущен на лоб… Странные иногда бывают мысли: когда он глядел на льняное поле, ему казалось, что тайком он проводит легонько ладонью по этому шелковому платку, и на душе становилось тепло и радостно… Смеяться хотелось, а он только опустил глаза и покусал нижнюю губу.

Удобнее всего было бы идти по вырытой Браманом канаве на паровом поле, но там рядами сидели большие коричневые лягушки с выкатившимися глупыми глазами и шевелящимися подгрудками. Но не плохо было идти и по гладкому, объеденному коровами краю канавы шириной в один фут, ни одного комочка земли не оставил на нем Браман. Маленький Андр сжег кучи вырубленного ивняка, остались только черные пятна. Образцовая работа: пепел и мелкий уголь рассеяны по всему полю, а если подбросить еще навоз из хлева и запахать немецким плугом, то здесь зазеленеет рожь, лучше, чем в этом году.

Хорошо, что скот Озолиня пасется по ту сторону горы, — Анна сидит и, кажется, читает книгу. Хорошо, что не встретится с ней. Андр недолюбливал своих сестер и Пичука — целая куча крикунов, вечно толкутся под ногами, сколько забот с ними, всегда голодные, как звери, одной одежды сколько нужно. Анна!.. Просто стыдно называть ее сестрой. Связалась с этим спесивым лодырем, хозяйским Ешкой, с этим штудентом… Андр пронзил ее глазами, в последний раз взглянув в ее сторону.

Прямую дорогу в Вайнели знал всякий. Через луг Озолиня — карлсоновские Зарены оставались довольно далеко по левую руку миновать кусты заренского пастбища и выйти против опушки рощи на станционную дорогу, которая тянулась через землю Вайнелей. На лугу более глубокие выбоины еще полны воды: даже осторожно ступая, он насквозь промочил лапти. Тенистая опушка заросла синими и желтыми цветами. Темная синева и яркая желтизна так красиво переплетались, что Андр не удержался и сорвал три самых ярких цветка, но, вспомнив Анну в дверях клети, бросил на землю. Насмешница! А сама небось бегает за Мартынем из Личей…

Вокруг пастбища Карлсонов не было изгороди. Обходя густые кусты крушины и ольхи и пробираясь через заросшие малиной низинки, Андр услышал где-то вблизи шум пасущегося стада. Ему не хотелось встречаться с пастухом, и он подался в сторону. Но набрел на отдыхавших в сторонке овец, которые испуганно вскочили на ноги, спасаясь от него, как от волка, побежали к стаду. Две пестрые коровы подняли широкие морды и сердито засопели, бык с дощечкой на лбу между рогами гневно промычал. Уклоняясь все более в сторону от этого чудовища, Андр чуть не споткнулся о девушку-пастушку; она сидела под кустом и читала книгу, вытянув голые ноги. Рыжая собака вскочила и, ощетинившись, как черт, рыча, пригнулась, чтобы броситься на Андра. Натягивая одной рукой юбку на голые колени, пастушка другой схватила рыжего черта за ошейник и притянула к себе, он рвался, рыча и скаля белые зубы, а девушка засмеялась так звонко, что, должно быть, в самых карлсоновских Заренах было слышно.

Андр удирал красный, как вареный рак. Угораздило же его, на несчастье, наткнуться на стадо; хорошо еще, что собака не успела схватить за брюки, — даже палку не срезал, как будто не знал о злом Брунаве из карлсоновских Заренов. И над чем она могла так смеяться? Должно быть, над кульком с крупой: зачем он нес его так, перекинув через плечо, точно мешок с овсом.

Он сорвал кулек с плеча и взял под мышку. Нет, так выглядело тоже неуклюже. Засунул руку в карман, где лежали шпульки матери, а ношу прижал к боку, — так стало лучше. Вечно приходится что-нибудь таскать, даже в воскресенье не удается прогуляться, как подобает молодому человеку.

Роща карлсоновских Заренов была не меньше бривиньской, только уже прорежена, но на опушке также блестели красноватые верхушки лип, а на темном фоне елей красовались нежно-зеленые шапки старых кленов.

В роще Заренов ютились лесные голуби, где-то в чаще они задумчиво ворковали, будто для них именно и засеяли поле горохом. Карлсоны были пришлыми, из юнкурцев, телеги мастерили длиннее, чем дивайцы, лен скирдовали на кольях с втулками, ячмень не складывали в бабки, а клали в копны вокруг жердей, воткнутых в землю. Забрались в чужую волость! Андр совсем не порадовался при виде — большого, в десять пурвиет, ячменного поля, на котором не было видно сорняков.

До самых Вайнелей никого не встретил. Около усадьбы Салас показался на дороге старичок со свертком в желтой бумаге, должно быть нес селедку от Миезиса, но сейчас же свернул и побрел вдоль луга Личей. Андру это пришлось по душе: он редко выходил за околицу и стеснялся каждого чужого человека.

Вайнельские луга и пастбища тянулись по правую сторону дороги, болотистый луг переходил в трясину, которая дугой огибала гору и заканчивалась сплошным болотом у железной дороги, недалеко от станции. Покатая гора с двумя хуторами на вершине издавна славилась своей песчано-глинистой почвой, на которой особенно хорошо родился картофель, а горох рос почти такой же сладкий, как у даугавцев. На соседнем хуторе Лекши развели яблоневый сад, от вайнельской клети его отделяла только небольшая полоска шириной в двадцать шагов, с пятью развесистыми ясенями. Вокруг Вайнелей деревья не росли, только посреди двора стояли три старые липы, такие высокие, что на полволости видно.

Андр Осис не дошел до смежной дороги между двумя дворами, а свернул прямо через луг на гору, надеясь, что увидит Иоргиса Вевера где-нибудь на поле, и тогда не придется встречаться с посторонними. Идти здесь можно было напрямик, покатый склон на этой стороне хутора не запахивался уже года три. Одуванчики на высоких стеблях росли густо, лошадиный щавель и пырей доходили до пояса, снизу трава была густая и сочная — очевидно, земля здесь хорошая, даже удивительно, почему ее не обрабатывали. Навстречу ему шел темно-рыжий телок, подняв голову и шевеля ушами; две раскормленные коровы не спеша, с чавканьем ели траву, раздвигая мордой щавель, искали, что помягче и повкуснее, — здесь было из чего выбирать. У бурой коровы лыковая веревка привязана к путам, обвитым вокруг рогов; на черной — недоуздок, свитый из пеньки, с красивыми розанчиками, совсем как у лошади. Она подняла голову, посмотрела глупыми, сердитыми глазами и предостерегающе замычала.

У кола, к которому привязан другой конец лыковой веревки, вместо палицы лежал тяжелый молот из ясеневого дерева с гладко обструганной рукояткой.

Иоргис Вевер ничего не делал так, как другие.

Хозяйка была права, он не праздновал воскресенья — на той стороне, около железной дороги, виднелись его две гнедые лошади. Андр обошел дом и направился к нему. Эту часть своей земли Иоргис Вевер обрабатывал из года в год: прямыми полосами тянулись пашни от дома до елового заграждения, вдоль насыпи железной дороги. Льна не было видно; рожь густая, темная и ровная; овес тучный, уже сизый; красной лентой протянулась гречиха. На паровом поле в больших кучах лежал навоз, вывезенный еще зимой. Ячмень Иоргис Вевер только сейчас боронил. Но самое чудное было то, что целая полоса, хотя и уже, чем остальные, засеяна коноплей и обсажена бобами.

Лошадей и борону хорошо видно, но самого Иоргиса Вевера — нет. Иоргис Вевер [28] — так его звали по бывшему ремеслу, в действительности же он Фрейман, двоюродный брат шорника по отцу. Лошади брели в сторону железной дороги. Пройдя еще немного, Андр увидел и пахаря. В парной упряжи не две бороны рядом, как полагалось, а только одна, но гораздо больше тех, что мастерил Осис; борона сделана не из скрещенных жердей, с деревянными втулками, а из крепких четырехгранных брусьев, скрепленных лозовыми кольцами. Две лошади тянули борону, на ней мешок с соломой, а на мешке растянувшись лежал Иоргис Вевер и читал книгу.

У елочек, которыми обсажена железная дорога, лошади сами поворачивали кругом. Увидев Андра, Иоргис Вевер придержал лошадей и поднялся. Это был рослый и плотный мужчина, в рубахе с засученными рукавами, в полусуконных брюках, подвязанных у щиколоток веревкой. Голова ничем не покрыта, пепельные волосы подстрижены ежиком, как у немца. Полное лицо небрито, но борода растет плохо — только редкий пушок пепельного цвета; ласковые глаза улыбались, рот, казалось, улыбаться не умел.

Иоргис Вевер, как видно, не удивился, — должно быть, привык к посетителям. Подавая руку, увидел и сразу понял, что принес Андр, с чем пожаловал, долгих разъяснений не понадобилось. Андр подержал его книгу, пока он рассматривал принесенное в починку.

— Зимой, когда у тебя будет больше свободного времени, приходи за ней, я дам прочесть, — сказал он высоким женским голосом. — Чудесные рассказы! — Еще раз осмотрел челноки. — Это мой, а этот нет; его, должно быть, делал Мартынь Ансон.

Хотя и второй челнок был из древесины дикой яблони, коричневый, гладкий, но что-то в нем было сделано не так, как нужно. Иоргис долго вертел его и, нащупав отскочившую на носике медную оправу, покачал головой.

— Ну, пойдем домой. Совсем пустяки, работы на полчаса. Разве твоя мать полотно на рубашки еще не натянула?

О ткацких работах во всей волости он всегда знал точно — ведь столько раз приходили к нему женщины с челноками, бердами и с другими приспособлениями. Прилаживая выломанные куски, Иоргис шел впереди, Андр, следуя за ним по пятам, разглядывал книгу с обтрепанными краями. Обложка оторвана, но на первом листе название сохранилось: «То и се, чужой и свой».[29] Смешное название. Андр повторил его несколько раз и чуть не расхохотался. С Иоргисом Вевером он чувствовал себя не так, как с другими, — казалось, что много лет вместе прожили и совсем свыклись.

Распаханную землю можно бы заборонить и на одной лошади, но Вевер боронил ячмень на двух, зато и работа — ни одного зернышка не видно на поверхности, поле мягкое, земля как пух, ноги погружались, словно в мох. Здесь только раз нужно пройтись с бороной, никакие сорняки не вырастут.

— Не померзнет ли у вас тут ячмень осенью? Наш уже стебли выпустил.

— На этой горе не бывает заморозков, — ответил Иоргис. — А косить я буду одновременно с вами, на моей земле зреет быстрее.

В огороде у дома, на ровных, вскопанных лопатой и чисто выполотых грядках много брюквы, моркови, огурцов, красной свеклы; даже цикорий посеян, только нет капусты. За ясенем притаилась рыженькая девчонка, над развалившейся изгородью Лекшей показалась женская голова, из-за угла хлева выглядывал бородатый старик в белых штанах.

— Соседи у вас любопытные, — заметил Андр.

В иссиня-серых глазах Иоргиса потухла улыбка.

— Нехорошая семья. Со двора не могу выйти, чтобы кто-нибудь не подсматривал из-за забора. Сам я никакой дрянной птицы не держу, а они своих кур нарочно ко мне гонят, чтобы мой огород разрывали. Морковь еще вырасти не успела, а девчонка уже таскает. — Вдруг осекся, вспомнив, что не в его обычае жаловаться и наговаривать на соседей, и махнул рукой. — Да сколько она может вырвать, мне еще вдоволь останется!

Двор Вайнелей под тремя липами, широкий, как скошенный луг; новая клеть, старый хлев и жилой дом — все на своем месте. Жилой дом недавно построен — с большими окнами и мезонином, — но постройка не совсем закончена, двери и окна на второй половине заколочены досками.

У входа на скамеечке сидела Альма, опустив голову, опершись на руки, свесив, как плети, босые ноги. Ступни Андра сразу отяжелели и стали цепляться за траву: мамин привет… как будто поздороваться надо… Но большая голова с острым уродливым затылком не поднялась, казалось девушка совсем не замечает чужого, так что Андр благополучно проскользнул мимо.

В кухне застеклена только половина окна. Здесь стоял верстак, а за ним — до самого потолка навалены доски и разный поделочный материал. Вокруг щепки, обрубки, стружки. Плита с двумя конфорками, — во всей волости такая была еще только у Краста в Барчах да у сунтужского барина. Даже с железными дверцами! Рот Андра открылся от изумления.

— Так лучше горит, — объяснил Иоргис Вевер, — и уголь не вываливается. Кулек положи здесь на скамейку, я потом его опорожню. Можешь посидеть в комнате, пока разогрею клей и починю это старье.

В комнате гладкий дощатый пол, два больших окна, засиженных мухами, и две кровати под нарядными одеялами с полосками из зеленого гаруса. Одна кровать убрана тщательно, на другой одеяло застлано косо, край его касался пола, выглядывал угол смятой простыни, поперек брошена потрепанная женская юбка, — ясно, что это кровать Альмы.

Но комната заставлена до половины. С потолка свисала натянутая основа, к стене прислонены два берда с выделяющимися светлыми зубьями, вставленными при починке. Рядом — колесо невиданных размеров, с тоненькими спицами и до смешного маленькой ступицей. Но самое удивительное находилось на столе — маленький желтый ткацкий станок со всеми приборами, вплоть до последней мелочи, в точности как настоящий, только красивее. Даже натянуто и начато полотнище из тоненьких ниточек. Челнок — величиной с гороховый стручок, с намотанной цевкой на полотнище шириной в две ладони. Невиданно забавное зрелище! Андр радовался, полный удивления и восторга. Должно быть, долго и терпеливо работал Иоргис ножом, резцом и еще какими-нибудь диковинными инструментами, прежде чем изготовил такую никому не нужную игрушку! Андр притронулся ко всем четырем подножкам — все задвигалось, нити заскользили, круги скрипнули, как и подобало. Стукнул прибоем — щелкнуло, как Прейман ногтем по своей табакерке…

Андр от души расхохотался.

— Над моим станком смеешься? — спросил Иоргис Вевер через открытую дверь, постукивая чем-то у плиты.

— Для чего вам такая штука?

— Это так, в зимние вечера, от нечего делать. И кроме того, там есть кое-что такое — ты не понимаешь, но бабам я бы мог показать. Если бы я теперь по этому образцу сделал большой станок, то было бы легче натянуть основу между рядами навоя, понадобилось бы куда меньше лучин, полотнище на бревно можно было бы накручивать ногой, и не приходилось бы всякий раз нагибаться к колесу… Поройся на моей книжной полке, я скоро кончу.

Полка не висела на стене, подобно полочке для посуды у матери или как шкафчик у хозяина. Красивая, из светлых дубовых досок, с тремя отделениями, она стояла на полу, у изголовья кровати Иоргиса между двумя окнами. Ни Библии, ни псалтыря на ней не было; небольшие книги лежали в строгом порядке, некоторые из них были даже обернуты в желтую и серую бумагу. Это отсюда мать иногда приносила с собой книги для чтения, и они не возвращались обратно до тех пор, пока Маленький Андр не переставал таскать их с собой на пастбище, пока не прочитывала их Лиена, а потом пару недель не трепала на своем столике Лаура.

Андр Осис с удовольствием слушал, когда мать читала вслух, но конца ни одной из книг никогда не слышал: его всегда клонило ко сну, как бы он ни сопротивлялся, а если и вынуждал себя проснуться, то мать уже тушила коптилку и, утирая слезу или тяжело вздыхая, ложилась спать, а отец, слегка взволнованный и смущенный, притворно кашлял. Прикоснуться к этому богатству Андр не осмелился, просто так окинул взором, читая названия на обложках верхних книг: «Графиня Женевьева», «Корзиночка с цветами», «Воочию увиденный путь на небо», «Песенки Юриса Алунана», «Военачальник Евстахия»…[30] Отдельно сложены Видземский и Курземский календари, подобранные за двенадцать или пятнадцать лет, — серенькие книжки с потрепанными корешками и порванными обложками. Обе нижние полки занимали подшивки газет: «Латвиешу Авизес»,[31] «Балтияс Земкопис»,[32] «Маяс Виесис»[33] и иллюстрированная «Рота»…[34] У Андра вырвался такой же вздох, как у его матери. Как чудесно было бы взять одну из книг, сесть около лампочки и уйти в другой мир, забыть Бривини с их каменистой спилвской трясиной, с заваленным навозом хлевом, в который скоро придется заезжать на скрипучей телеге… И все это прочел Иоргис Вевер, чего только он не знал!

— Эти книги с давних пор, — откликнулся Иоргис Вевер в кухне. — Когда еще отец был жив и я занимался своим ремеслом, у меня всегда водились деньги, с Морской и Микелевской ярмарок[35] ежегодно по пяти, шести, а иногда и десяток книг приносил домой. Теперь уже не удается, да и времени нет, все хозяйство на мне одном. Там на полке у меня было вдвое больше, по постепенно становится меньше: книга ведь, не лукошко и не рубанок — возьмут, а обратно не приносят.

Когда Андр вышел из комнаты, починенные, гладко отполированные шпульки и челноки стояли на верстаке. Иоргис Вевер пересыпал крупу из кулька в красиво выгнутое лубяное лукошко, с донышком, пришитым ремешками, и с крышкой, вокруг которой ленточкой был выжжен узор. Иоргис отломил кусочек сыра и с удовольствием стал жевать.

— Хозяйке Бривиней сыр всегда удается на славу, — сказал он, — только я не знаю, почему она не выдерживает его пару дней в мешке с солью, тогда вкус получался бы острее, — и бросил кусок мяса в опорожненный кулек. — Это отнеси обратно, я мяса не ем.

Андр удивился.

— Мяса? Но это лучший кусок от грудинки. Разве вы никогда не ели?

— Как же, когда молод был, едал, как все другие, и даже больше — без хлеба мог мясо жевать. Но потом противно стало; сам не знаю, как это случилось. Свинья такое грязное животное, чего только не жрет. Однажды в хлеву корова ступила на ногу курице, та, бедняжка, от боли забилась к свинье в закуток. Наутро у свиньи рыло в крови, а в закутке повсюду кишки да перья. Брр!.. С той поры на мясо смотреть не могу.

Андр тоже содрогнулся, хотя на темный кусочек копченой грудинки не мог равнодушно глядеть — уж очень хотелось попробовать, даже слюнки потекли.

Они вышли во двор. Альма сидела не шевелясь, все в том же положении. Мухи ползали по ее голым толстым икрам, но она, кажется, не чувствовала. Андр робко оглянулся. Она встала и пошла к дверям. Нет, нельзя сказать «пошла» — прошлепала, волоча ноги; неестественно большая голова тряслась при каждом движении, все тело вихлялось, словно не держалось в суставах. Ростом она была не больше двенадцати-пятнадцатилетней девчонки; никто не дал бы ей двадцати шести лет. Один бок полосатой кофты свисал ниже другого, а спина вздулась пузырем.

Андр вздрогнул, как Иоргис, когда тот говорил об омерзительном животном. Они пошли двором к колодцу. Иоргис Вевер сказал:

— Я налью ведро воды и снесу коровам, они пасутся там на поле. Нам с тобой, значит, по пути. — И ушел в хлев за ведром.

Хлев у него еще старее, чем у Осиса в Бривинях, дверь покосилась, большие бревна в углах сгнили, сквозь крышу виднелись обнажившиеся местами жерди стропил, точно ребра на спине загнанной клячи.

За забором Лекшей опять кто-то караулил. Иоргис тоже заметил это, хотя и не подал вида.

— Вот так они и подглядывают. В будни меньше, по воскресеньям больше; но если кто чужой ко мне придет — они, как солдаты на часах, все хотят знать, что я делаю.

Андр знал, что Иоргис Вевер не из разговорчивых, и чувствовал себя польщенным, что он с ним так откровенен. И сам почувствовал себя более свободно.

— Всем кажется странным, что вы работаете по воскресеньям. Некоторые говорят, что у вас какая-то своя вера, что вы чтите субботу.

— Нет у меня никакой веры, и не чту я ни субботы, ни воскресенья. Я вообще не верю, что тот мог бы быть таким дураком и Создать мух, голодных вшей и других подобных гадов. Пусть верят старые бабы, для того они и существуют. Для меня же все дни одинаковы; когда солнце светит — я работаю, если дождь идет — сплю; в мокрую землю семена не запахиваю, поэтому в моей ржи никогда не растет метлица.

Он улыбнулся, и засмеялись не только глаза, но и вся паутинка морщин под ними. Совсем не похож на ужасного язычника, которого нельзя слушать, чтобы дрожь по спине не пробежала. Было немного страшно, но вместе с тем и приятно, когда он так говорил.

Ведро, из которого Иоргис Вевер поил коров, — большое, широкое, с белой дужкой из орешника. Оно, пожалуй, чище, чем у многих хозяев столовая посуда. Заскрипела цепь у колодца. Вдруг земля под ногами задрожала. Раздался протяжный гудок. По насыпи мимо будки железнодорожного сторожа мчался к станции поезд; между елочек промелькнула труба паровоза, поплыли клубы белого дыма, пробежали крыши вагонов с маленькими черными трубами. Лошади, запряженные в борону, стояли спокойно, обрывая хвою у елок.

— Разве они не боятся этого черта? — спросил Андр.

— Нет, привыкли, ведь сколько раз за день пробежит. Черта? Почему черта? Разве ты боишься?

— Мурашки бегут по спине, когда он с таким свистом и шипением проносится мимо. Мать говорит: «Я на такого черта не села бы ни за что на свете, хоть убейте».

— Старые люди так быстро не привыкают, по что и ты так же глуп, я не думал. Посмотри, сколько людей высыпало на станции из этого цуга. Никто из них не боится, и называют их пассажирами. В Клидзине уже шесть извозчиков заняты их перевозкой и живут этим. Сколько дней потеряешь, пока на телеге доберешься до Риги и обратно? Загонишь лошадь, сам измучаешься. А так — купишь на станции билет за тридцать копеек, сядешь в вагоне на скамейку и едешь как барин; через два часа в Риге. А обратно — когда захочешь: цуг идет четыре раза в сутки, последний приходит в час ночи.

— Вы, кажется, часто ездите?

— Зачем часто, — но три-четыре раза в год приходится. То железка для рубанка понадобится, то какой-нибудь особенный резец или бурав — ведь они у меня разные, а в Клидзине не купишь. В Риге — в английском магазине у Редлиха[36] или на толкучке бери какой угодно.

У Андра все же не было доверия ни к железной дороге, ни к поездам. Люди постарше, когда заходил разговор о поезде, пожимали плечами и качали головой. Из Бривиней только хозяин осенью и весной ездил в Ригу платить в банк проценты; иногда и Лауру брал с собой, но тогда хозяйка все время ходила озабоченная. Андр покачал головой.

— А как же Лукстыню из усадьбы Сниедзы прошлой зимой за поворотом отрезало ноги?

Иоргис Вевер вытянул ведро из колодца и так стремительно вылил, что струей воды обдал ноги Андра.

— Настоящим дурнем ты станешь, живя в этой лесной глуши. По железнодорожному полотну нельзя разгуливать, как по усадебной дороге. И ежели сам пьян, а навстречу ветер с метелью, то не услышишь, как цуг набежит сзади. Да разве только на железной дороге можно смерть найти? Давно ли это было, как Эдуард, сын заики Берзиня, свалился с воза и сломал руку под колесом собственной телеги? Разве отец Мартыня Упита не вытащил Вилиня полуживым у кручевого мостика? И если б я не заметил случайно старого Бривиня в трясине, у куста болотной вербы, лежать бы ему теперь на иецанском погосте. Даже удивительно, как эти пьяницы еще редко ломают себе шеи.

— А вы никогда не пили?

Как же! В молодости я был совсем пропащий, с самыми отъявленными пропойцами водился; этот заика Берзинь одно время мне прямо братом был, на чердаке в нашей клети сколько раз вместе ночевали.

— Это когда вы еще мясо кушали?

— Мясо тоже… Но водку я бросил много раньше. Когда у нас родилась вот эта… этот… — Что-то сдавило ему горло, он потер шею и согнулся, как будто большое ведро потянуло его вниз. — От пережитого и от книг человек в конце концов набирается ума, да, к несчастью, поздно…

В горле у него все еще стоял комок, Иоргис растирал шею и смотрел куда-то в сторону, должно быть на станцию, где тяжело пыхтел паровоз. Андр уже не представлял себе ясно, о чем теперь думает Иоргис Вевер.

— Библию я давно не читаю, в ней столько написано глупостей, что даже смешно! — Андр остолбенел от такого кощунства. — Но попадается и в ней умное слово, даже очень умные слова встречаются. За грехи отцов отвечают дети до третьего и четвертого колена…

Он кивнул головой — должно быть, хотел обратить внимание Андра на паровоз, который снова протяжно засвистел.

— Все Леи, сколько их тут ни есть, все придурковаты, даже у того богатого в Клидзине ума не особенно много. А дед старого Викуля в имении был развозчиком водки — полведра выпивал по дороге в Ригу, другую половину на обратном пути. Семь сыновей и пять дочерей — целый выгон. Шестеро умерли маленькими, а злое семя осталось в выживших. Сидят теперь в своих Викулях, как неуклюжие серые дрозды в гнезде; три брата в церковь гуськом ходят, словно на одну нитку нанизаны, пастухи на них пальцами показывают. И еще Мулдыни, такие же, один другого стоит. Одна сестра, которая за Рейзниеком в Лунтах, со своей ужасной скупостью почти свихнулась; другая — та, что за лесничим Элкснисом, — совсем уж богом ушибленная. Пусть переберут своих предков — причину найдут в них.

Андр слушал с открытым ртом и окончательно растерялся. Какая же связь была между Альмой, Библией, Леями и Мулдынями? Иоргис Вевер, кажется, сам понял, что с этим парнем серьезно говорить не стоит. В его ласковых глазах промелькнула усмешка.

— И глуп же ты, Андр! Пора уже усы брить, а ты все еще за материнскую юбку держишься. Жениться когда-нибудь все же придется. И свой стаканчик выпить можно, сектантом быть не надо, не все должны стать такими, как я. Люди никогда не были и не будут одинаковыми, поэтому волость есть волость, а не выгон для овец. Но ты никогда ничего не делай только потому, что другие так делают. Человек пьяницей не родится, а все начинается со стаканчика водки, из хвастовства, мало-помалу втягиваются; а когда войдет в привычку, то трудно бросить. Никогда не слушай, что говорят другие: они твоей жизнью жить не станут, ты сам за себя отвечаешь. Думаешь, я не знаю, что говорят обо мне? Пусть говорят, у меня своя голова на плечах, и я не прошу чужого совета.

За соседским забором кто-то фыркнул. Вевер кивнул головой:

— Не удержался, спрятался за ясень, не услышит ли что-нибудь. Это их старик — вон белая борода, как пакля, прилипла к стволу! И к тому же почти совсем глух, прямо в ухо кричать приходится, если хочешь что-нибудь сказать, а туда же — как остальные… Жалкие людишки! Со своими бедами не могут справиться, а еще лезут подметать соседский двор.

Андр схватил ком глины и запустил мимо ясеня в кур Лекшей:

— Кыш, поганые! Прямо на глазах разгребают огород!

— Брось, их не выгонишь! — махнул рукой Иоргис и взял ведро. — Целый день придется стоять с палкой. Ну, пойдем, до коров нам полпути. Но ты свой кулек забыл, хозяйке не в чем будет носить рабочим полдник.

Андр вернулся в дом — конечно, кулек нельзя оставить. Но, перешагнув порог, остановился как вкопанный.

Альма прислонилась к верстаку, край которого врезался в толстый живот, и, схватив обеими руками мясо, запустила в него белые зубы; выпученные глаза были полны такой тупой жадности, что Андру стало тошно. Забыв кулек, он повернулся и стремглав выбежал. Только нагнав Иоргиса, шедшего с ведром, сплюнул; сердце стучало от отвращения. Хотелось как можно скорее заговорить, чтобы стерлось из памяти то, что все еще стояло перед глазами.

— Такое поле, а вы оставляете необработанным! Ведь оно уже года четыре или лет пять не пахано. Как-то непривычно выглядит такая гора, поросшая чертополохом.

Иоргис сперва подставил ведро теленку, который сунул в него свою морду до самых глаз, но, не найдя на дне гущи, махнул хвостом и равнодушно лег на траву.

— Для вида я ничего не делаю, — сказал Иоргис. — За этот чертополох добрые соседи уже ославили меня. Весной помещик в имении спросил: «Что это, Иорг Фрейман? Говорят, на твоем поле один сорняк растет?» — «Ну и что же? — отвечаю я. — Разве я хоть раз не уплатил ренты? Если я как следует плачу, не все ли вам равно, что у меня в Вайнелях растет, рожь или чертополох?» Помещик подумал, подумал и кивнул головой: «Правда твоя, мне безразлично».

Нехотя пила и рыжая корова, как будто только в угоду хозяину. Иоргис почесал ей подгрудок, потом погладил спину.

— Это моя лучшая, от нее я всегда выращиваю теленка. Доживает она свой век, приходит время нам расставаться, поплачем оба.

А вы можете прожить и платить ренту только с этих небольших пашен?

— Ты ведь видишь, как я живу. Маленькие пашни, по я их хорошо обрабатываю. На них никогда не растет чертополох и пустот не бывает. В других хозяйствах то сухо, то нет спасения от дождя и сырости. Моя земля переносит все. Если глубоко вспахать, хорошо проборонить и добавить как следует навозу — у земли совсем другая сила.

Черная корова — чистая с лоснящейся шерстью и белым вымытым выменем, словно спать ей приходилось в комнате, а не в хлеву, заваленном навозом, — сердилась и сопела, выставляя рога, пока Андр не отошел в сторону.

— Чужим не дается, — говорил Иоргис Вевер, поглаживая сердитую, — недолюбливает и близко не подпускает. Что-то в тебе ей не нравится и ничего с этим не поделаешь. Насильно мил не будешь; если рассердится, задерживает молоко — капли не выдоишь. А рога мягкие, нельзя путы накидывать, даже в хлеву приходится оставлять в недоуздке.

Андр держался поодаль, обидевшись, что эта скотина его невзлюбила. Что о таком глупом животном рассуждать так много! Он заговорил о другом:

— А не лучше ль было б вам нанять батрака? Одному трудно… Ведь если эту сторону засеять, какой ячмень уродится!

Тем временем Иоргис перебивал колья своим ясеневым молотом, чтобы привязать коров на новом месте, подальше, и, казалось, ничего не слыхал из того, что говорил Андр.

— В жаркую погоду я держу их в хлеву, от десяти до пяти часов на поле никакой пользы нет, только и делают, что отбиваются от мух и оводов. Зато вечером, попозже, когда трава становится влажной и мягкой, они так наедаются, что едва дышат, возвращаясь домой. От двух я выдаиваю молока столько, сколько другие от четырех.

Бросил молот и только теперь вспомнил, что сказал Андр.

— Батрака, говоришь? Разве чужой человек пойдет ко мне жить? — Кинул печальный взгляд в сторону дома, и Андр понял, о чем он думает. — Сам я кое-как обхожусь, а кто батраку будет готовить, стирать белье? Да и не хочу связываться. Если попадется лентяй, то я на него работать должен, а усердный батрак меня кормить станет.

— Вас кормить? Как же так? — удивился Андр. — Это вы ему дадите пищу и будете платить жалованье.

Иоргис Вевер смотрел куда-то вдаль, за луг, на гору Яунгаранчей, где росла необыкновенно стройная береза, к которой были прислонены жерди, приготовленные для просушки льна.

— На деле все это совсем иначе получается, только никто над этим не задумывается, ни хозяева, ни батраки. У вашего Бривиня наследственное владение и триста пятьдесят пурвиет, четырех батраков он может держать и трех батрачек. Ты думаешь, он для того их держит, чтобы кормить и жалованье им платить? Разве этот хвастун Мартынь только и зарабатывает, что на хозяйскую похлебку да на корчму? Два таких жалованья он вырабатывает, и это второе целиком остается хозяину. Поэтому Бривинь и выезжает на тучной сытой кобыле, сына учит в казенном уездном училище, дочери позволяет сидеть дома сложа руки и в ярмарочные дни угощает всех нищих десятью штофами пива. Вот почему он — господин Бривинь, а ты только Андр, сын испольщика Осиса. Усадьбу, придет время, он перепишет на сына, а сам по воскресным утрам с палочкой будет обходить Бривини, посматривать, как растет лен. А ты в Юрьев день накидаешь на воз свое барахло и поедешь в Яункалачи, Силагайли, в Сунтужи, где место испольщика тебе покажется получше. А лучше нигде не будет, и на будущий год ты снова уложишь свой скарб и опять поедешь, а старый Осис, ковыляя за тобой, будет думать, что ему все же еще хорошо, что он не должен идти в волостное правление и просить, чтобы ему дали угол в богадельне, как Мартыню Упиту и остальным. Так оно и будет, помянешь мое слово. Подумай, почему это так. Потому что ваше исполье господин Бривинь отвез в Клидзиню Симке Милке, заказал на вырученные деньги телегу на железном ходу и заплатил в корчме за десять штофов пива. Откуда берет он деньги для уплаты в банк? Это вы оплачиваете ему Бривини, он отвозит краденые деньги!

От изумления рот Андра снова раскрылся, глаза перестали моргать. Теперь он понял, почему арендатора Вайнелей считали сумасшедшим, придурковатым, чудаком, у которого в голове не все в порядке.

— Вы все это из книг вычитали?

Иоргис Вевер отрицательно покачал головой.

— В моих книгах ничего такого не написано. Их писали священники, господа, бары, хозяева, хозяйские сынки! Но помни мои слова — придет время, и вы напишете сами… Когда-нибудь Мартынь Упит начнет писать.

Мартынь Упит, который с трудом разбирается в книге с псалмами и три кривых крестика чертит вместо подписи?.. Это уж слишком смешно, этого нельзя выдержать! Рот Андра открылся во всю ширь, парень рассмеялся до слез. Но Иоргис, казалось, ничего не замечал.

— Тогда у вас откроются глаза, и тогда некоторым будет плохо… Их ужас тогда охватит!.. Но мне никто не сможет сказать, что я тоже крал… Хотя и буду я уже на иецанском погосте — не хочу, чтобы, проходя мимо, говорили: «Здесь тоже лежит один из этих сволочей… он тоже был таким же вором…»

Но вдруг он спохватился, оборвал речь и посмотрел на Андра таким сердитым и презрительным взглядом, что у того смех застрял в горле, схватил ведро, вылил остаток воды на землю и пустился в обратный путь, ступая босыми ногами по конскому щавелю.

— Передай поклон матери и хозяйке!

«Передай»… вечно что-нибудь да неси — кулек с крупой сюда, привет обратно, и это в воскресный день! Снисходительно улыбаясь, Андр посмотрел ему вслед. Какой вздор он тут молол, половины и то не запомнить! Чудаковатый, свихнувшийся человек; мать права: это книги вскружили ему голову.

Стало приятно от сознания, что ему ничто не заморочило голову, что мысли у него ясные и правильные. Он спускался, нарочно широко выбрасывая ноги и топча поросший сорняками склон. Но, приближаясь к дороге, он увидел, что кто-то идет от станции, и чуть было не сел переждать, пока путник пройдет мимо. Встреча с чужим для него всегда неприятна. Но вспомнил, что сказал Иоргис Вевер об усах и маминой юбке, и устыдился. Пусть будет что будет, ведь не съест же!

Да, это был не из тех, кто кусается. Карл из Заренов — хороший друг; один год вместе посещали училище у Саулита. Хотя Карл старше Андра на два года и учил немецкий язык, но совсем не гордился этим и считал его своим приятелем. Невысокого роста, с красивыми темными волосами, тихий, почти такой же застенчивый, как Андр, он совсем непохож на сына собственника, да еще к тому же церковного старосты.

Карл нес из лавки что-то завернутое в синем платочке. Увидев друга, улыбнулся так ясно и так сердечно, что не оставалось никаких сомнений в его расположении. Рука у него твердая, мозолистая, как у простого батрака. Андр знал, что дома он главный работник; батраки неохотно нанимались к Заренам: хотя хозяйка хорошая и совсем не скупая, но ей частенько приходилось забегать к соседям за мукой, а мясо в доме почти не видали. Хозяин — тихий и добродушный, но, говорят, больной, и когда, подозрительно расслабленный, возвращался домой с мельницы или церкви, то по два дня не вставал с кровати; хозяйка поила его тминным чаем и клала на голову смоченное в холодной воде полотенце. Зарен жаловался, что страдает желудком и в корчме более трех стаканов будто бы никогда не пил. Хозяйка иногда прикидывала: выехал утром в восемь, теперь одиннадцать ночи — не слишком ли долго для трех стаканов? И шляпу с трех стаканов тоже потерять трудно, как было в прошлый раз. Но нельзя донимать больного человека, пусть будет так, если он к тому же говорит, что вот-вот умрет.

Карл, заметив перевязанный палец Андра, спросил, что случилось, начались воспоминания и рассказы, как у Мартыня Упита. В училище Карл Зарен однажды прищемил дверью палец, хорошо еще, что на левой руке и можно было писать… Воспоминания об училище свежи и ярки, — большими парнями пошли учиться, прошло всего четыре года. Если уж разговорились, никак нельзя пройти мимо случая с учителем Саулитом, над которым еще теперь смеялась вся волость. Однажды Саулит пришел в класс, порядочно выпив, и в этом не было ничего необычного, но в этот день в классе было слишком жарко, и он заснул, сидя у стола. Самый большой шалун — Эдвард, сын станционного Кугениека — подкрался и засунул ему в карман испачканную мелом тряпку. Когда учитель проснулся, потный от жары и похмелья, и полез за носовым платком, чтобы утереться, то вымазался, как мельник, на черта стал похож. Все двенадцать негодяев так хохотали, что попадали со скамеек. Саулит, не в силах справиться с ними, побежал через двор в волостное управление — жаловаться писарю. А там шло собрание, вся волость съехалась. Можно себе представить смех и веселье, когда вбежал учитель, размалеванный, как ряженый цыган на рождество. Из-за этого случая, а может и по другим причинам, священник скоро уволил его, и теперь он нанялся к писарю чем-то вроде помощника.

До учительства Саулит был сапожником и преподавателем сделался после того, как землевладельцы перестали давать ему работу. Как доверить такому заказ, если он Спруке сшил такие голенища, что едва кулак можно просунуть, а о ноге и думать нечего? И если хорошо сшитые, на двойных подметках, сапоги Вилиня, с ушками и на желтой подкладке, Саулит просто-напросто пропил в Клидзине? Волостной суд в тот раз не присудил его к порке лишь потому, что за него заступился писарь Берзинь. Саулит умел только читать, писать и считать, а в грамматике не чувствовал себя сильным, поэтому и на учеников не особенно налегал. Год Карл Зарен посещал приходское училище. У Банкина ученье совсем другое, — он хотя и выпивал, но был умен, писал книги, не допускал в классе шалостей, постоянно держал трубку в зубах и кожаную плеть за голенищем. Про учителя приходского училища Банкина рассказать можно было не меньше, чем про Саулита. Андр Осис и Карл Зарен вспомнили, как Банкин в церкви во время проповеди всегда спал за органом, делая вид, что читает ноты. Сколько раз священник, закончив проповедь, разгневанный, сверкал глазами на хоры, пока звонарь не догадывался и, отбежав от педали, не толкал Банкина в бок, чтобы тот начинал играть на органе.

В приходском училище был случай, о котором Андр еще не слыхал. Когда задали такие трудные вещи, как символ веры и псалом о всемирном потопе, то никто, разумеется, не выучил наизусть. Учитель окинул всех грозным взором, и все притаились, как мыши. Положив трубку на стол, он вынул из-за голенища плетку и принялся стегать всех без разбора. А кончив порку, стал искать платок, чтобы стереть пот с лица. Вдруг поднялся двадцатилетний Иоргис из Силагайлей — длинный, как жердь, уже с усиками, но глаза полны слез: «Господин учитель, так и так — на этот раз урок я выучил». Банкин страшно рассердился: что врет дуралей, в таком случае гончую тоже можно выучить, тогда три креста на косяке нужно вырезать. А Иоргис из Силагайлей отвечает как по книге — голос немного дрожит, но ни одной запинки. У мальчишек глаза — как шпульки, некоторые начинают фыркать: что теперь учитель скажет? Банкин почесал затылок, почесал бородку — положение глупое. Ухмыльнулся и кивнул головой: «Пусть тебе порка про запас — когда в следующий раз не выучишь!» А сам набивает трубку как ни в чем не бывало. Ничего не скажешь — умная голова.

Андр смеялся, держась за живот. Он чувствовал, что на уме у друга совсем другое, только не знает он, с чего начать. Андр тоже не знал, как подойти к этому, хотя хорошо понимал, что хочется Карлу. Роща карлсоновских Заренов уже видна невдалеке. Тогда он собрался с духом и выпалил — глуповато, невпопад:

— Сегодня Лиена в нашу клеть перенесла кровать: к тем по субботам парни лезут, мешают ей спать.

Карл отвернулся, кончики его ушей заалели.

— Пусть переносит… — пробормотал он также невпопад, насупившись, хотя, наверное, все время ждал новостей о Лиене.

Потом оба шли молча до начала усадебной дороги. Когда настало время прощаться, Карл Зарен решился: вытащил что-то из кармана и сунул в руку Андру.

— Это передай ей… скажи — от меня, — и, сильно покраснев, быстро пошел, почти бегом.

Андр улыбнулся, взглянув на свою ладонь. Три длинных конфетки в фиолетовой узорчатой бумаге, по копейке штука, — такие у Миезиса выставлены в окне в стеклянной банке. «Смотри какой, и еще думает, что другие ничего не замечают».

Тут Андр вспомнил злых собак у пастухов карлсоновских Заренов и остановился у осиновых кустов срезать хорошую дубинку. Но, пройдя за кустами шагов десять, убедился, что палка не нужна: скот уже пасся на другой стороне. Карл нагнулся погладить собаку, которая ластилась к нему, остановился побеседовать с пастушкой по-соседски, по-приятельски…

Пройдя пастбище, Андр перебрался через трясину. Так легко и свободно он давно себя не чувствовал. Встретился с хорошим другом, к тому же сыном землевладельца, не гордым, ничем не походившим на бривиньского Ешку, который ходил в полосатой фуражке, высоко задрав голову, и делал вид, что никого не видит.

А в кармане три конфетки, которые друг попросил отнести; это важное поручение — знак дружбы и особого доверия! Андр шагал выпятив грудь, возбужденный и радостный.

Солнце уже коснулось верхушек лапсенской рощи, когда он остановился на горе у дуба. Бурый горностай с белыми пятнышками по бокам прошмыгнул в кучу кольев и жердей, припасенных для просушки льняного семени, и, высунув оттуда мордочку, смотрел бегающими блестящими глазками. Аист наверху тихо щелкал клювом, беседуя с женой, и хлопотал вокруг своего гнезда: двое детей подросли, очевидно необходимо расширить жилье. Светлые и темные пятна бривиньских полей простирались вниз по склону. На спилвском лугу яркая желтизна лютиков скоро закроет всю зелень; на другой половине луга, по краю острова, пылали красные пятна смолки. Рожь отца казалась несколько буроватой и густо заросла метлицей. Сквозь молодую, зелень овсяного поля еще проглядывала серая вспаханная земля.

Но Андр покачал головой, отгоняя неприятные мысли. Земля такая зеленая, жизнь такая широкая; палец, перевязанный белой тряпочкой, почти не болел, скоро совсем заживет, и шутя можно будет поднимать вилы с навозом… Лето еще только начиналось, до осенней слякоти далеко, деньги у хозяина почти не тронуты — можно будет сапоги справить, если только у отца не будет особой нужды… С Юрьева дня он лелеял эту мечту, только говорить о ней никому не решался…

Перейдя мостик через ручей, он взобрался на другую гору и глубоко вздохнул. Хотя настоящее было не такое, как хотелось, зато будущее сулило столько хорошего и неожиданного, что хотелось смеяться. Лаура только что вышла из дома и свернула к калитке цветника, ее гладкие черные волосы блеснули на солнце рыжеватым отливом.

Словно услышав зов, Лиена выглянула из клети. Уже издали был заметен лукавый вид Андра. Широко улыбаясь, он подмигнул ей, долго засовывал руку в карман пиджака, еще медленнее вытаскивал. Она не могла дождаться, даже ногой притопнула.

— Ну, показывай скорей, увалень этакий!

Андр торжественно протянул горсть, но не раскрыл полностью до тех пор, пока содержимое не перешло в руку Лиены.

— Это он просил передать тебе. Мы встретились с ним у Вайнелей и шли вместе до рощи Карлсонов.

Кто был он — Лиене говорить не нужно. От счастья она так покраснела, что слезы набежали на глаза. Андр не смеялся над ней, ведь Карл ему близкий приятель, и от всего сердца они желали добра друг другу. Андр был счастлив и гордился тем, что ему они доверили свою тайну. Карл тоже не назвал ее по имени.

«Это передай ей… скажи — от меня» — так он сказал.

Катыня и Пичук — тут как тут, ловили его за брюки: «И мне! И мне!» От этих волчат другого и не услышишь. Он сделал страшное лицо, чтобы напугать их, но они все равно не отставали.

Лиена не могла оторвать трепетного взора от своей раскрытой ладони, будто на ней лежало целое сокровище. С ее алых щек сбежал румянец, на загорелом лице осталась только улыбка, как нежный отблеск от распускавшихся кругом цветов яблони. Вдруг она, заметила внизу у изгороди две пары алчных глазенок и два перепачканных, жадно раскрытых ротика, — точно впервые увидела этих ненасытных лакомок.

Да разве не хватит ей? И бросила каждому по драгоценной конфетке, и рассмеялась, когда они начали жадно сосать, а потом хрустеть зубами. Нагнулась, концом передника утерла нос девочки, а Пичука схватила и так сжала, что тот запыхтел, стараясь освободиться.

Когда она поднялась, откуда ни возьмись подбежала Тале. Тале не смотрела с мольбой, лицо серьезное, требовательное, длинные выдающиеся зубы прикусили нижнюю губу: если дали тем двоим, то и ей, конечно, следует, без возражений и немедленно. Лиена понимала ее и признавала незыблемость ее прав, но у самой ведь оставалась только одна конфетка. Трудный вопрос! Что делать? Но вдруг она расцвела: почему бы не разделить поровну? Вскоре обе сосали свои половинки и, улыбаясь, кивали друг другу: это справедливо и честно.

У калитки цветника Андр Осис остановился. Сердце так полно всем пережитым, что непременно нужно еще что-то сделать, с кем-то поговорить, может быть рассказать еще раз о том, как нечаянно встретил старого друга Карла из Заренов и шел с ним до Карлсоновой рощи. Нагнув ветку сирени, Лаура ломала цветы, которые за день совсем распустились, должно быть хотела поставить букет в комнату. Можно отдать ей челноки. Вдруг Лаура повернулась так резко и взглянула на него так холодно, что восторг мгновенно развеялся, Андр почувствовал себя неловко.

На кухне хозяйка Бривиней взяла челноки и порадовалась на образцовую починку: «Хотя и нехристь и придурковат, но ремесло свое знает». Мать даже не взглянула на свои починенные шпульки, а взволнованно и выжидательно смотрела на Андра, полная любопытства: какие новости он принес с собой из Вайнелей? Отец тихо лежал в кровати; дурман, кажется, прошел, но он не спал, мрачный — как всегда с похмелья.

На воскресный ужин Осиене приготовила особенно лакомое блюдо — молочный суп с клецками из тертого картофеля. Сегодня Андр должен поужинать с ними, а не на хозяйской половине. Сама села напротив, украдкой наблюдая за всеми, в ожидании чего-то важного. Андр даже нахмурился, он догадывался, что она хочет знать, — не впервой ведь.

— Как вы наказывали, так и сделал, — ответил он только для того, чтобы не сверлила его глазами. — Он сегодня боронит. Две лошади впереди, мешок на бороне, а сам лежит и читает.

— Вот шут! — гневно отозвалась мать, очевидно не того ожидая. — А все от этих несчастных книжек, от них он дураком стал.

— Дураком? Эх, если бы вы были такая умная! Чего только он не передумал, голова кружится, слушая.

— У него самого кружится. Живет один, как сурок, две коровы на всех просторах, сам доит людям на посмешище.

— А вы видели его коров? Скребницей вычищены, вымя до земли, от двух выдаивает больше, чем другой от четырех.

Мать снова рассердилась.

— Пусть выдаивает хоть ведро! Пей воду, если ты нищий, но живи так, как все, чтобы люди не смеялись.

Теперь возмутился Андр.

— Люди! Люди! Что вам дали люди, чего вы от них ждете?

Ему все равно, что говорят другие, он живет и делает так, как сам задумал.

Осис приподнял голову и оперся на локоть:

— Умными его затеи никто не назовет. На горе лучшая земля уже пятый год стоит под паром, поросла щавелем и чертополохов, смотреть больно. Держал бы батрака и батрачку, все бы мог обработать и жить по-человечески. А теперь — как часто бывает — квашня заведена, а муки нет, чтобы хлеб замесить, нужно бежать к Карлсонам, к Заренам одалживать.

— Ну и что ж, что одалживать? Разве он кому-нибудь не отдал?

— Этого нельзя сказать, честен-то уж он во всяком случае, за соломинку и то в долгу не останется. Давно, когда я еще был мальчишкой, а он по корчмам с заикой Берзинем шатался, нашел Иоргис на улице в Клидзине кошелек старого Рутке. А Рутка только что вернулся с ярмарки в Нерете,[37] где лошадей продал, в кошельке была тысяча рублей. Берзинь точно угорелый: «Вот так начнется пир! Вавере может ложиться спать, Чавар в Балансной корчме тоже, мы идем к Шлосу в клуб, в городской сад!» Но Иоргис Вевер и слышать не хотел, отнес кошелек Рутке и сказал: «Что ты деньги по дороге разбрасываешь? Скажи портному, что карманы для прасола нужно шить глубокие». Рутка ему рубль за находку, а Иоргис швырнул ему деньги в бороду: «Что, ты меня нищим считаешь? Мне твоих грязных денег не надо!..» Странный человек этот Иоргис Вевер.

Осис почесал затылок. Андр, соглашаясь, кивал головой.

— «Воровать, говорит, не хочу, мне не надо того, что другой заработает». Поэтому и обрабатывает только то, что ему под силу. Земля — что пух, как на капустном огороде, и самому хватает, и помещику ренту выплачивает.

— Две ренты смог бы оплатить. В Вайнелях земля! Какой горох растет! На горе — картошка, а вдоль болота — лен. Сколько берковцев в год там можно снять!

Все это было не то, чего ждала Осиене:

— Он снимет? Склеить шпульки, полотно соткать — это да, но как земледелец он слабоват. Ну, а что Альма? Здорова?

Это она спросила как бы невзначай, так, между прочим, но особенно елейным голосом.

У Андра сразу пропало всякое желание есть, он отставил миску, бросил на стол ложку, встал и сейчас же растянулся на сеннике у плиты.

— Здорова, кто ее съест! — буркнул он и только теперь проглотил последний, казалось застрявший в горле кусок пищи. — Сырое мясо жрет…

Осиене заволновалась и принялась убирать со стола.

— Что ж тут такого, если кусочек съест. Он морит ее голодом, все так говорят.

— Сам мясо не ест, — подтвердил Осис. — Диву даешься, чем только жив этот человек? Лесорубы — те ко всему привыкли, и то мерзлый ломоть хлеба и кусок сала всегда при себе в кармане имеют. А Иоргис Вевер сидит на возу и закусывает печеной брюквой. «В печеной брюкве, говорит, больше силы, чем в таком же куске соленого мяса». Силы! Мне от мяса пить хочется, а ему от брюквы приходится по три раза соскакивать с воза и бегать в кусты у дороги. Ведь в брюкве только и есть, что вода.

Андр лег на одно ухо, другое прикрыл рукой. С ними не стоило спорить, а слушать тошно. Убрав со стола, Осиене начала раздеваться, но, задув коптилку и лежа в кровати, долго не могла умолкнуть, вот до чего разволновалась.

— В других руках и при другом уходе она наверняка поправилась бы. Это ведь не болезнь какая-нибудь, со временем пройдет. В Айзлакстской волости был такой случай, там больная поправилась: теперь если что-нибудь скажет — как рублем подарит, — пусть другие придумают лучше.

— Трех лошадей на его земле держать можно и двух батраков, если все запахать, — продолжал о своем Осис. — И неверно, что луга там нет. Если прорыть канаву через трясину до вайнельского ручья, ручаюсь, через два года будут расти вика и клевер.

— Хозяйской дочери совсем не пристало выходить на поле, ее дело клумбы прополоть, комнату убрать… О-ох! Дома всегда столько работы. А разве наша Лаура что-нибудь делает? Девка как малина, а все только в своем цветнике или за календарем сидит. Какая из нее жена получится, какая хозяйка? Под стеклом держать такую надо. И притом гордячка! Не знает, как еще кривляться, какие кофточки носить, какой передник повязать, носом облака задевает. Кто растет в труде, из того скорее человек получится.

— И нельзя ручаться, что помещик не продаст Вайнелей. Деньги ему нужны, как хлеб, самому долги платить надо. И если там окажется… если там появится хозяин, не такой стругальщик, а хороший землевладелец, — десять берковцев льна каждый год обеспечены. Тогда и проценты в банк пустяки.

Осиене совсем пришла в восторг.

— Владелец может хорошо устроиться. Ах, это совсем другая жизнь! Хозяйке ни к чему в хлев ходить, коромысло на плечи брать, пусть только распоряжается батрачками. Никуда самой бегать не нужно — сиди на стуле и смотри в окно, где они и что делают… Андр, а ты мой привет передал?

Они оба задержали дыхание и прислушались. Андр похрапывал, почмокивая губами. Осиене отвернулась к стене и тяжело вздохнула. Осис тоже повалился на бок, его вздоха не было слышно — закрыл рот рукой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

До начала сенокоса по-настоящему судить о траве нельзя. Иногда стебли с метелками куда как вытянутся — кажется, сена в этом году будет вдоволь. Но пониже — пусто, а с одних верхушек много не накосишь. А иной раз зелень неожиданно вырастет снизу густо да такая сочная, что впору сушить ее, как клевер, на жердях. И дело тут вовсе не в солнечной или дождливой погоде — Мартынь Упит был уверен, что все зависит от того, когда прогремит первый гром — в новолуние или в полнолуние.

Зажав косу под мышкой и проведя несколько раз бруском по лезвию, он молча, слегка прищурив глаза, с сомнением окинул весь прибрежный луг. Всегда лучше, когда сомневаешься и смотришь на все недоверчиво, а если получится хорошо, то и радости будет больше.

За ним искони установилась слава лучшего косца в волости, и сам он дорожил ею больше, нежели честью хорошего сеятеля. Поэтому шелест первого же его взмаха в густой зелени луга явственно говорил: «Смотрите, вот как надо!»

И бривиньские косцы смотрели. Девушки — с покорным восхищением, даже не помышляя, что здесь кто-нибудь может с ним тягаться. Лиена с некоторой грустью провела ладонью по косовищу: Осис сделал его из сухой елочки, как раз ей по росту, легкое и гладкое, с поперечной рукояткой для левой руки из белого клена и гладкой березовой — для правой. Старая, испытанная коса накрепко прикручена черемуховым, ловко ошкуренным прутом к косовищу и наточена, как бритва. Но что толку: пройдешь ряд — лезвие притупится. Снова придется точить, уже самой, как сумеешь. Андр тоже чувствовал себя неважно: без зависти, но с легкой жалостью к самому себе и даже с оттенком самоуничижения он следил за работой мастера. Браману наблюдать незачем, он и так знал, что этот хвастун Мартынь, как всегда, будет из кожи лезть. Опустившись на корточки, Браман прижал коленом косовище и, зажав в руке носок торчащей вверх косы, стиснув зубы, сопя, точил лезвие острым ножом с такой силой, что крошечные стальные стружки, сверкая, падали ему на руку. Только Галынь смотрел спокойно, не удивляясь и не завидуя. Человек он пожилой, гнаться за другими не собирается, и в его глазах даже промелькнула чуть заметная усмешка.

Сразу видно, что слава лучшего косца неспроста далась Мартыню Упиту. Плотный стан его слегка согнулся, крепкие ноги переступали размеренно, каждый шаг не больше и не меньше другого. Руки, казалось, держали косу совсем свободно, как бы играючи, плечи и спина едва заметно поворачивались вслед за плавными, в полкруга, взмахами. В этом-то и было все искусство — не раскачиваться всем туловищем вслед за косой, а дать свободу только рукам, чтобы, кончая ряд, не приходилось утирать лоб, чтобы рубашка к обеду не почернела от пота.

Он шел самой серединой прибрежного луга, в самом широком месте, и следы его ступней безукоризненно прямой линией ложились до самого берега. И этот глазомер — тоже искусство, только научиться ему нельзя: либо это дано человеку с самого начала, либо останется недостижимым на всю жизнь. Мартынь срезал последний клочок травы, склонившийся над водой, ополоснул в реке косу, легонько повел бруском и начал косить в обратном направлении. Чем ближе подходил он к краю луга, тем выше становилась трава, пока не дошла до колен. Сделав последний взмах почти впустую и срезав лишь несколько оставшихся стеблей метлицы, он самодовольно оглянулся. Скошено гладко, как под гребенку. Подбросил косовище вверх и ощупал обеими руками косу. Она была совсем новая, иссиня-пятнистая, с белой обточенной полоской по краю лезвия.

— Берет хорошо, — сказал он, проводя наискось большим пальцем по лезвию. — Только насажена низковато, вечером придется перевязать. — Оглянулся еще раз и рассмеялся. — Добра здесь Бривиню хватит, только бы вёдро было, — убрать честь честью. Ну, становись вереницей!

Он начал второй ряд, все выстроились за ним — Галынь, Андр, потом Либа, Анна и Лиена. Браман топтался, словно не мог дождаться, когда Лиена отойдет подальше и даст ему место. Размахнулся, закряхтел и хватил так, точно собрался траву не косить, а рубить. Что поделаешь, косьба — не его дело. Шагов через десять воткнул косу в кротовую кочку, схватил пучок травы, стер с косы землю, потом точил-точил, ругая батрачек, которые весной, судача про парней, только прошлись граблями и не разровняли землю как следует. Какая коса выдержит, когда косить приходится голую пашню!

Начиная третий ряд, старший батрак выругался вполголоса: Браман словно зубами изгрыз край своего прокоса, — как тут ухитришься, чтобы не осталось ни клочка нескошенной травы. Вслух браниться не стоило, Браман и так уж сердит, примется еще орать, всех соседей на ноги поднимет. Один только Галынь, не торопясь, держался почти вровень со старшим батраком, остальные отстали на полряда. У Андра черная полоска пота уже побежала от уха по щеке за ворот; Лиена раскраснелась, закусила нижнюю губу. Ну а на остальных двух батрачек и смотреть не стоило, — они не надорвутся. Мартынь Упит приказал Андру и Лиене:

— Как дойдете до края — идите косить у родника и вокруг кустов, там все равно вереницей не растянуться.

Лиена подарила его взглядом, который выражал больше, чем благодарность. Либа с Анной тоже остановились и переглянулись, Либа ехидно улыбнулась: как же! один — маменькин сынок, закадычный друг, его можно и побаловать, а другая — известно, смазливая на рожу…

Принесли завтрак, и хозяин Бривиней пришел посмотреть на покос. Браман первым растянулся на скошенной траве, положив под грудь охапку, чтобы свободнее действовать руками, и, придвинув поближе миску, старался поддеть ножом самый большой кусок мяса. Толстых ломтей сегодня не было, он подцепил два тоненьких, вытащил на край миски и свирепо скосил глаза, не скажут ли чего другие. Но девушки скромно ждали, пока он возьмет, а старший батрак даже не садился, всем своим видом показывая, что пора, наконец, этому обжоре набить брюхо и дать место остальным.

Обходя покос, господин Бривинь удовлетворенно покашливал. Сенцо в этом году будет, обязательно будет, если только тот, изверг, опять не нагонит дождевой тучи как раз в то время, когда трава просохнет и настанет пора возить. Поработали сегодня неплохо, к завтраку почти до самых родников добрались, это было больше, чем требовалось. Прокосы он узнавал. Вот этот, здесь — Мартыня, по ширине размаха видно, и впору кататься по нему. Гладко косила и Либа, но не размашисто, чтобы вечером не пришлось натирать ноющие бока скипидаром. Браман, казалось, не косил, а рвал зубами. Бривинь поворошил ногой скошенную траву, так и есть! — целые кусты торчат под рядком: как только сгребут, придется пустить скотину, чтобы овцы объели и люди не смеялись над плохо скошенным лугом. Браман покосился на хозяина: посмотрим, не скажет ли чего? Тогда кое-что услышит про своих батрачек, — как они лодырничали, судача о женихах, и такие кротовые кочки оставили, словно бугры на вспаханном поле, услышит и про тех любимчиков, которых послали окосить кусты, пока остальные в этой чертовой травище ломали косы — много, много чего еще узнает.

Но хозяин, точно догадываясь о намерениях Брамана, только потряс бородой и еще раз кашлянул. Старший батрак подмигнул остальным и шепнул:

— Взял бы косу, малость бы жирок порастряс.

Да разве он может? — усмехнулся Галынь. — У него сердце больное.

У него все болит. А кто за мое сердце беспокоится? Такой же вот был и старик в Яункалачах. Пришел на покос, — солнце жжет, как печь в овине, а он в полушубке, ходит и ворчит: «Сволочи этакие, разве за утро столько надо скосить. Простокваши больше выхлебаете, чем пользы от вас». — «На язык-то вы горазды, — говорю ему, — а нет чтобы показать пример, с косой впереди всех». — «Ах ты, молокосос, думаешь, я в своей жизни не косил?» — «Чего там думать, показать не мешало бы!» Под него точно огонь подбросили. Сплюнул, скинул полушубок и пошел. Ну, косить умеет, почему бы и нет, это не книгу читать. Детина высоченный, костлявый, вроде моего вороного: прокос и у меня не узкий, а он ради похвальбы хватил раза в полтора шире. Дошел один ряд и бросил косу: «Вот как надо косить!» — «Один ряд, — говорю я, — это и хозяйка языком слижет. А мы здесь часов с трех утра и до обеда будем надсаживаться, вот в чем разница». Стыдно ему идти на попятный, попробовал держаться с нами вровень. А я за ним по пятам, не даю остановиться, дух перевести. У меня, понятно, у самого спина давно мокрая, на ладонях волдыри вздулись. Ну, а наш старик словно выкупался, он и так горбатый, а тут нос чуть не до колен достает. Выругался и, сердитый как черт, с руганью поплелся домой. Дома сразу запахло сердечной настойкой, а вечером старуха пришла к моей матери за пузырьком скипидара: «У старика на пояснице, — говорит, — словно каравай хлеба».

На этот раз даже Браман не выдержал, расхохотался. Ванаг подозрительно повернул бороду в их сторону, однако понял, что смеются не над ним. Подошел размякший, приветливый.

— В нынешнем году не трава, а капуста. Только бы убрать до дождя.

— В низине у ручья не хуже будет, — сказал старший батрак, — да и у реки, за яблоневым садом. Этой зимой у нас лошади загарцуют. Убрать успеем, дождь пойдет только в полнолуние. А на Спилве осоку пускай и заливает, скотина ее лучше ест, когда она немного подопреет.

— А выдастся дождливый день, так за навоз примемся. — Ванаг потер ладони, точно они чесались. — Рожь тоже скоро начнем жать, а там далеко ли и до уборки раннего льна — как бы все разом не навалилось.

— Не навалится, — отозвался старший батрак, откинув назад темную прядь волос. — У нас все выйдет как по нотам.

Остальные ничуть не разделяли их восторга, Андр Осис втихомолку ощупал ладонь и даже вздохнул…

Однако не все пошло как по нотам. С прибрежного луга сено Получилось — залюбуешься, но при укладке у Мартыня Упита вышел спор с хозяином.

Чердак над клетью набили до отказа, а на поветь Бривинь в этом году складывать не разрешал. Крыша худая, проваливается — прошлой зимой сено начало перепревать и Машка стала кашлять. Не хотелось ему гноить такое добро. Мартынь уверял, что кобыла и позапрошлой зимой немного кашляла, потому что все время без дела стоит и сердце у нее обрастает жиром. Неужели хозяин хочет оставить поветь совсем пустой, чтобы скотина внизу мерзла? Хозяин все равно не соглашался. В хлеву и так тепла будет довольно, если прикрыть сверху слоем ржаной соломы. В хорошо сметанном стогу сено сохраняется лучше, чем под дырявой крышей.

Стог на прибрежном лугу у рощи сметан хорошо — Либа Лейкарт известный мастер. Состожила в виде груши — так одна она умела. И рассчитала точно, охапки лишней не осталось. На макушку стога, на концы четырех связанных крест-накрест хворостин, насадила кусок дерна, чтобы ветер не разносил сено, пока не осядет, и чтобы дождь по хворостинам стекал на землю. Когда Либа по закинутой на стог веревке соскользнула вниз, сама хозяйка пришла посмотреть и порадоваться. Спрятав руки под передник, она улыбалась и одобрительно кивала головой. Тридцать пять копен — шесть хороших возов — сложены и утоптаны так, что и капли не просочится. Низенькая, важная Либа стояла, гордо выпятив грудь, и, прищурив глаза, осматривала свое сооружение.

На берегу реки, пониже сада, сметали еще два стога, чуть побольше. Последний не успели кончить — подмочило, туча набежала так быстро, что разворошенное сено не успели даже сложить в копны. Рассерженный Бривинь ходил вокруг и ворчал — он ведь говорил, что сегодня за этот стог не надо браться. Иволга стонала второй день подряд, мухи кусали как бешеные, телята два раза прибегали домой, ветер к ночи не стих, — и младенец сказал бы, что это к дождю. Старший батрак хоть и не помнил, чтобы хозяин говорил это, но ему самому надо было догадаться, поэтому он держался поодаль и угрюмо молчал. С невыразимой злобой посмотрел он на черную тучу, которая спокойно уходила за Лемешгале, будто ей и дела не было до чудесного сена Бривиня. Послал Брамана починить изгородь у загона, Андра Осиса нарубить кольев для сушки головок льна, а сам пошел с Галынем окучивать картофель, — теперь, после дождя, в самый раз.

Напрасно поторопились скосить за два дня и весь Спилвский луг. Едва успели переворошить валы, как начался дождь, — мелкий, из набегающих тучек — побрызгает и перестанет. Погода стояла теплая, безветренная, роса не сходила ни днем, ни ночью. Следовало опасаться, как бы на рожь не напала ржавчина. Сам хозяин Бривиней ходил пасмурный; по утрам, выйдя на середину двора, так угрюмо задирал бороду вверх к медлительным облакам, как будто за ними таился его злейший враг. На молитве в воскресенье Анна Смалкайс открыла книгу песнопений на том месте, где было про крест и испытания, а Лаура впервые подтянула грубым мужским голосом, но не могла петь правильно и даже не замечала, как от напряжения на лбу появилась отцовская складка и рот безобразно кривился. Сама хозяйка поторопила Анну в церковь, — может быть, все-таки тот заметит, что в Бривинях живут не язычники, и ни к чему гноить весь огромный луг.

Но дождь моросил и всю ночь в воскресенье. В понедельник утром в Бривинях начали возить навоз. На паровом поле навоз разбрасывал Галынь — никто, кроме него, не умел раскидывать так ровно по всему полю. Все три батрачки разгребали. Маленький Андр подъезжал с полными возами и затем, стоя на пустой телеге и крутя над головой концами вожжей, — ни дать ни взять цыган, — гнал обратно. За скотиной вместо него присматривала Тале, но какой из нее пастух — хозяйка до завтрака уже раза три кричала, что овцы топчут лен. Во время обеда и вечером в комнате испольщика снова свистели розги, и детишки вопили не своим голосом, но и на другой день пастушка не стала умнее.

Старший батрак, Андр Осис и Браман выгребали навоз из хлева. Вначале они еще пересмеивались, поддразнивая и поучая друг друга. Но после обеда в хлеву слышался только стук тяжелых вил, да кто-нибудь тяжко вздыхал; Браман с проклятиями ковырялся в своем углу. Лошади почти касались мордами земли, вытягивая возы из топкой грязи у хлева.

На другой день хозяин Бривиней не показывался на дворе, даже Мартынь заходил в дом поесть с таким сердитым видом, что лучше бы на глаза ему не попадаться. Вечером Осиене, ворча, перевязала Андру палец, который опять начал кровоточить, и нащупала на ладони три водяных волдыря, величиной с крыжовник. Сам Андр, не проронив ни слова, сразу повалился на сенник: Мартынь обозвал его в хлеву неженкой, мозоли у него, дескать, от ложки, годен, мол, он только огород полоть или цевки наматывать.

В среду до заката хлев был уже чист, три батрака и Маленький Андр спустили к Дивае четыре телеги, чтобы обмыть их в большой колдобине и самим попытаться хоть чуть избавиться от вони. Большой Андр повалился на камень под вязом и даже не заметил Лауры, которая прошла в палисадник, прикрыв платочком нос — весь двор, весь воздух были насыщены таким смрадом, что дыхание перехватывало. Осиене принесла в шайке теплой воды и обмыла Андра, чтобы можно было с ним спать в одной комнате. Свой хлев они вычистили еще накануне, до обеда, сегодня Осис уже пахал — и терпеть в доме такого грязнулю больше немыслимо. Когда зажгли коптилку, Андр еще не ложился, на столе стояла нетронутой миска щей, принесенная хозяйкой, лежали полкаравая хлеба и две гречневые лепешки. Еда не шла на ум, Андр сидел, поджав губы, серый, с запавшими, потухшими глазами. Осиене пожурила его, погнала спать и укрыла одеялом, хотя в комнате было жарко, как в бане. Когда глаза у него закрылись, Осиене долго смотрела на сына, потом сложила руки и сжала их с такой силой, что пальцы хрустнули, у нее вырвался тяжелый вздох, похожий на стон. Выйдя во двор, она увидела Мартыня Упита — он еще волочил ноги, трудно было его узнать: сгорбился, почти как старый Лицис. Сел на камень под вязом — видать, и ему не до еды сегодня. У Осиене так наболело на сердце, что хотелось выместить на ком-нибудь злобу, сказать что-то едкое, грубое, задеть поглубже, — пусть будет так же больно, как ей самой. Подошла прямо к Мартыню и остановилась.

— Вот и сиди теперь, как дохлятина! — сказала она и почувствовала, что больше бередит себе сердце, чем задевает его. — Имение собираешься нажить себе в Бривинях? При старике по неделе возил, а тебе понадобилось за три дня хлев вычистить. Какие из вас завтра работники!

На это Мартынь ничего не ответил и только повернул к ней глаза, которые даже в темноте показались Осиене очень печальными, вытянул шею и прошептал:

— Дай мне свою бутылку с лекарством…

Испольщица нагнулась ближе. За эти три дня он оброс бородой, стал чернее Брамана, и теперь сидел съежившийся, маленький и жалкий.

— Опять спина болит? Да как же ей не болеть, когда нарочно сам себя калечишь. Лошадиная спина и та не выдержит этакой надсады.

Но гнев ее прошел, и она побежала за лекарством. Это было отменное лекарство, сама третий год натирала мм ноги. Уксусный отвар с лавровым листом и с солью — только запах нестерпимый, у самой дух захватывало, а у других и подавно. Завернув в передник, она вынесла почти полный шкалик и сунула Мартыню так, чтобы никто не видел.

— Беда невелика, — сказал он шепотом. — В дождливую погоду у меня всегда ломота. Если полежать немного и не шевелиться, — скоро пройдет.

— Ты поди за клеть, — шепнула в ответ Осиене, — девушки ужинают и не увидят. И навозом кругом воняет, запаха лекарства не учуют. Налей на ладонь и все втирай, пока не начнет саднить и жечь. Бывает, что и кожа слезет, но это не вредно.

Покачивая головой, она смотрела, как этот хвастун шел сгорбившись, старался передвигать ноги так, чтобы спина не шелохнулась…

Пока возили навоз, хозяин Бривиней не осмеливался показаться даже с бутылкой — все были такие угрюмые, что он предпочитал не выходить из комнаты. Но в четверг утром дал поспать до завтрака, даже дольше, до восьми часов. Завтракали тоже не спеша, со вкусом, кто-то даже пошучивал: «Кончилась каторга, в Бривинях теперь опять пойдет человеческая работа, хватит надрываться». Улыбаясь, хозяйка поставила на стол чайник, Лаура принесла сахарницу, хозяин торжественно внес бутылку спирта. И сам первый поднял стакан.

Ну, теперь выпьем за новый плуг!

— За плуг так за плуг, — одобрительно отозвался старший батрак. Он был такой же серый, как накануне, глаза впали, но держался молодцевато, — видно, помогло лекарство Осиене, а стакан горячительного за завтраком — это уже целый праздник!

Три батрачки работали на паровом поле, когда он вышел из-под навеса. Накинув на вороного хомут, он вел его за узду и нес на плече новый немецкий плуг, который должны были сегодня испытать. Он был не тяжелее старых плугов, но Мартынь нес его как-то неловко, осторожно, будто боясь сломать. Ноги волочил по траве, остерегаясь резких движений, — очевидно, и в спине все еще покалывало.

Хозяин шел следом с вожжами и новым ясеневым вальком, к которому только сегодня утром кузнец Лиепинь приладил крюк с петлей. Всю дорогу Ванаг был не в силах оторвать восхищенного взора от нового чудесного орудия, которое могло сделать целый переворот в Бривинях. Только режущие части на нем не окрашены; красиво изогнутые точеные рукоятки — ярко-синие, деревянный передок — светло-желтый, с коричневым фабричным клеймом: «Рудольф Сакс».[38]

На некотором расстоянии друг от друга трое бривиньских батраков уже вспахали шесть борозд на паровом поле. Глинистая почва достаточно влажна, лемехи легко и глубоко забирали, но лопатки сгребали мокрый навоз в кучи, его приходилось разбрасывать; вспаханное поле, как обычно, было в кочках. Дойдя до края, батраки повернули лошадей переставили лопатки, воткнули плуги в землю и пошли посмотреть на новый плуг. Сюда пришли также Осис и Осиене, возле риги показалась хозяйка с Лаурой.

Мартынь Упит был явно взволнован, когда запрягал коня. На краю передка шесть выемок, — как узнать, за которую зацепить крюк валька, посредине или ближе к краю. Нужно ли поднять резак перед лемехом выше или отпустить пониже, к тому же еще неизвестно, насколько глубоко берет плуг.

Затаив дыхание, все наблюдали, как немчуга с хрустом врезался в паровое поле. Пахарь еще не умел управлять, лемех врезался чересчур глубоко, резак кучей собирал навоз у самого нередка, а когда Мартынь нажал на ручки и они опустились вниз, лемех выскочил и заскользил по земле. Но когда плуг удавалось направить как следует, его преимущества становились очевидными: пласт земли ложился блестящий и гладкий, как ремень, дерн и навоз оставались глубоко под ним. Вороной знал свое дело, шел прямо, как по нитке, все, что происходило сзади, его не касалось. Но пахарь еще не мог соразмерить свой шаг, то одна, то другая нога ступала на край борозды, он частенько останавливался и поправлял что-то у резака пли у валька.

Женщины в этом не разбирались. Зато на лбу у Бривиня появилась складка. Браман презрительно отвернулся. Глаза у Галыня улыбались. И другая борозда после поворота получилась вся в буграх, неровная. Мартынь закончил борозду, рассерженный и недовольный, но, как видно, решил не сдаваться.

— Стало быть, с ним нужно обращаться иначе, — сказал Бривинь. — В воскресенье придется поговорить с каким-нибудь батраком из имения, пусть придет показать.

— Ты переставь валек на одну выемку поближе к краю, — подсказал Осис. — А то он слишком зарывается в борозду.

— Брось-ка лучше да запрягай в старую соху, — вставил с явной издевкой Галынь. — В имении, может, и годится, а для наших полей больно нежная штучка.

Хозяйка толкнула его в бок.

— Ты не суйся! Что ты понимаешь!

Мартынь только свирепо зыркнул глазами: сбежались поглядеть на чудеса! Валек он не тронул, но постромку со стороны борозды затянул потуже. Потом отвинтил резак и привинтил его плашмя, рядом с дышлом.

— Этот резак нужен для дерна, когда целину поднимают, или на осенней зяби. По навозу он ни к чему. — И снова двинулся по борозде. Сразу стало видно, что теперь совсем другое дело. Пахарь уже не скакал по борозде, плуг шел плавно, пласт опрокидывался сплошной лентой, наверху не оставалось и соломинки навоза.

Начав третью борозду, Мартынь показал, что можно управлять плугом и одной рукой, а другой не торопясь достать кисет с табаком. На четвертой — во рту Мартыня уже дымилась трубка, но он не пускался ни в какие разговоры, откинул голову, распрямил спину, а ноги двигались так легко, точно он всю жизнь шагал за этим немчугой. Вспаханная земля ложилась ровно, навоз исчезал, словно его и не бывало. Андр уныло поглядел на свою ершистую борозду. У хозяина Бривиней складки на лбу уже не было, он погладил бороду, все еще любуясь на великолепную заграничную новинку. Когда Мартынь вернулся и на повороте легко перекинул плуг, он прочувствованно сказал:

— На будущий год будем пахать четырьмя немецкими плугами. А старье останется для картошки.

Весело щебеча и пересмеиваясь, возвращались домой женщины: новый плуг сулил Бривиням большие перемены. Лизбете с гордостью взглянула на мужа, который шел впереди, высоко подняв голову. Батрачки, работавшие на капусте, тоже хотели узнать про новый плуг, и хозяйка остановилась рассказать во всех подробностях — об этом событии должен знать каждый в Бривинях.

Осиене забежала на свой огород. Треть пурвиеты, рядом с хозяйской капустой — участок, отрезанный прямо от поля. Сколько раз она ни заходила бы сюда, всегда вспоминала, как хотелось ей получить этот участок за хлевом, где картошка вырастала крупная, но водянистая, в дождливое лето даже покрывалась пятнами, а овес ложился и сгнивал. Как взглянет на три хозяйских гряды с морковью, в сердце так и кольнет: даже с этим не могли примириться, чтобы у испольщицы тоже что-нибудь да выросло, хоть бы было детишкам что погрызть. Обиднее всего, что Бривини поступали так не из скупости, а просто чтобы виднее была разница между огородами хозяина и испольщика-бедняка…

Прежде чем опуститься на колени, Осиене еще раз посмотрела, где это орут Катыня и Пичук. Но они были внизу, в конце прогона: должно быть, направлялись на пастбище к Маленькому Андру. Вот и хорошо, хоть немного отдохнешь от их бесконечных шалостей. Не добрались бы только до льняных мочил или до ям, оставшихся на месте вывороченных камней, — в этих ямах блестела черная вода; она решила время от времени посматривать в их сторону. Но как присела у бобов, так и думать позабыла… Из-за уборки сена, вывозки навоза и других работ она запоздала с прополкой по крайней мере на неделю, мокрица разрослась высокая, сочная, свиньям на сечку — лучше некуда, но бобы совсем не поднялись, хотя и начинали уже цвести, верхушки облепила подозрительная черная пыльца: верно, и в этом году их пожрет долгоносик. Дорожка между грядками чересчур узкая, сама гряда с бобами слишком широкая, до середины не дотянешься. Она сердилась на Осиса, что совсем не смыслит в огородничестве — позабыла, что весной сама всем распоряжалась. Что поделать, такой уж у нее характер — все искала к чему бы придраться, за что погрызть, — душа всегда полна черных дум, как те ямы из-под камней полны черной водой. Радости от немецкого плуга и от красивой пашни — как не бывало; плотно сжав губы, она выдергивала разросшуюся траву, сердито обрезала облепленные землей корни, а чистые стебли собирала в аккуратные кучки. Мысли перебегали от одной заботы к другой. Казалось, в жизни повсюду торчат мокрые грязные корни, и чем больше их режешь, тем тяжелее становится ноша. И ничего с этим не поделаешь, такой уж у нее характер…

Девушки щебетали тут же рядом, иногда разражались веселым смехом. Осиене вспомнила то время, когда она, так же весело смеясь, полола огород хозяйки Вецкалачей и думала о Яне Осисе: мастер на все руки, непьющий малый, тихий, хороший парень, которого все ценили, — легко мог бы стать испольщиком, если б только нашел толковую работящую жену… Разве эти хохотушки знали, какова жизнь с ее нескончаемой работой, бедностью, с заросшей мокрицей третью пурвиеты на краю хозяйского огорода и вечными заботами о детях…

Во двор вошла Лизбете и позвала ее. Осиене нехотя поднялась и пошатнулась — кружилась голова, под ложечкой сосало. Но хозяйка кивала ей так встревоженно и держалась так таинственно, что всю досаду как рукой сняло, Осиене стряхнула землю с юбки и поспешила на зов. Перешагнув через порог, хозяйка обернулась и приложила палец к губам — надо потише. Обе на цыпочках прошли людскую, не спуская глаз со старика. Он лежал тихо, еще больше вытянувшись, серо-желтый, как опавший лист. Лизбете пододвинула Осиене стул, сама примостилась на своей кровати. Так и застыли обе, глядя в отворенную дверь, вытянув шеи, подперев руками подбородок.

Старый Бривинь лежал неподвижно, только шуба на животе колыхалась. Высохшие пальцы, от которых остались только длинные шишковатые кости, кожа да синие жилы, скребли по груди, непрестанно скребли, словно силились что-то схватить и не могли.

Испольщица опустила руки на колени, покачала головой и нагнулась близко-близко к хозяйке. Прошептала так тихо, что больной не услышал бы, даже если бы не был глух:

— Да… Теперь уж подходит… Теперь пришла…

Мгновенно просияв, Лизбете зашептала еще тише:

— Может, даст бог… Но, — спохватившись, сделала грустное лицо и выдавила из груди тяжелый вздох. — Все лето ему плохо… Но разве узнаешь… вот уж две недели так скребет.

Нет, нет — Осиене знала точно. Она ведь видела, как умирали старый Осис и отец Вецкалачей. Когда умирают, скребут по-особенному, как будто у человека изнутри что-то хочет вырваться и проскользнуть меж пальцев. Это уж верно. Теперь остается только ждать, в любой час может прийти.

Лизбете с удовольствием слушала, как испольщица подтверждала ее собственные надежды, но окончательной уверенности у нее не было. После обеда они сидели вдвоем с мужем и тоже наблюдали за стариком. Но когда Бривинь, покрутив бороду, вышел распорядиться по хозяйству, она снова вздохнула, только на этот раз с облегчением, и мимоходом ласково посмотрела на старика, который лежал совсем тихо и только скреб и скреб свою шубу.

Она деловито оглядела комнату. Станок уже вынесен, если выбросить еще кровать — для поминального стола места хватит, похороны Бривиня нельзя устраивать как попало.

Бривинь погнал Тале за отцом, который на острове пахал свое паровое поле. Отвел его подальше за кучу хвороста — теперь даже на дворе говорили вполголоса, чтобы не вспугнуть ту, которая обычно любит приходить тихо, крадучись.

— Тебе, Ян, придется запрячь в телегу чалого и отвезти мешок солода к Ритеру, чтобы смолол. Старик как будто собирается — как бы не остаться на поминках без пива.

— Да уж придется свезти. Кадки и бочки нужно закатить в реку, верно, рассохлись, — обручи спадают.

— Лишь бы оно у нас не скисло, — проклятая духота, все сено преет, даже ночью не становится прохладнее.

— За пиво не беспокойтесь, вода в колодце высокая, спустим туда бочки, можно ручаться, что две недели продержится. Одна забота — как бы не скисло, пока стынет.

Пришлось оставить на поле плуг и ехать на мельницу, но Осис не обижался. Варить пиво — для него большая честь, и он ее никому не уступит. Солод высушили еще прошлой осенью, когда в последний раз топили ригу, ведь неизвестно было, когда старик отойдет. Но зерно отсырело, при таком слабом ветре подмастерье Ритера только изомнет его — это Осис сказал с хитрецой: если пиво не удастся, то будет виноват солод, а не пивовар.

В сумерках закатили в реку кадки и бочки. Это было дело Маленького Андра. Он не мог удержаться от радостного крика, когда широкая кадка, подскакивая как огромное колесо, скатилась в реку и встала на дно, забрызгав водой весь мост. Малыша скакали, хлопали в ладоши и кричали так, что, казалось, клены покачнулись на горке; разгневанная Осиене выбежала и погрозила им кулаком.

На следующий вечер в кухне горела хозяйская лампа в облаках пара; сусло, которое цедили в кадку, деловито журчало; Маленький Андр, сидя на корточках, накаливал на шестке камни; сам пивовар переливал жидкость из корыта в ведро и относил к накрытой кадке, которую выставили посреди двора; два полу-бочонка, пропаренные кипятком, стояли рядом на травке. Дети Осиене, выпив штоф теплого сусла, долго не могли заснуть от восторга — как весело, когда дома собирается умирать больной старик!

Когда бочонки были спущены на двух новых вожжах в колодец, Осис едва удержался, чтобы не хлопнуть хозяина по плечу.

— Ну, теперь пусть хоть завтра отходит!

— Посмотрим, что будет, — благоразумно ответил Бривинь.

Но старый Бривинь не отошел ни завтра, ни послезавтра, на даже после послезавтра. Лизбете уже отобрала на убой барана и овцу, ту самую, которая еще весной на Спилве расколола копыто о камень и все время ковыляла с обвязанной ногой. Поросенок на холодец, поставленный в отдельную загородку, отчаянно визжал, когда свиней выпускали на выгон, по вскоре утих и только обнюхивал, достаточно ли теплое молоко налито из подойника в корыто. На скуку он не мог пожаловаться: с ранней весны облюбованную на поминки телку тоже не выпускали, чтобы не худела, бегая от оводов; для нее косили зеленый корм, поили три раза в день, чтобы жаркое получилось нежнее. Однако телка была менее довольна своей настоящей и будущей участью, успокаивалась только к ночи, когда скотина была дома, а когда оставалась одна — ревела с утра до позднего вечера, так что разбуженный поросенок высовывал голову из сухой подстилки и вопросительно хрюкал.

На дворе усадьбы Межавилки женщины, прислушиваясь, качали головами: «Да, теперь уж старый Бривинь наверняка собирается в Америку, — телку откармливают к поминкам». Рассерженная хозяйка Бривиней по нескольку раз в день подбегала к куче еловых веток, выхватывала хворостину, и из хлева доносился свист ударов, но толку не было.

Полтора пуда белой муки, сахарную голову и два фунта изюма Большой Андр привез от Миезиса, дрожжи в кувшине были спущены в колодец к бочонкам пива — шут его знает, сколько еще придется ждать, в другом месте их не сохранишь, если скиснут — пропали пироги! У Анны Смалкайс псалтырь лежал наготове в шкафчике с закладкой на нужном месте, и где бы она сама ни находилась — в огороде или в хлеву, — все время прислушивалась, чтобы прибежать по первому зову.

Но прошло воскресенье, прошел понедельник, вторник, старый Бривинь все еще не умирал. Лежал тихо, не кашлял, не плевался, даже не скреб шубу; руки, как два посиневших выкорчеванных корневища, покоились на животе, который чуть-чуть приподнимался. Глаза были сомкнуты, только рот слегка приоткрыт, и по временам казалось, будто он улыбается…

Нельзя отпугивать смерть, это очень опасно: потревоженный умирающий может мучиться тогда целыми неделями. Стол вынесли во двор, батраки ели под кленами, без особой нужды никто не смел заходить в комнату, а если входил — только на цыпочках. Детей Осиене до того застращала, что они редко показывались на дворе — все сидели в полыни у конопляника за поленницей или тайком пробирались на пастбище к Маленькому Андру, где можно было поозоровать и покричать. Неизвестно, что нашло на Лача, только стал он так выть по ночам, что приходилось отводить его в ригу и запирать там в половне, где он заливался еще громче, но по крайней мере не пугал соседей.

Вечером, ложась спать, хозяин и хозяйка долго прислушивались, не начнет ли старик потягиваться и стонать, но в передней комнате только скреблась мышь над лежанкой, где раньше спал Маленький Андр. Днем Бривинь поднялся на чердак поглядеть, не устроила ли она себе гнезда в отцовском гробу. Кровать Лиены перенесли на старое место, куда ж еще положить старого Бривиня, как не в клеть Осиса?.. Лизбете прижала губы к самому уху мужа:

— Мне все кажется, что он вовсе и не собирается… Глаза закрыты, но что хочешь говори, а он все слышит и видит и усмехается.

Бривинь подумал и прошептал в ответ:

— Кто его знает, такие высохшие всегда подолгу умирают.

Наутро, когда пришла Либа Лейкарт и, вытянув шею, прислушивалась, дышит ли он еще, хозяйка потянула ее за рукав.

— Ну, скажи, разве он похож на умирающего? Того и гляди, что вот-вот протянет руку за кружкой с водой.

В среду вечером Осис задумчиво стоял у колодца и, заглянув в сруб, покачал головой.

— Этак он мне как раз все пиво сквасит.

— Да, поручиться нельзя, — серьезно ответил хозяин, — почудить он всегда любил.

Большого Андра все эти ожидания и страхи чем-то раздражали. Было в них что-то противное. Он отвел Маленького Андра подальше от колодца и, зло усмехнувшись, шепнул:

— Знаешь, что я сделал бы на месте старого Бривиня? Поднял бы вдруг голову и сказал: «Что за панихида? Подай-ка мне миску со щами!» Вот была бы потеха!

— Вот была бы!

Но хозяин и Осис взглянули на них так строго, что они зажали рты руками и присмирели.

Досаднее всего было Осиене. Хозяйка смотрела на нее с нескрываемым укором: зачем так уверять во всю глотку, когда сама не знаешь! Лизбете была убеждена, что ни сама, ни другие не ждали бы и не гадали, если бы Осиене не пришла и не уверила ее не хуже доктора. Осиене глубоко чувствовала свою вину, однако признаться в этом все же не хотела, пробовала уверить себя и убедить хозяйку, что надежды вовсе не потеряны. Хотя он и улыбается, как все злые и безбожники, сопротивляясь и упорствуя, но телка зря мычать не будет и собака в половне знает, с чего воет. Скотина в таких случаях вернее чувствует, чем люди.

Наконец четверг показал, что скотина была права. Незадолго до обеда хозяйка Бривиней стояла посреди двора и беседовала со старухой — матерью карлсонских Заренов, которую прислали с бутылкой, предполагая, что бочонок пива уже выпит и можно получить закваску. Старуха была глуховата, Лизбете заслонила рот ладонью, чтобы в доме не было слышно, и кричала ей на ухо:

— Рот у него открыт, а зубы стиснуты! Верите, бабушка, или нет, в семьдесят восемь лет все зубы целы!

Бабушка Карлсонов расслышала только начало и ответила, как обычно, грубым мужским голосом, не сознавая, что кричит громко:

— Если зубы стиснуты, значит упирается, чтобы не выпустить душу. У нас в Юнкурах был такой негодный старик, никак не мог помереть, пока не позвали Катю из Сикшней, знахарку, чтобы прочла молитву.

— Не поверите, бабушка, — твердила свое хозяйка Бривиней. — Еще прошлой осенью здесь на пригорке у Межавилков собирал и щелкал орехи. Такой еще лет десять прожить может! Сердце здоровое, как у быка!

— Позовите Саулита, пусть почитает и споет! — крикнула старуха, махнула рукой и пошла, сердито завертывая в платок пустую бутылку.

Лизбете будто кто-то толкнул обратно в комнату. Она понеслась чуть не бегом и сразу за порогом почувствовала что-то необычное. Рот у старика был по-прежнему открыт и глаза закрыты, но казалось, что он еще больше насмехается. Руки упали с груди, одной он вцепился в край кровати, точно хотел опереться и подняться. С бьющимся сердцем невестка подкралась к нему на цыпочках, притронулась и отшатнулась — это была уже не рука, а лед. Она прикоснулась ко лбу — отвернулась, сжав губы, чтобы подавить отвращение. Лоб был еще холоднее, липкий и влажный.

У хозяйки Бривиней онемели ноги. В эту самую минутку, в эту короткую минутку, пока она на дворе перекинулась двумя словами с бабушкой Карлсонов! Разве она не просидела здесь вчера целый день и сегодня с самого утра, поджидая, когда начнет умирать, а он взял и помер тайком, — из строптивости, из одной строптивости! Затем она быстро огляделась — поблизости никого не было. Топая по глиняному полу деревянными башмаками, выбежала во двор.

— Анна! Анна! — звала она словно на пожар и, поворачиваясь во все стороны, искала ее глазами. — Беги сюда! Батюшка умирает!

Как ветер, выбежала Анна из клети, засовывая растрепавшиеся волосы под платок. У хлева Либа бросила наземь шайку и быстро обтерла ноги о траву. С огорода спешили Лиена и Осиене, Осиене подхватила по дороге Катыню и Пичука и потащила за собой. Старуха Карлсонов, кажется, тоже кое-что услыхала и заковыляла обратно. По дороге поднимался в гору коробейник Лейпка, совсем согнувшийся под своим тяжелым коробом, — длинной палкой он отбрасывал из-под ног камни, но теперь некому было и встретить его.

Опытный глаз испольщицы сразу увидел, что они опоздали, но ей-то что, если хозяйка так хочет. Та стояла, прижав к животу руку, и кончиком платка терла глаза, пока они не покраснели. Лаура успела повязать шелковый платок и воскресный передник и стояла в дверях своей комнаты, чтобы нечаянно не взглянуть на покойника, а не то будет сниться. Бабушка Карлсонов пробралась к кровати и, вертя в руках пустую бутылку, качала головой: «Глаза должны быть открыты, умирать так, с закрытыми, — вовсе не годится!» Пичук и Катыня, уцепившись за юбку матери, косились одним глазом — этого старика, с большой седой бородой, они и живого боялись, а теперь, когда взрослые так притихли и словно напуганы, малыши прикусили губы, чтобы не разреветься. За отворенной дверью кухни топтался Лейпка, моргая больными, слезящимися глазами, он оставил короб во дворе на скамейке и теперь сомневался насчет двух вещей: позволяет ли ему его вера оставаться там, где помирает иноверец, а когда он помрет, удастся ли вообще поторговать сегодня.

Анна Смалкайс стояла, открыв книгу. Хотя хозяйка не подала никакого знака, она громко начала читать и затянула «О смерти мы песнь запоем…». Анна пела усердно, как на молитве по воскресеньям, но подпевала ей только одна Осиене. Хозяйка молча шевелила губами, Лаура не делала и этого. Наконец Лейпка, рассчитав, что ему не подобает слушать это пение, вышел. Сев рядом с коробом, он отогнал палкой Тале, которая, переминаясь с ноги на ногу, никак не могла решить, за какую провинность скорее ждать порки — за то, что не успела к началу молитвы, или за то, что вбежит сейчас.

Отходная окончилась, по бабушка Карлсонов не ушла, а поставила бутылку на окно, чтобы налили после поминок, когда бочонок будет выпит и дрожжи осядут на дно. Она велела привести легкое куриное перо, долго держала у рта и носа умершего, — слышать-то она не слышала, зато глаза у нее вострые, как у мыши. Да, теперь дело верное, старый Бривинь уже не дышит. Теперь нужно внести бадью и обмыть тело.

Часа два она провозилась, помогая Осиене и Либе обмыть и обрядить старого Бривиня, — вместо дрожжей в бутылку налили воды из бадьи — вода после покойника лучшее средство от прусаков. У старика остались только кожа да кости, однако большое тело было страшно тяжелым, вдвоем они вряд ли подняли бы его. Пришли с поля мужчины и спустили с чердака гроб. Гроб был невиданно длинный, прямо как челн, но старик хорошо знал, что делал: уложить его в сапогах было немыслимо, даже в белых нитяных чулках и то пришлось чуть подогнуть колени.

В новом сером сюртуке старый Бривинь был очень красив. Рот нужно подвязать, пока не застыл, иначе так и останется. Белым платком подвязали подбородок, над теменем затянули узелок с двумя аккуратными кончиками — бабушка Карлсонов в таком деле великая мастерица. Но руки быстро окоченели, сложить их вместе можно было только на животе, не выше. Да и сложить благочестиво, как на молитве, покойник не хотел, — старуха Карлсонов потребовала нитку и связала вместе два пальца так, что узелка не видно, крест из лучинок теперь крепко держался.

Старухе не пришлось выйти со всеми. Когда мужчины понесли гроб в клеть, а хозяйка доставала из шкафчика фунт свечей в синей, еще не распечатанной пачке, Осиене позвала бабку к себе — заговорить зуб, который болел всю неделю.

Старому Бривиню было удобно лежать в клети испольщика. Изголовье гроба поставили на мешок с ячменем, другой конец — на опрокинутый ящик. С одной стороны свечу прилепили к краю закрома, с другой — к углу мучного ларя, но это только на время, пока Лиена не сбегает в Межавилки за двумя медными подсвечниками. Да и сам покойник в этом гробу тоже на время, пока не привезут из Клидзини новый, заранее облюбованный и купленный гроб. Хотя сам и слышать не хотел о другом — ведь на доски пошла срубленная в роще ель, — но кто теперь будет слушать старого упрямца. Хозяину Бривиней нельзя иначе — а то что люди скажут. Мартынь уже запрягал возле риги кобылу.

Сложив руки, следила за всем Лизбете. Повязанный под подбородок платочком с торчащими на макушке кончиками, покойник совсем уж не казался противным, скорее чуть-чуть смешным, будто у него болели зубы. Но она не улыбалась, нет, а старалась настроиться на серьезный, печальный лад и была убеждена, что добилась этого.

Выходя, она еще раз потерла платочком глаза и, завидя Осиса, который вел на остров чалого, подняла угол передника и долго в него сморкалась. Маленький Андр побежал в рощу за березками. Катыня и Пичук крались вдоль прогона — должно быть, опять зарились на морковную грядку, на которой еще вчера подозрительно была разворочена ботва. Хозяйка сделала страшное лицо и угрожающе зашипела, но так, чтобы не слышал испольщик:

— Шатайтесь, шатайтесь тут в самый обед! Вот вылезет дедушка из клети!

Это помогло больше, чем розги, бесенята взвизгнули и, таща друг друга за руки, убежали и спрятались в полынь за поленницей.

Поглядеть на покойника первой прибежала из Межавилков жена Приймана. Как только узнала, выбежала из огорода и, переходя реку, ополоснула запачканные в земле руки и обтерла их об юбку. Идя в клеть рядом с Лизбете, страдальчески сморщила губы.

— Да, да… Этого давно следовало ждать… Такая уж судьба… Больше трех лет — чего только вы не натерпелись! Ему что — лежи только, а вам!..

Хозяйка Бривиней только смиренно вздохнула.

— Ну, как же, как он, милая, отходил? Долго мучился?

— Нет, долго он не мучился. С самого завтрака сидела возле него, ни на шаг не отходила, чувствуя, что он собирается… Может быть, пить попросит или еще что. А он — ничего, глаза открыты, только перебирает пальчиками.

А потом она вышла на минутку, только на две минутки, поговорить с бабушкой Карлсоновиене. И только вернулась, сразу увидела, что пришел его час — воздух в себя тянет, сам желтый, как лимон, губы еще шевелятся, а говорить уж не может. Господь один ведает, что хотел сказать, что завещать. Она тогда крикнула Лауре: «Беги, дочка, зови женщин, зови мужчин с поля!» Иногда пропели второй стих псалма, глаза у него начали закрываться, закрываться, пока совсем не закрылись. И ручки сложил, вот так, вот как сейчас.

Пламя свечи колыхалось, при дневном свете это казалось таким странным и торжественным, что глаза хозяйки Бривиней и в самом деле увлажнились. Прейманиете стояла, сложив руки и склонив голову, а глаза проворно обежали все, что можно было осмотреть. Бог знает, повязали ли платок вокруг шеи, под бородой не разглядишь. Чулки-то нитяные, но такие тонкие, что сквозь них просвечивают синие ногти, — ниток пожалели. Могли бы и медный крестик дать в руки старому Бривиню, сказали бы тому же Иоргису из Леяссмелтенов, он ведь часто ездит в Ригу…

Андр красиво убрал клеть березками, которые начали уже горьковато пахнуть. Дверь нужно оставить приотворенной так, чтобы и проветривалось и чтобы не влезла чужая кошка. Прейманиете вспомнила, что покойник когда-то обещал Прейману заплатить за две кожаных седелки деньгами и дать в придачу треть пуры конопляного семени. Деньги отдал, но конопля в том году не уродилась, а потом позабыл. Ну что ж, там каждому зачтется — и добро и зло…

Под вечер Бривинь привез новый гроб. Слегка подвыпивший, оживленный, он ловко спрыгнул с телеги и хлопнул ладонью по крышке. Женщины вышли посмотреть. Это был невиданно роскошный гроб, обитый черной материей с белой зубчатой оборкой по краю крышки. Ручки и ножки оклеены серебряной бумагой, на крышке серебряное распятие. Девушки только ахали от удивления.

— Сколько же стоит? — тихо спросила хозяйка.

— Шесть рублей, — так же тихо ответил Бривинь и, улыбнувшись, погладил бороду.

Лизбете тоже едва не улыбнулась, но вовремя спохватилась. Глаза у нее красные, но во всем теле и в движениях какая-то особенная легкость, какая-то живость, будто сброшена наконец давнишняя тяжелая ноша.

Либа Лейкарт с воодушевлением отмывала угол, где прежде лежал старик, — совсем трухлявая и изгрызенная древоточцами кровать уже выброшена на поленницу — такую только на дрова. Оказалось, что старик, скотина, иногда тайком плевал и за кровать — всю стену пришлось оттирать голиком да золой и ошпарить кипятком. В другое бы время Либа морщилась, бранилась и жаловалась на тошноту, а теперь думала только о том, как будущей зимой ее кровать будет стоять в этом лучшем углу комнаты, прямо напротив окна, и как при ярком свете по воскресеньям будет красоваться на ней новое одеяло с полосками цвета зеленого мха.

Осторожно опуская ведро в колодец между бочками, Большой Андр говорил отцу:

— Теперь уж до воскресенья ваше пиво не скиснет.

— Теперь ручаюсь, — живо отозвался испольщик.

Маленький Андр и хозяин договаривались, как украсить дорогу. Что зелень нужно втыкать до самого большака у границы Бривиней — в этом не было сомнений, таков старинный обычай. Хозяин полагал, что в летнее время можно обойтись молодыми березками, — этого добра в роще хватит. Андр решительно возражал. Во-первых, за мостом, где растут кусты, березки совсем пропадут, втыкай не втыкай. К тому же они быстро вянут, можно нарубить только в воскресенье утром, и то к вечеру отвиснут как тряпки. Разве мало елочек на выгоне Осиса? В субботу после обеда он пустит скотину в каменистую низину и нарубит, а вечером оба с Большим Андром возьмут лошадь и съездят на гору. Здесь, возле двора он воткнет две елки побольше, чтобы походило на ворота, у большака тоже. Получится расчудесно. В конце концов Бривинь согласился, что елочки будут красивее, — так и порешили.

Когда поили лошадей у колоды, неожиданно прибежал сумасшедший таратора Карл Берзинь. С длинной палкой в руке, запыхавшись, озирался, словно искал что-то.

— Иду я мимо стекольного завода, — забормотал он без передышки, — иду мимо стекольного завода и вижу: из-за кустов поднимается дым, Бривини горят. Надо пойти поглядеть, что там.

Кто не знал дурачка Карла, которому вечно чудились пожары, но Ванаг на этот раз, непонятно почему, страшно рассердился, даже краска выступила на щеках. Топнув ногой, крикнул:

— Где горит? У тебя в башке горит! Живо убирайся со двора!

На слабоумного окрик не произвел никакого впечатления, он бессмысленно смотрел на трубу жилого дома, которая спокойно дымилась: Лаура в кухне варила похлебку на ужин.

— Горит и не может сгореть. Это не то, — сказал он, качая головой. — У стекольного завода я смотрю — поднимается такой густой дым, такой черный, такой красный, — синий и красный…

Андр Осис поставил полное ведро на сруб.

— Что ты болтаешь? Иди сюда, напейся и уходи!

Карл пил долго, в животе булькало, как у лошади, и сам, кажется, не догадался бы кончить, если бы Андр не отнял ведра и не вылил остатки в колоду. Берзинь еще раз огляделся кругом и снова покачал головой.

— Нет, здесь не горит, — значит, еще где-то.

И ушел так же торопливо, как пришел.

— Ни к черту не годится наш волостной старшина, — ворчал Ванаг, сердито глядя ему вслед. — Давно бы надо этого в Ротенбург посадить, — сплюнул и пошел в дом.

Осис пожал плечами.

— Прямо как маленький, сердится на дурачка… Ну, пусть себе шатается и болтает, зла он никому не делает…

В сумерки пришли посмотреть на покойника старуха — хозяйка Озолиней и тут же хозяйка Межавилков. Когда Лизбете повела соседок в клеть, прибежала сломя голову испольщица Лиелспуров Аузиниете, таща за руку свою девчонку. Теперь старый Бривинь действительно лежал величаво. Березки пахли как в праздник, на краю закрома и на ящике белые пятикопеечные свечи в медных подсвечниках торжественно полыхали, блестели ножки гроба и распятье на снятой крышке; ярко желтым поблескивала позолоченная чаша на переплете псалтыря, лежавшего на груди покойного. У Аузиниете было одно хорошее свойство: она умела плакать по любому случаю и сколько угодно, — и теперь слезы падали огромные, как бобы; глядя на нее, заморгала девчонка, и у самой невестки старого Бривиня глаза снова увлажнились. Склонившаяся ветка березки бросала тень на плотно сжатые губы умершего, — не видно было, улыбается он еще пли нет.

Когда гостьи достаточно нагляделись и, вздохнув, затянули платочки под подбородком, хозяйка Бривиней потушила свечи. На крылечке они еще немного поговорили — тихо, чтобы не потревожить покойного. Теперь Лизбете рассказывала сама, не дожидаясь расспросов.

Он умер спокойно, совсем спокойно, — ведь у него не так, как у других, которые не знают, найдется ли в доме чистая рубашка и будет ли на что похоронить. Вчера весь день заметно было, что он собирается — не просил ни пить, ни есть, глазки смотрели вдаль, все вдаль. Сегодня с рассвета она сидела у кровати — когда нужно было выйти, оставалась Лаура, чтобы ни на минутку, ни на одну минутку не оставался один — как знать, вдруг захочет еще что-нибудь сказать, может быть спасибо за ласковый уход. И вдруг эта старуха Карлсонов, как сумасшедшая, прибежала за дрожжами. «Что вы прибежали! — крикнули ей. — Может быть, он у нас еще до осени пролежит, ведь у него не то что у других, которые без ухода и без присмотра». Только с полчасика на дворе пробыла, не больше, как вдруг выбежала Лаура — перепуганная, руки дрожат, не может крикнуть, чтобы позвали женщин, чтобы мужчин домой кликнули. «Дедушка лежит такой странный». Вбежала в комнату, а он дышит часто, видно хочет и не может помереть. Только когда Анна запела псалом, — притих и успокоился. Так и помер, скрестив ручки, как на молитве…

Эту ночь Либа Лейкарт и Анна Смалкайс проспали на одной кровати, крепко прижавшись друг к другу — как же иначе, когда покойник тут же за стеной, в клети испольщика. Страшно выл в половне Лач. Только Лиена Берзинь как легла, так и засопела, словно ей ни до чего не было дела. «Да, да, — шептали они друг другу на ухо, — старые люди правду говорят, у этих красивых нет сердца».

Осис и Осиене тоже долго не могли заснуть на своей кровати. Испольщику не давала покоя приятная мысль, что пиво до воскресенья ни в коем случае не скиснет, и гости не скажут, что Осис больше не годится в пивовары. Осиене хозяйка вчера сказала, чтобы тоже собиралась на кладбище — кто же другой раздаст у кладбищенских ворот сыр и пироги старикам из богадельни? А чего там собираться — праздничная юбка могла сойти, но кофта до того износилась, что просто срам. И она подумала, не сбегать ли за реку к Прейманиете и не попросить ли у нее ту длинную, клетчатую. Шорничиха, правда, потолще, но теперь ее кофта придется как раз впору. На худой конец на спине надо будет стянуть немного, а после нитки можно выпороть…

Вдруг она услыхала, что дети на своей кровати тоже еще не спят. Наверно, Тале опять щипала маленьких, они брыкались и пищали. Испольщица стукнула ногой в спинку кровати и, подняв голову, угрожающе зашипела:

— Заснете вы, бесенята? Сейчас старик вылезет из печки, вот тогда увидите!

И на кровати сразу стало тихо, как будто там никого и не было. «Ага! — подумала испольщица. — Старый Бривинь еще и в будущем пригодится».

2

Раньше Лаура никогда не кормила собак, а сейчас с полной миской бежала по двору за Лачем. За эти два дня пес до того возгордился, что в пору упрашивать, чтобы не побрезгал похлебкой и хотя бы понюхал, — сколько на этот раз подлито молока. Зато в субботу ночью он совсем не выл. В воскресенье утром солнышко словно по самой земле катилось. Лучшего дня для похорон старый Бривинь не мог и желать. Лаура была убеждена, что это заслуга ее и Лача[39], но Ванаг знал в чем дело. Выйдя во двор и посмотрев на небо, кинул головой и погладил бороду: так, все правильно, — ведь хоронят не простого смертного, а первого владельца Бривиней — Яна Ванага.

Простых дивайцев хоронили обычно в такое время, чтобы священник или Банкин могли пойти на кладбище прямо из церкви, не выходя лишний раз из дому. Но честь хозяина Бривиней требовала именно этого лишнего выхода, поэтому похороны были назначены на четыре часа, — из дому, стало быть, нужно выехать ровно в полчаса третьего. Съезжаться на похороны начали тотчас же после обеда.

Особо пышных поминок не устраивали — ведь как знать… — может быть, вскоре придется устраивать другое торжество, нельзя же заранее затмевать его… Пригласили только самых близких, хотя выбор был очень затруднителен: не позовешь кого-нибудь — обидишь, наживешь врага на всю жизнь. У Лизбете, среди палейцев, родни было немного, она подсчитала, что оттуда больше четырех упряжек не прибудет. Надо надеяться, что зять Лидак с сестрой Гердой ни в коем случае не придут: этакий бобыль на хромой белой лошаденке совсем не ко двору на похоронах Бривиня. Пятнадцать, шестнадцать упряжек — больше и не надо.

Расчеты на Лидака не оправдались. Лиене еще не успела сварить в котле кофе, как белая лошаденка приковыляла во двор. Тележные оси были такие длинные, что на концах мог легко примоститься мальчишка. Мешок для сиденья ничем не прикрыт, даже одеяла не нашлось у Герды. Вместо кнута Лидак держал стоймя, словно для украшения, березовую, не очищенную от листвы ветку.

Выглянув в окно, Лизбете всплеснула руками и с убитым видом отвернулась. Бривинь только пожал плечами: что же поделать, если у его жены такие бедные родственники. Нельзя же приглашать на поминки и в то же время просить, чтобы не приезжали. Да в конце концов беда невелика, — пусть все видят, что Бривини не стыдятся бедной родни.

Мартынь Упит встречал гостей, хозяин успел еще до обеда поднести ему две чарки, и он бойко и громогласно распоряжался на дворе. Этот палейский хибарник здесь впервые, как бы не заблудился на просторах Бривиней — Мартынь, подчеркнуто выпрямившись, с достойно-вежливым видом шел впереди белой лошаденки, широким взмахом руки показал на изгородь конопляника за поленницей.

— Вот здесь и привяжем твоего рысака, чтобы не сорвался.

Он сам принял от Лидака пеньковые вожжи и, сложив, засунул за веревочную шлею, продернул одну вожжу между кольями изгороди и завязал. Широкой рукой хлопнул по спине белую лошаденку:

— Стой, не рвись!

— Да нет, она у меня стоит и без привязи, где поставишь.

Лидак легко выпрыгнул из телеги и притопнул онемевшими короткими ногами в постолах. Застегнутый на все пуговицы коричневый полусуконный сюртук был ему длинноват, рыжая бороденка задорно торчала вверх, — он снял картуз и провел ладонью по голой макушке. Видно было, что он доволен тем, что приехал-таки. Мартынь с неприязнью заметил, что обширность Бривиней его не поражает и не удивляет. Зато жена Лидака спускалась с телеги медленно, точно была к ней привязана и насильно привезена сюда. Ее движения и каждая черта лица, казалось, говорили: что мы такие уж бедняки, мы только так, мимоездом, на минутку… Мартынь Упит сразу заметил, что Герда Лидак до того похожа на хозяйку Бривиней, что если бы не длинная грубая кофта, то и спутать можно, — два года разницы в возрасте ничуть не заметны.