КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605657 томов
Объем библиотеки - 923 Гб.
Всего авторов - 239869
Пользователей - 109813

Последние комментарии


Впечатления

lionby про Шалашов: Тайная дипломатия (Альтернативная история)

Серия неплохая. Заканчиваю 7-ю часть.
Но как же БЕСЯТ ошибки автора. Причём, не исторические даже, а ГРАММАТИЧЕСКИЕ.
У него что, редактора нет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Рыбаченко: Рождение ребенка который станет великой мессией! (Героическая фантастика)

Как и обещал - блокирую каждого пользователя, добавившего книгу Рыбаченко.
Не думайте, что я пошутил.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Можете ругать меня и мое переложение последними словами, но мое переложение гораздо ближе к оригиналу, нежели переложения Зырянова и Бобровского.

Еще раз пишу, поскольку старую версию файла удалил вместе с комментарием.
Это полька не гитариста Марка Соколовского. Это полька русского композитора 19 века Ильи А. Соколова.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Лебедева: Артефакт оборотней (СИ) (Эротика)

жаль без окончания...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Рыбаченко: Николай Второй и покорение Китая (Альтернативная история)

Предупреждаю пользователей!
Буду блокировать каждого, кто зальет хотя бы одну книгу Олега Павловича Рыбаченко.

Рейтинг: +10 ( 11 за, 1 против).
Сентябринка про Никогосян: Лучший подарок (Сказки для детей)

Чудесная сказка

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Графиня де Сен-Жеран [Александр Дюма] (fb2) читать онлайн

- Графиня де Сен-Жеран (пер. Елена Вадимовна Баевская) (а.с. История знаменитых преступлений -11) 107 Кб, 45с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Дюма

Настройки текста:



Александр Дюма Графиня де Сен-Жеран (История знаменитых преступлений — 11)

Был конец 1639 года. Ближе к вечеру с севера, со стороны Парижа, к маленькому селению, расположенному на самом краю Оверни, подходил конный отряд. На шум собрались местные жители и угнали прево и его людей. Стояла жара, лошади были взмылены, всадники покрыты пылью — как видно, они возвращались из важной экспедиции. Один из них отделился от отряда и спросил старуху, которая пряла у порога своей хижины, нет ли здесь постоялого двора. Старуха и ребятишки указали ему на дом в конце единственной улицы селения, где над дверью висела деревянная пробка. Отряд шагом тронулся с места. Тут-то зеваки и разглядели среди всадников молодого человека приятной наружности, богато одетого, который, казалось, походил на арестованного. Это открытие удвоило любопытство, и крестьяне следовали за кавалькадой до самой двери харчевни. Подошел хозяин, держа в руке шапку, и прево властно спросил, достаточно ли велика его хибара, чтобы принять отряд. Хозяин ответил, что он не пожалеет слугам короля лучшего местного вина, а корм и подстилку для лошадей отряда легко будет собрать по соседям. Прево недоверчиво выслушал эти соблазнительные обещания, отдал необходимые приказания и соскользнул с коня, прорычав ругательство, вызванное жарой и усталостью. Солдаты сомкнулись вокруг молодого человека; один из них поддержал ему стремя, прево почтительно пропустил его первым в трактир. Никто из поселян не сомневался больше, что перед ними очень важный арестант, и они стали тут же строить догадки. Мужчины предпочли, чтобы это было тяжкое преступление, за которое только и можно было арестовать молодого сеньора такого знатного происхождения; женщины же, напротив, говорили, что молодой человек со столь приятной наружностью не может быть ни в чем виновен.

В харчевне все пришло в волнение: работники бегали в подвал и на чердак, хозяин бранился и посылал служанок к соседям, хозяйка распекала дочь, которая не отрывала глаз от окна, пялясь на молодого красавца.

В главной зале стояли два стола. Прево подошел к первому, предоставив другой солдатам, которые поочередно выходили присмотреть за лошадьми на задний двор, затем указал арестованному на скамью и уселся напротив, стукнув по столу своей тростью.

— Уф! — воскликнул он, устало вздохнув. — Прошу прощения, господин маркиз, за то, что предлагаю вам такое плохое вино.

Молодой человек весело улыбнулся.

— Черт с ним, с вином, господин прево, — сказал он, — но не скрою от вас: меня огорчает остановка в пути. Как бы приятно ни было для меня ваше общество, я хотел бы уже приехать на место, чтобы внести во все ясность и немедленно покончить с этим дурацким делом.

Дочь хозяина постоялого двора, стоявшая у стола, держа в руках оловянный горшок, который только что принесла, подняла при этих словах глаза на арестанта; ее ободряющий взор, казалось, говорил: «Я знаю, он невиновен».

— А вино, — добавил маркиз, поднеся стакан к губам, — не так уж плохо, как вы уверяете, господин прево.

Затем, повернувшись к девушке, которая украдкой разглядывала его перчатки и пышный кружевной воротник, он произнес:

— Ваше здоровье, прелестное дитя!

— В таком случае, — сказал прево, пораженный его спокойствием и равнодушием, — прошу вас хотя бы извинить меня за это пристанище.

— Что? — воскликнул маркиз. — Мы здесь ночуем?

— Сударь, — промолвил прево, — мы отмахали шестнадцать больших лье, наши лошади изнурены, а что касается меня, я чувствую себя не лучше, чем моя лошадь.

Маркиз, страшно раздосадованный, стукнул по столу. Прево тяжело дышал, вытянув ноги в ботфортах и утирая лоб платком. Это был толстый человек с одутловатым лицом, усталость смаривала его особенно сильно.

— Господин маркиз, — продолжал он, — хотя ваше общество, должен отдать вам справедливость, я очень и очень ценю, не сомневайтесь, что и я хотел бы покончить с этим делом самым наилучшим образом. И если в вашей власти, как вы говорите, вырваться из рук правосудия, я желаю, чтобы это произошло поскорее. Но я умоляю вас обратить внимание, в каком состоянии мы находимся. Что до меня, мне больше не продержаться в седле и часа. Да разве вас самого не утомил переход по такой жаре?

— Да, пожалуй, — проговорил маркиз, делая вид, что изнемогает от усталости.

— Ну вот и хорошо! Отдохнем, поужинаем здесь, если получится, а завтра поутру пустимся в дорогу.

— Пусть будет так! — согласился маркиз. — Но время нужно провести пристойно. У меня еще осталось два пистоля, и я хочу угостить ваших храбрецов — ведь это из-за меня они терпят столько трудностей.

Он бросил две серебряные монеты на стол, за которым сидели солдаты, и оттуда донеслось громкое: «Да здравствует господин маркиз!» Прево поднялся, чтобы выставить часовых, а потом проследовал на кухню, где заказал на ужин все лучшее, что могло найтись в доме. Солдаты вытащили кости и начали игру. Маркиз вполголоса напевал песенку, подкручивая усы и украдкой посматривая по сторонам. Вот он достал из глубокого кармана штанов кошелек и, увидев, что мимо него идет хозяйская дочь, обнял ее одной рукой, вложил ей в ладонь монету в десять луидоров и сказал на ухо:

— Принеси в мою комнату ключ от главной двери, дай по кружке вина караульным, и ты спасешь мне жизнь.

Девушка направилась к двери, откуда выразительно глянула на арестанта и утвердительно кивнула. Прево возвратился, и два часа спустя ужин был подан. Прево ел и пил с видом человека, больше привыкшего сидеть за обеденным столом, чем в седле. Маркиз не жалел для него вина, и прево, сраженный усталостью, хмельным и терпким местным вином, время от времени повторял, полузакрыв глаза:

— Черт побери! Не могу поверить, что вы такой уж злодей, господин маркиз, по мне так вы добрый малый.

Маркиз любезничал с хозяйской дочкой и решил уж было, что прево мертвецки пьян, как вдруг, к его большому разочарованию, этот чертов прево подозвал сержанта, что-то тихо ему приказал и во всеуслышание заявил, что сочтет за честь проводить господина маркиза в его комнату и не ляжет спать сам, пока этого не сделает. И вот, сопровождаемые тремя факельщиками, они поднялись в комнату, отведенную маркизу, и прево, рассыпавшись в любезностях, удалился.

Маркиз, не раздеваясь, бросился на кровать. На башенных часах пробило девять. Из-за окна доносился шум шагов. Это солдаты ходили в конюшню и во двор.

Через час все стихло. Арестованный поднялся и начал ощупью разыскивать ключ. Он поискал на каминной полке, на столе и даже на постели. Ключа не было. Однако молодому человеку и в голову не приходило, что девушка подшутила над ним — он заметил в ней слишком явный интерес к его персоне. Окно комнаты выходило на улицу, а дверь — на ветхую, скрипучую деревянную галерею, нависшую над двором; лестница соединяла эту галерею с большой залой постоялого двора, где всегда было много гостей. Маркизу ничего другого не оставалось, как спрыгнуть либо во двор, либо на улицу. Некоторое время он раздумывал. Наконец решился прыгать на улицу, рискуя сломать себе шею, как вдруг кто-то тихо дважды стукнул в дверь. Он вздрогнул и подумал: «Я спасен». Тень проскользнула в комнату, девушка дрожала и не могла вымолвить ни слова. Маркиз ласково обнял ее и успокоил.

— Ах, сударь, — сказала она, — если нас застанут, я погибла.

— Да, — ответил маркиз, — но вы обретете счастье, если поможете мне бежать отсюда.

— Бог свидетель, я желаю этого всей душой, но у меня для вас плохая новость…

Она замолкла, обуреваемая противоречивыми чувствами. Бедняжка, чтобы не шуметь, пришла босая и вся дрожала от холода.

— Какая же? — нетерпеливо осведомился маркиз.

— Прежде чем пойти спать, господин прево потребовал у моего отца все ключи от дома и заставил его поклясться, что других ключей нет. Отец ему отдал все ключи, и еще — у каждой двери поставлен караульный, но все они очень устали, да и вина я им дала много больше, чем вы велели.

— Они скоро уснут, — не теряя спокойствия, проговорил маркиз. — Хорошо еще, что мой титул не позволил им запереть меня в этой комнате.

— В огороде, со стороны полей, — снова заговорила девушка, — есть место, которое закрыто просто плетнем, к тому же не очень прочным, но…

— Где моя лошадь?

— Под навесом, вместе с остальными.

— Я спрыгну во двор.

— Вы убьетесь.

— Тем лучше.

— Ах, господин маркиз, что же вы все-таки натворили? — горестно спросила девушка.

— Глупости, почти ничего. Но речь идет о моей чести и жизни. Не будем терять времени — я решился.

— Подождите, — сказала она, стискивая его руку, — во дворе в углу слева есть большая куча соломы, галерея доходит как раз туда.

— Прекрасно! Шума будет меньше, и мне не так больно.

Он шагнул к двери, девушка попыталась его удержать, не сознавая того, что делает, но он высвободился и открыл дверь. Полная луна освещала двор, было очень тихо, маркиз дошел до конца галереи и различил в темноте высокую кучу прелой соломы. Девушка перекрестилась. Маркиз снова прислушался, ничего не услышал и встал на перила. Он хотел уже спрыгнуть, как вдруг до него донеслись чьи-то неясные голоса — это переговаривались два солдата, передавая друг другу кружку с вином. В один момент маркиз опять очутился у своей двери — девушка ждала его на пороге.

— Я же вам говорила, что еще не время, — еле слышно сказала она.

— Мне нужен нож, чтобы воткнуть его в глотку этим мерзавцам, — прошипел маркиз.

— Умоляю, подождите всего лишь час, — прошептала девушка, — через час они уснут.

Голос ее был так нежен, она так умоляюще протягивала к маркизу руки, что тот остался, и через час она первая заговорила с ним о побеге.

Маркиз в последний раз поцеловал ее еще вчера такие невинные губы, затем приоткрыл дверь и услышал в тишине лишь далекий лай собак. Он наклонился и ясно увидел солдата, спящего на соломе лицом вниз.

— А вдруг они проснутся? — с тоской пролепетала девушка.

— Живым я им не дамся, будь спокойна, — отозвался маркиз.

— Прощайте, и да хранит вас Господь, — рыдая, проговорила она.

Он перешагнул балюстраду, присел и тяжело спрыгнул на кучу прелой соломы. Девушка видела, как он подбежал к навесу, поспешно отвязал лошадь, вскочил в седло, проехал вдоль хлева, пришпорил коня, смял огородные грядки, взял направление на изгородь, перескочил ее и вылетел на дорогу.

Девушка стояла в конце галереи и смотрела на спящего солдата, готовая исчезнуть при малейшем движении. Звон шпор и топот копыт по мостовой разбудили его. Он поднялся и, предчувствуя недоброе, побежал к навесу. Лошади его там не было; маркиз в спешке отвязал первую попавшуюся — ею оказалась лошадь солдата. Солдат поднял тревогу, его товарищи проснулись, бросились в комнату арестанта и нашли ее пустою. Арестант сбежал. Доложили прево.

Сделав вид, будто ее только что разбудил шум, дочь хозяина пыталась под предлогом помощи задержать сборы, путала сбрую, но тем не менее через четверть часа отряд галопом скакал по дороге. Прево бранился, как нечестивец. Лучшие лошади вырвались вперед, а часовой, скакавший на лошади маркиза, считал своим долгом лично поймать беглеца и намного опередил остальных. За ним следовал сержант тоже на хорошем коне. Сломанная изгородь указывала им путь беглеца, и через несколько минут далеко впереди они увидели его. Маркиз терял дистанцию — уведенная им лошадь была слаба, и он напрасно понукал ее. Оборачиваясь, он видел все более приближавшихся к нему солдат, вновь и вновь понукал свою лошадь, шпорами раздирая ей бока; наконец животное, не выдержав напряжения, рухнуло. Маркиз упал вместе с ней, зацепившись за седельную кобуру. Тут он заметил пистолет в кобуре и, оставшись лежать рядом с лошадью, взял пистолет наизготовку. К нему приближался часовой, скакавший на его собственном очень резвом коне и опередивший сержанта более чем на двести шагов. Маркиз быстро вскочил и, прежде чем преследователь сумел что-либо предпринять, размозжил ему голову рукоятью пистолета. Всадник упал, маркиз легко вскочил на своего коня и галопом помчался вперед, оставив далеко позади потрясенного увиденным сержанта.

Тут подоспели остальные. Прево, уверенный, что беглец схвачен, кричал во все горло: «Берите живьем!» Однако увидел лишь сержанта, который пытался помочь своему товарищу, но тот, получив сокрушительный удар, был мертв.

Маркиз скрылся из виду. Опасаясь дальнейшего преследования, он свернул на проселочную дорогу и добрый час скакал во весь опор. Когда понял, что сбил стражников со следа и клячи их уже не смогут его догнать, пустил коня шагом и направил по дороге, которая вилась по оврагу. У встреченного крестьянина спросил дорогу на Бурбоннэ и бросил ему монету. Крестьянин взял экю, показал дорогу, но едва ли понимал, что говорит — он глядел на маркиза неподвижным и странным взором. Маркиз крикнул, чтобы крестьянин посторонился, но тот не двинулся с места, стоя на дороге, как столб. Маркиз с грозным видом подъехал ближе и спросил, что это за наглость вот так пялиться на него.

— Да вот, — пробормотал крестьянин, — у вас…

И он показал на плечо и воротник всадника.

Маркиз осмотрел себя и увидел, что весь камзол у него испачкан кровью, одежда в грязи — в общем вид у него ужасный.

— А… — пояснил он. — Мы со слугой встретили пьяных немцев, немного подрались, и то ли меня поцарапали, то ли от меня кому-то досталось — в драке ведь всякое бывает. Впрочем, со мной ничего плохого не случилось.

И он похлопал себя по бокам, показывая, что все в порядке.

— Но все же мне надо почистить платье, к тому же я умираю от жары и жажды, да и лошади необходима передышка. Не скажете ли, где я мог бы немного отдохнуть?

Крестьянин вызвался проводить его к себе в дом, находившийся неподалеку. Хозяйка и дети, увидев их, почтительно расступились и тотчас пошли выполнять просьбы гостя — принесли вино, воду, фрукты, большой ломоть хлеба.

Маркиз протер мокрой губкой свой камзол, выпил вина и, подозвав хозяев дома, вступил с ними в разговор. Сначала он поинтересовался, какие дороги ведут отсюда в Бурбоннэ, где он намеревается навестить родных, есть ли тут другие селения и далеко ли до них; затем он заговорил о погоде, об урожае и спросил, нет ли еще каких новостей.

На это крестьянин ответил, что на главной дороге стоят в карауле отряды стражи и сейчас нечего опасаться встреч с дурными людьми, тем более что только вчера стражниками арестован какой-то злодей.

— Кто же он? — спросил маркиз.

— Он дворянин, натворивший много зла.

— Как! Дворянин в руках правосудия?

— Да, и он рискует потерять голову.

— И что же он наделал?

— От этого прямо в дрожь бросает. Мерзкие дела. Но он свое получил. Вся провинция возмущена.

— Он вам знаком?

— Нет, но у нас у всех есть его приметы.

Новости эти были малоутешительны, и маркиз, поговорив немного с хозяевами, осмотрел своего коня, погладил его, оставил хозяевам еще несколько серебряных монет, вскочил в седло и скрылся в указанном ему направлении.

Прево проехал еще с пол-лье по дороге, но, поняв, что дальнейшее преследование бесполезно, отправил одного из своих солдат с приказом, который надо было разослать во все уголки провинции, а сам возвратился туда, откуда выехал ночью. Ему было известно, что у маркиза в округе есть родственники и он не преминет укрыться у них. Вся деревня сбежалась навстречу отряду, и страдники вынуждены были признать, что красавец арестант обвел их вокруг пальца и скрылся. Все пришли в волнение, хотя и по-разному приняли это к сердцу. Прево возвратился в гостиницу, неистово колотя кулаком по столам и обвиняя всех в том, что произошло. Дочь хозяина гостиницы еле сдерживала радость.

Прево, разложив на столе бумаги, воскликнул:

— Он отъявленный подлец! Как я мог в этом усомниться!

— Он был так мил, — вздохнула хозяйка.

— Законченный изверг! Вы знаете, кто это? Маркиз де Сен-Мексан!

— Маркиз де Сен-Мексан! — в ужасе ахнули присутствующие.

— Да, он, — продолжал прево, — маркиз де Сен-Мексан, обвиненный и изобличенный в изготовлении фальшивых монет и колдовстве.

— Ах!

— Изобличенный также в преступном кровосмешении.

— Господи Боже!

— Изобличенный в удушении собственной жены, чтобы жениться на другой, мужа которой он собирался заколоть.

— Господи, спаси нас! — перекрестились слушатели.

— Да, добрые люди, таков молодчик, ускользнувший от королевского правосудия, — добавил разъяренный прево.

Дочь хозяина принуждена была покинуть залу — она чувствовала, что больше не выдержит.

— И что ж, совсем нет надежды его поймать? — поинтересовался хозяин.

— Никакой, раз уж он скрылся по дороге в Бурбоннэ: там у него родственники, они его не выдадут.

Действительно, беглец был не кто иной, как маркиз де Сен-Мексан, который обвинялся во всех перечисленных прево ужасных преступлениях и который благодаря своему дерзкому побегу принял активное участие в необыкновенном деле, о коем нам предстоит рассказать.

Спустя две недели после этих событий некий всадник позвонил в колокольчик у ограды замка Сен-Жеран, что возле Мулена. Было уже поздно, и слуги не торопились открывать. Незнакомец трезвонил совсем по-хозяйски и наконец увидел слугу, спешившего к воротам из глубины аллеи. Слуга этот сквозь решетку оглядел незнакомца и, увидев в сумерках, что платье у него в пыли, шпаги нет, а шляпа надвинута на лоб, без особых церемоний спросил, чего ему надо. Незнакомец ответил, что он желает видеть графа де Сен-Жерана и просит поторапливаться. Слуга ответил, что это невозможно. Незнакомец рассвирепел.

— Кто вы? — осведомился слуга.

— Мерзавец! — воскликнул маркиз. — Не слишком ли много церемоний? Пойди и скажи господину де Сен-Жерану, что его родственник маркиз де Сен-Мексан хочет его видеть, и сейчас же.

Слуга рассыпался в извинениях и открыл ворота. Затем он поспешил предупредить других слуг, чтобы те помогли маркизу сойти с коня, а сам побежал в комнаты доложить о госте.

Граф тотчас же вышел навстречу маркизу, обнял его и оказал ему самый дружеский и сердечный прием. В доме накрывали к ужину, и он хотел сразу вести гостя в столовую и представить его всей семье, но маркиз обратил его внимание на состояние своего костюма и попросил уделить ему несколько минут для разговора. Граф провел его к себе в спальню и велел переодеть в чистое платье. За это время маркиз наплел ему какую-то невероятную историю по поводу нависшего над ним обвинения. Видя, как удивительно радушен прием, оказанный ему графом, беглец почувствовал себя в безопасности. Кончив переодеваться, он последовал за графом и был представлен графине и всему семейству.

Вот и настал момент, когда нам следует познакомить публику с обитателями замка и сообщить кое-какие подробности предшествующих событий, чтобы объяснить те, что последуют.

Губернатор Бурбоннэ, маршал де Сен-Жеран, происходивший из прославленного дома ла Гиш, был женат первым браком на Анне де Турнон, от которой у него был сын Клод де ла Гиш и дочь, вышедшая замуж за маркиза де Буйе. После смерти жены он женился на Сюзанне Озеполь, у которой от первого брака с графом де Лонгоне была дочь Сюзанна де Лонгоне.

Маршал и г-жа Сюзанна Озеполь, дабы обеспечить равные доли наследства своим детям от первого брака, решили их поженить и скрепили этот союз двойными узами. Клод де ла Гиш, сын маршала, стал мужем Сюзанны де Лонгоне.

Все это произошло к большому неудовольствию маркизы де Буйе, младшей дочери маршала, которая так и продолжала жить с мачехой, так как брак ее с семидесятилетним маркизом был явно неудачным.

Брачный контракт Клода де ла Гиша и Сюзанны Лонгоне был заключен в Руане 17 февраля 1619 года, но ввиду слишком юного возраста жениха — ему едва минуло восемнадцать — свадьбу на время отложили и отправили его в путешествие по Италии. Через два года он возвратился, свадьба состоялась, и союз этот можно было бы назвать счастливым, если бы у супругов появились дети. Графиня очень тяжело это переживала: отсутствие наследника угрожало продолжению великого рода. Она давала обеты, совершала паломничества, советовалась с медиками и знахарями — все было бесполезно.

Маршал Сен-Жеран умер 30 декабря 1632 года, так и не дождавшись наследника. Сын же его унаследовал вместе с отцовским титулом губернаторство Бурбоннэ и кавалерство королевских орденов.

Между тем маркиза де Буйе порвала с мужем, старым маркизом, устроив громкий бракоразводный процесс, и переехала в замок Сен-Жеран, совершенно успокоенная тем, что у брата нет наследника и все богатства в случае его смерти достанутся ей.

При таких-то обстоятельствах маркиз де Сен-Мексан и появился в замке. Он был молод, хорошо сложен и необычайно коварен. Дамам он очень понравился, даже старой вдове маршала Сен-Жерана, которая жила здесь у своих детей. Скоро он понял, что легко может завязать дружбу с маркизой де Буйе.

Собственное состояние маркиза было вконец расстроено беспутным образом жизни и судебными преследованиями. Маркиза де Буйе была вероятной наследницей графа, и Сен-Мексан решил жениться на ней и стать обладателем одного из самых больших состояний провинции.

Он принялся оказывать маркизе знаки внимания, избегая, однако, всего, что могло бы возбудить подозрения. Возможностей видеться наедине у них почти не было. Графиня простодушно вмешивалась в их беседы, а граф часто увозил маркиза на охоту. Дни проходили по-семейному. Несмотря на изобретательность маркиза, интрига явно затягивалась.

Графиня со временем свыклась с мыслью, что у нее никогда не будет ребенка, и с головой ушла в религию. Граф, по-прежнему нежно ее любя, перестал надеяться на появление наследника и сообразно этому составил завещание в пользу маркизы де Буйе.

Был конец ноября 1640 года. Неотложные дела спешно призвали графа Сен-Жерана в Париж.

Графиня, не желая расставаться с мужем, также решила ехать. Они наскоро собрались и через несколько дней отправились в путь.

Маркиз де Сен-Мексан без труда добился любви у госпожи де Буйе. Они устраивали бесконечные пикники и прогулки, с которых под разными предлогами удаляли слуг; любовники оставались одни и проводили время в уединенных уголках парка или в своих покоях. Их поведение не могло не вызвать пересудов у целой армии слуг, которых следовало постоянно остерегаться.

Маркиза вынуждена была подкупить сестер Кине, своих камеристок, что не стоило ей, впрочем, большого труда — девушки были безгранично ей преданы. Однако с этого началось падение госпожи де Буйе, а девушки оказались втянутыми в самый черный заговор. В замке Сен-Жеран был еще один человек — высокий, сухощавый, с желтым цветом лица, довольно ограниченный, но способный если не задумать, то осуществить дурное и имевший власть над другими слугами. Это был простой крестьянин, которого граф сделал дворецким, потому что с детства привык видеть его при доме. Не доверяя ему, однако, в делах и потому не пожелав взять с собой в Париж, граф оставил его в замке и поручил наблюдать за остальными слугами. Маркиз некоторое время присматривался к этому человеку, потом ловко подкупил его. Таким образом, сестры Кине и дворецкий взялись пресекать всякие сплетни среди дворни, и отныне любовники могли не таиться.

Однажды вечером, когда маркиз де Сен-Мексан и госпожа де Буйе ужинали, в дверь замка кто-то громко позвонил. Поднялся шум, на который они не обратили никакого внимания. Тем временем гонец, примчавшийся из Парижа, въехал во двор с письмом для маркиза от графа де Сен-Жерана. Маркиз вышел, сопровождаемый почти всей челядью. Узнав, в чем дело, маркиз знаком велел всем слугам выйти, но гонец сказал, что господин граф желает, чтобы письмо было прочитано перед всеми. Маркиз вскрыл письмо, пробежал его глазами и недрогнувшим голосом прочел вслух. Граф извещал своих близких и всех в доме, что у графини обнаружились несомненные признаки беременности, что, едва приехав в Париж, она стала страдать от слабости и обмороков, тошноты и рвоты, но она с радостью переносит недомогания, которые свидетельствуют о зарождении в ней новой жизни. Беременность ее не вызывает сомнений ни у докторов, ни у окружающих, а для него самого это очень большая радость, которую он хочет разделить со всеми обитателями замка. Письмо опередит его возвращение всего на несколько дней, поскольку для большей безопасности графиню приходится везти в носилках; в конце шла речь о некоторой сумме денег для раздачи слугам.

Письмо было встречено криками радости. Маркиз и маркиза обменялись взглядом, который выразил охвативший их ужас, но, подавив его, маркиз нашел в себе силы выдавить улыбку и даже похвалить слуг за привязанность к господам. Оставшись вдвоем, любовники некоторое время сохраняли молчание; первой их мыслью было, что граф и графиня введены в заблуждение столь незначительными симптомами и их, вероятно, стараются не разубеждать. Эта мысль все более укреплялась в них и возвратила им известное спокойствие.

Наутро, прогуливаясь по уединенной аллее парка, перебирая возможные варианты создавшегося положения, г-н де Сен-Мексан сказал маркизе, что роды у графини могут пройти благополучно, если графине не помешает какая-нибудь случайность. Ребенок может и умереть, и невелико горе потерять существо без разума, давшее себе труд появиться на свет, чтобы послужить причиной разорения маркизы.

— К чему терзаться? — сказал он с досадой. — Графиня вовсе не беременна, этого не может быть.

Эту часть разговора слышал садовник, работавший неподалеку, но влюбленная пара уходила все дальше, и остального он не разобрал.

Спустя несколько дней в замке появились верховые, которых граф выслал вперед предупредить о своем приезде. И действительно, скоро на дороге появились груженые фуры и экипажи; наконец показались носилки, в которых везли графиню. Граф де Сен-Жеран всю дорогу неотлучно сопровождал их верхом. Встретили хозяев замка радостно: крестьяне оставили работу и приветствовали господ, обитатели замка и слуги бросились навстречу госпоже, старики плакали от радости, видя, как счастлив граф, и понимая, что его благородные достоинства продолжатся теперь в потомстве. Маркиз де Сен-Мексан и г-жа де Буйе сделали все возможное, чтобы подладиться под общее праздничное настроение.

В тот же день в замок явилась и старая вдова маршала, которая отказывалась верить радостной новости. Графа и графиню в Бурбоннэ очень любили, и предстоящее рождение ребенка радовало всех, в особенности семьи, связанные с Сен-Жеранами узами родства, а таких семейств было немало. В первые же дни замок посетило более двух десятков благородных дам, горячо интересовавшихся течением беременности графини. Многие предсказывали, что родится мальчик, и разговоры эти были приятны графине. Впрочем, обычные симптомы — налившаяся грудь, раздавшиеся бедра — не оставляли более сомнений; все местные врачи пришли к согласию. Граф оставил одного из них на два месяца при графине и рассказал маркизу де Сен-Мексану о намерении пригласить опытную повитуху на хороших условиях. Вдова маршала, будущая бабушка, чье имя должно было перейти к внуку, заранее заказала очень дорогое приданое для новорожденного.

С маркизом г-жа де Буйе виделась ежедневно, но он лишь раздражал ее разговорами о том, что, если родится ребенок, она лишится наследства. Эту мысль маркиз внушал ей постоянно, постепенно подводя к нужному выводу. Маркиз был одним из законченных безбожников и вольнодумцев, еще редких в те менее несчастные, чем считается, времена. Отметим, что великие преступники этой эпохи, например Сент-Круа и мрачный отравитель Экзили, были одними из первых атеистов и что они опередили ученых следующего века и в философии, и в изучении естественных наук, достижения которых они использовали для изготовления ядов. В сердце г-жи де Буйе бушевали страсть, корысть и ненависть, и она согласилась на все предложения маркиза.

У маркиза де Сен-Мексана был доверенный слуга, которого он вывез из родных мест, дерзкий и ловкий плут, вполне достойный своего господина. Его-то и послал маркиз с поручением по окрестностям Сен-Жерана.

Однажды вечером, когда маркиз уже собирался лечь спать, этот человек незаметно проскользнул в спальню маркиза и оставался там довольно долго. Он рассказал хозяину, как наконец нашел то, что искал, и передал ему записку с названиями селений и какими-то именами.

На рассвете следующего дня маркиз приказал оседлать двух лошадей, сослался на то, что важное дело требует его возвращения домой, предупредил, что будет в отъезде несколько дней, просил принести извинения графу и умчался во весь дух вместе со слугой.

Они заночевали в трактире на Овернской дороге, чтобы сбить со следа людей, которые могли бы их узнать, потом окольными путями за два дня добрались до большого селения, которое, судя по первоначальному маршруту, должно было остаться далеко слева.

Здесь на окраине в собственном домике, который она занимала одна, жила известная во всей округе женщина. Она пользовалась хорошей репутацией опытной повитухи, и ее уважали наиболее почтенные жители городка. Звали ее Луиза Гуайар. Людям, которые ей хорошо платили, она оказывала и другие услуги: могла изготовить приворотное зелье, излечить золотуху, наколдовать. Ей все так ловко удавалось, что знали об ее умении лишь те, кто был заинтересован в строжайшем сохранении тайны.

Однажды поздним вечером она вдруг услышала сильный стук в дверь. Привыкшая к посещениям в любой час ночи, она взяла лампу и, ничего не опасаясь, открыла дверь. В комнату вбежал очень взволнованный вооруженный человек. Луиза Гуайар в испуге опустилась на стул. Перед ней был маркиз де Сен-Мексан.

— Успокойтесь, хозяюшка, — с трудом выдавил незнакомец, — успокойтесь, прошу вас. Волноваться нужно мне, а не вам. Я не злоумышленник, бояться меня нечего; напротив, это я приехал к вам просить помощи.

Он бросил плащ в угол, отстегнул портупею и снял шпагу, затем сел на стул и проговорил:

— Позвольте мне сначала перевести дух.

На нем был дорожный наряд, и, хотя он никак не назвал себя, Луиза Гуайар с первого взгляда поняла, что судьба посылает ей настоящего дворянина.

— Прошу извинить меня. Вы вошли так быстро, что я не успела разглядеть, с каким человеком имею честь встретиться. Дом у меня немного на отшибе, я одна, кто-нибудь может воспользоваться этим, чтобы причинить неприятности бедной женщине… Время сейчас опасное, погода дурная… Вы, наверное, устали… Не дать ли понюхать какую-нибудь соль?

— Налейте мне стакан воды.

Луиза Гуайар вышла в соседнюю комнату и вернулась с кружкой. Маркиз слегка смочил губы и сказал:

— Я приехал издалека по делу большой важности, и, верьте, я умею быть благодарным за услуги.

Он порылся в кармане, вытащил кошелек.

— Вы должны мне поклясться, — продолжал он, — что сохраните тайну.

— Это первое условие нашего ремесла, — возразила Луиза Гуайар.

— Мне нужны более твердые гарантии. Поклянитесь, что никому и ни за что на свете не откроете того, что я вам доверю.

— Даю вам слово, коли уж вы этого требуете, но повторяю: это ни к чему.

— Речь идет о самых серьезных обстоятельствах, я вверяю вам свою честь и жизнь и предпочту тысячу раз пожертвовать собой, чем дать тайне открыться.

— Мы сами заинтересованы в сохранении доверенных нам тайн, так что малейшая нескромность с нашей стороны стоит нам доверия клиентов, что бывали даже случаи… Словом, можете говорить все.

— Я знаю, что вы очень опытная женщина.

— Хотелось бы таковой быть, чтобы услужить вам.

— Знаю также, что вы многого достигли в своем искусстве.

— Вам слишком расхвалили мою скромную особу.

— А еще я знаю, что у вас есть способы предсказывать будущее.

— Вот это неправда.

— К чему отпираться? Разве вы уже отказываетесь помочь мне?

Луиза Гуайар отказывалась долго: она не понимает, как человек столь высокого происхождения может верить в предсказания и гадания, годные лишь для простого народа да разбогатевших откупщиков, но маркиз не сдавался и так ее уговаривал, что она не знала, что и подумать.

— Послушайте, — сказал он, — не нужно притворяться, я знаю все. Будьте спокойны, мы играем в игру, где вы выигрываете тысячу против одного. Впрочем, вот вам вознаграждение за мою назойливость.

Он вывалил на стол горсть золотых. Женщина нехотя призналась, что она действительно попыталась делать астрологические предсказания, которые не всегда сбывались.

— Коли это так, — продолжал маркиз, — вы должны знать, в каком положении я очутился, вы должны знать, что, увлекаемый пылкой и слепой страстью, я предал доверие одного благородного старого дворянина, нарушил законы гостеприимства, соблазнив его дочь в его собственном доме, что отношения мои с ней зашли далеко и благородная девушка, которую я без памяти люблю, беременна и что теперь, если эта тайна раскроется, она потеряет честь и лишит себя жизни, и это будет моя вина.

«Ничего не узнаешь ни о ком, покуда не расспросишь как следует», — подумала повитуха и, чтобы еще более поразить маркиза, принесла коробочку с нарисованными на ней цифрами и странными эмблемами.

Открыв ее и составив какие-то фигуры из элементов, которые там находились, она сказала, что положение маркиза действительно весьма плачевно. И чтобы окончательно запугать его, добавила, что ему угрожают еще большие несчастья, чем те, которые уже ушли в прошлое, но грядущие события можно легко узнать и предотвратить.

— Сударыня, — проговорил маркиз, — в этом мире я боюсь лишь одного: бесчестья любимой женщины. Не существует ли какого-нибудь средства избежать обычных страданий при родах?

— Я таких средств не знаю, — ответила почтенная матрона.

— Девушке удалось скрыть свою беременность, и надо сделать, чтобы ей было легко рожать. Нет ли, например, какой-нибудь возможности родить без боли?

— Этого я не знаю, а если бы и знала, поостереглась бы пользоваться чем-то таким, что противоречит намерениям природы.

— Лжете! Вам известен такой способ, вы воспользовались им ради особы, имя которой я могу вам назвать.

— Кто осмелился так опорочить меня? Я действую только по предписаниям медицинского факультета. Господь Бог не допустит, чтобы все врачи Франции забросали меня камнями и выгнали из страны.

— Вы хотите, чтобы я умер от отчаяния? Если бы я мог обратить вам во зло ваши тайны, я так бы и поступил, потому что они мне известны. Богом заклинаю, не таитесь, откройте, возможно ли уменьшить родовые муки? Вам нужно еще золота? Получите.

Он положил на стол еще несколько золотых.

— Погодите, есть, кажется, одно средство, которое мне удалось найти, но я никогда им не пользовалась, хотя оно, вероятно, весьма действенно.

— Но раз вы им никогда не пользовались, не опасно ли оно? Не повредит ли здоровью женщины, которую я люблю?

— Да нет, я пользовалась им всего лишь раз, и очень успешно. Будьте спокойны.

— Ах! — воскликнул маркиз. — Я всю жизнь буду благодарить вас! Но может быть, есть возможность предупредить роды и уничтожить сейчас же все признаки беременности?

— То, о чем вы просите, — великое злодеяние, сударь.

— Увы, пусть я лишусь этого дорогого мне ребенка, залога нашей любви, чем дам явиться на свет несчастному, который, может быть, убьет свою мать.

— Ради Бога, сударь, не будем больше об этом: даже думать так — большой грех.

— Выходит, лучше погубить двоих, а может быть, ввергнуть в отчаянье всю семью? Умоляю вас, сударыня, помогите нам!

Маркиз закрыл лицо руками и разрыдался.

— Ваше горе меня очень трогает, — вздохнула повитуха, — но женщине моего ремесла это грозит смертной казнью.

— Какая смертная казнь? О чем вы говорите? А наша тайна, наше ручательство, наше доверие?

— Ну, в таком случае я попробовала бы… Но мне нужно, чтобы я была защищена от неприятностей с правосудием, у меня должна быть возможность покинуть королевство.

— Ах, за этим дело не станет! Возьмите мое состояние! Возьмите мою жизнь!

И он бросил на стол весь кошелек.

— Только для того, чтобы помочь вам избавиться от опасности, в которой вы оказались, я согласна дать вам некий напиток — это сразу освободит вашу даму от ноши. Пусть она соблюдает все меры предосторожности и действует точно, как я скажу. Господи, только ваше несчастье вынуждает меня согласиться на… Подождите…

Она вынула из глубины шкафа флакон и продолжила:

— Вот настойка, действие которой всегда достигало цели.

— Ах, сударыня, вы спасли нашу честь, которая дороже самой жизни! Но скажите теперь, как воспользоваться этой настойкой, в каких дозах ее давать?

— В первый день одну ложку, во второй — две, а третий…

— Я этого никогда не запомню. Умоляю вас, запишите рецепт в мою памятную книжку.

Повитуха было заколебалась, но из раскрытой записной книжки выскользнул чек на предъявителя на сумму в пятьсот франков. Маркиз взял чек и подал ей.

— Возьмите, раз он оттуда выпал — не возвращаться же ему обратно.

Этот последний подарок был слишком щедр, чтобы у повитухи оставались еще какие-то сомнения, и она записала рецепт в памятную книжку маркиза.

Маркиз сунул пузырек в карман, взял памятную книжку, убедился, что рецепт записан полностью, и с дьявольской усмешкой посмотрел на повитуху:

— Вот теперь, милочка, вы у меня в руках.

— Что вы хотите этим сказать, сударь? — удивилась повитуха.

— Я хочу сказать, что вы — мерзкая колдунья и презренная отравительница. Я хочу сказать, что у меня в руках доказательства ваших преступлений и что теперь вы будете делать то, что нужно мне, или умрете на костре.

— Пощадите! Пощадите! — вскричала женщина, падая к ногам маркиза.

— Ваше спасение в ваших руках, — спокойно ответил он.

— Что я должна делать? Я готова на все.

— Вот настал и мой черед рассказывать секреты, но записывать я их не буду.

— Говорите, сударь, не сомневайтесь в моей преданности.

— Садитесь и слушайте.

Женщина опустилась на стул.

— Итак, я вижу, вы поняли, — сказал маркиз. — Либо тюрьма, пытки, костер, либо втрое больше золота, чем вы видите здесь.

Глаза повитухи вновь заблестели, она благодарно кивнула.

— В одном замке, — начал маркиз, пристально глядя в глаза женщине, — в тридцати лье отсюда живет некая высокородная дама. Она беременна. Рождение этого ребенка крайне нежелательно для меня. Вы будете принимать у нее роды. Я скажу вам, что нужно делать. А сейчас вы поедете со мной и будете ожидать моих приказаний. Вас предупредят, когда настанет время. Вы ни в чем не будете испытывать недостатка. Денег я не пожалею.

— Я готова, — лаконично ответила повитуха.

— Вы будете подчиняться мне во всем?

— Клянусь.

— Поехали.

На сборы ей потребовалось немного времени. Четверть часа спустя они галопом скакали во мраке ночи, и только маркиз знал — куда.

Три дня спустя маркиз вновь появился в замке и нашел семью графа в том же расположении духа: все были опьянены надеждой и считали недели и дни, оставшиеся до родов. Рассказывая за столом о своей поездке, маркиз сообщил об удивительном событии, которое вызвало много разговоров там, где он побывал. Речь шла о женщине, благородной даме, которая во время родов вдруг почувствовала жесточайшие боли. Все старания докторов были напрасны — женщина умирала. Наконец, отчаявшись, родные решили пригласить повитуху, почтенную матрону, весьма уважаемую окрестными сельскими жителями, которую, однако, никогда не звали в богатые дома. Женщина робко явилась. С первых же ее действий боли исчезли, больной стало лучше, и наконец, спустя несколько часов она разрешилась чудесным мальчиком. Потом у нее вновь началась жестокая лихорадка, и она опять оказалась на краю могилы. Решено было пригласить докторов, несмотря на возражения хозяина дома, который полностью доверился повитухе. Действия врачей лишь усугубили страдания больной. Вновь срочно обратились к повитухе, и вот через три недели дама, как по мановению волшебной палочки, вернулась к жизни. И в городе и в окрестностях только и разговоров что о таланте повитухи.

Рассказ поразил собравшихся: беременность графини волновала всех. Жена маршала сказала, что над деревенскими знахарями часто насмехаются и глумятся, в то время как благодаря их опыту и здравому смыслу часто открываются такие секреты, которые не доступны докторам при всей их учености и профессиональной гордости. Граф тут же объявил, что будет искать и найдет повитуху под стать этой. Затем маркиз направил беседу в новое русло: семена попали в благодатную почву.

После обеда компания расположилась на террасе. Маршальша не могла много ходить и села в кресло. По обе руки от нее уселись графиня и г-жа де Буйе. Граф с маркизом де Сен-Мексаном прохаживались вдоль террасы. Маркиз интересовался, как шли дела в его отсутствие, хорошо ли чувствует себя графиня: ведь ее состояние — самая главная теперь забота в доме. Разговор естественным образом коснулся нужной темы.

— Кстати, — спросил граф, — вы только что говорили о необыкновенно опытной повитухе. Нельзя ли мне ее пригласить?

— Думаю, — ответил маркиз, — что это был бы хороший выбор. Вряд ли в окрестностях найдется кто-нибудь, кого с ней можно сравнить.

— Мне очень хочется пригласить ее теперь же, чтобы она следила за состоянием здоровья графини, узнала заранее особенности ее организма. Вы не знаете, куда за ней послать?

— Знаю лишь, что она живет в селении, но не знаю в каком.

— А имя ее вам известно?

— С трудом припоминаю: не то Луиза Буайар, не то Польар — точно не скажу.

— Как! Вы даже имени ее не запомнили?

— Я слушал рассказ — только и всего. Зачем мне знать ее имя?

— А о графине вы подумали?

— Но это же так далеко отсюда! Я и представить себе не мог, что вы будете ее разыскивать. Мне казалось, у вас уже есть кто-то на примете.

— Каким образом ее можно разыскать?

— Лучше всего послать моего слугу: у него есть знакомые среди окрестных жителей, он сумеет ее найти. Хотите?

— Хочу ли я? Сейчас же!

В тот же вечер слуга маркиза выслушал наставления графа и в особенности приказания хозяина и помчался во весь опор. Ясно, конечно, что ему не пришлось ехать далеко, но отсутствовал он целых три дня, и по истечении этого срока Луиза Гуайар была доставлена в замок.

На вид простая и суровая, эта женщина сразу завоевала доверие всех обитателей замка.

Таким образом, чудовищный замысел маркиза и г-жи де Буйе успешно осуществлялся. Но тут в доме произошло событие, которое чуть было не изменило ход событий, не свело на нет коварные планы.

Графиня, проходя по своим покоям, зацепилась ногой за ковер и тяжело упала на паркет. На крик слуги сбежался весь дом. Графиню отнесли на кровать. Тревога охватила всех. Но падение осталось без последствий и лишь послужило причиной для визитов обеспокоенных друзей и знакомых. Это произошло на исходе седьмого месяца беременности.

Наконец подошел срок родов. Поскольку все было приготовлено задолго до этого момента, оставалось лишь ждать. Маркиз употребил все это время на то, чтобы разрушить сомнения г-жи де Буйе. Он также часто виделся украдкой с Луизой Гуайар и отдавал ей распоряжения. Вскоре маркиз понял, что ему необходимо и соучастие Болье, дворецкого, которого удалось подкупить еще в прошлом году: солидная сумма наличными и множество обещаний довершили дело. Этот презренный негодяй не постыдился вступить в заговор против хозяина, которому был обязан всем. Маркиза де Буйе со своей стороны привлекла к исполнению чудовищного замысла сестер Кине, своих горничных. Таким образом, эту честную и превосходную семью стеной окружили предательство и заговор тех людей, кого обыкновенно называют близкими. Заговорщики ожидали своего часа.

16 августа 1641 года во время мессы в капелле замка графиня де Сен-Жеран почувствовала родовые схватки. Ее перенесли в спальню. Женщины собралась возле нее, старая маршальша причесала ее и надела чепец, как это обыкновенно делается с роженицами, которым долго еще нельзя будет причесываться.

Схватки продолжали усиливаться. Граф рыдал, слыша стоны жены. В комнате присутствовало много народа. Были здесь две дочери маршальши от второго брака, одна из которых впоследствии вышла замуж за герцога Вантадурского и участвовала в судебном процессе — девушки пожелали помогать при родах, содействовать появлению на свет нового отпрыска угасающей семьи. Были здесь и г-жа де Салиньи, сестра покойного маршала де Сен-Жерана, маркиз де Сен-Мексан и маркиза де Буйе.

Когда стало ясно, что роды будут чрезвычайно тяжелые и графиня находится в критическом состоянии, решено было послать нарочных в соседние приходы, чтобы прихожане вознесли мольбы о здравии матери и младенца. В церквах Мулена вынесли на общее обозрение Святые дары.

Повитуха оказывала роженице необходимую помощь одна под предлогом, что так она чувствует себя свободнее. Все ее просьбы быстро и беспрекословно выполнялись. Графиня уже не могла говорить, и жуткая тишина прерывалась лишь душераздирающими криками. В этот момент г-жа де Буйе вдруг строго сказала, что всем надобно удалиться: большое общество утомило графиню. С ней должны остаться лишь те, кто совершенно необходим. Все вышли вслед за маршальшей, увели графа. Он еле держался на ногах, видя ужасные страдания жены. Возле графини остались лишь г-жа де Буйе, повитуха и сестры Кине. Графиня оказалась в руках своих злейших врагов.

Было семь часов вечера. Схватки продолжались, старшая из сестер Кине удерживала роженицу за руку. Граф и мать роженицы ежеминутно посылали кого-нибудь узнать, как продвигается дело. Им отвечали, что все идет хорошо. Вскоре дверь вообще перестали открывать кому-либо.

Спустя три часа повитуха объявила, что если графине не дать немного отдохнуть, она не выдержит страданий. Графине дали выпить несколько ложек какого-то настоя. После этого она погрузилась в такой глубокий сон, что казалась мертвой. Младшая из сестер Кине подумала, что графиня отравлена, и заплакала. Г-жа де Буйе урезонила девушку.

В течение всей этой мрачной и мучительной ночи по коридорам бродила чья-то тень, молча пересекая залы, подходя к дверям спальни, тихо разговаривая с повитухой и г-жой де Буйе. Это маркиз де Сен-Мексан отдавал приказания, подбадривал соучастников, проверял все нити заговора и сам был при этом охвачен страхом, который всегда сопутствует большим преступлениям.

Графиня произвела на свет мальчика, который, едва родившись, попал в руки своих врагов, не защищенный даже слезами и криками матери. Дверь спальни приоткрылась, ввели человека, которого уже ожидали. Это был дворецкий Болье.

Повитуха, сделав вид, что начинает уход за младенцем, встала так, чтобы не было видно, что она делает. Но Болье заметил одно ее неосторожное движение и, бросившись к ней, схватил ее за руку. Преступница давила пальцами на череп ребенка. Болье удалось вырвать у нее несчастного младенца, но с тех пор на голове мальчика навсегда сохранились следы пальцев этой женщины.

Маркиза де Буйе не могла, вероятно, решиться на столь страшное преступление, но скорее всего дворецкий предотвратил его по приказу г-на де Сен-Мексана. Мы полагаем, что маркиз, не доверяя обещаниям г-жи де Буйе вступить с ним в брак после смерти мужа, хотел сохранить этого ребенка, чтобы заставить ее сдержать слово под угрозой разоблачения, если вдруг она решится его обмануть. Мы не видим других причин, которые вынудили бы человека с подобным характером так позаботиться о своей жертве.

Болье приказал запеленать дитя, положил его в корзину, прикрыл полой плаща и вернулся к маркизу со своей добычей. Переговорив с ним, дворецкий прошел низенькой дверью, выходившей к окружавшим замок рвам, оттуда на террасу и перешел через мост, ведущий в парк. В парке было двенадцать ворот — ключи от всех были у него. Дворецкий вскочил на заранее приготовленную лошадь и галопом ускакал.

В селении Эшероль, что в одном лье от замка Сен-Жеран, он остановился у кормилицы, жены перчаточника Клода. Эта женщина первой приложила малыша к груди, но дворецкий, не решаясь задерживаться в селении, столь близко расположенном к замку, пересек реку Алье и, спешившись у некоего Буко, дал покормить ребенка хозяйке дома. Затем он продолжил свой путь в Овернь.

Стояла нестерпимая жара, лошадь выбилась из сил, ребенку явно нездоровилось. На дороге показался возчик, направлявшийся в Риом. Это был некто Поль Буатьон из Эгперса, промышлявший извозом. Болье сторговался с ним, сел в повозку, держа ребенка на руках; лошадь его плелась сзади.

В разговоре с возчиком Болье заметил, что никогда не стал бы так заботиться о ребенке, не будь он из самого знатного дома в Бурбоннэ. К полудню он приехал в селение Дюше. Хозяйка дома, где он остановился, сама кормящая мать, согласилась дать ребенку грудь. Малыш был весь в крови. Женщина согрела воды, вымыла его и перепеленала в чистое.

Возчик довез их до Риома. Болье отделался от него, а сам подался в сторону аббатства Лавуан — в горном селении Декуту между Лавуаном и Тьером у маркизы де Буйе был небольшой дом, куда она временами наезжала.

В Декуту ребенка кормила Габриэль Муано, которой было заплачено за месяц вперед, но кормила она его всего с неделю, поскольку ей отказались назвать родителей ребенка и адрес, куда можно было бы сообщить о нем. Габриэль Муано повсюду рассказала об этом происшествии, и ни одна кормилица в округе не захотела взять на себя заботы о ребенке. Пришлось увезти его из селения Декуту. Отправили его по главной дороге на Бургундию через большой лесной массив — далее следы затерялись.

Эти подробности были подтверждены кормилицами, возчиком и другими людьми в их показаниях на суде. Мы рассказываем о них ввиду их большой важности в уголовном деле. Авторы, которые описывают эту историю и у которых мы заимствовали наши сведения, не сообщают, как дворецкий объяснил свою отлучку из замка: вероятно, маркиз заблаговременно придумал правдоподобный предлог.

Графиня проспала до рассвета. Вся в крови, изнуренная, она проснулась с приятным чувством облегчения. Первые ее слова были о ребенке. Повитуха невозмутимо ответила, что он еще не родился. Сестры Кине, не выдержав подобной наглости, отвели глаза. Графиня заспорила, очень разволновалась, повитуха пыталась ее успокоить, убеждала, что роды вот уже совсем скоро и по признакам, появившимся этой ночью, она родит мальчика.

В то же утро замковая птичница встретила женщину со свертком, спускавшуюся к воде. Она узнала повитуху и спросила, куда та идет так рано и что несет в свертке. Повитуха отвечала, что ничего особенного она не несет, а вот девушка излишне любопытна. Но девушка, сделав вид, будто рассердилась на такой ответ, со смехом дотянула сверток к себе, он раскрылся — там было окровавленное белье.

— Значит, госпожа графиня родила? — спросила девушка.

— Нет, — ответила повитуха, — еще нет.

Девушка не растерялась и возразила:

— Как же нет, если уж госпожа маркиза это сказала, а она там была.

— Слишком болтлива она, коли так говорит, — пробормотала повитуха.

Показания девушки позднее стали самыми важными на суде.

Беспокойство графини на следующий день еще больше усилилось. Крича и плача, она пыталась узнать, что стало с ребенком, уверяла всех присутствующих, что она уже родила и ошибиться в этом не может. Повитуха с поразительным хладнокровием отвечала, что восход луны мешает родам, что надо ждать захода луны и тогда дело пойдет скорее.

Жалобы больных обычно не вызывают большого доверия, но твердость графини могла бы убедить всех, если бы маршальша не вспомнила, что к концу девятого месяца ее собственной беременности у нее были все признаки приближающихся родов, но родила-то она только шесть недель спустя. Эта подробность убедила всех. Повитуха, которая уже не знала, как выиграть время, и потеряла всякую надежду повлиять на непоколебимую уверенность графини, решилась ее погубить. Сказав, что ребенок уже пытается выйти на свет Божий, но не может пройти через родовые пути, она рекомендовала подвергнуть графиню сильной встряске, чтобы помочь ребенку. Графиня отказалась выполнять предложение повитухи, граф же, мать и вся семья так настаивали, что она уступила.

Ее посадили в закрытую карету и целый день возили по вспаханному полю и каменистым дорогам. Ее так трясло, что дыхание перехватывало. Ей понадобились все силы, чтобы вынести это жесточайшее испытание. Напомним, что все это происходило с женщиной, которая только что родила. После этой «прогулки» ее отнесли в постель. Видя, что никого убедить невозможно, она возложила все надежды на Провидение и утешилась молитвами.

Время, которое лечит самое большое горе, понемногу сгладило страдания графини. Скорбь охватывала ее при малейшем поводе, но и она угасла постепенно до тех пор, пока события, о которых мы сейчас расскажем, не всколыхнули ее вновь.

Жил в Париже фехтмейстер, похвалявшийся тем, что брат его служит в одном очень знатном доме. Фехтмейстер был женат на Мари Пигоро, дочери комедианта. Вскоре он умер, оставив в нищете жену и двоих детей. Вдова Пигоро была не на хорошем счету в своем квартале, и никто не знал, чем она живет. Вдруг после нескольких ее отлучек куда-то и нескольких визитов незнакомца, который приходил вечером, прикрывая лицо плащом, всем стали бросаться в глаза ее дорогая одежда, нарядные детские пеленки: в округе узнали, что она кормит чужого ребенка.

Примерно в то же время стало известно, что она дала бакалейщику Рагне две тысячи ливров на сохранение. Через несколько дней после того Пигоро окрестила младенца в церкви Сен-Жан-ан-Грев. Крещение явно было отсрочено, чтобы скрыть происхождение ребенка. Она не обратилась с просьбой быть восприемниками к соседям и сумела убедить священника записать родителей ребенка с ее слов. Крестным отцом она выбрала приходского могильщика Поля Мармиона, который дал младенцу имя Бернар.

Сама Пигоро во время церемонии находилась в исповедальне и заплатила десять су крестному отцу. Крестной матерью стала Жанна Шевалье, нищая.

В церковной книге было записано:

«Марта седьмого дня года тысяча шестьсот сорок второго крещен Бернар, сын… и… крестный отец Поль Мармион, слуга и поденщик общины, крестная мать Жанна Шевалье, вдова Пьера Тибу».

Несколько дней спустя вдова Пигоро передала ребенка на кормление в селение Торе-ан-Бри своей куме. Мужа этой женщины звали Пайар. Ей было сказано, что этот ребенок — сын благородных родителей и что, если понадобится, следует без всяких колебаний предпочесть его жизнь жизни ее собственных детей. Кормилица недолго держала его у себя — она заболела. Ребенка передали в руки вдовы крестьянина Марка Пегена в том же селении. Месяцы кормления были оплачены, и ребенка содержали надлежащим образом. Пигоро сказала этой женщине, что это сын знатного сеньора и что впоследствии он принесет удачу тем, кто за ним ухаживал. Мужчина средних лет, которого в селении приняли за отца ребенка, а Пигоро выдавала за своего родственника, часто приезжал его навещать.

Когда мальчику исполнилось полтора года, Пигоро забрала его к себе и отлучила от груди. У нее было двое своих сыновей. Первого звали Антуан, второй же, Анри, родился 9 августа 1639 года, после смерти отца, убитого в июне, и вскоре умер.

Пигоро вздумала дать имя и происхождение своего умершего ребенка чужому ребенку и тем самым похоронить тайну его рождения. Поэтому она покинула тот квартал, в котором жила, и тайком перебралась в другой приход, где ее никто не знал. Ребенок жил до двух с половиной лет под именем Анри и в качестве второго сына Пигоро, но в это время то ли потому, что кончался договор о кормлении, то ли потому, что были истрачены две тысячи ливров у бакалейщика Ранге и помощи ей больше не поступало, она решила избавиться от ребенка.

Ходили слухи, что она не особенно заботилась о своем старшем сыне, поскольку была вполне спокойна за судьбу второго, и если бы ей пришлось расстаться с одним из них, она оставила бы себе второго, прехорошенького мальчика: ведь крестный у него человек зажиточный и взял на себя все заботы о нем. Она часто рассказывала об этом богатом дядюшке, ее девере, который служит дворецким в одном знатном доме.

Однажды утром привратник особняка Сен-Жеран доложил Болье, что какая-то женщина с ребенком просит его выйти к воротам. Болье и вправду был братом фехтмейстера и крестным отцом второго сына Пигоро. Теперь мы знаем, что это именно он доверил ей выкармливать знатное дитя и приходил, навещать его. Пигоро долго рассказывала ему о своем положении. Взволнованный дворецкий принял от нее ребенка и велел подождать ответа в указанном им месте.

Услышав предложение мужа об увеличении семейства, жена Болье подняла крик, но ему удалось ее успокоить, рассказав о трудных обстоятельствах жизни братней вдовы и о том, как легко они могут облагодетельствовать ее — они ведь живут в доме графа. Затем он обратился с просьбой к хозяевам разрешить ему воспитывать этого мальчика в замке. Он надеялся, что это решение несколько уменьшит груз, отягощавший его совесть.

Граф и графиня вначале воспротивились его намерению: имея уже пятерых детей, он не должен брать на себя новые заботы, но он упрашивал их с такой настойчивостью, что добился того, чего хотел.

Графиня пожелала видеть ребенка и, поскольку собралась ехать в Мулен, велела посадить его в карету, где сидели сопровождавшие ее служанки. Когда ей показали мальчика, она воскликнула:

— Какой хорошенький!

Он и вправду был хорош — белокурый, голубоглазый, с очень правильными чертами лица. Она горячо приласкала его, и он ответил ей тем же. Графиня сразу потянулась к нему всей душой и сказала Болье:

— Я не хочу, чтобы он ехал с моими служанками, я возьму его к себе.

Графиня часто глядела на Анри — за ним сохранилось это имя — с грустью, крепко обнимала его и прижимала к груди.


Граф разделял ее чувства к мнимому племяннику Болье. Они взяли его к себе в дом и воспитывали как ребенка знатного происхождения.

Маркиз де Сен-Мексан и г-жа де Буйе не поженились, хотя старый маркиз де Буйе давно умер. Казалось, они отказались от своих намерений. Маркизу удерживали, вероятно, угрызения совести, маркиз же вновь предался распутству. По-видимому, другие предложения, а в особенности огромные суммы возмещали ему убытки от нарушения маркизой слова.

Он вел светскую жизнь и ухаживал за мадемуазель Жаклин де ла Гард, ему удалось увлечь девушку, она полюбила его, и от неверного шага ее удерживал лишь страх перед беременностью и родовыми муками. Тогда маркиз рассказал ей о повивальной бабке, помогающей рожать без болей и имеющей в этом некоторый опыт. Та же Жаклин де ла Гард рассказала еще, что г-н де Сен-Мексан часто хвастался: он, мол, воспитывает сына губернатора провинции, внука маршала Франции; что, говоря о маркизе де Буйе, он утверждал, что сделал ее богатой и она обязана ему своим состоянием и что, наконец, проезжая вместе с нею через красивое селение, ему принадлежащее, на ее слова «какое красивое место, он ответил, двусмысленно улыбаясь, что знает другое «красивое место»[1], которое позволило ему увеличить свое состояние на пятьсот тысяч экю.

Господину Жадлону де ла Барбезанж, ехавшему с ним вместе из Парижа в почтовой карете, он рассказал, что в его власти находится сын графини де Сен-Жеран.

Маркиз давно не виделся с г-жой де Буйе, теперь же опасность их сблизила. Оба с ужасом узнали о присутствии Анри в доме графа. Они переговорили между собой, и маркиз взял на себя задачу устранить эту опасность. Однако он не осмелился явно предпринять что-либо против ребенка, тем более что кое-какие слухи о его похождениях выплыли наружу, и чета Сен-Жеранов изменила свое отношение к нему.

Болье, всякий день являвшийся свидетелем нежности графа и графини к маленькому Анри, был готов уже много раз выдать себя и признаться во всем. Его замучили угрызения совести. У него с языка подчас срывались слова, которым он не придавал значения — прошло ведь уже много времени, но которые были замечены окружающими. То он говорил, что в его руках жизнь и честь маркизы де Буйе, то утверждал, что у графа и графини причин любить маленького Анри больше, чем им кажется. Он даже предложил однажды на исповеди священнику такой вопрос: «Если человек, который участвовал в похищении новорожденного, вернет его родителям, пусть даже они не узнают свое дитя, будет ли у похитителя чиста совесть?» Неизвестно, что ответил священник, но, судя по всему, его ответ не успокоил дворецкого. Жителю Мулена, поздравившего его с тем, что к его племяннику так хорошо относятся и щедро его одаривают хозяева дома, Болье ответил, что они имеют все основания его любить: он их ближайший родственник.

Все эти намеки были услышаны, но услышаны не теми, кто был кровно заинтересован в этом.

Однажды поставщик иностранных вин предложил Болье бочку испанского вина и налил бутылку для пробы. Вечером того же дня Болье тяжело заболел. Его уложили в постель. Страшные боли мучили его, он судорожно корчился и кричал. Когда же немного приходил в себя, одна мысль не давала ему покоя: он многократно повторял, что просит прощения у графа и графини за то зло, которое им причинил. Окружающие умоляли его не волноваться и не отягощать последние минуты жизни, но он так жалобно просил позвать графа и графиню, что кто-то отправился за ними.

Граф решил было, что речь идет о небольшом ущербе — маленькой сумме денег, не учтенной в счетах, и, боясь ускорить смерть несчастного, велел передать, что прощает его, и отказался идти. Болье умер, унеся тайну с собою.

Был 1648 год. Ребенку исполнилось семь лет. Он был очень ласков и миловиден, и граф с графиней чувствовали, как растет их любовь к нему. Его учили танцам и фехтованию, одевали пажом, и в этом качестве он им служил.

Маркиз де Сен-Мексан, казалось, оставил свои планы. Он занялся махинациями, столь же преступными, как и предыдущие, но правосудие напало на след его злодеяний. Его арестовали днем на улице во время его разговора с лакеем из особняка Сен-Жеран и отправили в Консьержери.

То ли из-за этих слухов, то ли из-за каких-то других намеков, о которых мы уже сообщали, по Бурбоннэ ходили разговоры об истинных обстоятельствах этих событий. Доходили они и до супругов Сен-Жеран, но лишь усугубляли их боль — правда им пока не открывалась.

Между тем граф отправился в Виши на воды. Графиня и г-жа де Буйе сопровождали его. Случай свел их в этом городе с повитухой Луизой Гуайар. Она возобновила свои связи с этим семейством и часто бывала у г-жи де Буйе. Однажды графиня, внезапно войдя в комнату маркизы, услышала, что женщины разговаривают шепотом. Обе тотчас же замолчали и, казалось, смутились.

Графиня все заметила, но не придала значения этому обстоятельству и спросила, о чем шла речь.

— Да так, ни о чем, — ответила маркиза.

— О чем же все-таки? — повторила графиня, видя краску смущения на ее лице.

— Луиза хвалит моего брата: он не сердится на нее.

— За что? — осведомилась графиня у повитухи. — Разве у него есть причины гневаться на вас?

— Я боялась, — неловко ответила Луиза Гуайар, — он сердится на меня за то, что произошло, когда мы все думали, что вы собираетесь родить.

Неясный смысл этих слов и волнение обеих женщин пронзили догадкой несчастную графиню, но она сдержалась и прекратила разговор. Однако ее волнение не укрылось от маркизы. Наутро она велела запрягать лошадей и уехала в свое поместье Лавуан. Такое поведение маркизы усугубило подозрения графини.

Сначала ока хотела приказать арестовать Луизу Гуайар, но потом поняла, что в столь важном деле нельзя рисковать. Она посоветовалась с матерью и мужем, и решено было тихо, без скандала доставить повитуху в замок и допросить. Луиза Гуайар противоречила себе и была многократно уличена во лжи. Впрочем, одного ее страха было достаточно, чтобы изобличить в преступлении. Ее отдали в руки правосудия, и граф Сен-Жеран подал прошение вице-сенешалю Мулена.

Повитуху допросили первый раз. Она признала факт свершившихся родов, но сказала, что графиня родила мертвую девочку, которую она захоронила под камнем возле лестницы, что неподалеку от гумна на заднем дворе.

Судья в сопровождении врача и хирурга побывал на месте, но они не обнаружили ни камня, ни трупа. Искали и в других местах — поиски не дали результатов.

Обо всем известили вдову маршала Сен-Жерана — она предложила немедленно подать в уголовный суд жалобу на эту женщину. Ввиду отсутствия уголовного судьи дело принял к рассмотрению судья по делам гражданским.


На втором допросе Луиза Гуайар показала, что графиня и не рожала вовсе.

На третьем заявила, что графиня родила недоноска.

На четвертом — что графиня произвела на свет мальчика, которого Болье вынес из спальни в корзине.

На пятом допросе, когда ей уже предъявили обвинение, она настаивала на том, что показания о родах графини вырваны были у нее силой. Ни разу она не сказала ни единого слова ни о г-же де Буйе, ни о маркизе де Сен-Мексане.

Едва очутившись в тюрьме, Гуайар срочно посылает своего сына Гиймена сказать маркизе, что она арестована. Маркиза поняла угрозу и пришла в ужас: тут же она отправляет своего конюшего Ла Форестери к председателю суда, своему адвокату и смертельному врагу графа, чтобы посоветоваться с ним, как помочь повитухе и при этом не выдать себя с головой. Адвокат посоветовал добиться прекращения судебного дела и постановления суда о запрещении дальнейшего расследования. Маркиза не поскупилась, и постановление было получено. Но почти тотчас же оно стало ненужным, и запрещение было отменено.

Ла Форестери приказано было отправиться затем в Риом, где жили сестры Кине, и постараться с помощью денег купить их молчание. Старшая из сестер, оставляя службу у маркизы, дала ей пощечину, уверенная в том, что знание ужасной тайны оставит ее безнаказанной, и сказала, что она расскажет обо всем, если ей будет грозить виселица. Эти девицы поручили Ла Форестери передать маркизе, что умоляют вновь взять их на службу. Графиня же обещала им еще более выгодные условия, если они согласятся заговорить, они были даже допрошены от ее имени настоятелем капуцинов, но ничего не сказали. Маркиза вынуждена была снова взять их к себе. Она оставила у себя младшую, а старшую выдала замуж за Делиля, своего дворецкого.

Эти странные откровения поразили Ла Форестери, и дальнейшая служба у такой хозяйки показалась для него невозможной. Он решил оставить этот дом. Маркиза, рассчитывая его, предупредила: если он будет нескромен и расскажет хоть слово из того, что узнал от сестер Кине, она велит дворецкому Делилю заколоть его кинжалом.

Таким образом, она укрепила свою линию обороны и чувствовала себя в безопасности. Но случилось так, что некий Прюдан Бере, дворянин и паж маркиза де Сен-Мексана, который пользовался доверием своего господина и навещал его в тюремной камере в Консьержери, пролил свет на эти события. Его хозяин рассказал ему все подробности родов графини и похищения ребенка.

— Я удивляюсь вам, сударь, — ответил паж. — Вы отягощены таким множеством прискорбных дел, так почему бы вам не очистить свою совесть хоть в данном случае?

— Я рассчитываю, — пояснил маркиз, — вернуть ребенка отцу. Это приказ капуцина, которому я открыл на исповеди, что похитил незаметно для семьи внука маршала Франции и сына губернатора провинции.

Маркизу разрешалось под честное слово время от времени покидать тюрьму. Это обстоятельство пусть не удивляет читателей: всем известно, какие представления о чести хранили дворяне того времени, даже преступники. Пользуясь относительной свободой, маркиз повел своего пажа взглянуть на ребенка. Мальчику исполнилось уже семь лет, он был белокур и очень хорош собой.

Маркиз сказал пажу:

— Посмотрите хорошенько на этого ребенка и запомните его. Возможно, вам придется приносить мне вести о нем.

Тогда-то он и рассказал пажу, что этот ребенок — сын графа де Сен-Жерана.

Суд, до которого дошли эти слухи, счел, что имеет в руках решающие доказательства, но слухи эти распространились как раз в тот момент, когда возбуждение других судебных дел против маркиза лишило его надежды скрыться от правосудия. В Консьержери были спешно посланы полицейские, но тюремщики остановили их, заявив, что маркиз нездоров и сейчас у него священник, который причащает его. Полицейские настаивали на своем. Тюремщики подвели их к камере. Оттуда выбежал священник с криком, что нужно срочно найти людей, которым больной хочет открыть тайну, что он безнадежен, что отравился. Все вошли в камеру.

Господин де Сен-Мексан метался на тюремной кровати, вид у него был самый жалкий: он то рычал, как дикий зверь, то бормотал бессвязные слова:

— Господина графа… Позовите… Графиня де Сен-Жеран… Пусть придут».

Полицейские уверили его, что он может говорить при них. Один решился даже сказать, что граф находится здесь, в камере. Маркиз повернулся и прошептал:

— Я скажу вам…

Тут он испустил громкий крик и упал бездыханный.

Казалось, судьба постаралась заставить замолчать всех, кто мог бы сказать правду. Однако признание умирающего и заявление священника, который его соборовал, явились важным свидетельством для суда.

Первый судья, разобрав все обстоятельства, о которых мы уже рассказали читателю, свел их в единое целое. Показания возчиков, кормилицы, лакеев сравнивались, пути скитаний и различные приключения ребенка прослеживались с первого дня жизни до появления в деревне Декуту. Суд, устанавливая истину, не мог не добраться и до маркизы де Буйе. Ее должны были взять под арест, но этого не случилось благодаря большим усилиям графа де Сен-Жерана. Он не захотел потерять сестру, бесчестье которой отразилось бы и на нем самом. Маркиза удалилась от света, жила уединенно и вскоре умерла, унеся в могилу свою тайну.

Судья из Мулена огласил наконец приговор, в котором повитуха была уличена в том, что скрыла ребенка, рожденного графиней, и мерой наказания после пытки назначалась для нее казнь через повешение. Обвиняемая подала протест на приговор суда. Позже ее перевели в Консьержери.

Едва лишь чета Сен-Жеранов ознакомилась с доказательствами, одно за другим появлявшимися по ходу процесса, они более не сомневались: паж — это их родное дитя. Тотчас же с нею сняли ливрею пажа, возвратили титул и все права. Он получил имя графа де ла Палис.

Между тем человек по имени Секвиль рассказал графине, что он открыл нечто для нее весьма важное: ребенок был крещен в 1642 году в Сен-Жан-ан-Грев и некая Мари Пигоро принимала в этом деятельное участие.

Был произведен розыск, и обнаружилось, что ребенок воспитывался в селении Торси. Граф добился постановления суда, разрешающего ему уведомить обо всем судью в Торси. Он не забыл ничего, что могло бы помочь восстановить истину — он даже добился разрешения еще раз произвести следствие и напечатать увещевательное послание. Тогда старшая из сестер Кине сказала маркизу де Канийаку, что граф слишком далеко ушел в своих поисках, а надо бы искать поближе. После этих новых подтверждений истина вырисовалась со всей четкостью.

Ребенок, предъявленный комиссаром суда кормилицам и очевидцам из Торси, был ими опознан как по следам пальцев повитухи на голове, так и по цвету белокурых волос и голубых глаз. Главным доказательством явился неизгладимый след пальцев повитухи. Свидетели показали, что Пигоро, навещая ребенка вместе с каким-то знатным господином, всегда говорила, что некий вельможа доверил ей воспитание своего сына и что он облагодетельствует и ее и тех, кому еще предстоит его воспитывать.

Крестный отец ребенка, Поль Мармион, поденщик, лавочник Рагне, представивший две тысячи ливров, служанка Пигоро, слышавшая от своей хозяйки слова, что граф обязан принять этого ребенка; свидетели, показавшие в ходе судебного следствия, что Пигоро говорила им, будто этот ребенок весьма знатного происхождения и не пристало ему носить ливрею пажа, — все эти свидетели представили неотразимые для разумного человека доказательства. Нашлись и другие.

Живя в замке Сен-Жеран, ребенок иногда навещал вдову Пигоро, которую считал своей матерью. В то же время с ним у вдовы Пигоро встречался и маркиз де Сен-Мексан. Прюдан Берже, паж маркиза, сразу же узнал и Пигоро и ребенка, которого видел у Пигоро и о происхождении которого ему рассказал маркиз. Наконец, многие другие свидетели, заслушанные как в провинциальном парламенте, так и судьями в Торси, Кюссе и прочих местах, давали сведения столь точные и очевидные в пользу истинного происхождения молодого графа, что дольше тянуть с обвинительным заключением не было смысла.

Суд постановил принять решение об обязательной явке на суд вдовы Пигоро, что не было сделано в ходе первого следствия.

Эта решительная мера поразила интриганку, но она попыталась выпутаться.

Вдова герцога Вантадурского, дочь маршальши де Сен-Жеран от второго брака, единокровная сестра графа Сен-Жерана, и графиня де Люд, дочь маркизы де Буйе, то есть те, у кого молодой граф отнимал богатое наследство маршала де Сен-Жерана, пришли в большое волнение и тоже решили вмешаться в дело. Вдова Пигоро разыскала их, и, естественно, сговор состоялся.

Таким образом, возник новый знаменитый судебный процесс, который надолго завладел вниманием всей Франции и очень напоминал известную поставленную перед Соломоном задачу о двух матерях, предъявляющих права на ребенка.


Маркиз де Сен-Мексан и г-жа де Буйе остались непричастны к делу. Все действие развернулось вокруг вдовы Пигоро и дам де Люд и де Вантадур. Дамы, вероятно, были вполне чистосердечны, отказываясь верить в преступление, будь им известна истина, они вряд ли были бы способны сопротивляться так долго и так настойчиво.

Они успокоили Луизу Гуайар, которая в тюрьме заболела, и, посоветовавшись с нею, решили:

что обвиняемые подадут апелляцию; что вдова Пигоро подаст просьбу о пересмотре решенного гражданского дела и опротестует вынесенный приговор и результаты очных ставок со свидетелями;

что они подадут апелляцию против злоупотреблений при получении и публикации увещевательных посланий;

что они подадут апелляцию на решение первого судьи, который приговорил повитуху к смертной казни;

и наконец, чтобы дать делу другой оборот, Пигоро решительно оспорит факт материнства графини, предъявляя на ребенка свои материнские права, и что дамы будут поддерживать ее в том, что роды графини были обманом, к которому она прибегла, чтобы убедить всех, что у нее есть ребенок.

В это время в тюрьме умерла повитуха Луиза Гуайар, которую свели в могилу угрызения совести и отчаяние. После ее смерти сын Гиймен признался, что она часто говорила ему, что графиня родила сына, которого Болье украл, и что ребенок, которого привели к Болье в замок Сен-Жеран, был тем самым украденным ребенком. Молодой человек признался также, что он скрывал истину, поскольку она могла повредить его матери, и что дамы де Люд и де Вантадур помогали ей в тюрьме и деньгами и советами.

Допрос обвиняемых и показания дам де Люд и де Вантадур были рассмотрены на семи совместных заседаниях трех палат суда. Процесс шел со всей медлительностью и путаницей того времени.

После речей защитника, долгих и специальных, товарищ прокурора палаты и кассационного суда Биньон принял сторону г-на графа и г-жи графини де Сен-Жеран. В заключение он предложил:


«Вдове Пигоро в гражданском иске в форме письменной просьбы, предъявленной суду, отказать; всем апеллянтам и обвиняемым во всех их просьбах и протестах против приведения решений в исполнение отказать; приготовить их к штрафу и возмещению судебных издержек. По причине наличия достаточных доказательств виновности вдовы Пигоро и того, что она не выполнила требования об обязательной личной явке, он настаивает, чтобы она теперь же была помещена на скамью подсудимых, полагаясь, однако, в этом вопросе на благоусмотрение суда».

Решением, вынесенным судьей де Мемом из уголовной палаты 18 августа 1657 года, постановлялось:

дамам, подававшим протесты, и обвиняемым в исках отказать, взыскать с них штраф и судебные издержки; запретить Пигоро выезд из Парижа и его предместий; постановление приобщить к делу.

Такой оборот дела нанес удар по позициям дам де Люд и де Вантадур, но они очень скоро нашли в себе силы вновь и с еще большей решимостью вступить в борьбу. Дамы эти, всякий раз возившие Пигоро на очные ставки в своей карете, научили ее, чтобы отсрочить окончательный приговор, подать новое прошение, где она добивалась бы, чтобы ей была дана очная ставка со свидетелями, говорившими о беременности и родах графини.

Судебное заседание по этому иску состоялось 28 августа 1658 года, и было вынесено решение об очной ставке, но при одном условии: чтобы участвовать в очной ставке, Пигоро должна была сесть под арест на три дня в тюрьму Консьержери.

Это решение, последствий которого Пигоро весьма опасалась, так ее поразило, что, взвесив все за и против, ту выгоду от процесса, которую она потеряет при бегстве из города, и ту опасность, что будет угрожать ее жизни, едва лишь она окажется в руках правосудия, она решилась оставить свои претензии на лжематеринство и тайком уехала в чужие края. Это последнее обстоятельство вполне могло бы обескуражить г-жу де Люд и г-жу де Вантадур. Но у тех было достаточно сил и упорства.

Против Пигоро было возбуждено дело о неявке в суд, против других обвиняемых дело шло полным ходом. Граф де Сен-Жеран выехал в Бурбоннэ для исполнения решения суда об очной ставке свидетелей. Едва появившись в своей провинции, он вынужден был прервать хлопоты: нужно было принимать короля и королеву-мать, возвращавшихся из Лиона через Мулен.

Он представил их величествам графа де ла Палис как родного сына. Сообразно этому они его и приняли.

Во время пребывания короля и королевы в замке Сен-Жеран граф заболел, изнуренный теми стараниями и усердием, которые он проявил, чтобы достойно принять высоких гостей. Во время болезни граф внес изменения в свое завещание: он признал сына, назначил душеприказчиками г-на де ла Баррьера, интенданта провинции, и г-на Виале, казначея Франции, и поручил им завершить судебный процесс. Его последние слова были обращены к жене и сыну. Единственное, что его огорчало, — невозможность самому довести дело до конца. Он скончался 31 января 1659 года.

Графиня де Сен-Жеран посвятила процессу все свои силы. Дамы де Вантадур и де Люд добились получения завещательных писем в пользу истца, которые им удалось утвердить в суде Шатле заочно. Одновременно они подали апелляцию на приговор судьи, который отдал опеку над юным графом его матери-графине, а попечительство — г-ну де Бомпре. Графиня, со своей стороны, подала апелляцию на постановление об утверждении завещательных писем и сделала все возможное, чтобы довести тяжбу до суда парламента. Дамы отправили свою апелляцию в Большую палату, рассчитывая, что им не придется принимать участие в заседании парламента.

Не станем углубляться в мрачный лабиринт старинных судебных процедур. По истечении трех лет графиня получила следующее постановление суда от 9 апреля 1661 года, в котором сам король объявлял:

«Истребовав решение по гражданскому иску, слушанному в парламенте, равно как рассмотрев апелляции сторон и ходатайства дам де Люд и де Вантадур, возвращаю судебные дела трем судебным палатам для решения совместного или раздельного, как они сочтут нужным».

Графиня вернулась к исходной точке процесса. Судебное дело занимало уже большое количество томов. Адвокаты и прокуроры наперебой состязались в составлении посланий друг другу. После еще одной бесконечной судебной процедуры и выступлений еще более сложных и запутанных, чем прежде, вышло наконец постановление, отвечавшее выводам г-на генерального прокурора и гласившее:


«Не останавливаясь на ходатайстве дам Мари де ла Гиш и Элеоноры де Буйе, поскольку расследование закончено, апелляции же оставлены без последствии и т. д., и проявляя внимание к прошению усопшего Клода де ла Гиш и Сюзанны де Лонгоне от 12 августа 1658 года, постановляю: считать окончательным решение, вынесенное судом.

Признать Бернара де ла Гиша истинным и законным сыном Клода де ла Гиша и Сюзанны де Лонгоне и признать его право на обладание именем и гербом дома де ла Гиш и всем достоянием, оставленным Клодом де ла Гиш, его отцом, и запретить Мари де ла Гиш и Элеоноре де Буйе это оспаривать.

Элеоноре де Буйе и Мари де ла Гиш в ответ на их обращения от 4 июня 1664-го, 4 августа 1665-го, 6 января, 10 февраля, 12 марта, 15 апреля, 2 июня 1666 года в иске отказать, обязав их возместить судебные издержки.

Объявляю, что упущения, имевшие место противу Пигоро, исправлены, она надлежащим образом изобличена в преступлениях, которые ей вменяют в вину, и в качестве наказания приговорена к повешению на Гревской площади города, если она будет поймана и взята под, стражу, если же нет, то на указанной виселице на той же Гревской площади будет повешен ее портрет. Все ее имущество, приобретенное ею или отобранное у тех, у кого оно хранилось, конфискуется; у вышепоименованных конфискуется также сумма в 8 сотен парижских ливров, предварительно взысканная в пользу короля на содержание заключенных в тюрьме Консьержери и другие расходы».

Никогда не было еще процесса, который с таким упорством велся обеими сторонами, в особенности той, которая должна была его проиграть. Что касается графини, она сыграла роль подлинно библейской матери, приняв происшедшее настолько близко к сердцу, что часто говорила судьям, что, если они не признают ее сына, она обвенчается с ним и оставит ему все свое состояние.

Молодой граф де ла Палис, ставший по смерти отца графом де Сен-Жеран, женился в 1667 году на Клод Франсуазе Мадлене де Вариньи, единственной дочери Франса де Монфревиля и Маргариты Журден де кардон де Канизи. У них родилась в 1688 году единственная дочь, которая постриглась в монахини. Граф умер в возрасте пятидесяти пяти лет. Так угас этот знаменитый род.

Примечания

1

По-французски «красивое место» (beau lieu) звучит так же, как фамилия Болье (Baulieu).

(обратно)

Оглавление

  • *** Примечания ***