КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405188 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 146380
Пользователей - 92069
Загрузка...

Впечатления

lionby про Корчевский: Спецназ всегда Спецназ (Боевая фантастика)

Такое ощущение что читаешь о приключениях терминатора.
Всё получается, препятствий нет, всё может и всё умеет.
Какое-то героическое фентези.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
greysed про Эрленеков: Скала (Фэнтези)

можно почитать ,попаданец ,рояли ,гаремы,альтернатива ,магия, морские путешествия , тд и тп.читается легко.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
RATIBOR про Кинг: Противостояние (Ужасы)

Шедевр настоящего мастера! Прочитав эту книгу о постапокалипсисе - все остальные можно не читать! Лучше Кинга никто не напишет...

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
greysed про Бочков: Казнить! (Боевая фантастика)

почитал отзывы ,прям интересно стало что за жуть ,да норм читать можно таких книг десятки,

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Архимед про Findroid: Неудачник в школе магии или Академия тысячи наслаждений (Фэнтези)

Спасибо за произведение. Давно не встречал подобное. Читается на одном дыхании. Отличный сюжет и постельные сцены.
Лёхкого пера и вдохновения.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Зуев-Ордынец: Злая земля (Исторические приключения)

Небольшие исправления и доработанная обложка. Огромное спасибо моему украинскому другу Аркадию!

А книжка очень хорошая. Мне понравилась.
Рекомендую всем кто любит жанры Историческая проза и Исторические приключения.
И вообще Зуев-Ордынцев очень здорово писал. Жаль, что прожил не долго.

P.S. Возможно, уже в конце этого месяца я вас еще порадую - сделаю фб2 очень хорошей и раритетной книжки Строковского - в жанре исторической прозы. Сам еще не читал, но мой друг Миша из Днепропетровска, который мне прислал скан, говорит, что просто замечательная вещь!

Рейтинг: +5 ( 7 за, 2 против).
Stribog73 про Лем: Лунариум (Космическая фантастика)

Читал еще в далеком 1983 году, в бумаге. Отличнейшая книга! Просто превосходнейшая!
Рекомендую всем!

P.S. Посмотрел данный фб2 - немножко отформатировано кривовато, но я могу поправить, если хотите, и перезалить.
Не очень люблю (вернее даже - очень не люблю) править чужие файлы, но ради очень хорошей книжки - можно.

Рейтинг: +7 ( 8 за, 1 против).
загрузка...

Рюриковичи (fb2)

- Рюриковичи (а.с. ЖЗЛ-1433) (и.с. Жизнь замечательных людей-1433) 4.7 Мб, 626с. (скачать fb2) - Дмитрий Михайлович Володихин

Настройки текста:



Д. М. Володихин Рюриковичи

Серия биографий. Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Государи, воеводы, святые

Династия Рюриковичей правила Русью семь с половиной веков.

Судьба нашей страны намертво сплетена с судьбой этого рода. Принадлежавшие к нему личности оказали заметное влияние на политику, культуру, веру, быт русского Средневековья. Их именами наполнены учебники, фильмы, исторические романы. Их живописные изображения висят в картинных галереях и украшают стены храмов. О их деяниях по сию пору спорят историки. Через жизни Рюриковичей видна жизнь русского народа — ведь они его известнейшие представители.

Генеалогическое древо Рюриковичей — кровеносная система, по которой веками текли живые соки государства Российского.

В конце IX столетия на Руси появится сам родоначальник династии, а в 1610 году потеряет власть последний государь из этого разветвленного семейства. Но еще очень долго вельможи Рюриковичи будут стоять у подножия русского трона и влиять на державные дела. Русская история знает сотни выдающихся личностей из рода Рюрика. Это ведь не только правители, но еще и знаменитые полководцы, православные святые, политические деятели, просветители, писатели и поэты — хотя помнят в первую очередь именно государей…

Очень трудно отобрать три с половиной десятка биографий из целого моря знаменитых Рюриковичей. За пределами этого списка обязательно останется немало ярких персон, достойных самого пристального внимания. Но те, кого можно назвать «звездами» первой величины, люди-вехи исторического процесса, на страницах этой книги «портреты» получили.

Конечно же к памяти каждого из них автор этих строк прикасался с почтением. Герой ли он, злодей ли, великий реформатор или же великий неудачник — в любом случае история его жизни составляет драгоценную частицу той культурной почвы, из которой выросло современное русское общество. И, следовательно, требует внимательного отношения, душевного труда, естественной деликатности. С другой стороны, априорное уважение к великим личностям прошлого должно соединяться с полной честностью в рассказе о их деяниях. Автору остается надеяться, что он, работая над книгой, не отступил от этого рецепта.

Очерки, посвященные одним Рюриковичам, — больше по объему, другим — меньше. И дело тут не только в историческом масштабе каждой конкретной фигуры. Важнее другое. По некоторым эпохам исторические источники предоставляют больше сведений, по некоторым — меньше. Невозможно уравнять, например, князя Михаила Черниговского, великого князя Ивана Калиту и царя Федора Ивановича. Первый из них действовал в середине XIII века, второй правил в середине XIV века, а третий царствовал на исходе XVI столетия. Чье значение для русской истории, для русской культуры, для православия больше? Трудно сказать. Тот, кто дольше правил? Но этот критерий — формальный. Что же касается неформальной стороны дела, то княжение первых двоих относится ко времени, скудно представленному в летописях и иных исторических памятниках. Особенно скверно обстоят дела с известиями о ранних государях московской ветви Рюриковичей, в том числе об Иване Калите. А 14 лет царствования Федора Ивановича отменно реконструируются по тем же летописям, документам, сочинениям иностранцев и т. п. О нем известно в десятки раз больше, чем об Иване Калите. Таким образом, если попытаться «уравнять объемы», то получится странный перекос: биографические очерки об одних Рюриковичах до отказа наполнятся живыми «показаниями источников», само время их зазвучит на разные голоса, в то время как на долю других останутся горсточка твердо установленных фактов да бесконечное мертвенное теоретизирование. Ничего доброго в подобном подходе нет. Гораздо честнее, думается, больше рассказывать о тех, о ком сама история рассказывает больше.

Вот почему статьи, посвященные ранним Рюриковичам, как правило, намного меньше тех, которые относятся к Рюриковичам Московского государства. Ведь последние полтора века в судьбах Рюриковичей на Русской земле отражены в исторических памятниках на порядок подробнее.

Автор выражает горячую благодарность С. В. Алексееву за помощь в работе над книгой.

Рюрик Основатель династии

Разветвленное древо потомков Рюрика в своем корне имеет несколько кратких известий русской летописи о первопредке. Сведения, изложенные там, весьма скудны. Подлинно научных теорий, остроумных гипотез и совершенно анекдотического бреда воздвигнуто вокруг ничтожных по объему свидетельств столько, что совокупность сей умственной работы можно сравнить с городом, выстроенным вокруг яблони.

По сведениям летописца, в 859 году вся территория будущей Руси оказалась поделена на несколько зон данничества по отношению к соседям. Варягам платили северные племенные союзы славян и финно-угров — чудь, меря, кривичи, словене. Хазарам платили те, кто жил южнее: вятичи, поляне, северяне. Очевидно, такое положение вещей не устраивало ни славянские племена, ни финно-угорские. Они искали перемен.

И вот под 862 годом «Повесть временных лет» сообщает: «Изгнаша варяги за море и не даша им дани и почаща сами в собе володети (иными словами, управлять своей землей самостоятельно. — Д. В.). И не бе в них правды. И вста род на род, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. И реша: “Сами в себе поищем собе князя, иже бы вол одел нами и судил по праву”. И идаша за море к варягам, к руси, сице бо ся звахуть [1] и варязи суть, яко се друзии зовутся свие, друзие же урмане, англяне, друзии готе, тако и си. Реша руси чудь и словени и кривичи: “Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Да пойдете княжить и вол одеть нами”. И избрашася три братеники с роды своими и пояша по собе всю русь. И придоша старейший Рюрик, седе Новегороде, а другие Синеус на Белеозере, а третий Изборсте — Трувор. И от тех варяг прозвася Руская земля. Новгородци ти суть людья новгородци от рода варяжска. Преже бо беша словени. По дву же лету Синеус умре и брат его Трувор. И прия власть Рюрик. И раздая мужем своим грады: овому Полотеск [2], овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городом суть находницы варязи. А первии насельницы в Новегороде — словене, в Полотьски — кривичи, в Ростове — меря, в Белеозере — весь, в Муроме — мурома. И теме всеми обладаша Рюрик».

Из всех лет княжения Рюрика до сведения летописца дошло лишь одно крупное событие. Новгородскому правителю служили «два мужа», не имеющих отношения ни к его семейству, ни вообще к варяжской знати, — Аскольд и Дир. Они отпросились со своими родами к Константинополю (то ли в поход, то ли на службу императору). Двигаясь вниз по течению Днепра, они обнаружили «городок» племенного союза полян, основанный, по легенде, братьями Кием, Щеком и Хоривом. «Городок» Киев платил дань хазарам. Аскольд с Диром и множеством варягов осели в Киеве, взяв тут власть вместо хазар. Рюрик, князь Новгородский, до конца княжения не вмешивался в киевские дела. Возможно, даже не имел представления о том, что происходит столь далеко — на среднем течении Днепра.

А уже под 879 годом обнаруживается краткое известие: Рюрик умер, передав княжение и попечительство над своим маленьким сыном Игорем некому родичу Олегу.

Каждое слово в этих кратких известиях получило по нескольку толкований. Каждая фраза имеет множество трактовок.

Так, в точности неизвестно, кто такой Рюрик и откуда его призвали на княжение. Выводили его из пруссов, из свеев, из западных славян-ободритов и т. п. Последняя версия пользовалась одно время широкой популярностью: в связи с историей Рюрика в разных источниках всплывают имена западнославянского правителя Гостимусла и новгородского «старейшины» Гостомысла, в коих подозревают одно лицо. Видимо, какая-то славянская «струя» могла пройти через биографию Рюрика, например, родство со славянскими правителями через брак или по женской линии.

Гипотеза, получившая признание большинства специалистов, состоит в следующем: Рюрик древнерусских летописей — конунг Рёрик, выходец из династии Скьёльдунгов, к которой принадлежали короли данов. Иногда его не совсем правильно именуют Рёриком Ютландским. Рёрик королем не бывал, более того, его владения на Ютландском полуострове, где закрепились даны, были незначительны по территории и удерживались им недолго. Франкские короли за военные услуги даровали Рёрику области, относящиеся к Фризии и Зеландии (территория современных Нидерландов).

Биография этого правителя, бешеного пирата и неустанного вождя завоевательных походов, довольно подробно отражена западноевропейскими источниками. Но между 863 и 870 годами в ней возникает лакуна. Многие специалисты предполагают, что именно в эту пору славяне и позвали к себе неукротимого варяжского вожака. Тогда получается, что Русь он покинул не в 879 году, а намного раньше, и не в виде души, отлетающей для встречи с Господом [3], а как вполне здравствующий, хотя уже и не юный государь Фризии. Между 873 и 882 годами он действительно скончался. Но вот на Руси ли? Бог весть.

Откуда его призвали и какую именно ветвь скандинавов он привел с собой — также вопрос, который не имеет четкого ответа. В одном из вариантов «Повести временных лет» говорится, что прежде Новгорода Рюрик являлся правителем Ладоги (ныне — село Старая Ладога). А Ладога, или, как называли ее скандинавы, Альдейгьюборг, — город с очень непростой историей. Его основали еще до прихода славян выходцы из Северной Европы, скорее всего, даны или пришельцы из современной Южной Швеции. Их поселение возникло не позднее 50-х годов VIII века. Оно скоро сделалось центром торговли, кораблестроения и… воинских набегов на окрестности. Поэтому между скандинавами и славянами завязалась борьба за обладание Ладогой. Когда славяне «изгнаша варягов за море», они, скорее всего, ликвидировали ладожскую военную базу беспокойных соседей. Но позднее варяги еще вернутся туда. И, очень возможно, Рюрик, призванный на Русь, первое время, по старой памяти, княжил именно там. По одной из версий, Рёрик-Рюрик не имеет отношения к Ютландии и Фризии, он выходец из местной, то есть ладожской, династии скандинавов; эта версия не получила широкого распространения в научных кругах, но имеет свой резон.

Возвращаясь к Рёрику Ютландскому: Новгород, куда его «перевели» позднее, — очевидно, не совсем тот город, который сейчас носит это название. В древности резиденцией князей, правящих Новгородом, являлось Городище — укрепленное поселение в двух с лишним километрах от современного центра города. Позднее его прозвали «Рюриковым городищем». Оно возникло раньше торгово-ремесленного городка, переросшего в X–XI веках первоначальный, древний город местных славян и отобравшего у «старика» имя. И Рюрик, скорее всего, правил Северной Русью именно отсюда, из Городища.

В Ладоге ли он вокняжился, сразу ли попал в Новгород, вопрос не настолько важный по сравнению с другим: откуда Рюрика призвали? Из его фризских или зеландских владений? С Готланда? С территории современной Норвегии? Дании? Южной Швеции? Северной Германии? Если речь идет о Фризии и тем более о Зеландии — той, которая на территории Нидерландов, то это, мягко говоря, области, куда славянским послам пришлось бы добираться далековато… Удачливого варяжского лидера они могли отыскать и поближе. У Рёрика Ютландского, если это действительно он, хватало причин утратить свои земли — он вел бурную, полную опасностей жизнь, то завоевывал новые территории, то терял их, а заодно лишался и давно обретенных им областей. Таким образом, его могли отыскать, обезземеленного и лишившегося милости франкских королей, где-нибудь поближе к стране Гардарики — так скандинавы именовали земли, на которых вырастет Древнерусское государство. А потом конунг мог вернуться и возвратить себе кое-что из прежних владений. Но это — чисто теоретически.

Летописец вполне определенно исключил из числа народов, какие можно было бы считать «варяжской русью», англов, свеев, урман (так именовались норманны в целом, но в первую очередь норвежцы), готов (скорее всего, готландцев). Кто же остался? Во-первых, южношведский племенной союз гётов, которых иногда ассоциируют с ютами. Во-вторых, даны — в то время один из могущественнейших народов Европы. Рёрик — дан по крови. Владением данов в ту пору являлся остров Зеландия (не имеет отношения к Нидерландам, относится к территории современной Дании). Древним центром данов, имеющим сакральное значение, был город Роскилле, название которого верно произносится как Рускилле. Если Рёрик отступил сюда из прежних своих владений, расположенных намного западнее, то здесь он мог заниматься набором новых дружин. Аналогичным образом судьба могла привести его и на остров Рюген — владение западнославянского племени руян, время от времени оказывавшееся в подчинении у данов. Годится любая из этих гипотез, помимо них высказывались и иные, а точного ответа нет. И до Рюгена, и до Роскилле из Новгорода или Ладоги гораздо ближе, чем до Фризии, а также иных западных земель, коими владел Рёрик. Отсюда и русь, которая, всего вероятнее, — зеландские даны из Роскилле либо руяне. Притом, скорее, именно даны, ведь летопись относит «русь» к числу варяжских народов.

В отношении Синеуса с Трувором также высказывались самые разные предположения, вплоть до того, что их не признавали историческими личностями. По мнению нескольких крупных специалистов, слова «синеус» и «трувор» — отголосок не понятых летописцем-славянином древнешведских слов «синэ хюс» («свой дом») и «тру варинг» («верная дружина»). Вся фраза могла значить, что Рюрик прибыл на Русь со своим домом, то есть родом или семейством, и верной дружиной. Другой вариант: вместо «тру варинг» читать «тру эра» — «истинная слава». Стало быть, Рюрика сопровождали его семейство и честно заработанная слава. Еще один вариант: «тру вар» — «верным был» или «честным был». Возникает новый перевод: Рюрик явился с той частью своего семейства, которая проявила к нему верность.

Однако подобное толкование встретило немало возражений. И перевод выходит с натяжкой, и звучание этих слов в древнескандинавских языках было иным, и расставлялись в предложении они иначе, и сам Рюрик — дан, а не свей — вряд ли стал бы пользоваться языком иного народа. Тот же «хюс» означает, скорее, не «род», а именно «дом» в смысле «здание». Да и «варинг» не очень-то переводится как «дружина»…

К именам «Синеус» и «Трувор» придумано еще несколько «переводов». Но до сих пор не доказано, что это именно неправильно переведенные словосочетания, а не настоящие имена. Весьма возможно, Синеус и Трувор действительно существовали и Рюрик отдал им подчиненные княжения.

Подводя итоги, хотелось бы напомнить: Рюрик, кем бы он ни являлся, не стал правителем всей Руси. Он всего лишь оказался призван на княжение новгородцами и основал династию. Ни новой государственности он не создал, ни объединения восточнославянских земель под своей рукой не достиг.

Скандинавские народы находились примерно на той же стадии развития, что и восточнославянские. Они не могли «передать опыт государственного строительства», поскольку собственные государства у большинства из них сложатся позднее, чем на Руси. Между тем на восточнославянских землях ко времени призвания Рюрика уже существовали собственные протогосударственные объединения — племенные союзы, коалиции («конфедерации») племенных союзов и даже, по мнению некоторых специалистов, обширные «империи» — «каганаты». Не могли скандинавы без согласия и прямой военной помощи славян править ими, поскольку располагали слишком незначительными силами для успешного захвата огромных территорий. Они могли получать плату за использование их дружин для обороны славянских земель и за решение тех сложных дел, где требовался верховный арбитр, стоящий «над схваткой». Не при Рюрике, а гораздо позднее власть скандинавских пришельцев переродится из прерогатив военных вождей и судебных арбитров в прерогативы государей. К тому времени они успеют крепко ославяниться…

Игорь Лихоимец

В 879 году скончался Рюрик, правитель новгородский и ладожский. При кончине его никакого Древнерусского государства еще не существовало. Наследником Рюрика на его княжении стал Игорь, пребывавший в младенческом возрасте. «Умерило Рюрикови, — говорит летопись, — предаст княженье свое Олгови от рода ему суща, выда ему сын свой на руце Игорь, бысть бо детеск вельми». Олег был представителем рода Рюрикова, но не сыном и не родным братом Рюрика, а, может быть, племянником или двоюродным братом [4].

Олег совершил несколько больших походов: вместе с варяжской дружиной, ополчением словен, кривичей, мери и чуди он взял Смоленск, а затем Любеч. Расширив свои владения, Олег решился на более рискованный шаг.

Он привел воинство к «горам киевским», где правили тогда могущественные вожди Аскольд и Дир. Хитростью Олег заманил их в ловушку. В ту пору Игорь еще оставался маленьким мальчиком. Именем его Олег повелел убить Аскольда с Диром, как правителей некняжеского рода. Захватив Киев, сделав его столицей, он объединил юг и север Руси. Условно именно это событие, поставленное летописцами под 882 годом, считают истоком древнерусской государственности.

Здесь, на Киевщине, Олег начал «городы ставити», а также установил для мери, словен и кривичей дань в пользу варягов. Позднее он вооруженной рукой принудил к данничеству древлян и северян. Последние ранее платили тяжелую дань Хазарскому каганату, Олег же установил им более легкую. Радимичи заупрямились было, и тогда Олег определил им дань столь же обременительную, как и хазарская. С племенными союзами уличей и тиверцев киевский правитель начал войну, однако те оказали более упорное сопротивление. Когда от них удалось добиться дани — вопрос дискуссионный. Судя по летописи, в ту пору Олегу подчинялись, помимо Киева, Новгорода, Смоленска и Любеча, также Чернигов, Полоцк, Переяславль-Южный и Ростов.

На годы его княжения пришлось и не столь славное событие: через Киевскую землю прошел великий поток переселяющихся западнее «угров» (венгров). Грозное движение целого народа не привело к большой войне, но и остановлено быть не могло. Между тем венгры относились к славянам враждебно.

Игорь понемногу подрастал, во всем слушаясь Олега. Из Псковской земли, возможно, из местности близ Изборска, ему привели жену — Ольгу.

Под 907 годом летопись приписывает Олегу победоносный поход на византийцев. Он взял огромный выкуп да еще навязал грекам исключительно выгодные условия приема купцов-русов в Константинополе — Царьграде. Несколько лет спустя договор был возобновлен и расширен. Теперь он определял еще и порядок судопроизводства по поводу преступлений, касавшихся русов или их имущества и совершенных на территории Византии (912 год).

Вскоре после этого Олег скончался от укуса змеи — после тридцати трех лет княжения [5].

На протяжении всего Олегова похода на греков юный Игорь оставался в Киеве. Возможно, это был его первый опыт самостоятельного правления. Фактически Игорь, прямой законный наследник, оказался в роли Олегова соправителя, притом первенство сохранялось за Олегом. Возможно, это первенство являлось результатом большей опытности, удачи, авторитета, воинского дара и т. п. А возможно, в какой-то момент произошло разделение функций: Олег взял на себя роль «сакрального» вождя русов и предводителя их в больших военных предприятиях, Игорю же достались «текущие дела» государственного управления. За Олегом закрепилась репутация «Вещего», он был тесно связан с «волхвами» и «кудесниками». Даже смерть его, по легенде, была предсказана кудесником. Вероятно, в его ведении оказалось «жреческое сословие» со всеми специфически присущими ему делами. Игорь до кончины Олега мог пользоваться верховной властью лишь частично, а страна пребывала в состоянии «двоевластия».

Когда Олег ушел из жизни, на киевском престоле оказался взрослый мужчина. Наблюдая за делами правления весьма одаренного предшественника, он успел набраться от него опыта.

Согласно летописному известию, самостоятельное княжение Игоря началось в 913 году. Раннее летописание отличается крайней неточностью в датах. Все летописные даты за IX–X века имеют условный, в лучшем случае приблизительный характер. Вокняжение Игоря — не исключение, дата сего события соответствует исторической действительности лишь примерно.

Как только тяжелая рука Олега отпустила прежних данников Рюрикова рода, некоторые из них почли за благо отложиться от Киева. Первыми независимый характер показали древляне — огромный племенной союз, занимавший лесистые земли северо-западнее Киева. Они, как сообщает летопись, «…затворишася от Игоря по Олегове смерти».

Игорь отправился на древлян походом, победил их, а затем возложил дань больше прежней. Это, видимо, усилило напряжение, существовавшее между Киевом и Искоростенем — столицей древлянских князей.

Вскоре после древлянского похода на Русь вторгся многолюдный союз кочевых племен, главным образом тюркоязычных. Они запомнились летописцам под именем «печенегов». Степняки заключили с Игорем мир, обеспечив себе спокойные тылы, и отправились на Дунай. Позднее печенеги станут опасными врагами Руси. Когда отношения между Русью и Византией портились, греческие императоры использовали печенегов как инструмент вооруженного давления на Киев. Впрочем, иногда и русские князья вступали со степняками в союзнические отношения.

Через пять лет после заключения мира Игорю все же пришлось идти на печенегов войной. Очевидно, русско-печенежское пограничье оставалось немирным, оседлая Русь подвергалась набегам кочевников.

На протяжении двадцати лет русская летопись ничего не сообщает о правлении Игоря. Источники арабского и еврейского происхождения позволяют добрать информацию по крохам. Северное Причерноморье и Кавказ стали в ту пору излюбленным местом для набегов, совершавшихся из Киева. Между 909 и 914 годами отряды русов несколько раз вторгались в Прикаспий, выполняя то ли своего рода «заказ» Хазарского каганата, то ли союзнический долг по отношению к нему [6].

В 930-х годах (точнее сказать невозможно) русы получили от византийцев плату за нападение на Хазарский каганат. Они захватили хазарскую крепость Самкерц на Керченском полуострове. Но позднее хазарский полководец Песах совершил ответный набег на крымские владения византийцев. Поход закончился разорением трех городков и неудачной попыткой взять Херсонес. Затем Песах напал и на русское войско. Потерпев поражение, предводитель русов отдал всю добычу хазарам и обещал начать боевые действия теперь уже против Византии. Видимо, речь идет о неудачном походе князя Игоря.

Под 941 годом в летописи читается известие, служащее не к чести его. Князь напал на византийские владения с большим флотом. Ратники его опустошали северную часть Малой Азии на громадном пространстве. Это было настоящее бедствие для подданных императора. Русский смерч пронесся от провинции Понт до провинции Вифиния. Отряды русов появились у Гераклеи и Никомедии, на Мраморном море, то есть в опасной близости к самому Константинополю, а тысяча кораблей добралась до самой столицы «ромеев». Русы грабили, убивали, жгли церкви и села, подвергали чудовищным пыткам местных жителей. Болгары загодя сообщили византийским властям о приближении русов. Поэтому имперские полководцы быстро объединили силы нескольких балканских провинций для контрудара. В жестокой рубке эта сводная армия едва одолела свирепых пришельцев с севера. Русы вернулись на корабли и отступили в море. Но там их встретил византийский флотоводец Феофан. Он испугал греческим огнем рать Игоря, спалил часть «лодий», прочие же заставил уйти домой.

Киевский правитель, не стерпев позора, начал готовиться к новому походу, послал «по варяги многи за море». Князь надеялся на буйную силу варяжских дружин…

В 944 году Игорь выступил в поход с объединенной варягославянской армией, наняв еще и отряд печенегов. Часть воинства поплыла на «лодьях», другая же отправилась на конях. Император Роман I Лакапин, упрежденный о вторжении, предпочел откупиться. Игорь дошел с конниками до Дуная и здесь получил щедрое предложение византийцев. Рассудив, что лучше «взять злато и паволоки», не бившись, он принял дары императора, послал печенегов на болгар, а сам возвратился на Русь.

Годом позже стороны заключили мир. Новый договор оказался далеко не столь выгодным, как первый, утвержденный еще при Олеге. Игорь проявил себя как скверный полководец, слабый дипломат и человек, жадный до звонкой монеты. Мудрости и воинского дарования, присущих Олегу, он явно не имел.

Жажда обогащения в конечном итоге и погубила князя.

Владея золотом византийским, Игорь пожелал еще и с древлян взять большую дань, чем ранее. Алчность князя подстегивали богатства служившего ему воеводы Свенельда. Тот недавно совершил какое-то крупное военное предприятие и пришел в Киев со сказочной добычей. Историками делались предположения, согласно которым Свенельдова дружина совершила опустошительный набег на Бердаа — торговый центр в Прикаспии, принадлежавший североиранским государям. Некое воинство русов действительно захватило город в 943 году, удерживало его полгода или даже год, демонстрируя намерение закрепиться здесь навсегда. В 944 году оно совершило набег на соседнюю Мерагу. Но потом русы всё же отступили с добычей, более страдая от дизентерии, нежели от попыток местного правителя вытеснить их силой оружия. Весьма вероятно, что поход возглавлял Свенельд. Тогда его ратники, сохранив награбленное добро, имели все основания хвастаться в Киеве большим успехом.

В конце 945-го или начале 946 года Игорь отправился в последний свой поход, обуянный нестерпимым желанием лихоимства. Летопись повествует о его смерти без печали и даже с оттенком сочувствия врагам князя: «Рекоша дружина Игорева “Отроци Свенельжи изоделися… оружием и порты, а мы нази. Поиде, княже с нами в дань, да и ты добудеши, и мы”. И послуша их Игорь, иде в Дерева в дань и примышляше к первой дани, и насиляще им… Мужи его, возъемав дань, поиде в град свой. Идущее же ему вспять, размыслив, рече дружине своей: “Идите с данью домой. А я возвращуся похожу еще”. Пустив дружину свою домой, с малою дружиною возвратися, желая больша именья. Слышавше же деревляне, яко опять идет, сдумавше со князем своим Малом: “Аще повадится волк к овцам, но выносит всё стадо, аще не убьют его. Тако и се — аще не убьем его, то все ны погубит”. И пославша к нему: “Почто идеши опять? Поймал еси всю дань!” И не послуша их Игорь. И вышедшее из града Изкоростеня деревляне, убиша Игоря и дружину его, бе бо их мало… Погребен бысть Игорь, есть могила его у Искоростеня-града в Деревах». По свидетельству византийского источника, Игоря разорвали на части, привязав к верхушкам деревьев и пригнув стволы к земле… [7]

В бесславной гибели Игоря Рюриковича виден прекрасный урок всем его преемникам. Русь его времени еще не получила правильной государственной организации. Это собрание областей, подчиняющихся Киеву и удерживаемых в данническом положении одной только силой. Но данничество не есть рабство: если перегнуть палку, держава, собранная Олегом, развалится, а правители ее подвергнут себя смертельной опасности.

Ольга и Святослав Реформатор и завоеватель

Княгиня Ольга не имеет кровного родства с Рюриком. Она — не Рюрикова рода. Однако судьба этой женщины оказалась неразрывно сплетена с судьбой ее сына Святослава. Пока он не подрос, княгиня являлась правительницей Руси. А когда Святослав вошел в возраст зрелости, обстоятельства далеко не сразу позволили ей сложить бремя власти. Сын дальние походы предпочитал устроению собственной земли. Вот и вышло: до поры его заменяла на киевском престоле мать, потом — сын.

Характеры эти двух людей, Ольги и Святослава, столь разные, взаимно дополняли друг друга. Рачительная хозяйка, первой начавшая вводить подлинно государственный порядок на Руси, Ольга не имела энергии к активной внешней политике, а неистовый боец Святослав, даровитый полководец, амбициозный завоеватель, горел покорением дальних земель, но не умел «вести хозяйство» своей громадной империи. Из них получился прекрасный тандем. И невозможно рассказывать о героическом периоде в истории Руси, приходящемся на середину X века, не объединив две эти фигуры в повествовании.

С именем Ольги связана мрачная поэтическая легенда о мести княгини убийцам ее супруга. Она рождена дружинной традицией слагать эпические сказания о подвигах и битвах, напоминает сагу и, возможно, была плодом творчества какого-нибудь варяжского скальда.

Соответственно, достоверность ее невелика. Да и события, давшие основу ее сюжету, произошли за много десятилетий до того, как на Руси появилось летописание, — даже если принять самые смелые гипотезы о времени его начала. Значит, история о мести Ольги могла многократно «преобразиться» в устах сказителей, покуда ученый монах не перенес ее на пергамен.

Легенда эта столь красива и столь страшна, что жаль подавать ее в пересказе. Пусть прозвучит она вся, от начала до конца, в летописном изложении:

«Ольга… была в Киеве с сыном своим, ребенком Святославом, и кормилец его был Асмуд, а воевода Свенельд — отец Мстиши. Сказали же древляне: “Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала и Святослава возьмем и сделаем ему, что захотим”. И послали древляне лучших мужей своих, числом двадцать, в ладье к Ольге, и пристали в ладье под Боричевым… И поведали Ольге, что пришли древляне, и призвала их Ольга к себе, и сказала им: “Гости добрые пришли”. И ответили древляне: “Пришли, княгиня”. И сказала им Ольга: “Так говорите же, зачем пришли сюда?” Ответили же древляне: “Послала нас Деревская земля с такими словами: ‘Мужа твоего мы убили, так как муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья хорошие, потому что берегут Деревскую землю, — пойди замуж за князя нашего за Мала’ ”. Было ведь имя ему Мал, князю древлянскому. Сказала же им Ольга: “Любезна мне речь ваша, — мужа моего мне уже не воскресить; но хочу воздать вам завтра честь перед людьми своими; ныне же идите к своей ладье и ложитесь в ладью, величаясь, а утром я пошлю за вами, а вы говорите: ‘Не едем на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в ладье’, — и вознесут вас в ладье”, и отпустила их к ладье. Ольга же приказала выкопать яму великую и глубокую на теремном дворе, вне града. На следующее утро, сидя в тереме, послала Ольга за гостями, и пришли к ним, и сказали: “Зовет вас Ольга для чести великой”. Они же ответили: “Не едем ни на конях, ни на возах и пеши не идем, но понесите нас в ладье”. И ответили киевляне: “Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя”, — и понесли их в ладье. Они же сидели, величаясь, избоченившись и в великих нагрудных бляхах. И принесли их на двор к Ольге, и как несли, так и сбросили их вместе с ладьей в яму. И, склонившись к яме, спросила их Ольга: “Хороша ли вам честь?” Они же ответили: “Горше нам Игоревой смерти”. И повелела засыпать их живыми; и засыпали их.

И послала Ольга к древлянам, и сказала им: “Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя, иначе не пустят меня киевские люди”. Услышав об этом, древляне избрали лучших мужей, управлявших Деревскою землею, и прислали за ней. Когда же древляне пришли, Ольга приказала приготовить баню, говоря им так: “Вымывшись, придите ко мне”. И натопили баню, и вошли в нее древляне, и стали мыться; и заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь ее от дверей, и тут сгорели все.

И послала к древлянам со словами: “Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие в городе, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и сотворю тризну [8] по своем муже”.

Они же, услышав об этом, свезли множество меда и заварили его. Ольга же, взяв с собою небольшую дружину, отправилась налегке, пришла к могиле своего мужа и оплакала его. И повелела людям своим насыпать высокий холм могильный, и, когда насыпали, приказала совершать тризну. После того сели древляне пить, и приказала Ольга отрокам своим прислуживать им. И сказали древляне Ольге: “Где дружина наша, которую послали за тобой?” Она же ответила: “Идут за мною с дружиною мужа моего”. И когда опьянели древляне, велела отрокам своим пить в их честь, а сама отошла недалеко и приказала дружине рубить древлян, и иссекли их 5000. А Ольга вернулась в Киев и собрала войско на оставшихся».

Насколько можно считать эту трагедию достоверным изложением событий, настолько — интуитивно! — хочется видеть в ней результат страсти, бушующей в груди несчастной женщины. Муж ее убит, а те, кто сгубил его, набиваются заменить любимого своим главарем… Как тут справиться с гневом? А ведь нравственные устои как варяжского, так и славянского язычества утверждают правильность и даже высокую моральную ценность мести!

Но, наверное, помимо темного очарования страстей, изнутри сжигавших княгиню Ольгу, следует учитывать и чисто прагматический аспект. Вокруг нее — варяжские воеводы и полянское боярство. Сплоченный круг людей, привыкших править, ни с кем не делясь возможностями, которые дарует высокое положение. Разве что с собственным князем. А древляне пытаются посадить им на шею своего князя, враждебного чужака! И, значит, прийти за ним в Киев, потеснить тамошнюю знать у кормила правления, прибрать к рукам источники ее доходов. Худшего хода они придумать не могли. Политическая элита Киевщины моментально сплотилась вокруг Ольги: убей! разрушь! отмсти! мы не желаем видеть среди нас ни одного из них! Тем более — князя, пришедшего со стороны.

Отсюда, вероятно, и происходит чудовищная свирепость Ольгиных поступков.

На следующий, по летописи — 946-й, год Ольга с сыном Святославом пошла на «Деревскую землю». Вряд ли мстительное чувство женщины оставалось в накаленном состоянии так долго. Новый поход под видом продолжения мести преследовал иную цель. Древляне со своей столицей Искоростенем, со своими князьями, со своей обособленностью представляли угрозу Киеву. Они ведь обитали по соседству, располагали большой воинской силой и к правителям киевским испытывали неприязненные чувства… Теперь появился идеальный повод уничтожить этот очаг опасной чужой силы.

Возможно, не столько Ольга, сколько боярство киевское и варяжская дружина настояли на безжалостной карательной акции.

Как сообщает летопись, древляне вышли против воинства княгини, решившись попытать счастья в поле. «И когда сошлись оба войска для схватки, Святослав бросил копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще ребенок. И сказали Свенельд и Асмуд: “Князь уже начал; последуем, дружина, за князем”. И победили древлян. Древляне же побежали и затворились в своих городах. Ольга же устремилась с сыном своим к городу Искоростеню, так как те убили ее мужа, и стала с сыном своим около города, а древляне затворились в городе и стойко оборонялись из города, ибо знали — убив князя, не на что им надеяться. И стояла Ольга все лето и не могла взять города, и замыслила так: послала она к городу со словами: “До чего хотите досидеться? Ведь все ваши города уже сдались мне и согласились на дань и уже возделывают свои нивы и земли; а вы, отказываясь платить дань, собираетесь умереть с голода”. Древляне же ответили: “Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего”. Сказала же им Ольга, что-де “я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву, и во второй раз, а в третий — когда устроила тризну по своем муже. Больше уже не хочу мстить, — хочу только взять с вас небольшую дань и, заключив с вами мир, уйду прочь”. Древляне же спросили: “Что хочешь от нас? Мы рады дать тебе мед и меха”. Она же сказала: “Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому-то и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас этой малости”. Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: “Вот вы и покорились уже мне и моему дитяти, — идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город”. Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждому. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и так загорелись — где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы, и не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. А как взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен, а прочих людей убила, а иных отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань» [9].

Утолив месть, разгромив источник угрозы Киеву, Ольга с тех пор не воевала. Более того, она решила исправить ошибку, совершенную покойным супругом. Земли, подвластные киевским правителям, всерьез опасались произвола при сборе дани — ее стремительного увеличения, взимания не в срок, разорительных пиров княжеской дружины в тех местах, куда княжьи ратники являлись за данью. А страх — всегда плодородная почва для мятежей и «котор». Ольга ввела порядок в хаос отношений между Киевом и его данниками. Иными словами, провела первую государственную реформу.

По словам летописи, для древлян княгиня установила тяжелую, но строго определенную дань. Две трети от нее шли в Киев, а треть — в Вышгород, резиденцию самой Ольги. Княгиня также указала места для ее сбора и «ловища» — местности, где правитель с дружиной имели право охотиться. На следующий год Ольга отправилась к Новгороду. По Мете и Луге она установила «погосты» — пункты, куда следовало свозить дань [10]. Правительница также определила, каков ее размер и где может охотиться князь с дружинниками.

Она действовала миром, желая поставить на регулярную основу взаимодействие центра державы с подвластными областями.

К 955 году летопись относит путешествие княгини Ольги в Константинополь. По другим источникам, это произошло осенью 957 года. Вторая дата более достоверна. К тому времени Святослав должен был подрасти и принять бразды правления — хотя бы отчасти. Поэтому не стоит видеть в плавании его матери к грекам визит главы государства.

Летопись не называет причин, по которым Ольга решила посетить византийскую столицу. Причины эти могли быть разнообразными: от необходимости обновить договор, заключенный покойным Игорем, до поиска выгодного брака для сына или еще кого-то из родни. Греческие источники свидетельствуют, что Ольгу сопровождали племянник (двоюродный брат?) и 43 купца. Это наводит на мысль о переговорах по торговым делам и о подборе знатной невесты племяннику. Византия поддерживала с Киевским княжеским домом тесные связи. Речь идет не только и даже не столько о походах русов на земли императоров. Между двумя странами шла оживленная торговля, велись переговоры о найме дружин для использования их на полях сражений Империи, составлялись договоры о действиях против общего врага — Хазарского каганата. Очевидно, накопились дела, для урегулирования которых понадобился столь высокий гость.

История, рассказанная летописцем, возвеличивает княгиню. Но она как будто нарочно составлена так, чтобы оттенить действительные резоны ее поездки, а также то, насколько Ольга решила поставленные задачи.

«И был тогда царь Константин, сын Льва [11], — говорит летопись, — и пришла к нему Ольга, и, увидев, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей: “Достойна ты царствовать с нами в столице нашей”. Она же, поразмыслив, ответила царю: “Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам — иначе не крещусь”. И крестил ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом; и наставил ее патриарх в вере, и сказал ей: “Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет и оставила тьму. Благословят тебя сыны русские до последних поколений внуков твоих”. И дал ей заповеди о церковном уставе, и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о соблюдении чистоты телесной. Она же, склонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая; и поклонилась патриарху со словами: “Молитвами твоими, владыка, пусть буду сохранена от сетей дьявольских”. И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице — матери Константина Великого. И благословил ее патриарх, и отпустил. После крещения призвал ее царь и сказал ей: “Хочу взять тебя в жены”. Она же ответила: “Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью? А у христиан не разрешается это — ты сам знаешь”. И сказал ей царь: “Перехитрила ты меня, Ольга”. И дал ей многочисленные дары — золото, и серебро, и паволоки, и сосуды различные; и отпустил ее, назвав своею дочерью. Она же, собравшись домой, пришла к патриарху и попросила у него благословения дому, и сказала ему: “Люди мои и сын мой язычники, — да сохранит меня Бог от всякого зла”. И сказал патриарх: “Чадо верное! В Христа ты крестилась и в Христа облеклась, и Христос сохранит тебя, как сохранил Еноха во времена праотцев, а затем Ноя в ковчеге, Авраама от Авимелеха, Лота от содомлян, Моисея от фараона, Давида от Саула, трех отроков от печи, Даниила от зверей, — так и тебя избавит он от козней дьявола и от сетей его”. И благословил ее патриарх, и отправилась она с миром в свою землю, и пришла в Киев…» [12]

Искала ли Ольга крещения в Константинополе? Вряд ли. Во всяком случае, это не могло быть главной причиной ее визита. Стать христианкой она могла, не покидая «стольного града», — отыскался бы священник. На Русь христианство начало проникать как минимум со второй половины IX века. К середине X века здесь прекрасно знали это вероучение, появились и первые храмы. Совершать дорогостоящее и опасное путешествие ради услуг иерея — бессмыслица.

Другое дело, что в самом Константинополе Ольга могла проникнуться доверием и восторгом в отношении Христовой веры. Богослужение в Святой Софии, одном из прекраснейших храмов мира, да хотя бы одно пребывание под ее сводами могли способствовать подобному движению души. Могло быть и по-другому: Ольга приняла крещение, желая использовать этот шаг в какой-то сложной политической игре. Остался лишь намек на реальную дипломатическую интригу: щедро одарив Ольгу, император попросил у нее прислать воинов, но та отказала.

Хотел ли на самом деле император Константин VII, женатый правитель зрелых лет, брака с иноземкой — регентшей при взрослом или почти взрослом сыне? Вот уж вряд ли.

Неизвестно, когда родилась Ольга, сколько жен было у Игоря, сколько его детей осталось в живых к тому времени, когда Игоря убили древляне. О молодых годах Ольги твердо установлено немногое: она происходила из варяжского рода [13], жившего на Псковской земле, и стала супругой Игоря еще при жизни Олега [14]. А значит, появилась на свет в конце IX, самое позднее — в первых годах X столетия. Редкий, скажем так, случай, когда дама весьма зрелых лет (к 957 году!) оказалась способна заворожить кого-либо до потери здравого смысла… В одном из современных фэнтезийных романов автор, сделав соответствующие вычисления и оторопев от получившихся цифр, объяснил страсть, якобы внезапно вспыхнувшую у Константина VII… проделками славянской ведьмы! И это, пожалуй, наиболее реалистичное объяснение… Но брачная тема, как уже говорилось, вполне могла звучать на переговорах. Просто она отразилась в сказаниях о путешествии Ольги искаженным образом, поставив в центр повествования княгиню, а не тех, с кем была реально связана.

Для Ольги крещение не стало пустой формальностью. Она отдалась новой вере всем сердцем.

Обычно в таких случаях примеру властителя следуют его слуги, приближенные и родня. Вернувшись домой, княгиня почувствовала, что становится примером для подражания. Тогда она попыталась учить христианству тех, кто прислушивался к ней [15]. Русский закон не возбранял принимать крещение желающим. Однако языческая среда издевалась над ними, называя их веру «уродством».

Так поступал и ее собственный сын Святослав. Ольга приступала к нему с увещеваниями. Она желала, чтобы князь разделил с нею радость, полученную вместе с крещением. Но тот отвечал: «Да надо мною дружина станет смеяться!» Княгиня парировала: «Ты крестишься, так и все крестятся вслед за тобой». Но тот решительно отвергал все ее уговоры, предпочитая оставаться язычником.

Что ей оставалось? Летописец с грустью говорит о тщетных попытках Ольги переубедить сына: «Ольга любила… Святослава и говаривала: “Да будет воля Божья; если захочет Бог помиловать род мой и землю Русскую, то вложит им в сердце то же желание обратиться к Богу, что даровал и мне”. И, говоря так, молилась за сына и за людей всякую ночь и день, воспитывая сына до его возмужалости и до его совершеннолетия». Молитвы Ольги не останутся неуслышанными. Христианство встанет на Руси твердой ногой — правда, не при сыне ее, а при внуке.

К полутора десятилетиям, проведенным Ольгой во христианстве, восходит предание, согласно которому княгиня сначала поставила крест у слияния рек Псковы и Великой, а затем дала средства на основание там собора во имя Святой Троицы. Впоследствии Троицкая церковь станет главнейшей на всей Псковщине.

Сын Ольги Святослав вышел на политическую арену в 940-х годах. По византийским источникам известно, что он правил в Новгороде то ли в середине 940-х, то ли в конце десятилетия, но не позднее 949 года. И это удивительный для современного человека факт! Традиционно считается, что княжич родился в 942 году. Таково летописное известие. Тогда… на новгородское княжение мать отпустила его маленьким мальчиком. Да, так бывало: правители Руси нередко отпускали сыновей, достигших девяти-, одиннадцатилетнего возраста на княжение — как представителей своей власти. Конечно, с ними отправлялись бояре, воеводы, они-то и занимались делами, пока мальчик рос. Но… семь лет? Или даже меньше? Либо Святославу дали очень серьезных наставников, либо он родился несколько раньше. И альтернативные версии о дате его рождения есть: некоторые специалисты переносят ее к 920 году. Пока большинство историков придерживаются традиционной точки зрения, но почва для сомнений тут имеется.

По мнению летописца, далеко не бесспорному, Святослав возмужал и набрал дружину в первой половине 960-х годов. Именно к тому времени относятся два словесных портрета прославленного воителя. Первый из них с почтением нарисован был словами Святославовых ветеранов первому киевскому летописцу. Это портрет, сложенный из камней восхищения и скрепленный раствором тоски по ушедшему герою: «Был… он храбр, и ходил легко, как пардус [16], и много воевал. Не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, — такими же были и все остальные его воины. И посылал в иные земли со словами: “Хочу на вы идти”» [17].

А вот его же облик глазами врагов, византийцев: «Среднего росту, ни слишком высок, ни слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом, с бритою бородою и с густыми длинными висящими на верхней губе волосами. Голова у него была совсем голая, но только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знатность рода; шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким. В одном ухе висела у него золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами, с рубином, между ними вставленным. Одежда на нем была белая, ничем, кроме чистоты, от других не отличная».

Очевидно, миролюбие Ольги, ее христианская склонность избегать смертоубийства, войн, насилия порядком надоели киевской дружине. «Что за жизнь, — рассуждали, надо полагать, ратники, — без хорошей войны? Где добыча наша? Где слава? В песок уходят годы, а нам никак не дают напоить мечи кровью иноплеменников! Бабою управляемся, и сами стали как бабы. Было же времечко — крошили деревлян, о том песни спеты! Но добро, там с бою взятое, давно прожито. Отчего нет нам новой забавы? Кто сложит о нас высокое сказание, когда мы сидим сиднями, с печей не сходя?!»

Лютую страсть к вооруженной борьбе, к неистовству сечи, к добыванию богатства копьем и мечом заскучавшая дружина с особенной надеждой воспитывала в молодом князе. А когда возмужал он, так на него, наверное, смотрели как на исполнителя тайных желаний, как на освободителя от скуки мирного житья.

Первый большой поход Святослав совершил на вятичей в середине 960-х годов. Этот союз восточнославянских племен с небольшим добавлением племен балтских занимал колоссальную территорию к северо-востоку от Киева. Святослав дошел с войсками до Оки и Волги. Узнав, что вятичи платят дань Хазарскому каганату, князь на следующий год двинулся на хазар. Против него вышел сам каган (правитель) с войсками. В жестокой битве хазары были разбиты, под ударами Святославовой дружины пал их город Белая Вежа (Саркел).

По летописной хронологии, разгром Хазарского каганата приходится на 965 год. Это могущественное государство включало в себя Нижнее Поволжье, часть Крыма, степи Подонья, Северный Кавказ. Государственной религией хазарской державы с рубежа VIII–IX веков являлся иудаизм, хотя часть населения исповедовала ислам. Обширные славянские области, позднее вошедшие в состав Древней Руси, платили хазарам дань. Каганат постоянно вел войны и претендовал на полное господство в своем регионе. Однако поход Святослава нанес ему страшную рану.

Вятичи, освободившись от хазар, очевидно, не желали покоряться русам. Но были побеждены и начали платить дань Киеву. Летопись говорит о двух походах Святослава на вятичей, но, возможно, состоялся всего один — в 964 или 965 году: он-то и привел к покорению племенного союза Киеву.

Хазария начала было восстанавливать силы, однако новый поход Святослава в союзе с тюрками огузами (конец 968-го или самое начало 969 года) привел к гибели двух крупнейших хазарских городов — Итиля и Семендера. С тех пор Хазария более не играла сколько-нибудь значительной роли. История ее как великой державы была исчерпана.

Между двумя походами на хазар Святослав совершил самое громкое деяние во всей своей биографии.

В 968 году византийцы договорились с киевским правителем о совместных действиях против Болгарского царства. Его население составляли частично славяне, частично же пришлое тюркское племя. Два этноса понемногу смешивались, из их слияния родился болгарский народ. Болгары требовали от Константинополя дани. Император Никифор Фока пошел против них с войсками, но не преуспел. Тогда он отправил на Русь опытного дипломата — херсонита Калокира. Тот раздал в Киеве полторы тысячи фунтов золота (без малого 500 килограммов). Но более золота Святославу понравилась идея, завоевав болгарские земли, «удержать страну в собственной власти».

Византийский историк Лев Диакон повествует о дальнейшем: Святослав, «человек пылкий, отважный, сильный и деятельный, возбудил все юношество тавров [18] к сему походу. И так, собрав ополчение, состоящее из шестидесяти тысяч храбрых воинов, кроме обозных отрядов…», он отправился на Дунай. Калокир сопровождал его, удостоившись дружбы и доверия. Византийский вельможа вошел в свиту князя. Он действовал уже не как императорский дипломат, а как советник Святослава и, вероятно, мысленно примерял на себя императорский венец. Болгары выступили против русов с тридцатитысячным войском. Русы, сойдя с судов, «…простерли пред собою щиты, извлекли мечи и начали поражать их без всякой пощады. Они (болгары) не выдержали первого сего нападения, обратились в бегство и, к стыду своему, заперлись в Доростоле (укрепленный город) [19]. Тогда, говорят, предводитель их Петр, человек благочестивый и почтенный, тронутый сим нечаянным бегством, получил параличный удар и вскоре переселился из сей жизни». Известно, что незадолго до смерти болгарский царь Петр постригся в иноки. Кончину он встретил в монастыре. Его дети Борис и Роман очутились у Святослава в плену. Впоследствии киевский правитель использовал их как марионеточные фигуры. Борис сделался подчиненным ему правителем.

Осенью 968 года Доростол, Преслав [20] и другие болгарские крепости достались Святославу. Укрепившись на завоеванных территориях, он сейчас же потребовал дань с самих византийцев. И те, не имея воинской силы в сборе, видимо, какое-то время откупались от русов.

Так совершился величайший успех киевского правителя. Святослав ненадолго превратился в фигуру, перед которой трепетала вся Восточная Европа. Разбитые болгары боялись его больше, нежели старинных неприятелей греков. При первом признаке сопротивления он применял силу, а пленников сажал на кол.

Тогда Никифор Фока начал понимать, что призвал с севера племя куда более грозное, нежели привычный враг — болгары. Он затеял с бывшим неприятелем переговоры, желая установить союз против русов, им же приглашенных на Балканы. Но исправить положение император не успел: его самого убили заговорщики. На престол взошел новый император, выдающийся полководец Иоанн Цимисхий…

Год 968-й принес Киеву большую беду: пока Святослав гонялся за славой и приращением новых земель на Балканах, а затем по второму разу проходил с огнем и мечом Хазарию [21], Киев осадило великое воинство печенегов. В кольце блокады оказалась и Ольга с внуками. Киевляне едва смогли подать весточку из кольца осады. Воевода Претич с малой дружиной приблизился к городу и спугнул печенегов, принявших его за Святослава с главными силами. Он сообщил врагам, что сам князем не является, но господин его следует за ним с бесчисленным войском.

Киев был спасен от гибельной угрозы. Но для всего населения Южной Руси печенежское нашествие стало горьким уроком. Ратники уходили с князем за тридевять земель, оставляя свою страну без защиты! Как знать, не вернутся ли в самом скором времени степняки, пока еще обманутые словами Претича, но вполне способные быстро оценить реальную обороноспособность Киева?

Киевляне послали к Святославу гонцов со злыми словами, и, вернее всего, Ольга одобрила эти укоризны: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул, а нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут-таки нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, детей своих?» Услышав это, Святослав с дружиной вернулся из Хазарии в Киев. Он «…собрал воинов и прогнал печенегов в степь, и наступил мир».

Ненадолго приостановив свои далекие военные предприятия, Святослав принялся улаживать дела правления в «своей отчине». Князь давно не видел в Киеве истинного «стольного града» своей державы. Он предпочитал Киеву Переяславец. «То есть средина земли моей, — говорил Святослав, — яко тут все блага сходятся. От грек — злато, паволоки, овощеви разноличныя. Из чех, из угр — сребро и комони (кони. — Д. В.). Из Руси же — скора (кожи или меха. — Д. В.) и воск, и мед, и челядь». Князь соглашался оставить сына Ярополка государем киевским — но подчиненным своему переяславскому правительству.

Ольга опечалилась. Она сделалась к тому времени старухой, сын же, пренебрегая ее годами, спокойно бросал мать дома. На закате лет княгиня выпросила у сына одну невеликую милость: чтобы он ушел в новый поход лишь после того, как она простится с жизнью. Смертельная болезнь уже мучила ее, и короток выходил остаток ее жизни…

Ольга ушла на встречу с Царем Небесным через три дня после разговора с сыном, 11 июля 969 года. Княгиня велела похоронить ее по христианскому обычаю, под молитвословие священника, а устраивать после погребения состязания и пиры, как того требовала языческая традиция, запретила. Святослав, равнодушный к Христовой вере, не пожелал, однако, проявить ослушание. Некий «презвитер» проводил княгиню в последний путь.

Летописец так сказал о ней: «Была предтечей христианства на Руси, словно утренняя звезда перед восходом солнца».

Русская церковь почитает княгиню Ольгу как «равноапостольную». Главный день ее поминовения — 11 июля [22].

Осенью 969 года, еще при василевсе Никифоре, киевский князь вернулся на театр военных действий. Он стоял с сильными полками на Дунае и смертельно досадовал. Дома пришлось задержаться, и эта задержка стоила ему Болгарии!

Подданные взбунтовались против него — болгары больше не желали подчиняться русам. Возвратившись на Дунай, Святослав узнал: Преслав пал, греческие воеводы движутся против него, захватывая второстепенные города, а болгары переходят на сторону Никифора Фоки. Князь нанес стремительный контрудар. По словам летописца, «…пришел Святослав в Переяславец, и затворились болгары в городе. И вышли болгары на битву со Святославом, и была сеча велика, и стали одолевать болгары. И сказал Святослав своим воинам: “Здесь нам и умереть: постоим же мужественно, братья и дружина!” И к вечеру одолел Святослав, и взял город приступом, сказав: “Это мой город!” И послал к грекам со словами: “Хочу идти на вас и взять столицу вашу, как и этот город”. И сказали греки: “Невмоготу нам сопротивляться вам, так возьми с нас дань и на всю свою дружину и скажи, сколько вас, и дадим мы по числу дружинников твоих”. Так говорили греки, обманывая русских, ибо греки мудры и до наших дней. И сказал им Святослав: “Нас двадцать тысяч”, и прибавил десять тысяч: ибо было русских всего десять тысяч. И выставили греки против Святослава сто тысяч и не дали дани. И пошел Святослав на греков, и вышли те против русских. Когда же русские увидели их — сильно испугались такого великого множества воинов, но сказал Святослав: “Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим — должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут. Если же побежим — позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о себе сами позаботьтесь”. И ответили воины: “Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим”. И исполчились русские и греки друг на друга. И сразились полки, и окружили греки русских, и была жестокая сеча, и одолел Святослав, а греки бежали. И пошел Святослав к столице, воюя и разрушая другие города, что стоят и доныне пусты» [23].

Грекам вновь пришлось откупиться.

Обе стороны преувеличивают силы друг друга. Греки насчитали в армии Святослава 60 тысяч бойцов, он же располагал 10 тысячами. Императорская армия при величайшем напряжении усилий могла выставить порядка 30 тысяч воинов, а Святослав увидел в одном лишь ее второстепенном корпусе, отряженном оборонять Константинополь, 100 тысяч.

Новый василевс предложил Святославу покинуть Болгарию. Тот запросил большой выкуп. Цимисхий отвечал гордо — тогда и Святослав проявил гордыню. Князь пообещал императорским послам, что явится под стены Константинополя.

Зимой-весной 970 года ни Святослав, ни Цимисхий не могли вести масштабные боевые действия. Оба были заняты другими делами. Киевский правитель набирал войско из союзных болгар и печенежских наемников. Цимисхий лихорадочно перебрасывал войска из Малой Азии в Европу.

Император рассматривал русов как очень серьезную угрозу, нависшую над его столицей с севера. А потому, как только под рукой его собрались солидные силы, отправил против него двух полководцев — Варду Склира и патрикия Петра со сдерживающим контингентом войск в 12 тысяч ратников.

Под Аркадиополем греческие полководцы вступили в сражение с русско-болгарской армией. Битва длилась долго и шла с великим ожесточением. Сначала отступил передовой отряд греков. Потом подверглись разгрому печенежские наймиты Святослава. Борьба основных сил долго не могла выявить сильнейшего. Но вот двое предводителей русов пали в битве. Их гибель лишила подчиненных воли к победе, и всё войско отступило, теряя порядок.

Очевидно, это был частный успех греков, поскольку Лев Диакон сейчас же добавляет: русы «…делали нечаянные набеги, грабили и без пощады опустошали Македонию и тем весьма много вредили римлянам (византийцам. — Д. В.). Начальство над войском тогда было поручено магистру Иоанну, человеку чрезмерно преданному лености и пьянству, в воинских делах неопытному и неискусному, от чего русы сделались надменнее и отважнее».

До конца 970 года борьба за Болгарию велась малыми силами и с переменным успехом. Цимисхий увяз в войне на другом фронте, ему пришлось увести победоносные отряды Склира.

Лишь много месяцев спустя император принялся спешным образом возвращать войска из Малой Азии. Он намеревался весной-летом 971 года нанести решающий удар. Когда установилась теплая погода, Цимисхий вышел с основными силами. Ему удалось собрать около пятнадцати тысяч пехоты и чуть менее конницы.

Неожиданно появившись близ Преслава, он отбросил заслон русов и осадил город. Византийцы взяли Преслав штурмом, после ожесточенного боя. Болгарский царь Борис, союзник Святослава, оказался у них в плену.

Оттуда Цимисхий двинулся к Доростолу. Святослав принужден был сконцентрировать армию для защиты города. Под его стенами произошло генеральное сражение. Оно длилось несколько часов. Русам пришлось отступить и укрыться в Доростоле.

Лето 971 года заняла тяжелая для обеих сторон осада Доростола. Византийцы использовали разного рода метательные машины. По Дунаю они привели флотилию кораблей, оснащенных зажигательной смесью — «греческим огнем». Святославова дружина отвечала дерзкими вылазками. Одна из них закончилась разгромом византийского обоза. Другая — смертью Иоанна Куркуаса, византийского начальника над баллистами и катапультами. На следующий день в стычке под стенами города погиб один из вождей русов — Икмор. Лев Диакон, устрашенный языческими обычаями русов, сообщает: «Как скоро наступила ночь и явилась полная луна на небе, то русы вышли на поле и собрали все трупы убитых к стене и на разложенных кострах сожгли, заколов над ними множество пленных и женщин. Совершив сию кровавую жертву, они погрузили в струи реки Истра (Дуная. — Д. В.) младенцев и петухов и таким образом задушили…»

Наконец Святослав вывел полки для последней битвы. Он уже не чаял победы, но решил не лишаться чести. «Русская мощь была до сего времени непобедима, — с такими словами, по мнению греков, обратился князь к соратникам, — сразимся мужественно за жизнь нашу. У нас нет обычая бегством спасаться в отечество, но или жить победителями, или, совершивши знаменитые подвиги, умереть со славою».

Новая битва долго не приносила успеха ни одной из сторон. Удача как будто улыбнулась Святославу: пал один из предводителей императорского воинства, некий Анемас. Но в конечном итоге численное превосходство помогло Цимисхию. Святослав, раненый, вновь отступил в Доростол. Видимо, и греки потеряли так много, что продолжение кампании вызывало у них большие опасения.

Обе стороны, до крайности изнеможенные, на другой день начали переговоры. Святослав лично встретился с Цимисхием посреди Дуная в ладье. Князь договорился без боя сдать Доростол и всех военнопленных, а затем уйти на Русь, отказавшись от завоеваний. За это император гарантировал ему мирный проход через расположение своих войск и отводил корабли с «греческим огнем». Русам также давали хлеба на всё войско в дорогу. Торговые отношения между двумя странами восстанавливались в полной мере.

Смерть Святослава поучительна. Он возвращался домой, овеянный славой, но потерявший все захваченные области. Несколько лет героических усилий пошли прахом. В лучшем случае его воины уносили с собой часть добычи — деньги, коими византийская столица от них откупилась, да еще уводили пленников-болгар. Но князь вовсе не думал, что война закончена. Он мечтал прийти в Болгарию вновь, набрав большую силу…

Но пришел конец горделивому ратоборцу. Летописец рассказывает о гибели князя с оттенком поучения, впрочем, уместного для таких обстоятельств: «Заключив мир с греками, Святослав в ладьях отправился к порогам. И сказал ему воевода отца его Свенельд: “Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги”. И не послушал его, и пошел на ладьях. А переяславцы [24] послали к печенегам сказать: “Вот идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа”. Услышав об этом, печенеги заступили пороги. И пришел Святослав к порогам, и нельзя было их пройти. И остановился зимовать в Белобережье, и не стало у них еды, и был у них великий голод, так что по полугривне платили за конскую голову, и перезимовал Святослав. Когда же наступила весна, отправился Святослав к порогам. Пришел Святослав к порогам, и напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку».

Великий воитель ушел из жизни весной 972 года — без славы и без пользы для Руси.

Владимир Святой Креститель

Жизнь крестителя Руси, великого князя Владимира, высвечена историческими свидетельствами на всем пространстве его зрелости и старости. Но детство будущего правителя тонет во тьме.

Неизвестно, когда у великого князя Киевского Святослава родился сын Владимир. По соображениям одних историков, это произошло между 942 и 955 годами, по соображениям других, — в конце 950-х, может быть, в 960-м. Его мать — ключница княгини Ольги Малуша, дочь некоего Малка Любечанина и сестра одного из Святославовых воевод, Добрыни. По законам Древней Руси ключник или ключница, ведавшие хозяйством знатного человека и потому носившие ключи от его складов, погребов, клетей, становились к нему в отношение рабства. Происхождение от «рабы» наложило отпечаток на всю судьбу Владимира Святославича.

Первое упоминание Владимира относится к 968 году или самому началу 969-го. На Русь вторглись печенеги, в то время как Святослав пребывал в дальнем походе на Дунае. Враги осадили Киев, где княгиня Ольга «затворися… со внуки своими Ярополком и Олегом и Володимером». Осада не принесла степнякам удачи, но вскоре после того, как печенеги ушли, скончалась Ольга.

В 969 году новгородцы попросили себе у Святослава князя, и тот дал им Владимира, отправив с ним Добрыню как опытного советника. Таково первое участие сына Малуши в делах большой политики.

Покуда юный Владимир рассуживал новгородцев и вел дела северорусской области, его отец Святослав не вылезал из войн на Дунае. Еще в 969 году вместо себя он посадил киевским князем старшего сына Ярополка. Сохраняя старшинство над всеми русскими княжениями, Святослав сделал своей столицей болгарский город Переяславец (Преслав). С течением времени дела его шли всё хуже, а в 972 году он погиб в бою с печенегами. Как только вести о его злой смерти дошли до Киева, старшинство меж русских князей перешло к Ярополку. Он не стал отбивать отцовы приобретения на Дунае, и к Киеву вернулся статус «стольного града».

Недолго сохранялся мир между братьями Святославичами. Неистовая эпоха, когда в силе и отваге состязались все, даже близкие родичи, когда не умели сдерживать ярость, когда главным законом становилась воля победителя, любила войну, пир, безжалостное кровопролитие, добычу, взятую мечом. В 975 или 976 году Ярополк пошел войной против брата Олега, сидевшего на княжении в Древлянской земле. Войско Олега потерпело поражение, сам он с дружинниками в ужасе бежал к городу Овручу и там бесславно погиб в давке на мосту перед крепостными воротами.

Владимир, услышав о печальном конце брата, заподозрил недоброе. Не желает ли Ярополк захватить себе под руку княжеские столы, принадлежавшие братьям, и пользоваться доходами со всей Руси? Опасаясь, что вслед за Олегом настанет и его черед, Владимир бежал за море, в Скандинавию. Там он провел несколько лет. Новгород тем временем заняли Ярополковы посадники.

Владимир вернулся на Русь с войском, состоящим из варягов. В ту пору он ничем не напоминал того милостивого правителя, каким станет десять лет спустя. Он обладал бешеной энергией, несгибаемой волей и неукротимой гордыней. Его бойцы вышибли из Новгорода посадников Ярополка. Через них младший брат передал старшему: «Владимир идет на тебя, пристраивайся противу биться».

Решив поставить в строй еще и дружину богатого Полоцка, Владимир посватался к Рогнеде — дочери тамошнего князя Рогволода. Тут планы его едва не пошли прахом. Вспомнив о древнем брачном обычае — разувании мужа, Рогнеда с гневом ответила: «Не хочу разути робичича». Иными словами, сын рабыни ей не подходил, не та у него кровь… Рогнеда предпочитала Ярополка. И отец ее, не принадлежащий роду Рюрика, явившийся из-за моря и правивший огромной областью, мог позволить своей дочери вольный выбор жениха.

Тогда Владимир в ярости пришел под стены Полоцка, взял город, убил Рогволода и его сыновей, а Рогнеду силою распластал на брачном ложе.

Оттуда варяжская армия Владимира вкупе с отрядами полочан двинулась к Киеву стремительным маршем. Внезапно появившись на подступах к городу, князь застал Ярополка врасплох. Тот не помышлял о битве в поле и успел лишь сесть в осаду со своими людьми.

Владимир, до сих пор проявлявший повадку разозленного медведя, показал лисью хитрость. Щедрыми посулами он сделал ближнего Ярополкова воеводу Блуда своим союзником. Тот предал своего господина. Воспользовавшись его злыми советами, Ярополк бежал из Киева и укрылся в маленьком городке Родне. Затем Блуд склонил его к мирным переговорам, а когда они начались, навел на варяжскую засаду. Ярополк погиб. Его приближенный Варяжко ушел к печенегам и долго наводил их на Русь, мстя за убийство своего князя.

Владимир утвердился в Киеве как победитель (лето 978-го) и увенчал свою победу тем, что силою взял на ложе вдову старшего брата…

В самом скором времени победитель столкнулся с новой проблемой. Те самые варяги, которые обеспечили ему военный триумф, потребовали громадный выкуп за Киев. Бывший вождь варягов не отказывал им, но и не платил, откладывая расчет. Он опасался вызвать мятеж и совсем не хотел связываться с той чудовищной военной силой, которую представляло собой скопище профессионалов войны. С другой стороны, ограбить город значило вызвать восстание самих киевлян, а ему тут еще править… В конечном итоге Владимир привлек на свою сторону наиболее толковых людей из числа варягов, раздав им города за службу. Самых злых и непримиримых князь отправил наниматься на службу к византийцам. Греческого императора он загодя предупредил: «Не держи их в городе, зло сотворят, расточи по отдельности в разные места и, главное, не пускай ни единого обратно».

Так «робичич» сделался великим князем Киевским и избавился от буйной варяжской вольницы. До сих пор его действия были политикой дикого зверя — сильного, умного, безжалостного.

Нерастраченная сила бурно играла в нем. Владимир Святославич одновременно владел пятью женами. К ним в придачу он расселил по трем княжеским городкам несколько сотен наложниц…

Под рукою великого князя распростерлась вся языческая Русь. В ней не существовало единства: каждая область почитала своих «божеств». На первом же году правления Владимир задумал большую религиозную реформу. Он решил свести всех главных языческих «божеств» в единый пантеон, желая тем самым избавить Русь от вероисповедного раздробления.

Летопись сообщает: «Постави [Владимир] кумиры на холму вне двора теремного. Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хорса, Даждьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь. И жряху им нарицающе их “боги”. И привожаху сыны своя и дщери и жряху бесом (то есть приносили им жертвы. — Д. В.). И осквернаху землю требами своими, и осквернися кровьми земля Русская…»

Киевским кумирам приносили, среди прочих, и человеческие жертвы. Если жребий падал на отрока или девицу из христианской семьи (а на Руси уже были к тому времени христиане) и члены семьи противились языческому обычаю, то их убивали вместе с потомством.

На протяжении 980-х годов Владимир одержал несколько больших побед. Он отбил у поляков города Перемышль и Нервен, дважды разбил вятичей, не пожелавших платить дань, а затем завоевал землю балтского племени ятвягов. Воевода его Волчий Хвост нанес поражение радимичам. Война с волжскими болгарами далась тяжелее, но закончилась почетным миром.

Счастливый в военных предприятиях, великий князь потерпел поражение в любимой своей затее — религиозной реформе. Механическое соединение разных языческих «божеств» выглядело как попытка сделать салат из селедки, сливы и сметаны. Киевский пантеон никого не объединил.

Тогда Владимир Святославич задумался о том, чтобы заимствовать для своих подданных веру, которая уже стала великим объединителем иных народов и в наибольшей степени подходила бы для жизни и быта Киевской Руси.

Киев — перекресток торговых путей. Здесь сильна иудейская община. Здесь знают ислам по восточным соседям, принявшим его относительно недавно. Тут живут, пусть и в невеликом количестве, христиане. Летопись отразила искания князя в религиозной сфере: что избрать ему для Руси? От кого принять учителей? Кого не отвергнут напрочь дружина, бояре, приближенные, семья…

Почему его выбор остановился на восточном христианстве? Некоторые причины очевидны.

Во-первых, в семье князя уже имелись христиане. Бабка Владимира Святославича, княгиня Ольга, приняла крещение, а примеру госпожи, очевидно, последовала и ее свита. В отсутствие отца, вечно занятого войнами, походами, битвами, мальчик, надо полагать, испытал влияние бабки, учившей его азам Христовой веры.

Во-вторых, князя Владимира интересовал стратегический союз с Византией. Добрые отношения с Греческой державой обеспечивали гарантию самых благоприятных условий для русской торговли, связанной с Крымом, Константинополем, Балканами. Кроме того, византийцы своим серебром умело направляли боевую активность печенегов, и уже одно это давало очень серьезный повод ладить с Империей. Иными словами, выбор веры был накрепко связан с выбором главного направления внешней политики.

Очевидно, у Владимира Святославича имелась и другая, не столь очевидная причина остановить выбор на христианстве. Ислам приняли поздняя Хазария и Волжская Болгария — его противники, государства, построенные на совершенно чужой этнической основе. А в Европе того времени продолжалось триумфальное шествие христианства. Южные и западные славяне давно приняли его. В Скандинавии оно исподволь набирало силу, что не могло быть совсем уж безразличным делом для потомка Рюрика. Изо всех соседей-христиан самые впечатляющие культурные достижения могли продемонстрировать Византия и связанный с ней мир южных славян. Ни поляки, ни чехи, ни моравы, ни иные западнославянские народы, ни хорошо знакомые венгры ничем подобным ко второй половине X века похвастаться не могли. При этом явное неудобство представляло западнохристианское богослужение, которое велось на непонятной латыни. В восточном же христианстве к тому времени значительная часть церковной литературы получила перевод на язык, который сейчас называют церковно-славянским; это делало более легкими и приобщение к новой вере, и богослужебную практику. Проще говоря, у Византии было что взять в духовном плане, а связанные с нею славянские народы уже создали инструменты, с помощью которых нетрудно было передать Руси новые культурные навыки. Можно сделать вывод: восточное христианство оказалось для Руси ближе прочих вариантов этнически и по языку.

Договорившись о союзничестве с Империей, Владимир отправил на помощь василевсам Константину VIII и Василию II многотысячное войско [25]. С его помощью законные правители подавили мятеж полководца Варды Фоки. Ради укрепления союза великий князь изъявил желание взять в жены византийскую «принцессу» — сестру императоров-соправителей Анну. А брак с христианкой мог быть заключен лишь в одном случае: если сам Владимир Святославич примет христианство. Как оказалось, среди бояр и воевод Владимира хватало сторонников христианства. От них князь получил поддержку, когда, после долгого размышления, решил креститься.

Из Константинополя прибыл в Киев священник по имени Павел [26], совершивший обряд крещения. Новообращенный получил христианское имя Василий. Вместе с ним приняли новую веру дети, жены, слуги, часть бояр и дружинников.

Вот только… невесту не спешили отправлять из Константинополя. Владимир начал было переговоры на эту тему с правителем Корсуня-Херсонеса — богатого византийского города в Крыму, располагавшегося на территории нынешнего Севастополя. Демонстративно пренебрегая «принцессой» Анной, он предложил отдать ему в жены дочь корсунского «князя». Ведь церковное устроение на Руси могло быть налажено и через Корсунь, а не далекий Константинополь. Но ответом на предложение киевского правителя стал издевательский отказ.

При всей благожелательности Владимира Святославича у него оставался лишь один вариант, как получить свое по соглашению, оплаченному воинской помощью. Он осадил Корсунь. Долгая блокада города сделала свое дело: среди горожан нашлись те, кто счел сдачу более приемлемым итогом войны, нежели мучительные условия осады. Владимиру помогли. По одной из версий, это сделал некий священник Анастас. По другой — варяг на греческой службе Жадьберн. Возможно, в лагере осажденных сложилась целая «партия» сторонников русского князя.

В итоге Владимир Святославич вошел в город. Не сдержав гнева, он казнил тамошнего стратига с женой, а дочь его отдал в жены одному из своих сторонников. Печально, что мир между христианскими правителями удалось заключить лишь после того, как одна сторона пошла на обман, а другая добилась своего силой…

Византия вернула себе Корсунь, а Владимир получил Анну в жены [27]. Он не сразу покинул Корсунь, но лишь получив сначала уроки христианского «закона». В «Повесть временных лет» вошла легенда, согласно которой именно здесь великий князь принял новую веру; эту легенду приняли на веру и многие историки. Однако она не соответствует действительности: крещение совершилось еще в Киеве. Но именно корсунское духовенство обучало Владимира Святославича как новообращенного.

Вернувшись в Киев, князь ниспроверг языческих идолов, а потом крестил киевлян в реке Почайне, притоке Днепра. Сейчас же началось строительство нескольких небольших церквей. На Руси утвердилась церковная иерархия, возглавленная архиереем в сане митрополита. Вероятнее всего, первый из митрополитов киевских носил имя Леон. Архиепископ отправился к Новгороду Великому, епископы — в другие крупные города. Там произошло то же самое, что и в Киеве, — ниспровержение «кумиров» и крещение горожан.

Огромный шаг в судьбах Руси совершался с необыкновенной быстротой. На первых порах распространение христианства не вызвало сопротивления. Какое-то недовольство проявили новгородцы, но и оно, судя по всему, оказалось незначительным. В Ростове епископа не приняли, и там новая вера распространялась гораздо дольше, чем где бы то ни было, и с большим трудом. В целом, христианство по всей стране принимали добровольно. Его не пришлось навязывать «огнем и мечом» — это поздний миф. Слабость и пестрота язычества, уверенная поддержка Церкви правителем, давнее знакомство с христианством в больших городских центрах сделали свое дело: Христова вера утвердилась на Руси скоро и почти бескровно.

На протяжении нескольких веков рядом с ней, то тайно, то явно, продолжало существовать язычество. Оно уходило медленно, борясь и прекословя, но в конечном итоге исчезло.

По словам историка и религиоведа С. В. Алексеева, «справедливо считать Владимира отцом Русской цивилизации. Введя христианство вместо разноголосицы племенных культов, он дал русской культуре сердцевину, ту высшую ценность, без которой цивилизации нет».

Большинство историков считают, что крещение произошло в интервале между 987 и 992 годами. Историческая традиция называет 988 год, и это весьма вероятная дата. Другая, еще более правдоподобная датировка — 989 год. Процесс массовой христианизации страны, начавшийся при Владимире Святом, главные свои вехи отсчитывает от нее.

Крещение Руси — не только принятие веры, но и принятие Церкви, поскольку вне ее жизнь христианина немыслима, спасение души невозможно. А принятие Церкви означает еще и множество политических, культурных, экономических преобразований.

Христианство предполагает постоянное участие верующих в богослужениях. А чтобы богослужения могли происходить, требуется многое. Прежде всего здание храма, церковные книги, иконы и утварь, необходимая для иерея, священнические одежды, хлеб и вино. Наконец, жилище для священника, диакона, их семей, а также всё потребное для того, дабы они могли нормально существовать. Иными словами, принятие Церкви означает не только начало забот о «высоком», но и большие хлопоты о повседневном. О том, что в терминах нашего дня относится к «материальному обеспечению».

Так вот, до Владимира Святого в Киеве уже существовали христианские храмы, например Ильинская церковь. Они предназначались для относительно небольшого круга людей. Христианство начало понемногу проникать на Русъ еще во второй половине IX века. С тех пор в Киеве перебывало огромное количество купцов-христиан, Христову веру принимали члены великокняжеской семьи, отдельные дружинники. Многое ли требовалось для слабой и немноголюдной церковной сферы довладимировых времен? Но когда князь Владимир задумал обратить в христианство весь народ, настало время позаботиться о нуждах Церкви в совсем иных масштабах.

Прежде всего следовало возвести новые большие храмы. Первым и самым знаменитым из них стала соборная церковь Успения Божией Матери в Киеве. Ее начали сооружать вскоре после крещения киевлян. На средства князя Владимира строилось роскошное здание, отделанное мрамором и яшмой, украшенное богатыми мозаиками. Размерами оно намного превосходило маленькую Ильинскую церковь. Окончание работ летопись относит к 996 году. Возможно, это произошло несколько позднее — ведь, как уже говорилось, дата крещения, 988 год, условна, а от нее отсчитывалось всё остальное. Но в любом случае можно твердо говорить о том, что новый храм появился в Киеве в середине — второй половине 990-х годов. Иконы, сосуды и кресты для него доставили из Корсуня-Херсонеса, от византийцев.

«Повесть временных лет» сообщает: после завершения работ князь Владимир зашел под своды собора и долго молился Христу; затем он сказал: «Даю церкви сей Святой Богородицы от имения моего и от градов моих десятую часть». Правитель дал грамоту («написал клятву»), официально утверждавшую этот источник церковных доходов, и велел созвать людей на пышное празднование.

Отсюда и неофициальное название собора, принятое народом: Десятинная церковь. До наших дней она, к сожалению, не дошла, погибла в огне монголо-татарского нашествия 1240 года. Лишь фундамент ее показывают ныне туристам киевские экскурсоводы.

Первым настоятелем Десятинной церкви стал Анастас Корсунянин — доверенное лицо великого князя. Для него и для прочего храмового причта были поставлены особые палаты рядом с собором.

Другим источником средств, необходимых Русской церкви, стали так называемые «церковные суды». Сначала князь Владимир Святой, а затем его потомки в полном согласии с византийским законодательством утвердили право Церкви рассуживать дела по очень широкому кругу вопросов. В церковном Уставе Владимира Святого [28] говорится: «Се яз, князь Владимир… поразмыслил с княгиней Анною и со своими детьми… каких судов не подобает судить князю, ни боярам, ни судьям их, и дал те суды церквам всем, епископиям Русской земли:… развод, прелюбодеяние, уличение в нем, драка между мужем и женою до смерти, и если кто из родственников или свойственников сойдется, и ведовство, зелейничество [29], оскорбления, блуд, отрава, ересь, укус зубами, и если отца или мать бьет сын или дочь, братья или дети судятся за наследство, и церковный грабеж. И если мертвецов стащат, крест посекут, и если на стенах режут, и если скот, псов или птицу без великой нужды введут [в храм] или что неподобающее в церкви содеют». Церковь же должна была следить за тем, чтобы никто не испортил на торгу весы, гири, меры длины и объема. За всё это ей — на самом законном основании! — полагались отчисления в виде пошлин.

Но главным ресурсом существования Церкви на Руси оставалась выдаваемая князем «десятая часть» от его «жита», «стад», «торгов» и иных доходов.

Подобное положение вещей оказалось неудобным и для князя, и для духовенства. Правитель иногда не мог, а порой и просто не хотел как следует обеспечить Церковь, церковный же организм попадал в жестокую экономическую зависимость от государя. Зато юным приходским общинам Руси такой механизм взимания десятины был исключительно выгоден. В Западной Европе на протяжении VI–VIII столетий церковная десятина превратилась в обременительный налог, обязательный для всех прихожан. Это вызывало ярость и ненависть к священству. В эпоху Реформации такая десятина, наряду с индульгенциями, симонией и иными «сосудами скверны», сыграла роль страшной бреши в позициях католичества. У нас, на Руси, весьма долго десятину платил только князь. Для времен двоеверия, борьбы с мятежами волхвов и прочими прелестями языческой старины подобный порядок обеспечения Церкви оказался весьма полезным. Он лишал почвы настроения недовольства в обществе, настороженно относившемся к новой вере, избавлял от лишних конфликтов.

Помимо киевского князя, церковную десятину платили князья и других земель. Недостаток исторических источников лишает возможности точно определить, где, когда и в каких объемах получала Церковь средства. Информация на сей счет обрывочна, фрагментарна. Но кое-какие сведения до наших дней все-таки дошли. Например, точно известно: святой благоверный князь Андрей Боголюбский, государь владимиро-суздальский, выдавал десятину по правилам Владимира Святого, да еще и жаловал Церкви земли. Однако эпоху монголо-татарского нашествия и долгой политической раздробленности церковная десятина не пережила.

Причина проста. Древняя, домонгольская Русь богатела торговлей, а еще того более — пошлинами с купеческого транзита. Она купалась в привозном серебре. Русь эпохи владимирской, тверской и раннемосковской по сравнению с ней — нищенка. Она не контролировала крупные торговые артерии, регулярно подвергалась разорению от татарских набегов, наконец, платила дань-«выход» ордынским ханам. И главным ее богатством сделалась земля. Притом земля далеко не столь плодородная, как тучные пашни Русского Юга, а северная скудная землица, расположенная в полосе рискованного земледелия… Ни сам князь, ни его подданные не могли уделить из своих доходов сколько-нибудь значительную часть на Церковь. Что оставалось? Дать Церкви земельные угодья и позволить самой позаботиться о себе, поставив в своих владениях крепкое хозяйство.

И вот архиерейские дома, соборные храмы, а особенно иноческие обители стали получать обширные имения с селами, соляными варницами, рыболовецкими промыслами. Иной монастырь владел колоссальными земельными угодьями. Притом распорядиться ими монашеская обитель сплошь и рядом могла гораздо лучше, нежели светский вотчинник. По своей грамотности, по обладанию книжными сокровищами духовенство (прежде всего черное) стояло выше всех прочих слоев русского общества. Оно развивало инженерную мысль, ставило смелые экономические эксперименты, осваивало доселе непроходимые дебри.

После Крещения Руси Владимир княжил еще четверть столетия, сохранив энергию как политик и полководец, но избавившись от прежней своей жестокости, покончив с распутством.

Князь приучал себя к милосердию. Он сделался щедр и нищелюбив. Какое-то время он даже избегал казнить преступников, пытаясь вразумлять их лишь с помощью «вир» (штрафов). Летописец специально остановился на этом деле — ради урока будущим поколениям: «Умножились зело разбои. И сказали епископы Володимеру: “Вот умножилось число разбойников, отчего не казнишь их?” Тот отвечал: “Боюсь греха”. Они же сказали: “Ты поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Следует тебе казнить разбойников, но прежде расследованию предав их дела”. Володимер же отверг виры и начал казнити».

Великий князь устроил школы. Для «обучения книжного» туда принудительно собирали детей знати. Шли на Русь ученые люди из Болгарии и Византии — переписывать церковные книги, переводить их, передавать опыт русским ученикам.

Важным шагом в политике Владимира Святославича стал выпуск собственной монеты. В IX–XI столетиях по территории Древней Руси проходили международные торговые пути первостепенной важности. Русские города богатели на собственных купеческих предприятиях и на налогах, взимавшихся со скандинавов, арабов, византийцев, гостей из Западной Европы. Просторы Руси усеяны сотнями кладов и погребений, содержащих иноземные монеты. Византийские золотые солиды, серебряные миллиарисии, медные фоллисы, западноевропейские грубоватые денарии, арабские тонкие дирхемы… Чужие деньги широко использовались в любых сделках — таков был естественный порядок вещей.

Но князь Владимир решил завести собственную монету. Она должна была, во-первых, подтвердить господство правящей династии и, во-вторых, познакомить подданных с символами новой для них религии. Кроме того, от ученых греков киевский правитель мог знать: император Константин, как сообщают церковные хроники, из соображений благочестия велел изображать на золотых монетах образ Христов и крест. Разве это не достойный пример для подражания?

Первые русские монеты из золота и серебра — «златники» и «сребреники» — выпускались недолго, всего лишь несколько десятилетий на рубеже X–XI веков. Сохранилось их менее трех с половиной сотен, причем абсолютное большинство составляют сребреники. Они изготовлялись при князьях Владимире Святом, Святополке Окаянном, Ярославе Мудром. Златники были фактически скопированы с византийских солидов — монеты широко распространенной в обращении того времени. Гораздо сложнее дело обстоит со сребрениками. Их большой тонкий диск напоминает арабские дирхемы. Но изображения на нем восходят к греческой традиции, давшей Руси христианство. С местными, разумеется, «поправками». Владимир Святой чеканил на сребрениках свой портрет — со скипетром, венцом правителя, нимбом и огромными усами. На другой стороне — Господь, который правой рукой делает благословляющий жест, а в левой держит Священное Писание. Сребреники Владимира явно делали киевские мастера, и эта работа была им в новинку. Техника изготовления монет оставалась несовершенной, а у поясного изображения князя Владимира вырастали маленькие ножки… Иначе, вероятно, подданные могли возмутиться: почему их государю «отрубили» половину туловища и ноги? Византийцев поясной портрет их императора ничуть не удивлял, а вот на Руси он вызвал непонимание… Впоследствии изображение Бога заменили на родовой знак правящей династии — трезубец, вид которого изменялся у преемников Владимира.

Вес и проба сребреников «гуляли» в широких пределах. Видимо, для международной торговли или платежей высокопоставленной знати специально выпускались монеты высокой пробы, то есть с высоким содержанием чистого серебра. Таких — меньшинство. Остальные содержат меньший процент серебра. Очень много сребреников в основе своей, как ни парадоксально, медных! Эту медь слабо «облагораживала» ничтожная серебряная примесь, или, как говорят нумизматы, «следы серебра». Медных сребреников примерно 70–80 процентов от общего числа, а высокопробных — менее 5 процентов. Это неудивительно. При отсутствии собственных запасов благородных металлов казне приходилось хитрить и экономить. А может быть, «худыми» деньгами расплачивались с варяжскими наемниками…

В 990-х годах великому князю пришлось много раз садиться в седло, совершать дальние походы, сражаться. Именно тогда он покорил белых хорватов, занимавших Верхнее Поднестровье.

Политический стиль Владимира Святославича резко меняется. Прежде он думал о завоеваниях, о походах за добычей, а теперь — о защите собственных земель. Для обороны от печенегов великий князь ставит по степным окраинам Киевской Руси новые укрепленные линии с крепким частоколом, сооружает малые крепости и крупные узловые пункты.

В 991 году по его воле в Белгороде была построена мощная крепость. Из других городов сюда привели множество людей.

Несколько позднее воинство Владимира отразило большой печенежский набег. У брода через реку Трубеж располагался город Переславль — еще один опорный пункт против степи. Его заново укрепили, готовя к роли могучего стража, стоящего на важном направлении.

В 996-м печенеги разбили Владимира Святославича, но стратегия наступления на степь крепостями не подвела великого князя. Скоро печенежское войско явилось под Белгород, осадило его, но взять не смогло (997).

На западе вырос Владимир Волынский — оплот власти киевского князя на землях волынян.

Великий князь наладил сторожевую службу — так, чтобы стремительная печенежская конница не получила ни единого шанса незаметно подобраться к большим городам Южной Руси. Мужественных людей, служивших в отдаленных крепостицах-заставах, совершавших малыми «сторожами»-дозорами глубокие рейды в степь, народная память превратила в непобедимых былинных богатырей.

В далекой Норвегии киевский правитель помог утвердиться своему воспитаннику — Олаву Трюгвассону. Тот призвал своих подданных креститься. Помогая Олаву, Владимир Святославич прежде всего желал избавить Русь от буйных толп викингов, являвшихся оттуда на разбой и охотно становившихся участниками любой распри. Отчасти это упование оправдалось, отчасти же нет. Викингская банда, возглавленная врагом Олава, взяла штурмом и разграбила Ладогу. А в 1000 году Олав, проиграв решающую битву, погиб. Тогда на Руси приютили иного вождя викингов, Олава Толстого. Он поселился в Ладоге и оттуда совершал разорительные походы на свеев, данов, эстов.

В 1009 году против киевского правителя взбунтовался один из племенных вождей, дальний родич великого князя. Собрав большое войско, он явился под стены столицы, но здесь погиб во время поединка с одним из варягов, служивших Владимиру.

Наконец, под занавес правления великий князь Киевский столкнулся с доселе небывалой угрозой. На земли Руси вторглась огромная армия поляков, в союзе с которыми выступили немцы и печенеги [30]. Удар чужой силы привел к разорению западных областей Киевской державы. В то же время союзники рассорились с печенегами и не взяли ни одного крупного города. Весьма значительное воинство не совершило ничего великого.

На последнем году жизни большая печаль посетила Владимира Святославича. Сын Ярослав, поставленный княжить в Новгороде, отказался присылать положенные выплаты. С тяжелым сердцем Владимир Святославич начал готовиться к военному походу — усмирять сыновье непокорство. Но посреди хлопот, связанных с организацией похода, великий князь разболелся и умер.

Это случилось 15 июля 1015 года.

При Владимире Святом и его сыне Ярославе Мудром Киевская Русь испытала расцвет. Собственно, именно они создали правильную государственность на месте архаичной, полупервобытной державы, которая представляла собой рыхлое собрание земель, соединенных одной лишь военной силой.

Древняя Русь обязана Владимиру Святославичу двумя великими деяниями. Во-первых, он крестил своих подданных, дав им всем, на колоссальном пространстве, единство веры и накрепко связав их с миром высочайшей культуры — Восточнохристианской цивилизацией. Во-вторых, он придал обороне от кочевых народов масштаб общегосударственной системы. Тем самым густонаселенные области Центральной Руси получили возможность благополучно развиваться в условиях мира.

«Империи Рюриковичей», возведенной усилиями этих двух великих правителей, суждено было впоследствии развалиться на полунезависимые княжения. Но виноваты ли Владимир и Ярослав в будущем раздроблении державы? Вряд ли. При том уровне развития связи, транспорта, военного дела, при общей слабой населенности Руси и неразвитости государственных институтов разве мог один-единственный великий князь управлять всей громадной территорией? А посадив на княжеские столы своих детей, братьев, верных служильцев, он получал возможность опереться на их волю и энергию. Однако у правителя, получившего княжение временно, сейчас же возникал соблазн удержать его навечно, передать его по наследству, позаботиться о семье… Политическая раздробленность являлась для Руси неизбежностью, вне зависимости от того, сколь хорошо правили князь Владимир и его ближайшие преемники.

Справедливо оценивал деятельность Владимира Святославича историк С. В. Алексеев: «Владимир вовсе не был безупречным политиком и дипломатом. Кстати, был совсем неплохим полководцем, при всем своем миролюбии — за всю жизнь проиграл лишь одну битву. Ошибки же его и проступки в его политике проистекали где от суровых нравов полуязыческой эпохи и собственной вспыльчивости, где, напротив, от простой человеческой доброты и Божьего страха. Если бы он их не совершал, то нашлись бы всё равно охотники обвинять его и в мягкотелости, и в жестокости. Но то, что при всех своих правительских недостатках князь всё же добился столь значимых результатов — не в его ли пользу? А может, в пользу сопутствовавшей ему высшей милости? Владимир оказался подлинным устроителем Русской земли, зиждителем Русской цивилизации, первым творцом простоявшего тысячу лет величия. Слава его заслужена мирскими трудами. Но это следствия, а не причина. Славен Бог во святых своих».

Князь Владимир прославлен Церковью в лике «равноапостольных». День его поминовения в церковном календаре — 15 июля.

Ярослав Мудрый Книжник

Редко случается так, что биография и характер сына словно слеплены с отцовских образцов. Дети столь часто хотят жить иначе, чем родители! Тем более — иначе править, если это отпрыски порфирородных особ… Но иногда такое случается.

Личность и судьба Ярослава Мудрого в очень большой степени — повторение и углубление того жизненного пути, той психологической метаморфозы, которые произошли когда-то с его родителем — Владимиром Святым. Да и результат их деятельности трудно разделить надвое, настолько второй продолжал созидательную деятельность первого. Если первый строил Русское государство, крестил народ русский, то второй дал державе писаный закон, а народу — высокую книжную культуру христианства. Сын продолжил дело отца, только пошел дальше по избранному им пути.

Смолоду Ярослав отличался тем же неукротимым нравом, что и Владимир. Да и в усобицах ему пришлось участвовать не менее родителя своего.

Летопись сообщает дату его рождения — 978 или 979 год [31]. Его мать, Рогнеда Рогволодовна из рода полоцких князей, со второй половины 980-х находилась в состоянии «почетного развода» с мужем. Но дети ее считались законными наследниками отца. Все они прошли крестильную купель, хотела того или не хотела мать. Князь Ярослав получил в крещении имя Георгий. Всем «Рогнедичам» достались богатые и почетные княжения. К Ярославу отец относился наилучшим образом — недаром он сначала получил из рук отца ростовский княжеский стол, а потом, перепрыгнув через головы старших братьев, оказался в Новгороде — втором «по чести» после Киева городе Руси.

Неизвестно, кого из двенадцати сыновей, считавшихся законными, Владимир хотел поставить после своей смерти старшим правителем — киевским князем. У него имелся богатый выбор. Старший сын его Вышеслав скончался задолго до того, как отец почувствовал приближение последнего срока. Изяслава Владимир не любил и опасался. Но и он умер в далеком Полоцке задолго до старости родителя. Святополк — не понятно чье дитя. Его произвела на свет вдова великого князя Ярополка, изнасилованная Владимиром после захвата Киева. Таким образом, по крови это мог быть и отпрыск Ярополка, коего несчастная женщина уже носила во чреве, и сын Владимира, насильника. Владимир признал его законным сыном, однако на любовь молодого человека полагаться не мог — слишком уж много тьмы содержалось в тайне его происхождения. И действительно, уже стоя у смертного одра, Владимир должен был расследовать заговор, устроенный Святополком.

Претендовать на первенство, помимо Святополка, мог и Ярослав — следующий по старшинству сын Рогнеды, и Борис — любимое дитя, коему отец на старости лет подчинил свою дружину, послав отражать набег печенегов.

Ярослав очень рано почувствовал вкус самостоятельного правления. Отца он не видел годами, сидя в дальних северных городах, мать умерла, когда ему было около двадцати лет, а жизнь скоро научила принимать решения независимо от чьего бы то ни было совета. Бог весть, когда сделался он хромым. Но от того не стал робким.

Летом 1015 года Владимир скончался. Незадолго до того Ярослав поднял против него мятеж — отказался платить дань с Новгорода. Ему грозила карательная экспедиция из Киева. Он даже набрал варягов для ее отражения. Но смерть сразила отца посреди хлопот о снаряжении войска…

На Клеве вокняжился Святополк — старший по рождению. Он чувствовал себя на престоле неуверенно. Киевская знать предпочла бы ему Бориса. К Святополку относились с подозрением: зять сильнейшего из польских князей, Болеслава Храброго, он мог наводнить Киев ставленниками своего тестя. Так, по большому счету, и вышло.

Братья — во всяком случае некоторые из них — согласились покориться Святополку. Но страх и неуверенность толкнули его на чудовищные поступки, благодаря которым он получил злое прозвище «Окаянный», то есть окаинившийся, уподобившийся братоубийце Каину.

Летопись в подробностях рассказывает о его деяниях: «Святополк сел в Киеве после смерти отца своего, и созвал киевлян, и стал давать им дары. Они же брали, но сердце их не лежало к нему, потому что братья их были с Борисом. Когда Борис уже возвратился с войском назад, не найдя печенегов, пришла к нему весть: “Отец у тебя умер”. И плакался по отцу горько, потому что любим был отцом больше всех, и остановился, дойдя до Альты. Сказала же ему дружина отцовская: “Вот у тебя отцовская дружина и войско. Пойди, сядь в Киеве на отцовском столе”. Он же отвечал: “Не подниму руки на брата своего старшего: если и отец у меня умер, то пусть этот будет мне вместо отца”. Услышав это, воины разошлись от него. Борис же остался стоять с одними своими отроками. Святополк же, исполнившись беззакония, воспринял мысль Каинову и послал сказать Борису: “Хочу с тобою любовь иметь и придам тебе еще к полученному от отца владению”, но сам обманывал его, чтобы как-нибудь его погубить. Святополк пришел ночью в Вышгород, тайно призвал Путшу и вышгородских мужей боярских и сказал им: “Преданы ли вы мне всем сердцем?” Отвечал же Путша: “Согласны я и вышегородцы головы свои сложить за тебя”. Тогда он сказал им: “Не говоря никому, ступайте и убейте брата моего Бориса”. Те же обещали ему немедленно исполнить это… Святополк же окаянный стал думать: “Вот убил я Бориса. Как бы убить Глеба?” И, замыслив Каиново дело, послал, обманывая, гонца к Глебу, говоря так: “Приезжай сюда поскорее, отец тебя зовет: сильно он болен”. Глеб тотчас же сел на коня и отправился с малою дружиною, потому что был послушлив отцу. И когда пришел он на Волгу, то в поле споткнулся конь его на рытвине, и повредил Глеб себе немного ногу. И пришел в Смоленск, и отошел от Смоленска недалеко, и стал на Смядыне на корабле. В это же время пришла от Предславы [32] весть к Ярославу о смерти отца, и послал Ярослав сказать Глебу: “Не ходи: отец у тебя умер, а брат твой убит Святополком”. Услыхав это, Глеб громко возопил со слезами, плачась по отце, но еще больше по брате, и стал молиться со слезами, говоря так: “Увы мне, Господи! Лучше было бы мне умереть с братом, нежели жить на свете этом… Если доходят молитвы твои к Богу, то помолись обо мне, чтобы и я принял ту же мученическую кончину. Лучше бы было мне умереть с тобою, чем жить на этом полном лжи свете”… И когда он так молился со слезами, внезапно пришли посланные Святополком погубить Глеба. И неожиданно захватили посланные корабль Глебов, и обнажили оружие. Отроки же Глебовы пали духом. Окаянный же Горясер, один из посланных, велел тотчас же зарезать Глеба. Повар же Глеба, именем Торчин, вынув нож, зарезал Глеба, как безвинного ягненка» [33].

Еще один сын Владимира, Святослав, бежал к венграм, желая укрыться от гибели. Но его и там настигли подосланные старшим братом убийцы.

Помимо летописи, до наших дней дошел иной, весьма путаный скандинавский источник — «Эймундова сага» [34]. Многое рассказано в ней совершенно иначе. Например, к запретному плоду братоубийства первым устремляется здесь сам Ярослав, а образы Святополка и польского правителя Болеслава сливаются в один. На первый взгляд сага дает прекрасный материал для тотального пересмотра летописной версии событий, но… какая цена ее свидетельствам, если ее записали через 200–300 лет после свершения дел, о коих она повествует?

Ярослав, человек самостоятельный, отважный и гневливый, и мысли не допускал о бегстве. У него под рукой ходила варяжская дружина, нанятая против отца. Буйные варяги дрались с новгородцами, творили насилие, а потом и сами недосчитались товарищей, легших под мечами вольнолюбивых горожан. В отместку Ярослав истребил «лучших мужей» новгородских…

И суток не минуло, как дошла к нему весть от Предславы: Владимир мертв, Святополк — великий князь Киевский, Борис убит по его приказу. Смерть заглянула в самые очи Ярославу Владимировичу. Поссорился с новгородцами? Самое время! Кто теперь, как не их отважное северное ополчение, убережет его от гибели? Или бежать? Бежать! Ярослав заплакал от отчаяния. Но потом взял себя в руки, созвал вече и прямо сказал: мой отец в гробу, а брат — душегуб, кровь рода на руках его. Ужаснувшись, новгородцы решили встать за своего правителя, пусть и свирепого, но давно знакомого и к тому же освободившего их землю от киевской дани. Дрались с его варягами? Дрались. Хорошо подравшись, ныне помиримся. «Хотя, князь, и иссечены братья наши, — можем за тебя сражаться!» — ответили ему новгородцы.

Два войска, Ярослава и Святополка, встретились у Любеча, на Днепре, осенью 1016 года. Новгородцы переправились через реку, оттолкнув лодки: так показали они, что ищут либо победы, либо смерти. Святополк бежал, не дождавшись конца битвы. Вслед за ним, дрогнув, начали разбегаться киевляне. Ушли, так и не начав боя, союзные им печенеги. Полный разгром!

Великий князь Киевский укрылся от гнева своего брата у поляков, при дворе тестя. Ярослав же первый раз вошел в Киев как правитель.

Два года спустя Болеслав со Святополком привели польскую армию на Русь. Войско Ярослава не выдержало их напора. Едва сохранив при себе четырех ратников, Ярослав бежал в Новгород.

Но Святополк скоро лишился главной своей опоры — иноземного войска. Ратники Болеслава, вставшие «на прокорм» по городам, скоро надоели местным жителям. Кормить чужую армию — кому в радость? Опасаясь потерять всякую самостоятельность, Святополк велел убивать рассеявшихся поляков. Тогда Болеслав отвернулся от него. Забрав остатки войска, он ограбил киевское боярство (прихватив заодно и сестру Святополка), погнал киевлян пленниками, отобрал у зятя большую область с Червенскими городами. После его ухода великий князь Киевский остался обобранным до нитки.

Между тем новгородцы собрали деньги и выставили новое войско. Уж очень не хотелось им принимать «гостей» из Киева — отвечать за свое восстание, за победу под Любечем, платить полную дань. Под стягами Ярослава они опять попытали счастья на Киевщине. Святополк, выдавленный новгородской ратью из «стольного града», пошел за помощью к печенегам. Приведя их на Русь, он встретился с северным ополчением на реке Альте и вновь проиграл. Теперь ему пришлось навсегда покинуть Русь. Умер Святополк на чужбине [35].

Так, в 1019 году Ярослав окончательно утвердился на киевском престоле.

Правда, ему пришлось выдержать еще один натиск со стороны родной крови. Младший брат, Мстислав Владимирович, не признал его старшинства. А еще до него взбунтовался племянник — Брячислав Полоцкий. Брячислав совершил рейд к Новгороду, захватил и разграбил город, служивший главной базой Ярослава. Тот ответил молниеносно. За неделю Ярослав прошел всю Русь. Ударил на Брячислава, разбил наголову и заставил бежать.

Но Мстислав Владимирович, опытный воин, покоритель северокавказских племен, оказался гораздо опаснее. Летописец с восхищением передает мнение современников об этом выдающемся полководце: «Был же Мстислав могуч телом, красив лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей». Его волей поднялся Спасский собор в Чернигове [36], где позднее и похоронили самого князя.

Мстислав хотел было забрать себе Киев, пока старший брат пребывал в Северной Руси. Он придвинул к городу свои полки, привел также касогов [37] и хазар. Но киевляне не убоялись его. Как видно, не по душе пришлась им перспектива открыть ворота перед разноплеменным воинством. Городские жители не пустили к себе Мстислава. Тогда он занял Чернигов. Ярослав, не имея возможности вновь укрепить войско новгородцами — слишком уж пострадала их земля от недавнего нашествия Брячислава, — опять нанял варягов. Мстислав в ответ поставил в строй неистовых воинов из Северской земли. Грянула битва под Лиственом: «Мстислав… исполнил дружину и поставил северян прямо против варягов, а сам стал с дружиною своею по обеим сторонам. И наступила ночь, была тьма, молния, гром и дождь. И сказал Мстислав дружине своей: “Пойдем на них”. И пошли Мстислав и Ярослав друг на друга, и схватилась дружина варягов с северянами, и трудились варяги, рубя северян, и затем двинулся Мстислав с дружиной своей и стал рубить варягов. И была сеча сильна, и когда сверкала молния, то блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна. И когда увидел Ярослав, что терпит поражение, побежал с Якуном, князем варяжским, и Якун тут потерял свой плащ золотой. Ярослав же пришел в Новгород, а Якун ушел за море. Мстислав же чуть свет, увидев лежащими посеченных своих северян и Ярославовых варягов, сказал: “Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина своя цела”. И послал Мстислав за Ярославом, говоря: “Сиди ты на своем столе в Киеве, поскольку ты старший брат, а мне пусть будет эта сторона [Днепра]”. И не решился Ярослав идти в Киев, пока не помирились. И сидел Ярослав в Новгороде, а в Киеве были мужи Ярослава» [38].

Лишь в 1026 году произошло примирение. Ярослав с новым войском, взамен разбитого, без опасений добрался до Киева. Тогда-то он и решился, с позиций сильного правителя, а не жалкого беглеца, договариваться о мире. Половина Руси — Западное Поднепровье с Киевом да Новгород — досталась Ярославу. Вторая половина — Восточное Поднепровье с Черниговом и Тмутаракань — Мстиславу. Объединение страны произошло лишь в 1036 году, после мирной кончины Мстислава.

Пролив столько крови, помня о жуткой междоусобной войне прежних лет, эти два политических лидера Руси научились находить общий язык. Так, в 1031 году они совершили совместный поход на Польшу. Им удалось вернуть Червенские города, а население Киевщины, ополовиненное Болеславом, пополнилось за счет пленников. Позднее дружины братьев совершили другой совместный поход — в Закавказье. Но он закончился неудачно.

Захваченных силой меча поляков Ярослав «посадил» на земли неподалеку от Киева — по реке Рось. Годом раньше он взял город Белз. Очевидно, полона хватало, чтобы на южном рубеже Руси, небезопасном от печенежских набегов, могли появиться новые опорные пункты. Добавив поляков к местным жителям, дав бойцов из своей дружины, Ярослав принялся ставить новые города в Поросье (1032). Совершенно так же отец его когда-то укреплял городами оборону юга. Ярослав, одержав дорого давшуюся победу над степняками близ Альты, на своей шкуре почувствовал, сколь прав был отец в своей градостроительной деятельности. Другой раз печенеги дошли до Киева. Ярослав спешно вернулся из-под Новгорода, храбро вышел в поле против осаждающих и дал бой. Новгородцы бились совместно с давними своими соперниками киевлянами. Между ними встал отряд варягов. Объединенная Русь встретила бешеный напор кочевников, и «бысть сеча жестокая». Много часов бились между собой Русь со Степью. Лишь на закате конные лавы злых пришельцев, утомленные и обескровленные, в ужасе перед северной твердостью рассыпались, побежали. Печенегов рубили досыта.

Но более никто не хотел допускать их к самому сердцу страны. Ярослав начал возобновлять оборонительную систему отца, наращивать ее, выводить из состояния упадка, к которому всегда и неизбежно приводит долгая смута. В 1037 году, вскоре после разгрома печенегов, он принялся строить вокруг Киева новые укрепления: город разросся, прежние стены не вмещали всех его улиц.

Поздние годы его правления отмечены политическим благополучием. Держава Русская сильна, независима, города ее — словно чаши, до краев наполненные хмельным медом дружин. Ярослав может щедро тратить воинскую силу, ведя активную внешнюю политику. У него есть кем восполнять потери.

В 1030-1040-х годах великий князь четырежды ходил на север — против балтских и финно-угорских племен: чуди, ятвягов, литвы, еми. Даже страшный конский мор не отобрал у него победу над емью. В 1030-м, победив чудь, он основал город Юрьев на месте малой крепостицы местных племен [39].

В 1041 году Ярослав совершил большой поход на польское племя мазовшан. Воины его двигались по рекам на ладьях. Шесть лет спустя он повторил поход, и мазовшане потерпели тяжелое поражение. Их князь погиб. Ярослав отдал мазовшан под руку своего союзника и свойственника — польского короля Казимира I Восстановителя, женатого на его сестре [40]. Тот взамен собрал со всех подвластных ему областей русских пленников, угнанных когда-то Болеславом, и отдал киевскому другу.

Почувствовав себя могучим государем, Ярослав даже испробовал прочность Византийской империи. В середине XI века Византия находилась не в лучшем состоянии. Политический кризис трепал ее. Тем не менее греки начали нарушать договоры, ранее заключенные с русскими князьями. Сын Ярослава Владимир, а также воевода Вышата возглавили большую рать, предназначенную к набегу на владения василевсов. В 1043 году киевское воинство добралось на ладьях до устья Дуная. Отдохнув, оно устремилось оттуда к Константинополю. Пройдя мимо императорской столицы, русы вышли в Мраморное море. Началось морское сражение, и ход его складывался не в пользу князя Владимира. Не успела битва завершиться, как грянула буря, выбросившая часть флотилии на берег. Шесть тысяч ратников остались на берегу без предводителя, без помощи дружины, без запасов. Мужественный Вышата, высадившись к ним с корабля, сказал так: «Если буду жив, то с ними, если погибну, то с соратниками». Греческий император Константин Мономах послал вдогонку остальным, сохранившим ладьи, слабую эскадру всего лишь из четырнадцати кораблей. Владимир разбил греков, а потом хоть и с малой, да все же с победой вернулся на Русь. Но от того успеха не добавилось ему с отцом ни богатства, ни доброго имени. Брошенные же на произвол судьбы бойцы Вышаты оказались в плену. Множество несчастных воинов подверглось ослеплению. Вышата, как и обещал, вернулся на Русь со своими людьми, но лишь через три года, когда установился мир между Киевом и Константинополем. И он — единственный из всех участников войны, коему следовала почесть от народной молвы.

Христианская Византия являлась естественной союзницей христианской Руси. И как только константинопольские или киевские правители забывали это, как только одна из сторон пыталась вернуть времена буйных варяжских походов за добычей к заморским соседям, а другая проявляла высокомерие к северным варварам, так сам Бог, кажется, отучал их от скверных идей.

Больше всего великий князь запомнился современникам как устроитель дел Церкви и великий «книжник». Это, последнее, — главное, чем отличался он от предков. Отец его многое сделал для Церкви, сын и тут повторял отца. Но тягой к «винограду словесному» Владимир Святой отмечен не был. А вот его отпрыск бесконечно удивлял родню, киевскую знать и наемных варяжских князей необыкновенной любовью к образованным людям да пергаменным книгам.

В 1037 году он заложил в Киеве собор Святой Софии [41] и Благовещенскую надвратную церковь. В 1043-м его сын Владимир начал строительство собора Святой Софии в Новгороде — очевидно, по согласованию с отцом. Ярослав Владимирович основал монастыри Святого Георгия и Святой Ирины. Когда на Суздальской земле волхвы (языческие жрецы) подняли мятеж, он лично отправился туда с войском, пленил волхвов, частью изгнал, частью же казнил. В ту пору над Ярославом еще нависала серьезная угроза междоусобной войны с братом Мстиславом; несмотря на это, бунтом волхвов князь занялся без малейшего промедления. Церкви он дал новый устав, расширявший ее прерогативы по сравнению с тем, что установил его отец.

Но летописец, со спокойным одобрением отзываясь о строительных затеях Ярослава и о скором усмирении волхвов, впадает в изумленную восторженность, когда поет хвалу киевскому правителю совсем по другому поводу. Вот слова летописи, наполненные пламенной благодарностью книжника рясофорного книжнику державному: «Любил Ярослав церковные уставы, попов любил немало, особенно же любил черноризцев и к книгам имел пристрастие, читая их часто и ночью, и днем. И собрал писцов многих, и перелагали они с греческого на славянский язык и на письмо. Переписали они и собрали множество книг, которые наставляют верующих людей, и наслаждаются они учением Божественного слова. Как если один землю вспашет, другой же засеет, а иные жнут и едят пищу неоскудевающую, — так и этот. Отец ведь его Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил. Этот же Ярослав, сын Владимиров, посеял книжные слова в сердца верующих людей, а мы пожинаем, учение принимая книжное… Ярослав… как мы уже сказали, любил книги и, много их написав, положил в церкви Святой Софии, которую создал сам. Украсил ее иконами бесценными, и золотом, и серебром, и сосудами церковными, и возносят в ней к Богу положенные песнопения в назначенное время. И другие церкви ставил по городам и по местам, поставляя попов и давая от богатств своих жалованье, веля им учить людей и постоянно пребывать в церкви, потому что попам достоит всегда наставлять людей, ибо им поручено это Богом. И умножились пресвитеры и люди христиане. И радовался Ярослав, видя множество церквей и людей христиан, а враг сетовал, побеждаемый новыми людьми христианскими» [42].

Ярослав Владимирович позаботился о том, чтобы Русь обрела пока еще тонкий, но постепенно растущий слой образованных людей. А создав его, очень быстро получил новое качество в культуре. Русь начала мыслить себя. Русь начала познавать себя. Иными словами, вглядываться в устройство мира, в историю человечества, отыскивать свою роль во вселенской мистерии христианства.

При Ярославе, скорее всего, началось русское летописание — то ли при Десятинной церкви, то ли при соборе Святой Софии. При его детях оно прочно угнездилось в семье черноризцев Киево-Печерской обители. Этот прославленный монастырь вырос из немногочисленной иноческой братии, которая собралась вокруг Антония Печерского — любечанина, побывавшего на святом Афоне. Там его благословили устроить монашескую общину на Руси. Вернувшись, он поселился в пещерке, которую выкопал священник Иларион из домовой церкви Святых Апостолов великокняжеской резиденции в Берестове. «Малое стадце» сошлось к обиталищу Антония в ту пору, когда Ярослав уже входил в возраст ветхости. Илариона же, по словам летописи, «мужа благочестивого, книжного и постника», киевский правитель сделал главой Русской церкви (1051). Это был первый митрополит Киевский из русских. Прежде Константинополь присылал своих ставленников, Илариона же утвердил на митрополии собор епископов Руси.

Иларион создал первое крупное произведение, относящееся к русской богословской мысли, — «Слово о законе и благодати». Там судьба мира сконцентрирована вокруг главного события — обретения Нового Завета, завета любви и благодати. Судьба же Руси обретает иной стержень — Крещение при Владимире Святом. «И совлек с себя князь наш — вместе с одеждами — ветхого человека, отложил тленное, отряс прах неверия — и вошел в святую купель. И возродился он от Духа и воды: во Христа крестившись, во Христа облекся; и вышел из купели просветленный, став сыном нетления, сыном воскресения» — так писал Иларион, повествуя о начале новой жизни для Руси.

Не увлекся бы Ярослав книжной мудростью, не стал бы он покровительствовать ученым людям — так и не появилось бы у нас Илариона, а вслед за ним иных богословов, риторов, историописателей.

Подчиняя Русь христианскому идеалу, Ярослав видел перед собой общество, опьяненное этическими нормами дохристианской эпохи. Крестить — мало! Богослужения вести с размеренной регулярностью — мало! Даже насадить монастыри — все еще мало… Ежели оставить в людях ту языческую темень, в которой они жили веками, ту грубость нравов, то немилосердие, ту мстительность, которые окрашивали жизнь древнерусского общества в кровавые тона, христианство завянет, как цветок на каменистой почве. Сам Ярослав Владимирович и братья его были сделаны из того же теста. Отец едва-едва начал прививать им трудные нравственные образцы Христовой веры. Потомство его всё еще с радостью отдавалось буйству мечей, пляскам властолюбия, не видя в том ничего худого. И лишь со временем, уже в изрядном возрасте, оно начинало меняться: души, пусть и с промедлением, скрипя, застревая, поворачивались к Христу. А как же те, из кого слагалась нижняя часть в пирамиде русского общества? Требовалось дать им закон, твердый писаный закон, выволакивающий из эпохи хаотического насилия.

При Ярославе и по его воле родился первый русский свод законов — «Русская Правда». Прежде закон если и существовал, то лишь в форме обычая, передаваемого из уст в уста. Теперь великий князь, желая быть добрым христианином, утвердил единые нормы для всех, предав их пергамену.

«Русская Правда» ограничивала право кровной мести. Потомки Ярослава отменят ее совсем, но для начала требовалось хотя бы поколебать ее статус общепринятой нормы. Для самых тяжких уголовных преступлений вводились строго определенные штрафы. Судопроизводство получило несколько важных правил.

Ремесленники, мостившие города, обрели твердый тариф на свой труд. А общины, вынужденные содержать княжеских судебных чиновников («вирников»), — четкое представление о своих обязанностях по отношению к ним.

Древнейший вариант «Русской Правды» включал в себя менее двадцати статей. Но позднее этот скромный источник породит полноводную реку средневекового русского законодательства.

Судьба Ярослава Владимировича сложилась гармонично.

Смолоду жестокий воитель, честолюбец и мятежник, в зрелом возрасте он принял на себя ответственность за огромное «хозяйство» державы и понес его достойно, а под старость обернулся крепко верующим христианином, мудрым книжником, законодателем. Всё в его судьбе приходило вовремя. Даже смерть. Сила его ушла, дряхлость явилась, а души уже касались теплые ветра вечности. В 1054 году, прощаясь с семьей на смертном одре, Ярослав Владимирович еще успел сказать детям: «Имейте любовь между собой».

В 2005 году его имя было внесено в святцы Русской православной церкви. Святой благоверный князь поминается 20 февраля — в день его кончины.

Владимир Мономах Восстановитель порядка

О судьбе и подвигах князя Владимира Всеволодовича (1053–1125) известно больше, чем о жизни любого другого русского правителя домонгольской эпохи. В летописях он предстает в первую очередь князем-воином, правившим городами и землями, не сходя с седла. Князь страстно любил охоту, прославился большим дипломатическим талантом и крупными государственными преобразованиями… Мало кто помнит, что Владимир Всеволодович был канонизирован в чине святого благоверного князя и имя его вошло в «Собор всех святых, в земле Российской просиявших». Но для современников и ближайших потомков Владимир Всеволодович был прежде всего образцом христианского правителя, а уж потом всё остальное — полководцем, дипломатом, великим охотником и т. п. И его личность осталась в русской истории как пример государя, подчиняющего интересы своего рода, своей земли да и собственные интересы той истине, которую принесло на Русь Крещение.

Он родился у переяславского князя Всеволода Ярославича, по материнской же линии приходился внуком византийскому императору Константину IX Мономаху. Отсюда и звучное прозвище — Мономах.

Князю Владимиру выпало жить в ненастную эпоху. Ему назначен был долгий век, 72 года — очень много по меркам русской древности! Вся молодость, все зрелые годы князя пришлись на смутное время: Русь погружалась в бесконечный лабиринт кровавых междоусобных войн, а окраины ее терпели страшный урон от степных пришельцев-половцев.

Виднейшие князья Рюрикова рода поделили между собой города и области Руси. В Киеве, на великокняжеском престоле, сидел старший из Рюриковичей, но полновластием он не обладал. В его распоряжении находились громадные доходы от богатейшей Киевщины, сильная дружина да право номинального первенства. Однако действительное старшинство следовало поддерживать силой оружия, умными союзами с влиятельной родней, добрыми отношениями с киевской городской общиной. Великого князя, если он оказывался слишком слаб или же слишком нерасчетлив, могли выбить из Киева ближайшие родственники.

Смерть любого из старших Рюриковичей приводила к переделу богатых княжеских столов внутри семейства. Помимо Киева большой доход сулили Чернигов, Переяславль-Южный, Смоленск, Муром, Ростов и т. д. Право на княжение в любом из этих городов можно было обосновать двумя способами: местом в лестнице старшинства Рюриковичей либо военной мощью. Князья Рюрикова рода в таких случаях не стеснялись скрещивать мечи с племянниками, дядьями, не говоря уже о дальней родне. То один из них, то другой обращался за поддержкой к половцам и приводил их на Русь, вышибая соперников с богатых столов. Особенно прославился по этой части князь Олег Святославич, прозванный «Гориславичем» за лютую привычку «аргументировать» свои претензии с помощью половецких сабель.

Половцы приходили, грабили, жгли, уводили «полон», разоряли крестьян. Не один, не два и не три — десятки половецких походов наносили раны ослабевшему телу Руси. Пришельцы с радостью пользовались княжескими раздорами, то и дело являясь к Киеву, Чернигову, Переяславлю по приглашению русских князей и при почетном «эскорте» их дружин.

Между тем из-под пера Владимира Мономаха выходит поучение, адресованное сыновьям, где он цитирует Псалтирь библейского царя Давида: «Оружие извлекают грешники, натягивают лук свой, чтобы пронзить нищего и убогого, заклать правых сердцем. Оружие их пронзит сердца их, и луки их сокрушатся. Лучше праведнику малое, нежели многие богатства грешным. Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь. Как грешники погибнут, — праведных же милует и одаривает. Ибо благословляющие его наследуют землю, клянущие же его истребятся. Господом стопы человека направляются. Когда он упадет, то не разобьется, ибо Господь поддерживает руку его. Молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его просящими хлеба. Всякий день милостыню творит праведник и взаймы дает, и племя его благословенно будет. Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир и отгони зло, и живи во веки веков».

А к своему горчайшему неприятелю и убийце сына князю Олегу Святославичу он обращается в письме со словами, исполненными христианской мудрости: «Кто молвит: “Бога люблю, а брата своего не люблю”, — ложь это. И еще: “Если не простите прегрешений брату, то и вам не простит Отец ваш небесный”… Но всё наущение дьявола! Были ведь войны при умных дедах наших, при добрых и при блаженных отцах наших. Дьявол ведь ссорит нас, ибо не хочет добра роду человеческому. Это я тебе написал, потому что понудил меня сын мой… прислал он ко мне мужа своего и грамоту, говоря в ней так: “Договоримся и помиримся, а братцу моему Божий суд пришел. А мы не будем за него мстителями, но положим то на Бога, когда предстанут перед Богом; а Русскую землю не погубим”. И я видел смирение сына моего, сжалился и, Бога устрашившись, сказал: “Он по молодости своей и неразумению так смиряется, на Бога возлагает; я же — человек, грешнее всех людей”». Владимир Мономах совсем недавно узнал о кончине сына, о том, как другой его сын, вошедший в русскую историю под именем Мстислава Великого, бился с Олегом Святославичем и одолел его. Мстислав, победитель, просит безутешного отца: «Помилосердствуй, да будет мир!» И Владимир Мономах смиряет гнев, смиряет гордыню, сам пишет обидчику: «Помиримся».

Когда, в какое время он пишет эти слова?! Ведь еще недавно кровная месть была разрешена по закону! «Русская Правда» несколько ограничивала ее, но отнюдь не запрещала. Языческий обычай, уповающий на право силы, говорил: отомсти! А христианский, только-только набирающий силу на Руси, требовал иного: прости, откажись от мести! На того, кто шел по второму пути, будь он сколь угодно храбр, смотрели как на человека, проявившего непонятную слабость. Не отомстил? Глупец! Тряпка!

Владимир Мономах научился прощать. Научился ставить мир превыше любой выгоды, которую только можно добыть мечом. Научился отстранять от себя соображения прямой и очевидной корысти, если для их осуществления требовалось очертя голову бросаться в очередное междоусобие.

Не всю жизнь он провел в праведниках. Да это и невозможно для князя! По собственным словам Владимира Всеволодовича, он с тринадцати лет принял на себя бремя княжеских трудов: участвовал в 83 больших военных предприятиях, не вылезал из сражений с половцами, 19 раз заключал с ними мир, в разное время захватил в плен несколько сотен знатных степняков, из них примерно сотню пощадил, а 220 утопил или иссек мечом. Ему приходилось лить чужую кровь постоянно. Да и в междоусобных войнах, со своими, с единоплеменниками и единоверцами, бывало, Владимир Всеволодович проявлял большую жестокость. Вот его собственные слова: «…На ту осень ходили с черниговцами и с половцами… к Минску, захватили город и не оставили в нем ни челядина, ни скотины». Сказано — красноречивее некуда.

Иной скорбный случай — князь дал клятву и нарушил ее…

Тогда к Переяславлю подступили половецкие вожди, давние противники Руси. Но на сей раз они явились с доброй целью. Летопись сообщает: «Пришли половцы, Итларь и Кытан, к Владимиру мириться. Пришел Итларь в город Переяславль, а Кытан стал между валами с воинами; и дал Владимир Кытану сына своего Святослава в заложники, а Итларь был в городе с лучшей дружиной. В то же время пришел Славята из Киева к Владимиру от [великого князя] Святополка по какому-то делу, и стала думать дружина… с князем Владимиром о том, чтобы погубить Итлареву чадь, а Владимир не хотел этого делать, так отвечая им: “Как могу я сделать это, дав им клятву?” И отвечала дружина Владимиру: “Княже! Нет тебе в том греха: они ведь всегда, дав тебе клятву, губят землю Русскую и кровь христианскую проливают непрестанно”. И послушал их Владимир, и в ту ночь послал Владимир Славяту с небольшой дружиной… между валов. И, выкрав сперва Святослава, убили потом Кытана и дружину его перебили». На следующий день Итларя «с чадью» заманили в ловушку и всех уничтожили.

Многого ли добились таким вероломством? В самое скорое время русский город Юрьев запылал от рук половецких.

Но не напрасно дал Бог Владимиру Всеволодовичу столь долгую жизнь. Чем больше видел он вокруг себя свирепости, чем больше сам склонялся к жестоким мерам против своих врагов, тем больше понимал: доброго итога душегубство дать не способно. Пролил кровь — прольют и твою, а не твою, так близких тебе людей. Обманул — будешь обманут. Не пожалел врага — и сам жалости не увидишь. Собрал большую силу — найдется еще большая. Поэтому в зрелые годы князь сумел побороть собственную гордыню и с делами большой политики управлялся, покорившись смирению.

На протяжении длинной политической карьеры Владимир Мономах занимал то один, то другой княжеский стол. Правил в Ростове, Владимире-Волынском, Турове, Смоленске, Чернигове, Переяславле-Южном. Несколько раз мог занять Киев, но отказывался. Главной причиной отказа становилось нежелание сражаться с родней. В военной-то силе недостатка он не испытывал.

Так, однажды великий князь Святополк оказался замешан в скверной истории: на его княжьем дворе, с его согласия, схватили князя Василька Ростиславича. Позднее несчастный Василько подвергся ослеплению. Такого прежде не случалось в роду Рюрика! Владимир Мономах со своей дружиной и войсками двух других князей поступил к Киеву, требуя от великого князя дать ответ за его злодеяние. Святополк изготовился бежать из города. Но, по словам летописи, «не дали ему киевляне бежать, но послали вдову Всеволодову и митрополита Николу к Владимиру, говоря: “Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую собрали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую”. Всеволодова же вдова и митрополит пришли к Владимиру, и молили его, и поведали мольбу киевлян — заключить мир и блюсти землю Русскую и биться с погаными. Услышав это, Владимир расплакался и сказал: “Воистину отцы наши и деды наши соблюли землю Русскую, а мы хотим погубить”. И уступил Владимир мольбе княгини, которую почитал как мать… Владимир был полон любви». Мог бы занять место Святополка? Мог. Всё шло к тому. Но не стал грязнить душу.

В конце концов, великокняжеский престол сам упал к нему в руки, как перезрелый плод, задержавшийся на ветке.

16 апреля 1113 года умер князь Святополк Изяславич. После похорон «устроили киевляне совет, послали к Владимиру (Мономаху. — Д. В.), говоря: “Пойди, князь, на стол отчий и дедов”. Услышав это, Владимир много плакал и не пошел (в Киев), горюя по брате», — а больше того опасаясь, вероятно, нового междоусобия. «Повесть временных лет» рассказывает о волнениях, охвативших столицу Руси: «Киевляне… разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество. И послали вновь киевляне к Владимиру, говоря: “Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри”. Услышав это, Владимир пошел в Киев… Сел он на столе отца своего и дедов своих, и все люди были рады, и мятеж утих».

Успокоение мятежного Киева произошло не само собой. Владимир Всеволодович знал причину, вызвавшую волнения: горожане страдали от ростовщичества, принявшего небывалый размах и покрываемого старой властью. Князь устроил в Берестове, под Киевом, государственное совещание. Там присутствовали его старшая дружина, тысяцкие из Киева, Белгорода, Переяславля-Южного, а также местное боярство. На совещании было принято решение: ограничить проценты («резы») по долгам, то есть ввести прибыль, получаемую ростовщиками, в разумные пределы. Свод законов «Русская Правда» обогатился новыми статьями на сей счет, они получили общее название «Устав Владимира Всеволодовича». Только тогда порядок в городе был полностью восстановлен.

С высоты изрядного возраста и огромного опыта — нравственного, политического, военного — Владимир Мономах мог поучать детей: «Убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души. Говоря что-либо, дурное или хорошее, не клянитесь Богом, не креститесь, ибо нет тебе в этом никакой нужды. Если же вам придется крест целовать братии или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей. Епископов, попов и игуменов чтите, и с любовью принимайте от них благословение, и не устраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы получить по их молитве от Бога. Паче же всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; все это, что ты нам дал, не наше, но твое, поручил нам это на немного дней… Лжи остерегайтеся, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело… А вот вам и основа всему: страх Божий имейте превыше всего».

Собственные соблазны, собственные грехи и собственные беды, следовавшие за грехами, дали ему понимание: не убивай, не гордись, не клянись, а если все же поклялся — соблюдай клятву ради души своей.

Эта смиренная мудрость Владимира Мономаха в конечном счете привела и к самому большому успеху всей его жизни: одолению половцев. Не за один год и не за один поход, но сила степняков оказалась сломленной.

Пока между русскими князьями шли свары, пока они не оказывали друг другу помощи, эта задача оставалась нерешаемой. Даже когда они собирались в единое войско, но не могли управлять им в добром согласии, случалось, терпели ужасающие поражения. Так, 1093 год принес черную весть всей Руси: общие силы князей Святополка Изяславича, Владимира Мономаха и его брата Ростислава разбиты половцами на реке Стугне. Горе! Сколько дружинников полегло! Сам князь Ростислав Всеволодович погиб. А причина одна: не установилось «лада» в княжеской коалиции.

Трижды собирались князья на большие «съезды» — в Любече (1097), Уветичах (1100) и Долобске (1103). Учились договариваться друг с другом. Получалось с трудом…

Всякий раз Владимир Всеволодович говорил остальным о выгодах согласия, мира, объединения сил. Наконец Долобский съезд проломил стену всеобщей вражды. После него русские князья, собравшись воедино, нанесли половцам несколько тяжелых поражений. Их натиск на Русь ослаб.

Как верный сын Церкви, Владимир Мономах строил новые храмы в Киеве, Ростове, Смоленске. Судя по археологическим данным, при нем появилась церковь Спаса на Берестове под Киевом. Он же возвел Борисоглебскую церковь на реке Альте близ Переяславля-Южного — там, где когда-то принял смерть святой Борис.

При нем почитание святых князей Бориса и Глеба, долго и трудно складывавшееся в 70-80-х годах XI века, расцвело. В княжение Владимира Всеволодовича и, скорее всего, не без его влияния возникла окончательная редакция «Сказания» о святых братьях. В 1115 году он пригласил к себе князей Давыда и Олега Святославичей. По словам летописца, князья «решили перенести мощи Бориса и Глеба, ибо построили им церковь каменную, в похвалу и в честь и для погребения тел их. Сначала они освятили церковь каменную мая 1, в субботу; потом же во 2-й день перенесли святых. И было сошествие великое народа, сшедшегося отовсюду: митрополит Никифор со всеми епископами… с попом Никитою белогородским и с Данилою юрьевским и с игуменами…». После этого три дня гулял народ киевский на княжеские деньги, три дня бесплатно кормили нищих и странников. Позднее Владимир Всеволодович «оковал» раки с мощами серебром и золотом.

Скончался великий воитель тихо, от старости и хворей. Отправившись в богомолье к Борисоглебской церкви, князь встретил там свой последний срок 19 мая 1125 года. Останки его нашли упокоение в соборе Святой Софии Киевской.

Евфросиния-Предслава Полоцкая Просветительница

В древнерусском летописании едва-едва отыскиваются сведения о ближайшей родне святой Евфросинии Полоцкой. О ней же самой нет ничего. Но в духовной жизни Руси она сыграла первостепенную роль. Княжна, сызмальства знавшая роскошь и негу, не только постриглась в монахини, но и прославилась как сторонница весьма строгого соблюдения иноческих правил, основательница новой обители. В то же время она покровительствовала искусству, способствовала духовному просвещению. Это необычное сочетание — чистой, сильной, самоотверженной преданности иноческим правилам и деятельной тяги к утверждению своего идеала — создает весьма обаятельный образ.

Год рождения святой Евфросинии не известен. Историки называли разные даты от 1101 до 1120 года. Наиболее вероятно, что она появилась на свет между 1101 и 1105 годами. Девочке дали имя Предслава, соответствующее княжескому происхождению. Ее отец — князь Ростислав (в крещении Георгий) Всеславич [43], сын знаменитого политика и полководца, вошедшего в древнерусскую историю как Всеслав Чародей. Всеслав и его потомки относились к двум знаменитым династиям русского Средневековья — Рюриковичам (той ветви, которая берет начало от Владимира Святого) и Рогволодовичам (единственной уцелевшей их ветви, восходящей к Рогнеде Рогволодовне, жене Владимира Святого). Рюриковичи-Рогволодовичи правили богатейшим княжеством со столицей в Полоцке. Этот мощный торгово-ремесленный центр возник еще во дорюриковы времена как племенная столица кривичей. Он являлся одним из крупнейших на Руси, власть его князей распространялась на громадную территорию. Полотчина всегда и неизменно проявляла «особость» по отношению к Киеву и Новгороду. Это была полунезависимая область с древним влиятельным боярством и сильными традициями вечевой демократии. Непонравившегося князя полочане могли изгнать из города. Но в любом случае Полоцкое княжение — одно из самых завидных на Руси и по «чести», и по военно-политическим ресурсам, и по экономическому процветанию.

Княжна Предслава росла красавицей. Для женщин Руси XII столетия 12 лет — обычный брачный возраст. Когда Предслава достигла его, отец решил отыскать дочери достойную партию. Судьба княжон того времени — быть разменной монетой в играх политического или династического характера, средством укрепления связей с союзниками, придания большей прочности договорам со вчерашними врагами.

Но сама княжна не желала брачных радостей. Ей ближе оказался «виноград словесный» Священного Писания и церковных книг.

Как сообщает житие, она втайне от родителей устремилась в монастырь, увлеченная размышлениями, далекими от мудрости мирской: «Что бо успеша преже нас бывшии родове наши? И женишася, посягаша и княжиша, но не вечноваша; житие их мимо тече и слава их погибе, яко прах и хужее паучины. А иже прежния жены, вземшё мужскую крепость, поидоша в след Христа, жениха своего, предаша телеса своя на раны, и главы своя мечеви, а другыя аще железу выя своя не преклониша, нъ духовным мечем отсекоша от себе плотскыя сласти, предавше телеса своя на пост и на бдение и коленное покланяние и на земли легание, то тии суть памятей на земли, и имена их написана на небесех, и тамо с аггелы безпрестани славят Бога».

Игуменья, ее родственница (вдова дяди, князя Романа Полоцкого), увидев цветущую красу Предславы, а паче того убоявшись гнева со стороны ее отца, сначала отказала княжне в пострижении. Но девушка явила столь твердую волю и столь мудрое понимание иночества, что та в конце концов сдалась на ее уговоры.

Примерно в середине 1110-х годов [44] княжна Предслава умерла для мира, а на ее место пришла монахиня Евфросиния. Князь Георгий печалился о ее судьбе и гневался на ее «пронырство», но переменить ничего не мог. Оставалось смириться…

Прожив какое-то время в обители близ города, святая Евфросиния превзошла всех сестер общины в посте, молитвах и ночных бдениях. Набравшись иноческого опыта, она упросила епископа Полоцкого Илью разрешить ей затвор в каменном «голбце» (маленьком чулане или погребе [45]) при соборе Святой Софии — огромном храме, первенствующем среди церквей Полоцкой земли. Здесь она резко ограничила себя в пище, а затем взялась за чрезвычайно тяжелую работу — переписывание церковных книг. Променяв роскошь, обеспеченную детям княжеского рода, на монашеское одеяние, она смирила себя до того, что работала как писец по найму и раздавала нуждающимся деньги, полученные за труды.

Последнее говорит, во-первых, о том, что бывшая княжна владела грамотой и любила книжную премудрость, и во-вторых, о том, что она приобрела редкий навык книгописания. В ту пору книги стоили весьма дорого. Их писали на пергамене — тонко выделанной телячьей коже. Книгописец работал чрезвычайно медленно, не столько выписывая, сколько вырисовывая каждую букву. Высокие, прямые, стоящие отдельно друг от друга «уставные» буквы пергаменных книг требовали умения и тщания. Изготовление одной-единственной книги считалось своего рода духовным подвигом. Писец, завершая работу и откладывая перо, счастливо вздыхал, словно переплыл море и пристал к родному берегу. Святая Евфросиния совершала такой духовный подвиг неоднократно, притом в исключительно тяжелых условиях.

Называя ее просветительницей Полоцкой земли, ныне часто имеют в виду устройство школ, создание книгописных мастерских. В действительности же дар просвещения, принятый ею свыше, означал совсем другое. Житие говорит ясно: «Еуфросиниа… сердце свое напаяше Божиа премудрости. Еуфросиниа неувядающий цвет райскаго сада. Еуфросиниа — небопарный орел, попарившия от запада до востока, яко луча солнечнаа, просветившия землю Полотьскую…» Эта женщина вовсе не занималась «ликбезом» или налаживанием школьного дела. Она просвещала Полотчину своим нравственным примером, своей духовной строгостью, абсолютной, неколебимой преданностью Христу. Ее просвещение — не знанием, а верой.

Надо помнить: Русь XII века оставалась полухристианской страной. Томили ее пережитки языческой старины, мучили бунты волхвов, терзали древние жестокие обычаи, долго не уступавшие место новым христианским. Полоцк, вечно живший наособицу, со времен Всеслава Чародея славился как место, прочно укорененное в древней тьме. Явилась святая Евфросиния — и жизнью своей, всей жизнью во Христе, а не только писцовой деятельностью, пролила свет на землю Полоцкую.

По словам жития, труды ее были прерваны чудом: явился ангел и призвал высокородную инокиню в местность к северу от Полоцка, где на епископской земле располагалось некое сельцо. Там, очевидно, стояло владычное подворье с небольшим монастырем об одной «церьковце» — Спасской. Издавна храм сделался местом погребения полоцких епископов.

Тот же владыка Илья перевел Евфросинию с еще одной инокиней к Спасской церкви. Более того, призвав правящего князя Полоцкого Бориса (дядю бывшей княжны) и его брата Георгия (отца ее), он при свидетелях передал инокине сельцо с землею окрест Спасского храма. Это случилось в 1120-х годах, не позднее 1128-го.

Очевидно, князь Борис сочувствовал племяннице: он сам явил необыкновенное благочестие, повелев вырезать на огромных гранитных валунах свои моления о помощи, обращенные к Богу. Возможно, его сочувствие или даже денежное пожертвование помогли епископу проявить мягкость в таком сложном деле, как передача владычной земли в другие руки…

Переехав на новое место, святая Евфросиния упросила отца дать ей сестру Городиславу в научение грамоте. Но вместо грамоты учила ее «спасению души», а затем сделала инокиней, принявшей имя Евдокия. Отец рассердился на Евфросинию, но не в его воле оказалось расстричь вторую дочку.

Слава Евфросинии как ревностной монахини плыла по всей Пол отчине, волнуя сердца тех, кто искал Царствия Небесного больше, нежели земного благополучия. Побежденная этим зовом, к ней явилась двоюродная сестра Звенислава — дочь полоцкого князя Бориса. Принеся «всю свою утварь златую и ризы многоценны», она принялась молить о пострижении. Скоро не стало Звениславы, зато родилась инокиня Евпраксея. Именно она, видимо, принесла в обитель средства, необходимые для большого строительства.

Рядом с прежней Спасской церковью святая Евфросиния велела заложить новую, каменную. Ее за 30 недель воздвиг полоцкий зодчий Иоанн. Церковь дошла до наших дней. Внешний вид ее, когда-то исполненный совершенной красоты, изуродован позднейшими перестройками, зато чудесные фрески XII века до сих пор пребывают в сохранности. Историки датируют сооружение храма временем от 1143 до 1158 года. В нем находится каменная каморка, когда-то служившая святой Евфросинии кельей.

«Видевши же преподобная Еуфросиниа манастырь свой украшен и всего блага исполнен, — продолжает житие, — умысли создати вторую церковь камену Святей Богородици. И ту свершивши и иконами украси, и освятивши, предаст ю мнихом, и бысть монастырь велий. Видевши же блаженная манастыря два устроена превелика зело и пребогата, и рече в собе: “Слава Тобе, Владыко, благодарю Тя, Святый! Что есмь восхотела, то дал ми еси, и скончал еси, Господи, желание сердца моего”».

Древнейший из двух монастырей, с коими связана судьба святой Евфросинии, возродился в наши дни. Большая Спасо-Евфросиньевская обитель находится на окраине Полоцка и пребывает в цветущем состоянии [46]. Второй монастырь, ею основанный, Богородичный, исчез еще в древности.

Святая Евфросиния заботилась о духовном украшении своих монастырей. Ее слуга Михаил ездил с «многоценными дарами» в Константинополь, к императору Мануилу I Комнину и патриарху Луке Хрисовергу. Он привез оттуда икону Богородицы Эфесской, создание которой церковная традиция приписывает евангелисту Луке. (Речь идет, скорее всего, о «списке», то есть копии с древнего образа, сделанной в середине XII века византийскими мастерами.) Святой образ доставили в Полоцк. Здесь он нашел приют в недавно устроенном Богородичном монастыре и облекся в ризы из золота и драгоценных камней.

Спасскому храму святая Евфросиния предназначила иной дар. В 1161 году по ее заказу полоцкий ювелир Лазарь Богша создал великолепный шестиконечный крест полуметровой высоты. Золото, серебро, жемчуг и драгоценные камни, пошедшие на его изготовление, стоили 100 гривен серебром, работа самого мастера — еще 40 гривен — целое состояние! Внутри креста хранились частицы мощей, доставленных из Византии. Творение Богши стало одной из главных святынь Полоцкой земли. К несчастью, летом 1941 года при запутанных обстоятельствах военной поры он исчез и с тех пор не обнаружен.

На склоне лет, чувствуя скорую кончину, святая Евфросиния решила исполнить мечту всей жизни — совершить паломничество в Святую землю. Там еще держалось Иерусалимское королевство крестоносцев, хотя Господь и отсчитывал ему последние годы существования. И полоцкая игуменья устремилась туда, щедро расходуя уходящие силы.

Перед отъездом она постригла во инокини двух дочерей своего брата, князя Вячеслава, и передала власть над обоими монастырями Евдокии.

Вместе со святой Евфросинией в Иерусалим отправились ее брат Давыд [47] и Евпраксея.

По дороге в Святую землю она встретила императора, идущего войной на венгров. Тот, оказав ей «великую честь», отправил в Константинополь. Ласковое отношение к Евфросинии объясняется тем, что она находилась с императором в близком свойстве — ее тетка стала женой дяди Мануила I Комнина. Посетив столицу Византийской империи, Евфросиния обошла тамошние храмы, посетила Святую Софию и получила от патриарха благословение. Оттуда ей оставалось совсем уж недалеко до Святой земли.

Подъезжая к Иерусалиму, она послала к здешнему владыке слугу с просьбой открыть ей ворота, через которые когда-то въехал сюда Христос. Слуга добился позволения.

«Пришедших ко вратом, паде на земли, глаголющи: “Господи Иисусе Христе! Не вмени ми сего в грех, занеже изволих по стопам Твоим ходити и внидох во святый град сий!” И целовавши врата и сущии с нею, и вниде во град, и иде ко гробу Господню. И пришедши, поклонися, и целова гроб Господень и сущии с нею. И покади гроб Господень златою кадильницею и многоразличными фимияны, и изыде, и обита у Святое Богородици в Руском манастыри», — сообщает житие.

Святая Евфросиния хотела добраться до реки Иордан, чтобы прикоснуться к священным ее водам, да сил уже не оставалось. Бог поставил предел ее благочестивым желаниям. Недуг пришел к старой женщине, не позволяя покидать ложе. Ей оставалось лишь молиться. Но сжалился над ней Высший Судия: паломники, побывавшие на Иордане, привезли ей драгоценной воды оттуда. «Она же с радостию воставши и приемши и пивши, и облияся по всему телу своему, и возлегши на ложи, и рече: “Благословен Бог, просвещая всякого человека, грядущаго в мир. В векы молюся человеколюбивому Богу…”». Испытав последнюю радость в своей земной жизни, святая Евфросиния скоро предала душу Богу. Ее тело похоронили в Богородице-Феодосиевском монастыре.

Традиционно принятая в исторической литературе дата кончины святой Евфросинии — 24 мая 1173 года. Недавно историками была предложена другая, уточненная дата: 24 мая 1167 или 1168 года. Но она оспаривается и большинством специалистов не принимается.

Скорее всего, очень быстро, еще до конца XII века, сложилось почитание Евфросинии как святой.

Не минет и двух десятилетий, как Иерусалим ускользнет из рук крестоносцев. Султан Саладин выгонит из города христиан. Русские иноки, уходя, заберут с собой мощи преподобной Евфросинии как великую святыню. Добравшись до Киева, монахи захоронят их в Благовещенском пещерном храме. Лишь через семь с лишним столетий государь Николай II позволит перенести святые мощи в Спасский храм Спасо-Евфросиньевского монастыря, построенный когда-то трудами самой преподобной. Это произойдет в 1910 году. При советской власти мощи переживут печальную одиссею, но осенью 1943 года вернутся на прежнее место, где ныне и пребывают.

История святой Евфросинии получила чрезвычайную популярность на Руси. До наших дней дошло более 130 рукописных копий ее жития. Ее почитали необычайно — строгую монахиню, возлюбившую духовное просвещение и книжную премудрость.

Юрий Долгорукий Искатель престолов

Судьба Юрия Владимировича, правителя Северо-Восточной Руси, парадоксальна. Это настоящий «полевой командир», кондотьер, и если сравнить монумент, поставленный в память о нем на Тверской улице Москвы, и памятники настоящим итальянским кондотьерам, то аналогия — бог весть, случайная ли? — сейчас же сделается очевидной. Его политическая биография — история жизни отчаянного завоевателя, непримиримо борющегося за дальние земли. Не напрасно его прозвали Долгоруким: князь вечно тянулся с севера к Южной Руси. Но когда Юрия Владимировича не отвлекали бесконечные захватнические планы, в нем просыпалась иная сторона его личности. Он проявлял себя как неутомимый строитель, мудрый и заботливый хозяин своего княжества. Бурная хроника походов Юрия Владимировича оставила потомкам очень мало пищи для благодарного чувства; зато его вторая ипостась породила добрую славу. Такую… которой он сам вряд ли дорожил бы.

Кондотьер-строитель… необычная, яркая личность.

Дата его рождения неизвестна. Седьмой то ли восьмой сын великого Владимира Мономаха, он появился на свет в 1090-х годах, не ранее 1093-го. Точнее сказать невозможно.

В 1107/08 году русские князья, разбив половцев, заключили с ними мир. В знак дружбы Владимир Мономах женил своего сына Юрия на дочери хана Аепы. Вот первое его появление на сцене большой политики.

В 1120-м или самом начале 1121 года Юрий ходил на волжских болгар «…и полон взял мног и полк их победил». Вот первое его достижение.

Юрий Владимирович на протяжении нескольких десятилетий правил обширной Ростово-Суздальской землей. Позднее именно отсюда, из северного лесного края, вырастет государство Россия. Но в первой половине XII столетия ростовский княжеский стол намного уступал в чести южнорусским. Глушь, дичь, невероятное отдаление от узловых областей древнерусской культуры и политики. Когда именно Юрий Владимирович вокняжился здесь, сказать невозможно. Звучали разные предположения, но даты в источниках нет, и нет никакой возможности определить ее даже приблизительно.

В летописи ясно говорится: Ростов и Суздаль — «отчина» князя. Иными словами, он получил ее от отца. Владимир Мономах скончался в 1125 году. Отсюда напрашивается вывод: именно тогда его сын и получил свое княжение — по наследству. Во всяком случае, не позже этого года. Но ведь родитель мог дать ему под управление далекую малонаселенную область и гораздо раньше. Киево-Печерский патерик сообщает, что сын Владимира Мономаха был «на руках», то есть на поруках (пользовался помощью) боярина Георгия Шимоновича. А советники упоминаются в летописях как сопровождающие лица князей, если сами князья отправляются на удел в отроческом возрасте. Отсюда другая версия: княжич удостоился правления огромной областью сразу после того, как вступил в брак (1108). Супружество столь высокого политического уровня требовало придать солидности мужу высокородной половчанки. Брак же тогда заключали хоть в четырнадцатилетием возрасте. Но теоретически мальчик мог оказаться в Ростове и до брака…

Историческая литература пестрит высказываниями, согласно которым в 1125 году Юрий Владимирович перенес столицу княжения из Ростова в Суздаль. Это очень сомнительно: до второй половины 1130-х летопись упоминает Ростов как центр подвластной князю области.

После смерти старшего сына Владимира Мономаха, незаурядного политика Мстислава Великого (1132), началось большое княжеское междоусобие. В нем принял участие и Юрий Долгорукий. Он силой захватил Переяславль-Южный, выбросив с тамошнего княжения собственного племянника. Но поскольку утвердился он в городе беззаконно, то после восьми дней княжения сам вынужден был уйти. Так повелел ему старший брат, а ныне великий князь Киевский Ярополк.

Три года спустя Юрий все-таки получил Переяславль у старшего брата, отдав ему взамен часть северной своей «вотчины» — Ростов и Суздаль. Ведь большая крепость на юге, богатый Переяславль, — гораздо более «честное» княжение, нежели лесные дебри на окраине Руси. Вся жизнь сосредоточивалась на Киевщине, там оставался главный перекресток большой стратегической «игры». А Переяславль стоял по соседству с Киевом, не то что Ростов — тьма внешняя…

Южная Русь еще не ослабела, не изнемогла от бесконечных свар жадного княжья, главные центры русской культуры, экономики и политики еще не переместились на периферию Руси. Это произойдет несколькими десятилетиями позднее.

Надолго князь Юрий в Переяславле опять не задержался. В то время братья Владимировичи вели кровавую войну с князьями из ветви Ольговичей [48]. Битва следовала за битвой. Перипетии этой усобицы заставили Ярополка вновь вывести младшего брата с переяславского стола. Очевидно, пришлось ему вернуться на немилые северные просторы. С 1137 года он уезжает из Южной Руси в Ростов и опять княжит в Ростово-Суздальской земле. В 1139 году, вероятно, участвует в походе старшего брата Ярополка на Чернигов. Несколько лет спустя Юрий меняет свою столицу: к середине 1140-х вместо Ростова таковой стал Суздаль.

Прошло несколько лет. Умер Ярополк, его злейшие враги Ольговичи заняли Киев и принялись теснить сыновей Мономаха.

Собственная вотчина Юрия Владимировича оказалась под ударом: войско Ольговичей вторглось на подвластные ему земли и подвергло их тотальному разграблению (1141). Сына его Ростислава Ольговичи выгнали с новгородского княжения. Все обширное семейство потомков Мономаха оказалось в утесненном положении.

Тогда Юрий вынужденно заключил со своими врагами союз. Собственные братья и племянники не хотели видеть его в Южной Руси, а опасность, исходящая от борющихся с ними Ольговичей, была ему не нужна [49]. В 1146 году — после вокняжения в Киеве его племянника Изяслава Мстиславича — Юрий заключил договор со Святославом Ольговичем, князем Новгород-Северским, и отправил тому в поддержку своего сына Ивана; Святослав наделил того Курским княжением. Затем Юрий послал в помощь Ольговичам своего сына Глеба с дружиной. Позднее — Ростислава, но тот изменил отцу и пристал к противоположной партии. Тщетны были его упования: да, отца его теперь считала врагом ближайшая родня, да, против него устраивали походы [50], но на сына-изменника смотрели косо и не верили ему. Новые друзья скоро прогнали Ростислава, притом напоследок ограбили его.

Летопись сообщает о милосердии, проявленном к «блудному сыну» Юрием Владимировичем: «И пришед к отцю Ростислав, сказав вся приключишаяся ему. И слышав отец его, сжалися, рек: “Тако ли мне нету части в земли Русстей и моим детем?!”». Словами «земля Русская» в ту пору обычно обозначали Южную Русь — Киевщину, Переяславщину и соседние с ними области. Юрий Владимирович горевал и гневался, что ни ему, ни его отпрыскам, даже порвавшим с ним, не позволяют получить в тех благодатных местах княжение, хотя бы второстепенное. Он воспринимал сложившееся положение вещей как оскорбление его семейству, растянувшееся на долгие годы.

Летом 1149 года на юг двинулась союзная армия Юрия и Ольговичей. Половцев призвали на поддержку. Близ Переяславля войско встретилось с силами коалиции Мономашичей. Великий князь Изяслав Мстиславич лицемерно объявил дяде: «Если б ты пришел сам, с детьми, выбрал бы себе любую волость, какая понравится. Но ты на меня привел половцев и врагов моих Ольговичей. Хочу с тобой биться». Естественно, никто не поверил его словам. Киевляне хоть и сочувствовали Изяславу, но оказывали поддержку с тяжелым сердцем. Великому князю советовали отступить по своей воле, дабы «землю… избавить от великой беды», но он упорствовал. Полки столкнулись, и «бысть сеча зла». Юг был побежден Севером. Изяслав бежал сам-третей, то есть всего с двумя спутниками. Юрий же занял Переяславль, отдал его сыну Ростиславу, а сам вошел в Киев и сел на «великом княжении».

На Киевщине не знали и не любили северного князя. Изяслав, замиренный и прощенный, вновь был призван киевлянами. Его соперника выгнали из города в 1150 году, дабы вернуть власть Изяславу. Но Юрий, собрав силы, вновь выдавил гораздо более скудного воинством Изяслава. Переменчивые киевляне на сей раз, убоявшись, стали разбегаться от своего государя, не дав ему помощи. Тот призвал на Русь венгров и в 1151 году опять завоевал «великое княжение» с их помощью. Тогда и Юрий опять привел на него большую армию: свою дружину, дружины сыновей, союзных Ольговичей, половецкие отряды… Но на сей раз его разбили и вынудили отступить.

В 1152 году Изяслав и Юрий заключили между собой мирное соглашение. Побежденного Юрия обязали вернуться в Суздаль, а сына позволили оставить в Переяславле. Это было щедрое и разумное предложение. Если бы стороны его придерживались, Южная Русь наконец-то могла бы умириться.

Но Юрий мечтал о Киеве. Дважды правя этим великим городом, он не мог победить вожделение опять вокняжиться там. Его собственный сын Андрей, верный помощник, храбрый полководец, в гневе оставил его. Он сказал отцу: «Мы на том целовали крест, что ты отправишься к Суздалю!» И, блюдя клятву, Андрей ушел в свою северную вотчину — город Владимир на Суздальской земле. Дальнейшая грызня за Киев его больше не интересовала. Он оказался мудрее родителя: вооруженной силой того всё равно принудили уйти на север.

Смирился ли сам отец? Пожелал ли он на том успокоиться? Ничуть не бывало. Что Юрий, что Изяслав — два великих упрямца, легко укладывавших в землю тысячи людей ради своих амбиций.

Юрий Владимирович собрал со всей своей далекой вотчины полки — ростовцев, суздальцев, рязанцев. Рать его двинулась проторенной дорожкой под стены Киева. Скоро явились на помощь половцы. На полдороге русско-половецкое воинство осадило Чернигов, но взять его не сумело. А Изяслав уже шел с полками выручать город… Деморализованное новой неудачей войско Юрия отступило, и половцы покинули его.

На следующий год неуемный Юрий попытался повторить поход, но продвижение полков остановил небывалый конский падеж, вызванный каким-то заболеванием. Той же осенью 1154 года скончался непримиримый его враг Изяслав. На Киевщине сейчас же началась суета, один претендент на «великое княжение» сменял другого…

Юрий, оставив сына Мстислава княжить в Новгороде, с силой неудержимой стихии пошел на юг. Цель его жизни оказалась близка как никогда. Сидевшему тогда в Киеве правителю он передал послание: «Мне отчина Киев, а не тобе!» Юрий Владимирович мог изъясняться высокопарными фразами ничуть не хуже покойного предшественника, Изяслава, — уже и Киев, откуда его дважды изгоняли, сделался ему «отчиной»! Оппонента вразумило, скорее, многолюдство полков Юрьевых, чем громкое его заявление. Покоряясь, он ответствовал: «Не створи ми пакости, а се твой Киев…»

Юрий Владимирович вошел в «стольный град» без боя. Первое, что он сделал, — позаботился о своей многолюдной семье. Сыну Андрею дал Вышгород, Борису — Туров, Глебу — драгоценный Переяславль, а Василька посадил в Поросье — землях на реке Рось. Два его старших сына, Ростислав и Иван, давно лежали в могиле. Впрочем, им обоим отец когда-то добыл княжения. А потому мог считать долг перед своим родом до конца исполненным.

Сына Василька с подчиненными Киеву кочевниками-берендеями скоро пришлось отправить против половцев, напавших на Поросье. Неприятеля счастливо отбили. Затем Юрий Владимирович разумно откупился от более масштабного половецкого набега: не та была Русь после череды усобиц, чтобы рисковать, вступая в борьбу с большим половецким войском. Следующий раз половцы явились в малой силе и, увидев киевского правителя с полками, бежали. Вскоре они пришли на «снем» (съезд) и заключили мир.

Великий князь помирился с большинством своих «внутренних врагов», отнесся к ним милостиво. До какой степени дерзок и упрям был Юрий Владимирович, завоевывая Киев, до такой же степени явил он разум и миролюбие, когда сам утвердился там.

15 мая 1157 года государь киевский, участвовавший во множестве битв, мирно окончил свои дни. Останки князя упокоились близ Киева, в Спасском храме на Берестове. Сын его, Андрей, проявляя к отцу почтение, достроил каменную церковь Спаса в Переяславле-Залесском, заложенную еще родителем.

Помнит ли кто-нибудь ныне походы Юрия Долгорукого, борьбу его за Киев, свары с родней? Да помнит ли кто-нибудь хотя бы и добрые его дела — примирение с врагами, сбережение Руси от половцев на закате его жизни? Кроме специалистов да еще, пожалуй, самых дотошных любителей исторического знания, никто.

Но фигура эта поистине знаменита. Вот только известность Юрию Владимировичу принесло отнюдь не то, что сам он, вероятно, считал делом своей жизни, — овладение Киевом. Прославили его полезные начинания, относящиеся к правлению князя на нелюбимой Ростово-Суздальской земле. Иными словами, то, чему сам он придавал куда меньше значения.

Юрий Владимирович невероятно много строил. Щедрой рукой он основывал новые города, возводил крепости, ставил храмы. Не привязываясь к северной вотчине своей, он все же вел себя там как настоящий хозяин. И в первую очередь заботился об укреплении границ.

При нем появились города Кснятин, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польский, Дмитров. С меньшей достоверностью строительной деятельности князя приписывают Городец, Звенигород, Гороховец, Кострому, Тверь.

В Переяславле-Залесском князь начал сооружать величественный Спасский собор, дошедший до наших дней (1152).

Тогда же в городке Кидекше появилась каменная Борисоглебская церковь.

В Юрьеве-Польском он возвел большой каменный храм, простоявший около столетия. Во Владимире — храм Святого Георгия. В Суздале — каменную Спасскую церковь.

Наконец, имя его навеки связано с ранней историей Москвы. Первый раз Москва — еще не город, но, скорее всего, богатое село, где располагались одна из резиденций Юрия Владимировича и, видимо, его палаты на случай большой княжеской охоты, — упоминается в летописи под 1147 годом. В ту пору лучший друг и добрый союзник Юрия, князь Святослав Ольгович Новгород-Северский, терпел изгнание из своей вотчины. Его покинули прочие сторонники, он скитался с дружиной по лесным окраинам. Сын Юрия Владимировича Иван, отданный в поддержку Святославу, скончался 24 февраля 1147 года. В отчаянии Святослав явился к городу Лабынску в устье Протвы и там получил дорогие подарки, а вместе с ними ободряющее послание от Юрия: «Не тужи о сыне моем, ведь его Бог забрал. Другого сына тебе пришлю». Вместе двое союзников совершили поход: Юрий взял Торжок, а Святослав совершил удачный набег на Смоленщину [51].

О последующих событиях летопись сообщает в подробностях: «Прислал за ним Гюрги (Юрий) и рече: “Приди ко мне, брате, в Москов”. Святослав же еха к нему с детятем своим Олегом, в мале дружине, пойма с собою Володимира Святославича; Олег же еха наперед к Гюрги и дал ему пардуса. И приеха по нем отец его Святослав. И тако любезно целовастася, в день пяток, на Похвалу святей Богородицы [52], и тако быша весели. Наутрии же день повеле Гюрги устроити обед силен. И створи честь велику им, и дал Святославу дары многи с любовию, и сыновьям его Олегу и Володимиру, и мужей Святославле учреди [53], и тако отпустил их. И обещался Гюрги сына пустити к нему, якоже и створи». С помощью суздальского войска, возглавленного сыном Юрия Глебом, его союзник вновь одерживает победы, а Глебу достается удел его брата, Курск.

В 1156 году по приказу Юрия Владимировича сын его Андрей поставил мощную деревянную крепость на Боровицком холме. С тех пор Москва сделалась заметной на политической карте Руси. Поэтому вполне справедливо, что с 1954 года в центре города стоит памятник Юрию Долгорукому. Пусть его и недолюбливают искусствоведы, зато он стал родным для жителей столицы. Москва бережет имя того, кто стоял у истоков ее величия.

Кондотьер, да свой.

Андрей Боголюбский Верный сын Церкви

Правление князя Андрея вызвало в исторической литературе споры, большей частью связанные с его ролью «единодержца». Иными словами, предтечи русских царей. Разбирая его биографию, чаще всего говорят о политических комбинациях князя, направленных к единству и усилению Северо-Восточной Руси. Но так действовал не он один; Всеволод Большое Гнездо был в этом смысле ярче и удачливее. Зато судьба князя Андрея разворачивалась под знаком большого благочестия. Бог весть, в чем он был сильнее — в делах политических или в делах веры. Во всяком случае, Русской церкви он дал чрезвычайно много.

Андрей Юрьевич был сыном князя Юрия Долгорукого и дочери половецкого князя Аепы. Год рождения княжича — 1111-й — известен по источнику, достоверность которого вызывает сомнения. Но поскольку других данных нет, остается принимать его.

Смолоду Андрей Юрьевич помогал отцу в его бесконечных военных предприятиях на юге Руси. Летописи показывают его человеком бесстрашным, любившим сечу, весьма искусным полководцем. Из рук отца он время от времени получал невеликие уделы: Дорогобуж-Волынский, Вышгород. Недолго княжил на Рязанщине.

Достигнув зрелого возраста, Андрей Юрьевич переменился. Он уже с осуждением смотрел, как отец проматывает людей и богатства собственного Ростово-Суздальского княжения, всеми силами стараясь заполучить киевский «великий стол». Андрей начал понимать: судьбы Руси всё менее зависят от Киева и всё более — от обширной лесистой области, коей владел его родитель на севере. В некоторых случаях он уже не оказывает родителю поддержки…

Наконец, получив по второму разу Вышгород, князь Андрей решительно отказался от своей доли на юге. Не спросив соизволения у отца, он уезжает на север, взяв с собой чудотворную икону Божией Матери, которая впоследствии получит имя «Владимирской» (1155). Впрочем, решительного разрыва с отцом не произошло. Тот, вероятно, удивился столь явному пренебрежению его дарами, но доволен был иметь верного помощника в коренных своих владениях.

Смерть Юрия Долгорукого в 1157 году сделала Андрея полновластным распорядителем Ростово-Суздальской земли.

Здесь он ведет себя совершенно не так, как родитель. Юрий Долгорукий добывал столы не только и даже не столько себе, сколько многолюдному своему семейству. А потому легко отдавал взятые с бою города и земли родичам на праве удельного держания. Сын же его видел, к каким распрям неизбежно приводит удельное раздробление Руси. Он постарался сделаться единовластным государем унаследованного княжества. Уделы он давал исключительно редко и крайне незначительные. Братьев и сыновей не торопился оделять землей в своем княжестве, а чуть только ощущал их недовольство, возможность ссоры, немедленно отдалял от себя. Мог даже отправить в ссылку, прочь с подвластной ему территории. Всякое сопротивление своей воле подавлял решительно и беспощадно, не жалея ни родичей, ни бояр, ни простого народа.

Применяя «ежовые рукавицы» к собственному семейству, Андрей Юрьевич получил возможность широко использовать всю силу своего княжества. Единодержец Северо-Восточной Руси, он, во-первых, стал грозой восточного противника Руси — волжских болгар, а во-вторых, завоевал признательность Церкви как щедрый жертвователь на ее нужды.

Что касается болгарских дел, то летопись сообщает о двух походах. В 1164 году «…иде князь Андрей на болгары с сыном своим Изяславом и с братом своим Ярославом и с муромским князем Гюргем. И поможе им Бог и Святая Богородица на болгары: самех иссекоша множество, а стяги их поимаша, и одва в мале дружине утече князь болгарскый… Взяша град их славный Бряхимов, а прежде 3 городы их пожгоша». Из дружины Андрея Юрьевича не погиб ни один ратник. Князь брал с собой в поход икону Богородицы Владимирской и в победе своей увидел ее чудо. В 1172 или 1173 году сын Андрея Мстислав отправлен был против того же неприятеля. Планировался поход целой коалиции, к владимирцам обещали присоединиться муромские и рязанские полки. Но из-за зимнего непогодья союзники саботировали идею общего похода. По образному выражению летописца, они «идучи не идяху». Тогда малая дружина одних владимирцев совершила стремительный набег, взяла с полдюжины сел и некий болгарский городок, а затем повернула домой. Болгары, увидев малочисленность русских, погнались за ними силой в шесть тысяч конников, но не догнали.

Андрей Юрьевич любил Церковь, основывал новые иноческие обители, проявлял большую щедрость к духовенству. Он терпеть не мог пьянства, чем, вероятно, отличался от большинства князей-современников. По словам летописца, князь охотно раздавал милостыню. Образованностью Андрей Юрьевич напоминал своего деда Владимира Мономаха. Князь покровительствовал книжникам и сам являлся духовным писателем. Так, его перу принадлежит «Слово о милости Божией», связанное с победой над волжскими болгарами. Приязнь к духовенству перемежалась у князя Андрея с мечтами прославить любимую Владимирщину, твердый оплот его власти. 8 апреля 1158 года «…заложи Андрей князь в Володимери церковь камену Святую Богородицу… и дал ей много имения: и слободы купленыя… за даньми, и села лепшия, и десятины в стадах своих, и торг десятый…». К 1160 году церковь была достроена, а к исходу августа 1161-го — расписана фресками. Князь «…украси ю дивно многоразличными иконами и драгим каменьем бес числа и сосудами церковными». Росписью и отделкой храма занимались мастера «из всех земель». Так рассказывает летопись о самой масштабной архитектурной затее Андрея Юрьевича — возведении громадного златоверхого Успенского собора. Конечно, искреннее христианское чувство соседствует здесь со стремлением показать: уходит древняя слава киевская, ныне Владимир украсится постройками, превосходящими величие киевской старины! Ему показалось мало одной только чудесной громады Успенского собора. В 1164 году закончилось строительство храма на Золотых вратах Владимирской крепости (они получили свое название по створкам ворот то ли из золоченой, то ли просто из ярко начищенной меди). Началось сооружение Спасской церкви. Владимир первенствовал в его строительных затеях. Но толика почтения досталась и Ростову: там при Андрее Юрьевиче появился белокаменный Успенский собор.

Князь мечтал о собственной митрополии для Владимира, но ни в Константинополе, ни в Киеве не добился осуществления своих планов. Патриарх Константинопольский того не пожелал, а митрополит Киевский — тем более. Желание обособиться от Киева отчасти диктовалось распространением в Южной Руси диковинного богословского направления, шедшего от иерархов-греков и позднее отметенного Церковью.

Так, в 1164 году в Суздальской земле разразился скандал, названный летописцем «ересью». Епископ Леон, ранее поставленный в Суздаль не по правилам [54], вдруг объявил, что не следует есть мясо на Рождество, Крещение и иные «Господские» праздники, если они падают на постные дни — среду или пятницу. Перед лицом князя Андрея произошел богословский диспут, где Леон потерпел поражение. Андрей Юрьевич выпроводил его из княжества. По словам летописца, епископ сделал новую попытку возобладать в диспуте уже в присутствии византийского императора Мануила I Комнина, но проиграл и там. За свою дерзость Леон был наказан самими греками [55].

Пять лет спустя, возможно, в связи с предыдущими баталиями вокруг «леонтианской ереси», вспыхнул новый конфликт. Некий «пронырливый и гордый льстец» Федорец, «ложный владыка», сделался епископом без поставления в Клеве. Когда-то Андрей Юрьевич видел в нем подходящую кандидатуру для Владимирской митрополичьей кафедры, но особой митрополии во Владимире не возникло. Федорец занимал кафедру епископа Владимиро-Суздальского, не имея на то законного подтверждения. Но, во-первых, митрополит Киевский считал своим долгом ставить епископов на Руси самому (а Федорец ему подчиняться не желал). А во-вторых, сей лукавец скоро показал недостойные свойства своей личности. Этот волк в святительской одежде вымогал «имение» у паствы, не гнушаясь пытками. Князь велел ему идти «ставиться» к митрополиту. Тот воспротивился и даже наложил интердикт на владимирские храмы: «Церкви все… повеле затворити и ключи церковные взял, и не бысть ни звонения, ни пения по всему городу». В мае 1169 года князь изгнал его из своей земли. Митрополит Киевский Константин увидел в Федорце не только лихоимца, но также злого еретика, богохульника. Его ослепили, урезали ему язык и отрубили правую руку.

Много хлопот доставили Андрею Юрьевичу новгородские дела.

Успехом его стал захват Волока Ламского, считавшегося тогда новгородским владением. В 1160 году новгородцы, поссорившись со Святославом Ростиславичем из-за жестокостей его отца и изгнав князя, попросили у Андрея к себе на княжение сына. Андрей хотел дать им брата Мстислава, но послы вечевой республики не согласились. Тогда он отправил в Новгород «сыновца», то есть племянника, — Мстислава Ростиславича. Тот в условиях новгородской вольницы продержался недолго. В феврале 1170 года князь Андрей послал с сыном Мстиславом большое войско к Новгороду, пытаясь подчинить вольный город себе. Новгородцы разбили суздальцев и, презирая «низовского» правителя, демонстративно распродали пленников. У Андрея, однако, оставался способ привести вечевую республику к покорности: он перекрыл новгородцам подвоз хлеба. Те сдались, и позднее Андрей Юрьевич дал им на княжение сына Юрия. Кажется, к исходу жизни он начал понимать отца, раздававшего земли сыновьям и другим родичам. Сыновья князя Андрея к тому времени умерли — все, кроме Юрия. И любящий отец отдал ему самое дорогое свое завоевание — смирившийся Новгород.

Дела киевские вынудили Андрея Юрьевича к двум походам, вероятнее всего, для него нежеланным. Он крепко сидел в своем Владимире и с давних лет не думал о завоеваниях на юге. Но само положение одного из ведущих политиков страны заставило князя действовать противно его устремлениям.

В 1169 году Андрей Юрьевич собрал войско из дружин одиннадцати князей, полков суздальских, ростовских и владимирских. Командование он вручил сыну Мстиславу. Армия эта направилась к Киеву. Мстислав Андреевич три дня осаждал «стольный град», который крепко обороняла дружина тамошнего князя Мстислава Изяславича. Северянам удалось сломить сопротивление осажденных. Сам киевский правитель ускакал «с малой дружиной», а супруга его, сын и большинство ратников попали в плен. На протяжении трех суток город подвергался разграблению, притом храмы и монастыри исключением не стали. Летописец, оправдывая действия северорусского воинства, пишет, что они имели смысл Божьей кары за грехи митрополита, впавшего в «леонтианскую ересь» и даже запретившего в служении печерского игумена Поликарпа. Так или иначе, грязная вышла, отвратительная история. Оправдание ее выглядит некрасиво. Впрочем, нельзя забывать: киевский погром — дело рук Мстислава Андреевича, а не самого Андрея Боголюбского. Тот оставался на севере и души не замарал.

Изгнание врагов из Киева требовалось Андрею только для того, чтобы они не могли использовать ресурсы Киевщины для борьбы с его собственным княжеством. Андрей не заинтересовался Киевом, его сыновья и близкие родичи один за другим отказывались от здешнего «стола», очень хорошо понимая: всё самое важное для них сосредоточено во Владимиро-Суздальской земле. Если прежде политическая жизнь Руси сходилась в великий перекресток именно в стенах киевских, то теперь новые центры сосредоточивали ее на себе. Владимир быстрыми шагами обгонял Киев. Из Владимира, волей Андреевой, второстепенные князья его рода ставились теперь на управление Киевщиной.

Когда неприятели Андрея лихим ночным набегом достигли Киева, ворвались за стены и пленили его младшего брата, он исправил дело привычным способом. На юг отправилась вся воинская сила его земли во главе с воеводой Борисом Жидиславичем, а также новгородцы с князем Юрием Андреевичем. Двадцать князей с дружинами присоединились к армии Андрея Боголюбского! Киев сейчас же был оставлен его врагами, правда, осада их твердыни, Вышгорода, закончилась неудачно.

Неудача эта роковым образом ударила по представлению о могуществе, о практическом всевластии Андрея Юрьевича на Руси.

Князь зашатался на столе своем. Внутренний враг, сильный и непримиримый, счел новые обстоятельства удобными для того, чтобы подтолкнуть правителя к крушению и гибели.

Боярство Ростово-Суздальской земли составило против него заговор. Андрей Юрьевич успел крепко рассориться с ним. Он явно предпочитал древнему Ростову относительно молодой Владимир. Здесь он возвел высокие земляные валы с могучими каменными воротами. Рядом с Владимиром, в Боголюбове, князь выстроил белокаменную резиденцию и храм Покрова на Нерли поблизости. Лишь невеликая часть княжеской резиденции дошла до нашего времени [56]. Покровская же церковь, лишившись крытых галерей и звонницы, по сию пору восхищает гармонией архитектурных форм. Отсюда и прозвище Андрея Юрьевича — Боголюбский. Отец его любил Суздаль и Кидекшу, возвышал тамошнюю область, но старших бояр своего родителя Андрей Юрьевич удалил от себя. Кидекшу он отдал в удел младшему брату Борису. Боголюбово давало ему возможность до поры держать древнее влиятельное боярство на расстоянии от себя. Он, кажется, предпочитал управлять через людей, прямо зависевших от него, или же через лично им поставленных должностных лиц — младших дружинников, «мечников», «посадников», «тиунов». А это с еще большей силой накаляло отношения между ним и боярами.

Главными действующими лицами заговора являлись некий Анбал Ясин (княжеский ключник — управитель хозяйства), Яким Кучкович и Петр, зять боярина Кучки, ранее казненного. Петр верховодил убийцами, коих набралось 20 человек. С боярским родом Кучковичей связана древняя легенда: отец Якима Стефан владел селами на месте будущей Москвы; он попал в немилость к Юрию Долгорукому, лишился владений, а потом — жизни, но сыновья его остались на службе у Суздальского княжеского дома; с одним из них, возможно, расправился Андрей Боголюбский. У Кучковичей имелись очень серьезные причины ненавидеть этот род.

Ночью заговорщики вломились в спальню Андрея Юрьевича. Тот, человек не робкого десятка, кинулся к мечу, который должен был висеть на стене. Но Анбал Ясин заранее убрал клинок…

Толпа заговорщиков, обступив Андрея Юрьевича, принялась рубить его саблями и мечами. Когда окровавленное тело рухнуло на пол, убийцы вышли из княжеского покоя. Однако государь их еще оставался жив. В полубессознательном состоянии он захрипел, застонал и пополз по каменной лестнице вниз, а потом сделал попытку спрятаться под нею. Тут его и нашли. Роковой удар нанес глава всей расправы, Петр. Он отрубил правую руку князю. Тот, страшно изувеченный, истек кровью. Душегубство совершилось 29 июня 1174 года в Боголюбской резиденции.

Княжеские палаты, оставшись бесхозными, сейчас же подверглись разграблению. Всю казну Андрея Юрьевича вынесли сами заговорщики, а также подоспевшие им «на помощь» прислуга, горожане…

По словам летописца, после убийства князя «много зла створися в волости». Сказалась нелюбовь к администрации, посаженной князем для управления своей землей, да еще страх перед тем, что все эти милостники Андрея Юрьевича поднимутся для отмщения: «Посадников его и тиунов его домы пограбиша, а самих избиша, детцкые [57] и мечники избиша, а домы их пограбиша». Князь, строгий правитель, следил за соблюдением законов. Полудикая земля, еще недавно слушавшая только племенных князьков, отвечала ему на это глубоко затаенной злобой. Теперь гнев на подручников Андрея Юрьевича разом вспыхнул повсюду…

Труп князя, изувеченный и опозоренный, местные клирошане, трепеща от ужаса, отнесли на ковре в домовую часовню. Не стесняясь холодеющего тела, убийцы вытаскивали дорогое добро наружу. Несколько дней бушевали мятеж и нестроение по окрестностям Боголюбова. Те, кто любил покойника, всё это время не решались к нему подойти, боясь за собственные жизни. Наконец игумен Богородице-Рождественского монастыря Феодул, сопровождаемый владимирскими доброхотами князя, пришел за мертвой его плотью. Андрея Юрьевича повезли к Успенскому собору, выстроенному когда-то его трудами, и там погребли «с честью».

Церковное почитание князя установилось рано. Благодетель духовенства Владимирской земли удостоился долгой традиции торжественных панихид на месте его погребения. В XVII столетии имя его попало в святцы, а в 1702 году Андрея Юрьевича официально канонизировали в чине благоверных князей. Ныне православная общественность активно обсуждает идею признать его небесным покровителем разного рода служб, связанных с государственной безопасностью.

Игорь Святославич Беглец

Некоторых Рюриковичей прославили мудрое правление, реформы, введение новых законов; некоторых — великие победы на поле брани; иных — святость и благочестие. Новгород-северский князь Игорь Святославич парадоксальным образом получил широкую известность благодаря тяжелому поражению. Его сделал знаменитым неизвестный автор эпической поэмы — «Слова о полку Игореве». История князя Игоря и судьба поэмы связаны нерасторжимо.

Игорь Святославич родился в 1151 году. Он принадлежал могущественной ветви Рюрикова рода — Ольговичам. Их родословие восходило к дерзкому воителю, авантюристу и крамольнику XI века, князю Олегу Святославичу, прозванному Гориславичем — так именует его «Слово о полку Игореве». Главным владением Ольговичей являлась Черниговщина, они занимали также зависимые от нее области, а порой брали силою Киев и Новгород.

Из этих обширных владений Игорю Святославичу достался Новгород-Северский.

Что представляло собой Новгород-Северское княжество? Степное приграничье, небольшая и не особенно богатая область, стол не из главнейших на Руси, но, правда, и не захолустье. Иными словами, это было второразрядное княжество, важное лишь постольку, поскольку оно представляло собой щит от половецких набегов в сердцевину Руси. Тот, кто занимал здешний стол, автоматически принимал роль князя-воина, князя-пограничника.

Игорь подходил для Новгорода-Северского идеально. По происхождению своему он являлся наполовину половцем — по матери и бабке. Следовательно, понимал, чего ждать от кочевых соседей. С половцами он умел ладить: бывало так, что Игорь сражался против них, а бывало и так, что рассматривал их как добрых союзников. Наконец, в его характере, очевидно, имелась склонность к походам, битвам, дерзким рейдам вглубь неприятельской территории.

В молодости князь принял участие в большом походе Андрея Боголюбского на Киев и добыл себе прибыток при разграблении города. Однако позднее междукняжеские распри не приносили Игорю Святославичу славы. Так, его борьба с князем Рюриком Ростиславичем закончилась полным поражением.

Против половцев он первый раз ходил в 1171 году и вернулся с победой. Первая половина 1180-х принесла ему еще два успеха. Из похода, совершенного весной 1183 года, князь привел большой полон. Несколько месяцев спустя Игорь Святославич вновь ударил на степняков и разгромил отряд из четырехсот бойцов. Оба раза он выступал с малыми силами, но удача сопутствовала ему.

В 1184 и 1185 годах большое коалиционное войско русских князей дважды разбивало половцев. В этих походах Игорь Святославич не участвовал, но был о них очень хорошо осведомлен.

Боевые удачи — свои и чужие — вероятно, вскружили голову северскому князю. Половцы, многократно битые, представлялись не слишком опасным врагом. Поэтому в апреле 1185 года Игорь Святославич пошел на них войной, сколотив собственную маленькую коалицию. С ним отправились на кочевников князья Всеволод Трубчевский, Святослав Рыльский, а также Владимир Путивльский. Из Чернигова пришла помощь — отряд служилых кочевников-ковуев.

Казалось бы — значительная сила! Но немноголюдный Новгород-Северский не мог дать крупного войска, и уж того меньшими ратями обеспечивали своих правителей маленькие удельные городки Трубчевск, Рыльск, Путивль. Князей вышло в поход целых четверо, да воинство их далеко не дотягивало до армий Киевщины или Черниговщины.

Поначалу русским полкам везло: передовой отряд половцев они счастливо опрокинули в бою близ реки Сюурлий. Разведка обнаружила большие силы неприятеля, и у Игоря Святославича оставался шанс немедленно отступить, сохранив и славу первой победы, и жизнь воинов. Но Святослав Рыльский пожаловался на усталость коней: его дружина рисковала отстать при движении вспять. Игорь вынужден был встать на ночевку.

Между тем ресурсы к сопротивлению у половцев отнюдь не исчерпались. Степняки собрали войско со всей своей земли и ударили на князя Игоря.

Утро решающей битвы принесло русским полкам тяжелое испытание. «Когда же занялся рассвет субботнего дня, — рассказывает летопись, — то начали подходить полки половецкие, словно лес. И не знали князья русские, кому из них против кого ехать — так много было половцев. И сказал Игорь: “Вот думаю, что собрали мы на себя всю землю Половецкую — Кончака, и Козу Бурновича, и Токсобича, Колобича, и Етебича, и Тертробича”. И тогда, посоветовавшись, все сошли с коней, решив, сражаясь, дойти до реки Донца, ибо говорили: “Если поскачем — спасемся сами, а простых людей оставим, а это будет нам перед Богом грех: предав их, уйдем. Но либо умрем, либо все вместе живы останемся”. И сказав так, сошли с коней и двинулись с боем. Тогда по Божьей воле ранили Игоря в руку, и омертвела его левая рука. И опечалились все в полку его: был у них воевода, и ранили его прежде других. И так ожесточенно сражались весь день до вечера, и многие были ранены и убиты в русских полках. Когда же настала ночь субботняя, всё еще шли они сражаясь. На рассвете же в воскресенье вышли из повиновения ковуи и обратились в бегство. Игорь же в это время был на коне, так как был ранен, и поспешил к ним, пытаясь возвратить их к остальным полкам. Но заметив, что слишком отдалился он от своих, сняв шлем, поскакал назад к своему полку, ибо уже узнали бежавшие князя и должны были вернуться. Но так никто и не возвратился, только Михалко Юрьевич, узнав князя, вернулся. А с ковуями не бежал никто из бояр, только небольшое число простых воинов да кое-кто из дружинников боярских, а все бояре сражались в пешем строю, и среди них Всеволод, показавший немало мужества. Когда уже приблизился Игорь к своим полкам, половцы, помчавшись ему наперерез, захватили его на расстоянии одного перестрела от воинов его».

Потеряв вождя, русская рать окончательно и безнадежно потерпела поражение близ реки Каялы.

Все прочие князья, помимо Игоря, также оказались в плену. Из русского войска ушло от гибели и плена всего 15 ратников, а из ковуев — еще меньше.

Великий князь Киевский Святослав Всеволодович, узнав о поражении Игоря, срочно принялся собирать полки: «Послал Святослав к Давыду [58] в Смоленск, со словами: “Сговаривались мы пойти на половцев и лето провести на берегах Дона, а теперь половцы победили Игоря, и брата его, и сына; так приезжай же, брат, охранять землю Русскую”. Давыд же приплыл по Днепру, пришли и другие на помощь и расположились у Треполя, а Ярослав [59] с полками своими стоял в Чернигове». Изготовился к обороне переяславский князь Владимир Глебович. Помочь обещал и Рюрик Ростиславич — правитель большого удела на Киевщине со столицей в Овруче.

По образному выражению Святослава, Игорь с соратниками, «не удержав пыла молодости, отворили ворота на Русскую землю». Половецкие реки хлынули на Русь. Ободренные победой над Игорем, степняки искали отмщения за прежние неудачи.

Одно их войско окружило Переяславль-Южный и разбило дружину князя Владимира Глебовича. Самого его, тяжелораненого, едва вытащили из боя горожане. Святослав двинулся Владимиру на помощь. Половцы отступили от Переяславля. Однако без добычи они уходить не собирались. Степные пришельцы осадили городок Римов, вошли в него и полонили тамошних жителей. Отбить полон не удалось…

Другой половецкий поток разорил окрестности Путивля, сжег городской острог и окрестные села.

Так чем запомнился князь Игорь современникам и потомкам? Летописец всего несколько строк уделил удачным его походам — столь незначительны они по масштабу. А вот о разгроме северского войска летопись повествует с исключительной подробностью. Это вовсе не рядовое событие. Ведь неудача на Каяле действительно отворила ворота для вражеского нашествия. Пылали села, опустошались города, текла кровь князей и дружинников, не имевших никакого отношения к Новгороду-Северскому и к его незадачливому правителю. Игорь Святославич навлек на всю Русь большое несчастье — вот его «слава».

Виновник несчастья томился у пленивших его врагов, сокрушался о грехах своих и размышлял, какими злодеяниями навлек он такое попущение бед от Господа. Для духовного окормления князь даже вызвал к себе священника с причтом из Ясской земли.

Вскоре, однако, Игорю Святославичу удалось бежать из плена. Сын его Владимир Путивльский оставался в плену еще долго, но, женившись на дочери князя Кончака, вернулся на Русь и он.

К 1191 году княжество и дружина Игоря Святославича до такой степени оправились от потерь, что он решился вновь выйти с полками на кочевников. Этот поход планировался, очевидно, как своего рода личный реванш князя за прежний позор. Поход удался: по словам летописца, Игорь Святославич «с братьею… ополонишася скотом и коньми».

Несколько месяцев спустя, «на зиму», сборная армия многих князей Ольговичей вышла в степь, чтобы повторить удачный опыт Игорева набега. Первым среди правителей коалиционного воинства назван Игорь Святославич — вождь, к которому вернулась удача. На сей раз он повел себя осторожнее, чем в 1185-м.

Парадоксальным образом обстоятельства сложились весьма схоже с тем, что произошло в черные дни шестилетней давности… Вторжение Руси не стало для неприятеля неожиданностью. Степь сумела подготовиться к отпору. Половцы, для вида уступив поле, сконцентрировали огромную силу. Они ждали наступления русских полков, заманивали их глубже в свои владения, готовили им ту же ловушку. Их разведка доставляла вести о движении Ольговичей. Наученный горьким опытом, на сей раз Игорь умело вывел своих ратников из-под удара численно превосходящих степняков. Он предпринял ночное отступление. Половцы, не сумев предугадать этого маневра, пустились в погоню, когда было поздно — русская рать уже ушла.

Никогда, помимо злосчастного 1185 года, Игорь Святославич не становился фигурой первого плана в истории Руси. Это был смелый боец, рыцарственный правитель и добрый христианин, а военачальник… посредственный. В лучшем случае — опытный, но лишенный дарования. Дрался честно, звезд с неба не хватал, в молодости являлся лихим удальцом, к зрелости научился напрасно не рисковать воинством. За отвагу и тяжкие будни приграничья Бог вознаградил его. Проведя два долгих десятилетия на второстепенном княжении, Игорь Святославич удостоился великой чести: в 1198 году ему достался Чернигов — один из «старших столов» Руси. Но это случилось уже на закате его жизни. В 1201 или 1202 году князь-воин мирно скончался.

История его несчастливого похода в поэтическом изложении стала известна лишь на исходе XVIII века. Очень скоро она превратилась в загадку, над которой бились и бьются десятки ученых.

Единственная известная науке рукопись «Слова о полку Игореве» хранилась у архимандрита Иоиля (Быковского), отставного настоятеля ярославского Спасо-Преображенского монастыря, а также ректора семинарии. Через «комиссионера» ее приобрел граф А. И. Мусин-Пушкин, крупный коллекционер и знаток русских древностей. В 1812 году рукопись погибла от огня московского пожара. Однако первое издание «Слова» с переводом и комментариями вышло из печати за 12 лет до исчезновения рукописи.

Эпическая поэма представляет собой блистательный образец древнерусской литературы. Ее текст разошелся на крылатые слова, ее мерный ритм завораживает, а звучащая в ней горечь от княжеских «котор» по сию пору наполняет болью русские сердца.

Однако еще в XIX столетии появились сомнения по поводу древности поэмы. Скептически высказывались насчет ее возраста столь значительные фигуры, как историк М. Т. Каченовский и славянофил К. С. Аксаков, французский ученый Л. Леже. Следующий век принес новые сомнения в подлинности «Слова»: против нее высказались французский славист А. Мазон, крупный советский медиевист А. А. Зимин, знаменитый американский славист Эдвард Кинан, считавший, кстати, и переписку князя Курбского с Иваном Грозным поздним памятником…

Автором «мистификации» в разное время называли графа А. И. Мусина-Пушкина, чешского просветителя Й. Добровского, историка Η. М. Карамзина, архимандрита Иоиля, поэта В. К. Тредиаковского и т. п.

В «Слове» находили несоответствия языку эпохи, галлицизмы, политическую ангажированность (связанную с наступлением екатерининской России на Речь Посполитую и Крымское ханство), даже увлечение романтическими подделками под древнюю эпику, характерными для Западной Европы.

В середине XIX века в научный оборот вошла еще одна древнерусская эпическая поэма — «Задонщина». Она схожа со «Словом о полку Игореве» многими деталями, она даже содержит прямые отсылки к его тексту и откровенные цитаты из него. «Задонщина» бесспорно датируется концом XIV века — временами Дмитрия Донского или же Василия I. Скептики задались вопросом: что здесь образец, а что — подражание? Первым ли было «Слово»? Не являлось ли оно своего рода творческим развитием «Задонщины»? Или даже компиляцией на основе «Задонщины»?

Сторонники традиционной датировки «Слова» считают, что поэма появилась в конце XII века, возможно, по горячим следам Игорева похода. Аргументы скептиков ими большей частью разрушены. Прежде всего, филологи (Р. О. Якобсон, В. П. Адрианова-Перетц), проанализировав текст «Слова», пришли к выводу о его принадлежности домонгольской эпохе и полном отсутствии там галлицизмов. А. А. Зализняк положил надгробный камень на могилу лингвистических аргументов скептического направления. Подводя итоги, он с иронией заметил: если бы некто действительно взялся писать поэму-«мистификацию» в конце XVIII века, о, это был бы научный гений; он столь безупречно следовал особенностям древнерусского языка XII столетия, что сумел «предугадать» те из них, которые наука откроет… через много лет после публикации «Слова».

К тому же укоризны скептиков разбивались в щепы при столкновении с двумя убийственными контраргументами.

Во-первых, «Слово о полку Игореве» — великое поэтическое произведение, эпический текст необыкновенно высокого уровня, а вторая половина XVIII столетия — пустыня русской поэзии. Нет там ни одной фигуры, приближающейся по уровню дарования к анонимному автору «Слова». Разве что Гавриил Романович Державин, но нет никаких нитей, связывающих его с историей «Слова».

Во-вторых, какой патриот, какой идеолог русского главенства на бывших землях Речи Посполитой и в Северном Причерноморье станет сочинять эпический текст о разгроме второстепенного князя? До Игоря и после Игоря половцев успешно громили; порой степняков били так, что они затихали на десятилетия. Так зачем нужно напоминание о победе половцев над русскими? И кому потребовались плач об усобицах и воспевание единства… в политических реалиях абсолютно единой Российской империи?

Да и увлечения романтизмом в «Слове» не видно. Игорь Святославич — не Роланд, триумфальной гибели за государя он не удостоился. В его истории мало красивого, больше назидательного: согрешил князь, удостоился наказания свыше, раскаялся, отпущен Богом из плена… Сюжет отнюдь не романтический, он по духу ближе к церковному поучению. Где оно у Оссиана, с коим сравнивали неведомого автора «Слова»?

К настоящему времени построения скептиков можно считать разгромленными.

Но…

Остались варианты «промежуточной датировки» поэмы. До сих пор некоторые несообразности «Слова» не получили объяснения. Автор его, явно принадлежащий кругу знатных людей, боярскому или княжескому роду, проявляет хорошую осведомленность о событиях, связанных с походом Игоря. И вдруг он делает странную ошибку: вкладывает в уста великого киевского князя Святослава призыв о боевой готовности, обращенный к смоленскому князю Давыду и овручскому князю Рюрику, — после того, как половцы разбили у Переяславля-Южного дружину тамошнего князя Владимира и ранили его самого. А Давыд-то к тому времени уже явился на защиту Киева со своими ратниками. Да и Рюрика звать не стоило: он был рядом и участвовал в походе на помощь Переяславлю… Что это — поэтическая вольность современника или невнимательное отношение к летописям отдаленного потомка?

Здесь приведен лишь один пример подобного рода несообразности, но в исследовательской литературе их названо немало.

Л. Н. Гумилев видел в «Слове» своего рода политический памфлет второй половины XIII века, где под именем половцев скрываются татары. И филологические аргументы против его рассуждений не работают — не столь уж много различий между языком конца XII и второй половины XIII века. Остается под вопросом одно: зачем автору времен Александра Невского и Даниила Галицкого «шифроваться» от Орды, подобно интеллигенту сталинских времен? Летописцы того времени открыто писали об ордынцах вещи скверные, ругательные, ничуть не боясь их мести. Надобно еще доказать, что ханов сколько-нибудь пугала русская литература даже в самых критических ее проявлениях, что они вообще сколько-нибудь интересовались ею.

Другой вариант «промежуточной датировки» вытекает из самого сюжета «Слова». На нем стоит остановиться особо, поскольку эта версия способна избавить судьбу «Слова о полку Игореве» от многих загадок.

Создание весьма значительной по объему поэмы о неудачном походе второстепенного князя легче всего объясняется непосредственной реакцией на недавние события. Современник, ужаснувшись произошедшему, принялся размышлять о причинах поражения. Поэтический дар его, раздраженный печальными обстоятельствами, зазвучал в тонах героизма, печали и покаянного размышления о грехах. Тут и объяснять-то ничего не надо.

Однако в истории Руси случались события, когда именно такой сюжет оказывался востребованным не на эмоциональном, а на рациональном уровне. Так, бегство Василия I из Орды явно перекликается с побегом князя Игоря из половецких станов. Василий Дмитриевич, пробираясь на Русь, совершил во второй половине 1380-х долгую «одиссею». Приняв московский стол от отца Дмитрия Донского, он столкнулся с серьезными политическими проблемами. 1390-е годы — время жесточайших усобиц. Москва с великим трудом и большими потерями присоединяла Нижний Новгород. В самой великокняжеской семье установились довольно натянутые отношения между Василием I, князем Владимиром Андреевичем Серпуховским и, видимо, князем Юрием Дмитриевичем Звенигородским. А гроза ордынская никуда не исчезла: Москва помнила и триумф на поле Куликовом, и срам Тохтамышева разорения. Идейная программа поэмы очень и очень близка Московской Руси конца XIV столетия. Так не являлось ли «Слово о полку Игореве» политическим памфлетом совсем другой эпохи, а именно — 1390-х годов? Памфлетом, призывающим к единению Московского княжеского дома?

Конечно, в той мере, в какой к поэтическому произведению вообще применимо понятие «памфлет». Наверное, правильнее было бы говорить о заряде поучительных рассуждений, содержащемся в поэме. Такой заряд — осуждение междукняжеских свар и призыв сообща противостоять угрозе со стороны грозного степного народа — в высшей степени «родной» для времен Василия I.

Москва второй половины XIV — начала XV века испытывает расцвет художественной культуры, так что плодородная почва для появления шедевров тогда существовала…

Язык «Слова», несколько архаичный для XIV века, мог быть осознанной «стилизацией» под благородную старину. «Задонщина» создавалась в то же самое время, и близость между ней и «Словом» в этом случае легко объясняется. Рязанский боярин Софоний, упомянутый там то ли как автор самой «Задонщины», то ли как автор неких выдающихся поэтических произведений, послуживших образцами для ее создания, мог в действительности являться автором «Слова о полку Игореве».

Как знать, возможно, в удельной, раздробленной Руси существовала разветвленная традиция эпической поэзии. Если так, то многие произведения могли быть объединены общими композиционными приемами, стандартными «этикетными» выражениями, широко распространенными образами. Но от сего разнообразия дошли до наших дней единичные памятники, и о состоянии всей совокупности сегодня так же трудно судить, как об узорах мозаики, от которой сохранилось по кусочку смальты из дюжины… Другие-то жанры древнерусской литературы пострадали в неменьшей степени: деревянная Русь худо сохраняла всё то, что написано на пергамене и на бумаге, слишком уж часто она страдала от пожаров…

Эти гипотезы вовсе не являются прямым вызовом традиционной датировке «Слова» концом XII века. Она по-прежнему остается «базовой». Автор вкладывает в свои рассуждения иной смысл. Изучение «Слова» еще далеко не завершено. Возможность «промежуточных датировок» не исключена, такие варианты требуют кропотливого исследования. Допустима и даже полезна академическая дискуссия вокруг всего этого круга вопросов, не выходящая за пределы чистой науки.

К сожалению, спор вокруг датировки «Слова» крепко испорчен идеологическими мотивами. Он стал очередным пунктом разногласий между лагерями «западников» и «почвенников». Отсюда его неестественная острота, которая лишь вредна для научного анализа проблемы. Сейчас она несколько притупилась, и следует спокойно приступить к «перебору версий».

Ведь история «Слова о полку Игореве» давно переросла биографию самого князя Игоря и стала одной из самых увлекательных загадок русского Средневековья.

Всеволод Большое Гнездо Самовластец

Биография князя Всеволода Юрьевича интересна прежде всего тем, что в ней отразилась великая перемена в судьбах Руси. Во времена Владимира Святого, Ярослава Мудрого и даже Юрия Долгорукого Южная Русь безусловно преобладала над Северной во всем. Киевщина, Черниговщина, Переяславщина — вот богатейшие земли и «честнейшие» княжения. Ростовской землей брезговали — третьестепенный стол! Но к концу XII столетия старинное политическое устройство Руси затрещало по швам под натиском новой молодой силы. Ожерелье северо-восточных городов с их неплодородной землей, долгими холодными зимами и дремучими лесами неожиданно сделалось оплотом богатства и власти. Тамошние правители уже не стремились в Киев, они пренебрегали когда-то первенствующим княжением, они даже научились судьбу его определять издалека, не вылезая из своих чащоб. Окраина Руси, выселки, глушь, неожиданно возобладала над центром ее. И самым могущественным государем во всей грозди северных земель того времени являлся именно Всеволод Юрьевич.

Среди многочисленного потомства Юрия Долгорукого он был последним сыном. Столь невыгодное положение в «лестнице старшинства» обещало ему прозябание вдали от богатых княжений. И действительно, первые десятилетия своей жизни он провел в тени отца и брата Андрея — двух грозных правителей.

Появившись на свет в 1154 году, он очень мало видел отца. Если младший сын и научился у него чему-нибудь, так это прежде всего страсти к монументальным строительным затеям. А вот старший брат Андрей, решительно отказавшийся от борьбы за Киев, оказал на Всеволода Юрьевича колоссальное влияние. Политика Андрея сделалась политикой Всеволода.

Между тем Андрей Боголюбский брата не любил. Тот родился от другой жены Юрия Долгорукого, знатной византийки, к тому же был моложе на четыре десятка лет. Какие с ним вести дела?! Отец мечтал раздать северные свои владения младшим сыновьям, в том числе и Всеволоду, старшим же искал престолов на юге. Андрей распорядился по-своему. Мачеху с младшими сыновьями он просто вышиб в Византию (1162), и те несколько лет провели в непочетной ссылке. Потом он все-таки вернул родичей, чтобы сделать из младших братьев верных подручников. Так, Всеволод участвовал в большом походе на Южную Русь в 1169 году, когда был захвачен и подвергнут жесточайшему разгрому Киев. Сам князь Андрей и его сыновья пренебрегли Киевом — они не стали там княжить, уступив его младшей родне. Переходя от одного правителя к другому, Киев достался, наконец, князю Михалку Торческому, предпоследнему сыну Юрия Долгорукого. Тот с легкой душой отправил туда княжить младшего среди Юрьевичей — Всеволода (1173). Молодой князь продержался в Киеве менее полутора месяцев, а потом его пленили враги. Михалку пришлось его выкупать…

Политика Андрея — крайне жесткая, самовластная, а порой и просто свирепая как в отношении знати, так и в отношении простого люда, первое время не находила отклика в душе Всеволода. Но, во всяком случае, она ему запомнилась.

В 1174 году Андрея Боголюбского умертвили собственные бояре. Младшие братья, игравшие при нем незавидную роль, выдвинулись на первый план. Два года Суздалыциной правил Михалко Юрьевич, затем скончался и он. 1176 год принес младшему из братьев Юрьевичей власть над всей Северо-Восточной Русью. За эту власть он боролся сначала как союзник Михалка, а потом как его преемник, преодолевая жесточайшее сопротивление «старших городов» княжения. Ростовцы и суздальцы ненавидели Андрея Боголюбского. Тамошняя верхушка (прежде всего бояре) желала себе в правители кого угодно, только бы он был по крови как можно дальше от Андрея. Первое время Всеволод пытался выйти из сложного положения мирными методами. За него стояли «молодые» города, в первую очередь тот же Владимир и Переяславль-Залесский, значительная сила! Князю хотелось поладить без большой крови. Он даже предлагал своему неприятелю, ставленнику боярства князю Мстиславу Ростиславичу, разделить княжение, не бившись. Видимо, не желал уподобляться покойному Андрею…

Однако обстоятельства заставили его покорять неуемных врагов огнем и мечом. Битва за битвой он повергал своих противников и только так мог их успокоить. С тех пор Всеволод Юрьевич редко пытался проявлять мягкость, отыскать компромисс. Князья Рюрикова рода к концу XII века разучились решать большие политические проблемы по-родственному. Только мечом! Горделивое племя истребляло само себя и крушило собственную землю — Русь. Тот, кто проявлял мягкость, выглядел слабаком. На него ополчались все. Всеволод Юрьевич просто «встроился» во всеобщий порядок: железом и кровью, так железом и кровью! Он начал править, достигнув 26-летия, имел к тому времени обширный политический опыт, располагал незаурядным воинским талантом, а вместе с тем — умственным складом прагматика.

Победив войско бояр ростовских на реке Кзе в 1177 году, Всеволод Юрьевич пленил уцелевших, отобрал у них деревни, богатство, скот. Ростовцев возглавлял князь Мстислав Ростиславич. Присутствие его дружины не помогло делу — она также потерпела поражение.

Силой установив на Владимиро-Суздальской земле свою власть, добившись полного подчинения от всех ее областей, Всеволод Юрьевич все годы правления поддерживал единство, завоеванное высокой ценой. Оно давало князю возможность свободно оперировать экономическим потенциалом и воинской силой Ростова, Суздаля, Владимира, Переяславля-Залесского, Юрьева-Польского, Белоозера, Костромы, Москвы, Твери, Кидекши и других городов. Автор «Слова о полку Игореве» риторически обращался к нему: «Ты можешь Волгу веслами раскропить, а Дон шеломами вычерпать!» Князь мог вывести в поле столько воинов, сколько не сумел бы поставить в строй никакой другой русский правитель.

Таким образом, Всеволод Юрьевич владел инструментом, позволявшим ему править самовластно на своей земле и столь же самовластно вмешиваться в дела соседей.

До вокняжения Всеволода Новгород Великий мог выбирать себе князей и прогонять неугодных. Новый владимирский князь железной рукой подчинил себе вечевую республику. С 1182 по 1211 год, за исключением кратких перерывов, там княжили его ставленники, главным образом сыновья. Когда вольные новгородцы пытались противиться воле Всеволода, он выступал в поход и бил по «мягкому подбрюшью» Новгородчины — Торжку с Волоком Ламским. В один из таких походов за неуплату дани он взял Торжок штурмом: «…и мужи повязаша, и жены и дети на щит и товары побраша, хоромы и городок (крепость. — Д. В.) пожгоша».

Восточные соседи Руси не смели поднять руку на владимирского князя. В 1184 и 1186 годах Всеволод Юрьевич громил волжских болгар. Первый раз русские дружинники положили в бою более тысячи неприятельских ратников, второй раз взяли богатый полон. В 1199 году князь двинулся на половцев, и те бежали, не решаясь биться. Русская рать дошла до низовьев Дона.

Киевский князь Святослав пытался было бороться с могуществом Всеволода Юрьевича, но военные предприятия не принесли ему успеха. Две большие армии постояли друг напротив друга у реки Влёны, да и разошлись. После кончины Святослава Киев оказался «сферой влияния» северного правителя. Киевский «великий стол» Всеволод мог «дать» кому-то из своих родичей или сторонников. Мог потребовать себе, а потом передать полезному человеку понравившийся ему крупный удел на юге Руси. На протяжении многих лет князь вольно распоряжался южнорусскими княжениями. А когда кто-нибудь пытался захватить Киев и укрепиться там самостоятельно, то всё равно должен был испрашивать позволение у Всеволода.

В середине 1190-х годов черниговский князь Ярослав противопоставил себя Всеволоду. Но когда полки северного властелина явились на Черниговщину и «землю… пусту сотвори», Ярослав предпочел «поклониться».

Самым яростным и самым опасным врагом Всеволода Юрьевича стали рязанские князья. С ними северорусский государь обходился без дипломатии: видя неповиновение, бросал туда большое воинство и заставлял принять все его условия, какими бы тяжелыми они ни были.

Всеволод Юрьевич очень хорошо помнил, что Рязань рядом. Она создает угрозу сердцевине его владений. В те годы, когда власть его над Владимиро-Суздальской землей оставалась еще нетвердой, именно рязанский князь Глеб Ростиславич нанес Всеволоду Юрьевичу несколько страшных ударов.

Сначала он сжег Москву, затем опустошил Владимирскую волость — оплот всей власти Всеволода. Решающая битва произошла на реке Колокше. Сильная рязанская дружина осталась на поле битвы, а предводители ее и знать попали в плен. Всеволода Юрьевича одолевал тогда соблазн: умертвить опаснейших своих противников. Подчиняясь христианскому чувству, он отогнал от себя это желание, не послушал бояр и купцов владимирских, требовавших расправиться с пленниками. Но и отпускать знатных узников не решился. В конечном итоге он вспомнил византийский политический обычай, известный ему по годам изгнания, проведенным у греков: ослепил некоторых пленников. Кого именно — летопись не позволяет понять. Скорее всего, князя Мстислава Ростиславича, захваченного вместе с рязанцами, — собственного дядю. Глеба он сгноил в узилище. Сыну же Глеба Роману позволили вернуться домой, когда тот обещал во всем подчиняться победителю.

Через десять лет тот же Роман и его братья решили затеять свару с младшими детьми покойного Глеба. Те, в свою очередь, попросили помощи у Всеволода Юрьевича. Старшим давно надоело влияние Владимирской Руси на рязанские дела, и они решили действовать самостоятельно. Всеволод сначала послал часть дружины, потом поднял в поход союзных князей, затем попросил о мирных переговорах власть святительскую… Перебрав все доступные методы, но не добившись подчинения, князь в конечном итоге избрал оружие. В 1187 году он перешел с полками Оку, «взяша села вся и полон мног, и возвратишася восвояси опять, землю их пусту створивше, пожгоша всю». С тех пор земля Рязанская встала к нему в полное подчинение.

Через 20 лет Всеволод узнал о новой угрозе со стороны Рязани. Тамошние князья завязали тайные переговоры с Черниговом, находившимся во враждебных отношениях с державой Всеволода. Князь пошел на Рязанщину с войсками, взял город Пронск и у стен самой Рязани едва умолен был не брать город на щит. Он увел в оковах весь Рязанский княжеский дом и утвердил в качестве правителя своего сына Ярослава. Новые подданные, целовав крест, восстали и предали мучительной смерти людей молодого князя-чужака. Тогда Всеволод вернулся, выпроводил рязанцев из их города, велев забрать с собой кое-какое имущество, а потом спалил Рязань дотла. Лишенных крова горожан князь отогнал к Владимиру как пленников… Самовластец владимирский страшен бывал, когда гневался.

Но для княжества, подвластного Всеволоду Юрьевичу, жесткость его политики оборачивалась большой пользой. За всё время правления князя его земля совершенно не страдала от внутренних усобиц и очень незначительно — от внешних вторжений. Она выглядела как континент покоя в океане бушующей Руси.

Всеволода Юрьевича и его старшего брата Андрея и по складу личности, и по политическому почерку можно считать предтечами московских государей, особенно тех, кто правил нашей страной в пору централизованного Русского государства. Они искали единства для подвластных им земель, устанавливали непререкаемое подчинение и в то же время отличались крепкой верой, нищелюбием, благочестием. Всеволод Юрьевич, помимо того, что занимался масштабным крепостным строительством в Суздале, Переяславле-Залесском и Владимире, основывал новые монастыри, возводил каменные храмы. Лучшими памятниками его правлению стали величественные соборы Владимира — Рождественский, Дмитриевский (в честь святого покровителя князя — святого Димитрия Солунского) и Успенский Княгинина монастыря [60]. По сообщению летописи, из Солуни во Владимир были доставлены «сорочка» и мироточивая «доска гробная» святого Димитрия (речь может идти о надгробной плите, ее фрагменте или об иконе, написанной на ней).

Летопись возносит хвалу князю Всеволоду по его смерти: «Много мужествовав и дерзость имев, на бранех показав. Украшен всеми добрыми нравы, злыя казня, а добромысленая милуя: князь бо не туне меч носит — в месть злодеем, а в похвалу добро творящим. Сего имени токмо трепетаху вся страны, и по всей земле изыде слух его (то есть разносилась слава о нем. — Д. В.). И вся зломыслы его вда Бог под руце его, понеже не возношашеся, ни величашеся о собе, но на Бога все возлагаше всю свою надежду, и Бог покаряше под нозе его вся врагы его. Многы же церкви созда по власти своей… имея присно страх Божий в сердци своем, подавая требующим милостыню. Судя суд истинен и нелицемерен, не обинуюся лица сильных своих бояр, обидящих меньших… Любяше же помногу черноризецскый и поповский чины».

После кончины Всеволода Юрьевича его колоссальная держава распалась на полунезависимые удельные княжества. Не напрасно ему дали прозвище «Большое Гнездо»: жены родили ему более десятка детей, из них одних лишь сыновей — восемь! К моменту, когда немолодой князь почувствовал наступление последнего срока, шестеро сыновей оставались в живых. А долг перед родом требовал обеспечить отпрысков честью и богатством. Следовательно, дать им княжения. Старший, Константин, не хотел деления Владимиро-Суздальской земли на части, требовал себе всей державы, но родитель решил иначе. В итоге Константин, вместо Владимира, получил от отца Ростов и Ярославль, а Юрий — Владимир и формальное старшинство среди потомков Всеволода, хотя он и уступал годами Константину. Отец на смертном одре наказал строптивого сына, проявлявшего государственную прозорливость, но шедшего против семейных устоев… Следующему сыну, Ярославу, достался Переяславль-Залесский; Владимира отец наделил Юрьевом-Польским.

Вскоре после кончины Всеволода Большое Гнездо сыновья его передрались и положили в кровавых битвах множество народа.

С тех пор установился порядок: старший князь сидит во Владимире, владея, как правило, еще одним или несколькими городами. Князья помоложе или «ниже честью» владеют иными областями, но по смерти старшего могут претендовать на занятие Владимира со всеми «тянущими» к нему исстари землями — «великим княжением». Этот порядок стоил озер крови…

Его реформирует лишь Иван Великий.

Михаил Черниговский Мученик за веру

Странная судьба у этого правителя. Вся жизнь его ничем не выбивается из истории междукняжеских распрей, походов, договоров заключенных и договоров нарушенных, пиров и прочих дел правления, наполнявших жизнь правящего класса на Руси. И только за считаные часы до наступления последнего срока биография князя чудесным образом переворачивается, будто песочные часы, оказавшиеся в чьей-то высокой руке.

Михаил Всеволодович был сыном Всеволода Святославича Чермного [61], поменявшего на протяжении жизни несколько княжений, и Марии — дочери могущественнейшего из польских князей Казимира II. Княжич родился в 1179 году. Долгое время он ничем не правил, во всяком случае, в летописях об этом нет известий.

Первый княжеский стол в тяжкой распре добыл ему отец. Сев на Киевском великом княжении, Всеволод Чермный выгнал князя Ярослава Всеволодовича (отца Александра Невского) из соседнего Переяславля-Южного и отправил туда своего сына Михаила. Отпрыск воинственного родителя продержался там всего несколько месяцев на исходе 1206 года. Затем и его самого, и отца силой выбили с княжения. Всеволод собрал большую рать, соединив свою дружину с дружинами родни и союзников, призвал половцев и опять вокняжился в Киеве. Достался ли его сыну Переяславль во второй раз, неизвестно. Впрочем, круговерть междоусобной войны на следующий год опять лишила Всеволода Чермного великокняжеского стола. Так что даже если его сын по второму разу вокняжился на Переяславле, то совсем ненадолго.

Лишь к 1210 году большое кровопролитие на юге Руси утихло. «Партия», которой принадлежал молодой князь Михаил, помирилась с неприятелем и в награду за смирение вновь получила Киев. Несколько лет спустя Всеволод Чермный скончался. С тех пор и на протяжении долгих лет Михаил Всеволодович вел скромную, в политическом смысле малозаметную жизнь.

Она резко изменилась в 1223 году. Большая коалиция русских князей в союзе с половцами приняла первый удар монголо-татарского воинства на Калке. Черниговские князья привели свои полки и… вместе со всеми потерпели поражение. Среди прочих правителей Русской земли лег в землю и дядя князя Михаила Мстислав, князь Черниговский. В лихую годину племянник занял его место на Черниговском столе: вся Русь горевала о погибших на Калке…

Черниговское княжество являлось тогда чуть ли не самым обширным и одним из богатейших на Руси. Кроме того, оно раскинулось в самом центре русских земель. Таким образом, Михаил Всеволодович оказался среди ведущих политиков страны.

Столь значительный статус означал и очень беспокойную жизнь. Так, в 1226 году по неясным причинам началась большая его распря с Олегом Курским. К счастью, соседние князья и митрополит Кирилл поспособствовали скорому примирению противников. Возможно, сказалось и миролюбие самого Михаила, насмотревшегося на картины междоусобной бойни двадцатью годами ранее.

Могущественным союзником черниговского правителя стал великий князь Владимирский Юрий (Георгий) Всеволодович. Выдав свою дочь Марию за его племянника Василька (1227), Михаил Всеволодович имел все основания радоваться большим политическим выгодам, происходившим от этого брака: ему и его сыну время от времени доставалось княжение в богатом Новгороде. Однажды он проявил там человеколюбие, ослабив податное бремя в условиях большого голода.

Когда Михаил Всеволодович осмелился перечить воле Юрия, тот, нимало не стесняясь свойством, двинулся походом на Черниговщину. Михаил Всеволодович, принужденный к уступкам, с тех пор не мог и мечтать о Новгородском княжении. Но, во всяком случае, это еще не была большая война. Весной 1231 года русские князья, в том числе и Михаил Всеволодович, собрались на съезд в Киеве, праздновали поставление епископа в Ростов, а потом дружно пировали в Киево-Печерской обители.

Буря разразилась, когда Михаил Всеволодович входил, по понятиям того времени, в старческий возраст. Главная «ось напряженности» пролегала вовсе не по линии Чернигов — Владимир. Гораздо более острые противоречия накапливались на юге Руси. Год от года усиливался энергичный, дерзкий, разворотливый князь Даниил Романович, владыка Галича и Волыни, по совместительству близкий сосед Черниговщины. В 1228 году Михаил Всеволодович неудачно выступил против него, однако и тогда масштабного конфликта не случилось. А вот 1234 год стал началом великого шторма, на протяжении нескольких лет жестоко терзавшего всю Южную Русь. Конфликт, то разгоравшийся, то гасший на землях небольшого Галицкого княжества [62], поджег великое вооруженное противостояние, вырвавшееся далеко за его пределы.

Михаил Всеволодович вмешался в борьбу за стольный град Киев, за великое княжение. Поначалу он особо не преуспел и лишь вызвал в ответ масштабное вторжение в собственные земли. Подвластная ему область жестоко пострадала. Под натиском неприятеля едва не пал сам Чернигов. Война, однако, не прекратилась. Новое опустошение от русского, но вражеского меча досталось на долю многострадальной Черниговщины в 1236 году. Михаил Всеволодович не отступил. В то время он постоянно воюет и является самым упорным, самым опасным противником Даниила Галицкого.

1238 год — время его политического триумфа: он занял Киев и стал, пусть ненадолго, великим князем. Тогда же ему удалось отбить у Даниила Галицкого Перемышль. Больше никогда не достигнет Михаил Всеволодович столь значительных успехов.

…Пока на юге Руси шла упорная кровопролитная война, север подвергся нападению монголо-татар. Чернигов, завязший в собственных проблемах, измотанный, разоренный, но всё еще не прекративший боевых действий, ничем не помог северным соседям. А в 1238-м или самом начале 1239 года уже на самого Михаила Всеволодовича обрушился монголо-татарский молот. Как сообщает летопись, «взяша татары Чернигов, князи их выехавша в Угры (в Венгрию. — Д. В.), а град пожегше и люди избиша и монастыри пограбиша, а епископа Перфирья пустиша в Глухове, а сами идоша в станы свои».

Михаил Всеволодович долго скитался по чужбине, пытаясь заручиться поддержкой то поляков, то венгров. Киев он потерял так же, как и Чернигов. Не найдя помощи против татар, князь помирился с давним своим противником Даниилом Галицким, получил от него «в кормление» маленький Луцк, а после того, как монголо-татары разорили Киев, вернулся туда и воссел на призрачном престоле, в окружении развалин, залитых кровью. В 1242–1243 годах он пытается удержаться в Киеве, затем уходит оттуда и возвращается в полуживой Чернигов.

Несколько лет спустя наступает ему черед ехать в Орду, на поклон к Батыю. В ханской ставке пришлось побывать всем сколько-нибудь значительным русским князьям того времени… Там князь принимает смерть за веру, прославившую его в памяти потомков. Возможно, годы позора, странствий, лишений помогли Михаилу Всеволодовичу понять, сколь бренна слава земная, сколь быстро может упасть великородный человек с высоты своего положения. Дух его наполнился смирением и подготовился к подвижничеству.

Вот лаконичный рассказ летописи о гибели Михаила Черниговского в Орде:

«Того же лета Михайло, князь черниговскый, со внуком своим Борисом поехаша в татары, и бывши им в станех, послал Батый к Михаилу-князю, веля ему поклонитеся огневи и болваном их. Михайло же князь не повинуся велению… но укори его и глухыя его кумиры. И тако без милости от нечистых заколен бысть, и конец житию прият месяца семтября в 20 день [1246 года] на память святого мученика Евстафия. Батый же князя Бориса отпусти».

Иными словами, от князя потребовали поклониться языческим идолам и пройти меж двух зажженных костров — поступить так, как поступало большинство русских князей, являвшихся в Орду. Михаил счел подобное поклонение несовместимым с христианской верой, а «кумиры» объявил «глухими», то есть простым деревом, не несущим в себе ничего божественного. За верность Христу князь поплатился жизнью.

Повествование, величественное в своей краткости…

Позднее на Руси появится «Сказание о убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора» [63]. Оно гораздо красочнее и изобилует подробностями, коих лишен бесхитростный летописный пересказ трагедии, разыгравшейся в Орде. В «Сказании», например, приведен разговор, состоявшийся между князем Михаилом и вельможей Батыя Елдегой, коего хан послал к черниговскому правителю требовать покорности: «Елдега, приехав к Михаилу, сказал ему: “Так говорит царь: Как посмел повелением моим пренебречь — почему богам моим не поклонился? Теперь одно из двух выбирай: или богам моим поклонишься и тогда останешься жив и получишь княжение, или же, если не поклонишься богам моим, то злой смертью умрешь”. Тогда ответил Михаил: “Тебе, царь, кланяюсь, потому что Бог поручил тебе царствовать на этом свете. А тому, чему велишь поклониться, — не поклонюсь”. И сказал ему Елдега: “Михаил, знай — ты мертв!” Михаил же ответил ему: “Я того и хочу, чтобы мне за Христа моего пострадать и за православную веру пролить кровь свою”. Тогда стал говорить ему, горько плача, внук его Борис, князь Ростовский: “Господин и отец, поклонись!” Так же и бояре стали говорить: “Все за тебя и со всеми людьми своими примем епитимью”. И ответил им Михаил: “Не хочу только по имени христианином называться, а поступать как поганый…”». К сути произошедшего, по сравнению с летописью, здесь добавлено немногое. Вместе с Михаилом Всеволодовичем отказался поклоняться языческим идолам и его боярин Федор, также принявший смерть мученика.

Политик до мозга костей, нищий князь разгромленного княжества расстается с жизнью, храня от осквернения искру веры в своей душе… Да кто мог ожидать от него такого поступка?!

Дочь Михаила Всеволодовича Марья, вдова ростовского князя Василька Константиновича, способствовала тому, что в Ростове установилось церковное почитание ее отца. Ростовцы воздвигли храм во имя святых мучеников Михаила и Феодора.

История исповеднической смерти князя Михаила в Орде разошлась по всей Руси. Он стал не только святым, но еще и народным героем. Его чтили за мужество и крепкую веру далеко за пределами Ростовской земли. В середине XVI столетия Михаил Черниговский удостоился общерусского прославления. Его мощи перевезли из Чернигова в Москву. Ныне они находятся в Архангельском соборе Московского Кремля.

Судьба этого человека схожа с историей благочестивого разбойника, уверовавшего на кресте, видя рядом с собой Сына Человеческого. Иной раз на протяжении многих лет человек грешит — больше ли, меньше ли других людей, но, во всяком случае, не видно в нем признаков праведности. А в последний день, час да хотя бы в последнюю минуту он может повести себя так, что все грехи ему простятся и удостоится он Царствия Небесного.

Михаил Черниговский коротал век, ведя войны и отыскивая чести, славы, богатства своему роду. Крупный политик, но, в общем, дюжинный — удачи в его судьбе перемежались с неудачами, последние же годы прошли в унижении. А достался ему от Бога шанс выйти за пределы обычного круга княжеских забот, и вся жизнь его перевернулась, наполняясь новым смыслом.

Как не увидеть в этом взлете человеческого духа надежду и ободрение для всех, кто понимает свои грехи, но пока еще не может с ними справиться? Вера есть, значит, и надежда не отъята.

Даниил Галицкий Русский король

Королевский титул совсем не характерен для средневековой Руси, однако иногда русские князья принимали его. Владел им, например, полоцкий князь Андрей Ольгердович, крупный властитель XIV века. Но самый известный пример — коронование галицко-волынского правителя Даниила Романовича. Его королевство выросло из маленькой «вотчины», простерлось на колоссальной территории, располагало нешуточной военно-политической мощью. Некоторые исторические публицисты считают, что у этой державы был шанс вырасти в крупное независимое государство Восточной Европы. Русское королевство располагалось на рубеже культур — между православной Русью и католической Европой. Сила его отчасти зависела от западных соседей, отчасти же умерялась их политическими амбициями. В конечном итоге «исторический эксперимент» своего рода русско-европейского альянса не привел к положительным результатам. Держава Даниила Галицкого распалась, а королевская корона… растворилась над головами его потомков, словно магический артефакт, имеющий короткий век.

Княжич Даниил родился в 1201 году. Его отец, Роман Мстиславич, правитель галицко-волынский и великий князь Киевский, был неутомимым воителем, участником всевозможных свар, усобиц, межродственных войн и отличался лютой жестокостью. На закате жизни он добился небывалого могущества, большая часть Южной Руси оказалась под его контролем. Богатое и независимое боярство Галицкой земли стонало у него под пятой. Вторая жена князя Романа и мать Даниила пришла на Русь из-за рубежа. Она, скорее всего, принадлежала Византийскому императорскому дому Ангелов, по другой версии — венгерскому королевскому роду. Парадоксальным образом и византийские государи династии Ангелов, и правивший тогда в Венгрии Андраш II отличались бессердечной свирепостью. Так что ближайшая родня княжича Даниила могла научить его легкому отношению к разного рода кровопусканиям в борьбе за власть. Тем не менее, став правителем, он нередко проявлял милосердие к врагам, оказавшимся у него в руках.

В начале XIII века Даниил Романович принял участие в большой междоусобной распре, из которой выросла вся будущая его политика на много лет вперед. Эта вспышка вооруженной борьбы была связана с соперничеством разных сил за Галицкое княжение. Борьба за Галич станет стержневым направлением всей будущей деятельности князя. С маниакальной одержимостью Даниил Романович будет бросать всё новые и новые силы, стараясь закрепить за собой этот город… В 1205 году погиб его отец. Галичане с почетом доставили его мертвое тело в свой город, а потом безо всяких сомнений «целовали крест» его малолетнему сыну. Этому могли способствовать вдова покойного и его дружина. Но соседи отнюдь не собирались отдавать богатый и «честный» галицкий стол князю-младенцу.

Целая коалиция князей из династии Ольговичей пришла с войсками под стены Галича. Но областная знать, очевидно, предпочла слабого князя-ребенка сильным пришельцам. Город воспротивился неприятельскому притязанию и отбился.

Это не остановило соседей. Вся сила черниговская, смоленская и киевская пошла против Даниила, а с нею отряды степняков-берендеев и поляков. Галичане с Даниилом Романовичем и его матерью Анной попросили помощи у венгерского короля. Тот явился с войсками, и война из-за Галича приобрела международный масштаб. Долгая борьба закончилась для Даниила печально. Земля возмутилась против него, боясь разорения от его неприятелей. Как говорит летопись, «Романович, видя мятеж в земле велик, убоялся и, дождавшись короля, бежал из Галича во Владимир, в вотчину свою». Однако иноземные союзники ему не помогли, вскоре князя выгнали и из Владимира-Волынского. Он потерял всё.

Для более робкого и менее волевого человека столь сокрушительное поражение означало бы, скорее всего, конец политической карьеры. Притом карьеры, которая, собственно, не успела начаться… Почти неизбежным стал уход князя-мальчика в тень, на задворки больших стратегических «игр». Но Даниил Романович не прощал обид, не упускал своего, не сдавался ни при каких обстоятельствах. Бог наделил его фантастической энергией и великой отвагой, а мать с отцом научили драться за власть не покладая рук. Он был готов рисковать, идти на авантюры, только бы не упустить лакомые города и области.

Местное (прежде всего галицкое) боярство не желало возвращения Даниила Романовича. Но когда он подрос, соседи — венгры и поляки — сделали его своим ставленником, то есть проводником влияния в галицко-волынских землях. Именно они привели отрока в Галич в 1210 году… откуда его очень скоро вышибли собственные бояре. Очевидно, проводившееся через правителя-юношу иноземное влияние их не устраивало.

Пять лет спустя венгры добыли ему Владимире-Волынское княжение. Тогдашний галицкий князь Мстислав Удатный, великий полководец, отдал за него свою дочь Анну и сделал зятя ближайшим союзником. Прежние друзья поляки с венграми сделались теперь врагами Даниила. Бок о бок с тестем владимиро-волынский князь бился против монголо-татар на Калке (1223). Но потом рассорился с Мстиславом и вновь стал союзником поляков.

Этот человек руководствовался при выборе друзей только одним: текущим политическим интересом. Назавтра он мог поссориться с сегодняшним сторонником и пойти на него войной, послезавтра поддержать недавнего врага, затем попросить у него помощи, а чуть погодя — вновь разорвать союз.

Во второй половине 1220-х годов Даниил Романович принялся методично увеличивать свои владения. Добыл Чарторыйск. Присоединил, наконец, вожделенный Галич, отбил венгров, желавших отобрать этот город. Но… опять его подвела нелюбовь местных бояр. Они предпочитали кого угодно, только не Даниила. Против него строили заговоры, местная знать на время даже отдала Галич венграм, но потом все-таки вернула его князю. Позднее он ввязался в большую свару с черниговскими князьями и получил могущественного врага в лице Михаила Всеволодовича. В результате Даниил Романович вновь на время потерял Галич, затем вернул его и вдобавок отобрал у поляков Дрогичин.

Лет десять, с середины 1230-х годов, Даниил Романович не слезает с седла. Он воюет без конца, то сокрушая противников, то уступая им. Как полководец он добивается громкой заслуженной славы. Делом его непрестанной заботы становится укрепление городских стен: Галицко-Волынская земля сделалась проходным двором для чужих войск. И только мощные крепостные сооружения могли спасти богатые местные города от вражеских жадных рук.

В 1240 году Даниил Романович воспользовался тем, что главный его противник на юге Руси, князь Михаил Черниговский, лишился княжения под ударами татар и бежал к венграм. Исчезла грозная сила, мешавшая галицкому князю осуществлять его планы. Он выбил из Киева слабого смоленского князя Ростислава Мстиславича и посадил там своего тысяцкого Дмитра. Для державы, созданной усилиями Даниила Галицкого, Киев являлся полезным добавлением — богатый город на окраине. Что же касается призрачного старшинства среди русских князей, то галицкий правитель относился к нему как к неисправной игрушке: ни пользы, ни удовольствия, одни хлопоты. Великокняжеский титул для него, прагматика до мозга костей, значил немного.

1240 год — время такого же триумфа и преуспеяния для Даниила Романовича, как 1238-й — для его главного «оппонента» Михаила Черниговского. И триумф этот закончился точно такой же трагедией.

Монголо-татары осадили Киев, разбили стены «пороками» [64] и в жестокой сече сломили упорное сопротивление защитников. Дмитр оказался в плену. Затем победоносные тумены вторглись на земли новосозданной державы Даниила Галицкого. Сам князь бежал к венграм, как прежде Михаил Черниговский. Две его столицы, Владимир-Волынский и Галич, пали. Но некоторые города, превосходно укрепленные, выстояли. Так, неприятный сюрприз ожидал захватчиков у Кременца, который они не смогли взять. Тяжело дался и захват Колодяжена: эту твердыню не удалось захватить силой. Лишь убедив жителей открыть ворота, враг вошел внутрь и устроил бойню. Как видно, дорого стоило штурмовать мощные укрепления городов Юго-Западной Руси. Пленный Дмитр, видя опустошение своей страны, посоветовал неприятельскому командованию поторопиться с походом на соседнюю Венгрию, сказав, что возиться со здешними крепостями придется долго, а венгры успеют собраться с силами, организовать отпор. В итоге завоеватели прошли Галицко-Волынскую землю, нанеся ей большой урон, но не разорив до конца.

Даниил Романович не сразу понял, что монголо-татарское нашествие — беда глобальная, что последствия его не исчезнут ни через год, ни через десять лет. Вернувшись из Венгрии, он принялся давить своеволие галицких бояр. Устав от борьбы с ними, князь всё чаще обращал взоры к городу Холму (ныне Хелм, в Польше). Здесь он основал резиденцию, не имевшую, как Галич и другие старые города, древних племенных корней, древнего боярства, а потому абсолютно безопасную для князя. В сущности, он следовал курсом, который когда-то проложил Андрей Боголюбский, отдавший предпочтение новому Владимиру, а не Суздалю с Ростовом — многовековым оплотам влиятельного боярства.

В советской исторической литературе боярство чаще всего изображалось как реакционная архаичная сила, мешавшая князьям устанавливать единодержавный порядок на Руси. Но оценка деятельности этого общественного слоя не должна быть столь прямолинейной. Русские князья XII–XIII и, во многом, XIV веков истощали силы страны в междоусобных войнах, тратили деньги и людей, мало сообразуясь с интересами областей, доставшихся им под руку. Так что боярство, «толкаясь» с князьями, отчасти выправляло этот перекос, проводя требования своей земли. Как Даниил Романович, так и его отец мечтали об увеличении своих владений, без конца воевали, приводили к себе на помощь иноплеменников или же вызывали своей политикой их вторжения. Много ли имелось у их собственной аристократии поводов любить и уважать их?

К середине 1240-х годов Даниил Романович вырастает в фигуру общерусского масштаба. В 1245 году под Ярославом он разбивает коалицию венгров и черниговцев, попытавшуюся вытеснить его из Галича. Видя опасность от молодой и воинственной литвы, он то пытается умирить ее, женившись на племяннице литовского вождя Миндовга, то идет на врага войной. Но литва, покуда она не успела консолидироваться, — еще не самый серьезный противник его державы. Несколько походов князя на литву и ятвягов заканчиваются большим успехом.

Даниил Романович держит под своей рукой Владимир-Волынский, Галич, Холм, Дрогичин, Каменец, им же основанный Львов, несколько других городов, на время он даже берет под контроль обширное Турово-Пинское княжество [65]. Таким образом, князь располагает очень серьезными ресурсами. Он даже пытается сопротивляться Орде. И все же перед ее чудовищной силой Даниил Романович, со всеми своими городами и землями, в конце концов склоняет голову. Как писал историк М. О. Коялович, «едва ли не хуже смерти было для Даниила поклониться варвару-азиатцу». Но вскоре после победы под Ярославом он должен был посетить ставку Батыя и там принять унизительную зависимость от хана.

Зависимость эта его не устраивала никак. Даниил Романович планирует сколотить большой межгосударственный или как минимум междукняжеский союз против ордынцев. Его сын Лев женится на венгерской принцессе, а другой сын, Роман, — на наследнице австрийских герцогов, вдове маркграфа Баденского. Но вместо помощи с запада Даниил Романович сам увязает в тамошних войнах.

Он ищет союзников и на северо-востоке. Зимой 1250/51 года, по словам летописца, «оженился Ярославич Андрей [с дочерью] Даниловною Романовича». Венчание состоялось во Владимире-на-Клязьме. В то время Андрей Ярославич занимал великое княжение Владимирское. А значит, его брак получал громадное политическое значение: между Южной Русью и Северной протягивалась нить дружеских отношений. Она могла бы вылиться в нечто значительное, если бы Андрей Ярославич не поссорился с ордынцами, не был ими разбит и согнан с «великого княжения».

Ордынский полководец Куремса занимает одну из пограничных областей Галицко-Волынской державы. Князь наносит ему поражение и очищает свои земли. Но перед Даниилом Романовичем встает гораздо более серьезная проблема: воинство Куремсы — лишь небольшая часть всей Орды. Грядет противостояние со всей ордынской силой.

Тогда он всерьез принимается искать поддержки на западе. Поляки и венгры многое множество раз помогали Даниилу Романовичу. Правитель огромного Южнорусского государства привычно надеялся на них. А если и они окажутся слишком слабы, если их слишком занимают собственные смуты, то почему бы не отыскать более серьезного союзника на том же направлении?

Даниил Галицкий ведет долгие переговоры с папским престолом и принимает из рук его легата королевскую корону. Горожане Дрогичина стали свидетелями коронации, которая совершилась в 1254 году. Папа Римский призвал государей-католиков собраться воедино и ударить по ордынцам. Короли и князья не спешили откликнуться на его призыв. Но ведь всякое большое дело требует изрядного времени, не так ли?

Новоиспеченный «король русский» ожидал какой-то действенной помощи, но не получил ее. С течением времени он осознал, что для Рима он всего лишь живое орудие для утверждения католицизма на Руси. Тогда всякие отношения с папством прекратились.

Неистовая дикая литва, даже если и соглашалась на союзнические отношения, действовала сама по себе и способна была разорить земли союзника из-за малейшей обиды. Завязав было с ней добрые отношения, Даниил Романович неожиданно оказался перед лицом новой большой войны. Он громит изменившую литву, сам теряет сына… Литва оказывается чуть ли не опаснее Орды, а близкое с ней соседство источает постоянную угрозу. В борьбе с литвой князь проявляет большую жестокость.

Что остается Даниилу Романовичу? То же, до чего додумался правитель Северной Руси Александр Невский: покориться Орде. Это значит — выполнять требования хана, платить дань, давать ему своих ратников и пытаться накопить силу для последующего освобождения, когда наступит удобный момент.

Ценой за примирение с ордынцами стало добровольное разрушение крепостных сооружений в нескольких городах и совместный поход против поляков — старинных доброжелателей Даниила Романовича. Позднее татарско-русские войска вторгнутся и в литовские пределы.

На седьмом десятке лет «король русский» правил большим государством, но должен был чувствовать себя на троне до крайности неуверенно. Его королевство, вассальное по отношению к Орде, оказалось зажато между своеволием ханов, растущей дерзостью литвы и мстительной энергией поляков. В 1264 году Даниил Романович скончался, передав титул сыну Льву. Создателю Русского королевства повезло, на его долю хватило относительно мирных лет; закат правителя был тревожным, но не содержал в себе ничего катастрофического.

Крушение его державы заложено было в крайне рискованной политике по отношению к литве и тщетных упованиях на поддержку западных соседей. Оно с неизбежностью созрело весьма быстро.

При потомках Даниила Романовича, еще больших авантюристах, нежели он сам, Русское королевство постепенно развалится, захлебнувшись в войнах. Во второй четверти XIV века оно исчезнет под натиском поляков и литовцев.

Александр Невский Повелитель битв

Сколь много знает современный гражданин России о святом благоверном князе Александре Ярославиче? По большей части то, что написано в школьном учебнике. Да еще, пожалуй, помнит величественные сцены старого черно-белого фильма «Александр Невский». Память не отпускают жутковатое словосочетание «Ледовое побоище» и связанные с ним картины белых рыцарских плащей с большими крестами, жестокой рубки, льда, заваленного трупами…

Между тем молодой новгородский князь, одолевший немцев в Ледовом побоище, был прежде всего надеждой Руси в трагическую эпоху. Древнекиевская старина рушилась и гибла. На ее обломках возникали новый народ и новое государство. В тот переломный век Русь оказалась особенно уязвимой. Она могла исчезнуть, распасться под натиском внешних врагов. Князь Александр сыграл роль стража, давшего стране передышку, столь необходимую для выживания.

«Черные годы» — вот точное название той эпохи в истории Русской земли. После ураганного нашествия монголо-татарских орд Батыя в 1237–1240 годах, когда была перемолота русская сила и подверглись разорению десятки городов, начала складываться система тяжелой зависимости от ордынских завоевателей, державшаяся на страхе перед новыми вторжениями. Новгородские и псковские земли, к счастью, избежали опустошительного разгрома. Но они испытывали сильнейший натиск со стороны шведов, немцев, литовцев.

Русь превращалась во второразрядный регион Восточной Европы, слабела, раскалывалась на множество маленьких и немощных в военно-политическом отношении княжеств. Возможно, от окончательного распада и гибели ее спасли только усилия нескольких самоотверженных, одаренных и прозорливых личностей. Наиболее яркой из них являлся князь Александр Ярославич, прозванный Невским. Несколько лет ожесточенной борьбы за нерушимость новгородских и псковских рубежей принесли ему бессмертную славу. Главной битвой во всей его жизни, звездным часом на пути полководца и стало то самое Ледовое побоище — столкновение с немецким воинством на льду Чудского озера.

Родился князь Александр 13 мая 1221 года. Он был вторым сыном переяславского князя Ярослава Всеволодовича от торопецкой княжны Ростиславы. Первенец, князь Федор Ярославич, родился полутора-двумя годами ранее. Он скончается в возрасте тринадцати лет и позднее будет канонизирован в чине святых благоверных князей.

Их отец пользовался большим авторитетом в Великом Новгороде. Свободолюбивые и самовластные новгородцы несколько раз приглашали его княжить в свой город, затем ссорились, прогоняли и приглашали вновь. Из-за властного характера Ярослав Всеволодович с трудом уживался с новгородской вольницей. Но он имел дар военачальника и приносил победы из походов на шведов, немцев и литовцев. На его воинское искусство новгородцы крепко надеялись…

Уезжая из Новгорода, Ярослав Всеволодович нередко оставлял вместо себя молодых княжичей.

В 1228 году семилетний Александр был оставлен вместе со старшим братом Федором и опытными управленцами, боярином и тиуном, в Новгороде Великом — как официальный представитель отца. Первое его тесное знакомство с новгородцами состоялось в скверных условиях. Русский Север жестоко страдал от голода, случившегося из-за неурожая. Доходило до поедания собачатины и даже людоедства. Княжеские дружинники и «судьи» взимали «забожничье» — особую дань, оказавшуюся страшно обременительной в условиях общего разорения. Князя Ярослава в городе если не любили, то уж во всяком случае уважали. Он еще не одержал самых громких своих побед, но уже получил великую славу и большую благодарность, разбив огромную литовскую рать (1226). Поэтому новгородцы задумали миром просить у него отсрочки со сбором «забожничего» и отзыва «судей», разъезжавших по области от имени князя. К нему отправили гонцов с запросом. Но он не успел ответить. Голод вызвал в столице Северной Руси беспорядки, вылившиеся в вооруженную бойню. По боярским дворам прокатились грабежи. Мальчиков-княжичей едва увезли от этого несчастья. Весной 1229 года они покинули город, наполненный мертвецами и сотрясаемый разбоем.

Ярослав Всеволодович воспринял случившееся как обиду. А когда новгородцы пригласили на его место другого князя, отказался вывести свои отряды из пограничных крепостей Новгородчины. Однако город недолго сварился с князем: уже в декабре 1230 года его опять пригласили править.

В ту пору Александр Ярославич мог извлечь из буйства мятежных толп важный урок: даже при самом хорошем отношении к правителю вечевая республика не признает его полновластия, если не будет принуждена к тому силой. Новгородчина — зыбкая почва для любого князя. Она дает богатый доход, но может быстро поменять свое отношение и поискать себе другого князя, вместо прежнего, вроде бы столь почитаемого…

Отец вновь посадил княжичей в Новгороде, уйдя оттуда по иным делам. Его сын постепенно впитывал науку державных дел.

В середине 30-х годов XIII века отец стал брать Александра в походы.

Тогда новгородцам противостоял сильный и опасный противник — немецкий рыцарский Орден меченосцев, образованный в 1202 году. В его задачи входило захватить земли в Прибалтике (Ливонии) и обратить местное население в римско-католическую веру. Орден вел энергичное наступление. Рыцари покоряли языческие племена, но затем схлестнулись со вполне христианским Полоцким княжеством. Борясь с русскими князьями, немцы то удерживали меч от жестокого истребления, видя перед собой христиан, то забывали о христианском братстве и рубили, резали, вешали. Так, взяв городок Феллин (Вильянди), они повесили весь русский гарнизон. Вероисповедная близость очень мало тормозила их страсть к завоеваниям.

Закрепившись на приобретенном в первые годы натиска плацдарме, они попытались наложить руку на крупные городские центры. В 1224 году после кровопролитной осады рыцари взяли город Юрьев (позднее — Дерпт, ныне — Тарту). Десятью годами позднее под Юрьев с новгородской и переяславской ратью выступили отец и сын — Ярослав Всеволодович и Александр Ярославич. Недалеко от Юрьева немцы получили от них страшный удар. Рыцари отступили на лед реки Эмайыги (Эмбах). В жарком бою немецкое войско было разбито наголову. Тяжеловооруженные всадники проваливались под лед и тонули. Те, кто сохранил жизнь, бежали. Немцы оказались вынуждены в скором времени пойти на мир с Новгородом, приняв все продиктованные победителями условия. В 1236 году, когда и литовцы нанесли им поражение при Сауле (Шяуляе), власть их в Прибалтике повисла на волоске.

С 1236 по 1240 год Александр Ярославич непрерывно княжил в Новгороде, выполняя волю отца. Тот занял киевский великокняжеский престол и отчаянно нуждался в крепких тылах. Очень плохо дела его пошли в 1238 году. По Северо-Восточной Руси пронесся губительный вихрь Батыева нашествия. Города стояли в руинах, многочисленные князья легли в землю. Во время Батыевой рати пал и великий князь Владимирский Юрий — старший среди правителей северо-восточной части русских земель. Его место на великокняжеском престоле и занял Ярослав Всеволодович. Так обстоятельства вынудили Ярослава перенести столицу из Киева во Владимир. На Киевщине князь оставил наместника. Перебравшись назад, он постарался навести мало-мальский порядок в стране, приведенной к полному хаосу. Ему приходилось одновременно защищать Западную Русь от литовцев и налаживать отношения с монголами. Долгие, тяжелые поездки в Орду отнимали немало времени. Только сын, родная кровь, молодой, но уже набравшийся опыта воин, мог обеспечить ему покой и верность Новгородчины.

Огромная севернорусская область почти избежала ужасов монголо-татарского завоевания. Огонь коснулся ее по краям: пал Торжок, а после того победоносные тумены неглубоко вклинились в новгородские земли и скоро повернули вспять. Старший из оставшихся в живых сыновей Ярослава Всеволодовича, его ставленник в богатом Новгороде и вполне взрослый для дел правления человек автоматически стал одной из ключевых фигур на «шахматной доске» Северной Руси. На плечи Александра легла огромная ответственность: оборона новгородских границ от воинственных соседей. А те, надеясь воспользоваться сложным положением Руси, усилили нажим на Новгородчину.

В 1239 или 1240 году Александр Ярославич «срубил» с новгородцами ряд малых крепостей («городков») по реке Шелони. Тогда же он нашел себе жену — дочь полоцкого князя Брячислава по имени Александра. Венчание состоялось в Торопце, откуда происходила мать Александра Ярославича. Затем свадебные торжества продолжились в Новгороде. Этот брак имел и серьезную политическую подоплеку. Полоцк являлся тогда главнейшим центром русской обороны от немецкого натиска. Тамошний князь был исключительно ценен как союзник.

Бог дал Александру Ярославину дочь Евдокию и четырех сыновей — Василия, Дмитрия, Андрея и Даниила. Все они пережили отца. Трое последних стали выдающимися политическими деятелями.

В 1237 году по указанию папы Римского силы Ордена меченосцев были пополнены: его объединили с могучим Тевтонским орденом. Новые отряды рыцарей прибыли из Германии на подмогу. Но первый удар по Северной Руси нанесли не они, а шведы.

В 1240 году шведское воинство с присоединившимися к нему вспомогательными войсками из подвластного шведам финского племени сумь и народа емь потерпело от Александра Ярославича полное поражение в битве на реке Неве. Современный историк располагает всего двумя ценными памятниками, повествующими о Невской баталии. Это известие Новгородской Первой летописи и свидетельство Жития Александра Невского. Битва реконструируется по обоим источникам, хотя предпочтение отдается летописи: житийная литература не ставит своей задачей в точности передать ход событий, а потому менее точна. С другой стороны, составитель жития мог располагать источниками, не попавшими в руки летописца, а значит, нельзя полностью сбрасывать со счетов и его.

Летом 1240 года шведская флотилия во главе с ярлом Ульфом Фаси и зятем короля Эрика XI Биргером Магнуссоном вошла в устье Невы. С ними прибыло католическое духовенство — некие «пискупы». Скорее всего, шведские военачальники намеревались укрепиться в этих местах: поставить крепость, занять ее гарнизоном, понемногу поставить под контроль окрестности, в первую очередь — Ладогу. А значит, отхватить изрядный ломоть Новгородчины.

О расположении вражеского войска новгородцы были оповещены сторожей (дозором) во главе с ижорянином Пелгусием. Молодой энергичный князь, не дожидаясь помощи из далекого Владимира, со своими дружинниками, войском ладожан и новгородской ратью устремился навстречу неприятелю. Да и кого ему было ждать с юга, когда полки русские так поредели в борьбе с монголо-татарами? Шведский лагерь неподалеку от впадения реки Ижоры в Неву подвергся нападению в воскресенье 15 июля около десяти часов утра. Новгородский князь предпочел ударить, не дожидаясь сбора всех сил, сделав ставку на внезапность атаки. Этот расчет оправдался. В кровавой сече Александр Ярославич копьем ранил Биргера в голову [66]. Один из русских воинов подрубил опорный столб в шатре королевского зятя. Другой въехал на коне по мосткам на шведский шнек, рубя направо и налево; его сбросили в воду, но он уцелел. Третий испортил (прорубил борта?) несколько шведских судов. В конце концов шведы подались к кораблям, отдав свой плацдарм. Два корабля им пришлось наполнить мертвыми телами знатных («вятших») воинов, а иных, как говорят русские источники, похоронили в общей яме «без числа». Пали некий шведский военачальник Спиридон и, предположительно, один из епископов. За эту победу новгородцы и ладожане расплатились жизнями двух десятков своих бойцов, и в их числе четверых знатных людей.

Победа принесла Александру Ярославичу громкую славу. Этот успех и добавил к имени князя почетное прозвище «Невский».

В том же году Александр, поссорившись с новгородцами, покинул город. По воле отца он занял богатый княжеский стол в Переяславле-Залесском. Конечно, это не власть и не то влияние на дела большой политики, как в Новгороде Великом. Но переяславское княжение — весьма достойное, и его в разное время занимали крупнейшие политики Северо-Восточной Руси.

За время его отсутствия в Новгороде случилось немало бед. Немцы перешли в наступление, взяли Изборск, сожгли его и перебили весь гарнизон. Псковская рать, направленная против рыцарей, была разбита армией Германа — епископа Дерптского. Воевода Гаврила Гориславич погиб, сражаясь, а вместе с ним пало 600 псковичей. Вскоре вражеское войско осадило и сам Псков. Город подвергся страшному пожару, а окрестные села — разорению. Псковичи еще не оправились от поражения под Изборском, они не могли долго сопротивляться. Псков рыцарям не удалось взять силой, но там оказалась влиятельной пронемецкая партия с неким Твердилой Иванковичем во главе. Она отдала город немцам, разделив с ними власть над богатейшей областью. Одной из причин стала всеобщая нелюбовь псковичей к великому князю Ярославу. Его здесь считали опасным врагом…

Возгордясь и будучи уверенными, что их власти более ничто не помешает, немцы оставили в городе всего лишь двух рыцарей с относительно небольшим гарнизоном. Те псковичи, кто не желал для родного города подобной судьбы, бежали в Новгород с женами и детьми. Между тем русско-немецкое правительство Пскова принялось нападать на деревни в новгородских владениях.

Наращивая давление на Новгородчину, немцы взяли городок Тёсов и основали недалеко от побережья Финского залива крепость Копорье. Русские купцы стали жертвами рыцарского разбоя в 30 верстах от Новгорода.

Тогда новгородцы, чувствуя смертельную опасность, сочли за благо просить великого князя Ярослава о поддержке. Тот прислал им сына Андрея. Вероятно, Александр Невский в ту пору не искал примирения с новгородцами. А может быть, они и сами опасались его сурового характера. В любом случае недолгое княжение Андрея Ярославича не привело к доброму итогу. Он не сумел удержать неприятельский напор: литовцы, немцы и эсты бродили по Новгородчине, как по своей земле, угоняя скот.

Тогда смирился гордый город: попросил вернуть Александра. Полководец согласился и позднее получил от отца в помощь владимиро-суздальскую дружину во главе с младшим братом Андреем. В 1241 году Александр въехал со всей ратной силой в Новгород, и «рады быша новгородцы», измученные беспощадным врагом.

Ярославичи действовали стремительно: под их ударами пало Копорье. Вскоре был возвращен Псков, вражеский гарнизон которого оказался частично пленен, частично же истреблен. «Братьев»-рыцарей вышибли из города.

Русская армия ворвалась в земли эстов, союзных немцам. Целью нового наступления стали устрашение местных племен, захват добычи и демонстрация силы. Это видно из тактики русских войск: они пошли «в зажитие» и оказались «в розгоне». Позднее подобный образ действий стали обрисовывать двумя словами: «распустить войну». Это значит: разделить силы, пройтись малыми отрядами огнем и мечом по землям противника, неся разорение и разрушение, угнать его скот, взять пленников, забрать ценное имущество.

Епископ Дерптский, орденские власти и эстская знать принялись собирать войско для ответного удара. В самом скором времени войско выступило в поход. На основные силы неприятеля наткнулся отряд русских воевод Кербета и Домаша Твердиславича — брата новгородского посадника. Часть отряда погибла вместе с Домашем, другая попала в плен, но те, кто успел уйти от немецкой погони, предупредили Александра Ярославича о надвигающейся опасности. Тот принялся спешно стягивать отряды из «розгона» в единый кулак.

Главное же столкновение с немецкими рыцарями произошло 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера, «на узмени», недалеко от скалы Вороний камень [67].

Выбор места сражения объясняется не какими-то хитроумными тактическими расчетами, но весьма прозаическими обстоятельствами. Епископ Дерптский ставил своей задачей догнать русских, выбить с подвластной территории, лишить добычи и полона. Александр же Ярославич считал, что ему хватает сил противостоять дерптцам, а потому решил не уходить без боя. Оставалось найти место, где оба воинства могли развернуться для генерального сражения. В условиях, когда зимняя твердь сменяется весенней слякотью, очевидно, ничего лучше ледяной равнины Чудского озера не представлялось возможным отыскать.

Численность противостоящих армий не известна даже в самом грубом приближении. Одними историками высказывалось предположение, согласно которому орденское войско состояло из 10–15 тысяч бойцов, а ополчение новгородцев с княжескими дружинами — из 15–17 тысяч. Другие специалисты полагают, что эти цифры непомерно завышены.

В эпоху Высокого Средневековья силу войска в большинстве случаев определяли количеством рыцарской конницы. Тяжеловооруженный всадник несколько столетий играл на полях битв Европы роль настоящего танка. И дело не только в том, что рыцарь в кольчуге, бригандине [68] и на коне, также защищенном плотной материей, кольчужной попоной и металлической маской, был слабо уязвим, да и просто страшен для пехотинца. Рыцарь посвящал военному делу всю жизнь и являлся высоким профессионалом боя. Он прекрасно владел оружием, понимал тактику военных действий, имел богатый опыт боевых столкновений, был настроен на успех, поскольку слава, заработанная в сражениях и походах, поднимала его общественный статус.

Княжеский дружинник фактически являлся русским рыцарем. По части оружия и доспехов он мало чем уступал немецкому рыцарю. Более того, богатый боец из старшей дружины, носивший чешуйчатый (пластинчатый) панцирь, кольчугу под ним, шлем с полумаской и бармицей, щит, меч, копье, а порой еще и булаву, лук со стрелами или боевой топор, по тяжести вооружения превосходил шведского, да и немецкого рыцаря. В боевых условиях ему приходилось таскать на себе порядка 30 килограммов металла, и он играл роль точно такого же «живого танка», как и орденский «брат». Разница между ними состояла в том, что русский кавалерист больше полагался на меч, топор и булаву, а европейский предпочитал таранный бой на копьях. Соответствующие боевые навыки им прививались сызмальства.

Ополченец располагал намного более легкими (а то и вовсе никакими) доспехами и намного более слабым наступательным вооружением. Да и как боец он «стоил» на порядок меньше, чем рыцарь или дружинник. Слабо организованные толпы пехоты чаще всего не выдерживали натиска тяжеловооруженной конницы. Боеспособность ополчения и на Руси, и в Европе справедливо считалась невысокой.

Правда, здесь стоит сделать оговорку: ополченцы Новгорода и Пскова в боевом отношении стояли выше ополченцев «низовской Руси». Вечевые республики нередко отражали вражеский напор самостоятельно, бывало, и сами нападали на соседей, баловались ушкуйным промыслом. Собственно, и это наступление Александра Ярославича предполагало большое количество «охочих людей», то есть добровольцев, рассчитывающих на богатую добычу… Отсюда — давний навык северорусской пехоты к военному делу и отсутствие случайных людей в рядах войска. А обширные торговые связи новгородцев позволяли им обзавестись превосходным оружием.

Да и немецкая армия располагала вовсе не худшей пехотой. Сколько рыцари набрали ополченцев из немецких колонистов, ливов, летгов и эстов, определить невозможно. Может быть, двести, а может быть, десять тысяч. По русским источникам известно одно: пехота присутствовала на поле боя. Кроме того, понятно, что основную часть ополчения составляли эсты или, как их называли в русских летописях, «чудь» [69]. Этот народ был приучен к войне и сражался без конца то с немцами, то с литовцами, то с ливами, то с русскими на протяжении нескольких поколений. Иначе говоря, он мог придать крестоносному воинству значительную силу.

Следует принять как данность: с обеих сторон пехота состояла не из кроткого крестьянства с дрекольем, а из ратников, подготовленных к хорошему бою. И все-таки даже такое ополчение сильно уступало в боевом отношении дружиннорыцарской кавалерии.

Армии, пришедшие к Чудскому озеру, могли быть весьма многолюдными — за счет ополченцев. Но исход боя — и это прекрасно понимали обе стороны — решался ударами тяжелой кавалерии. А это по несколько сотен человек в немецком и русском воинствах. Всадников же, защищенных полным тяжелым доспехом, представляющих самый цвет воинства, скорее всего, считали десятками…

Орденское войско XIII века, по немецким источникам, могло выставить порядка полутора сотен рыцарей-братьев, несколько большее количество хорошо вооруженных оруженосцев и рыцарей-«сержантов», а также отряды союзных рыцарей, прибывших из других стран в надежде на прибыльную службу, славу, добычу… Притом основные силы Ордена оставались на другом театре военных действий. В самом лучшем случае Орден вывел на поле боя порядка пятидесяти рыцарей-братьев и, вероятно, втрое-вчетверо больше тяжеловооруженных кавалеристов из числа оруженосцев, сержантов, союзных рыцарей. К ним надо добавить относительно небольшие отряды дерптского епископа, совсем недавно укрепившегося на этой земле. В целом ряде немецких операций — у Изборска, под Псковом — принимали участие «мужи короля», то есть датское рыцарство, занявшее Северную Эстонию. Хватило ли датчанам времени прискакать на помощь Дерпту, сложный вопрос. Они не упомянуты немецкими источниками в битве на Чудском озере, но, возможно, какие-то незначительные их группы все же успели присоединиться к немцам. Итак, если поднять планку до пределов разумного, вероятно, всего с немецкой стороны участвовало порядка 200–500 кавалеристов. Очень значительная сила по меркам Западной Европы XIII века.

Известный историк военного дела А. Н. Кирпичников постарался уточнить, сколько именно рыцарей и не столь тяжеловооруженных всадников мог выставить Орден на поле боя в тот день. Он, в частности, пишет: «На основании сохранившихся письменных источников… построение клином (в летописном тексте — “свиньей”) поддается реконструкции в виде глубокой колонны с треугольным увенчанием. Подтверждает подобное построение уникальный документ — воинское наставление — “Приготовление к походу”, написанное в 1477 г. для одного из бранденбургских военачальников. В нем перечислены три подразделения-хоругви (Banner). Их названия типовые — “Гончая”, “Святого Георгия” и “Великая”. Хоругви насчитывали соответственно 400, 500 и 700 конных воинов. Во главе каждого отряда концентрировались знаменосец и отборные рыцари, располагавшиеся в 5 шеренг. В первой шеренге в зависимости от численности хоругви выстраивалось от 3 до 7–9 конных рыцарей, в последней — от 11 до 17. Общее число воинов клина составляло от 35 до 65 человек. Шеренги выстраивались с таким расчетом, чтобы каждая последующая на своих флангах увеличивалась на два рыцаря. Таким образом, крайние воины по отношению друг к другу помещались как бы уступом и охраняли едущего впереди с одного из боков. В этом и заключалась тактическая особенность клина — он был приспособлен для собранного лобового удара и одновременно был трудно уязвим с флангов. Вторая, колоннообразная часть хоругви, согласно “Приготовлению к походу”, состояла из четырехугольного построения, включавшего кнехтов. Число кнехтов в каждом из трех названных выше отрядов равнялось соответственно 365,442 и 629 (или 645)… Рыцарский отряд XV в. мог достигать одной тысячи всадников, но чаще включал несколько сот комбатантов… У нас имеется также возможность более конкретно определить численность и ливонского боевого отряда XIII в. В 1268 г. в битве у Раковора, как упоминает летопись, выступал немецкий “железный полк великая свинья”. Согласно “Рифмованной хронике”, в битве участвовало 34 рыцаря и ополчение. Это число рыцарей, если дополнить его командиром, составит 35 человек, что точно соответствует составу рыцарского клина одного из отрядов, отмеченного в упоминавшемся выше “Приготовлении к походу” 1477 г. (правда, для “Гончей” хоругви, а не “Великой”). В том же “Приготовлении к походу” приводится число кнехтов такой хоругви — 365 человек. С учетом того, что цифры головных частей отрядов по данным 1477 и 1268 гг. практически совпали, можно полагать без риска большой ошибки, что по своему общему количественному составу эти подразделения также приближались друг к другу».

Проще говоря, по мнению ученого, Орден вывел на лед Чудского озера примерно 400 бойцов, из них 35 рыцарей-«братьев». Что же касается ополчения, набранного у подвластных народов, то его размеры А. Н. Кирпичников не берется определить, что разумно: нет никаких, даже косвенных свидетельств, позволяющих решить этот вопрос.

Сюда стоит внести одну серьезную поправку. Сами немцы подчеркивают поспешность сбора войск. Они не готовили завоевательный поход, они собирали силы для отпора наступающим новгородцам. Вот как описывает концентрацию немецких сил «Старшая Ливонская рифмованная хроника»:

В Дерпте узнали, что пришел князь Александр с войском в землю братьев, чиня грабежи и пожары.

Епископ не оставил это без внимания, быстро велел мужам епископства поспешить в войско братьев для борьбы против русских.

Что он приказал, то и произошло.

Они после этого долго не медлили, они присоединились к силам братьев.

Они привели слишком мало народа, войско братьев было также слишком маленьким.

В такой обстановке никто поштучно не высчитывал, сколько рыцарей-братьев нужно для правильного выстраивания боевой колонны. Собрали тех, кого успели собрать, — рыцарей Ордена, рыцарей, служащих епископу Дерптскому, а также, возможно, договорились о поддержке с датчанами. Нет никаких оснований считать, что Орден вывел на поля «штатное» число тяжеловооруженных кавалеристов «Гончей» хоругви. Судя по потерям (о них речь пойдет ниже), на льду Чудского озера оказалось не менее тридцати рыцарей в полном доспехе. Более пятидесяти Орден, как уже говорилось, тогда не мог поставить в строй. Но кого-то дал епископ Дерптский, кого-то, чисто теоретически, могли прислать соседи — разумеется, это были небольшие отряды, несопоставимые с мощью Ордена. Поэтому, наверное, правильным будет оценить совокупную мощь орденско-дерптско-датской тяжелой кавалерии в 30–80 наилучшим образом вооруженных всадников при тех же 200–600 бойцах, не имевших столь же мощного защитного снаряжения, и значительном количестве эстского ополчения.

По мнению Дэвида Николла, автора широко известной книги «Lake Peipus. Battle on The Ice» [70], армия епископа Дерптского состояла приблизительно из 1800 бойцов. В их число входило около 800 человек датско-немецкой тяжелой кавалерии («knights and sergeants», по выражению Николла) и тысяча эстов. Ядром конницы являлась «милиция» дерптского епископа. Николл считал, что в нее входило до 300 ратников-немцев, в союзе с коими выступало порядка тысячи эстов. Восточная часть датской Эстонии, с его точки зрения, могла вывести в поле 200 кавалеристов при поддержке отрядов из местных племен, а Тевтонский орден — 350 с тем же «гарниром» из «Estonian auxiliares». Но в походе, как он полагает, могла принять участие лишь часть этих сил. Русские же ополчение и дружина (со ссылкой на мнение «большинства историков»!) определены им по численности как шести-семитысячный корпус.

Тут всё гипотетично, и ни одна цифра не подтверждается ссылками на источники. Так что выкладки Николла выглядят до крайности сомнительно.

Терри Гор поднимает численность немецко-датско-эстского воинства до двух-двух с половиной тысяч бойцов и поддерживает цифру в шесть тысяч ратников на русской стороне. Но… с той же гипотетичностью, не приводя никаких доказательств.

Таким образом, нельзя опираться на соображения обоих историков, поскольку они не получили аргументации.

С восходом солнца противники сошлись.

Как уже говорилось, немецкие рыцари построились «свиньей» — глубокой колонной, начинавшейся тупым клином. В первом ряду шли в бой 3–5 опытных воинов, во втором — 7 бойцов, в третьем — 9, в четвертом — 11 и т. д. Подобное построение позволило вражеской коннице нанести сокрушительный удар по центру русской позиции. С его помощью рыцари успешно взламывали вражеское построение: после расчленения боевых порядков неприятеля его воинство теряло боевой дух, впадало в панику и разбегалось. Но в данном случае клинообразное построение оказалось самоубийственным…

Александр Ярославич подставил под удар орденского тарана новгородское ополчение — лучников и копейщиков. Пока передовые отряды рыцарей пробивались через плотный строй новгородской пехоты, лучшие силы русских — княжеские дружины — не трогались с места. Дружинники стояли позади ополчения, ожидая приказа к атаке.

Русские пешцы отступали, неся большие потери. Они оказывали яростное сопротивление, осыпая неприятеля стрелами. Однако мощи ударного клина ополченцы противостоять не могли. Тем более что справа и слева рыцарей поддерживала пехота. Не одни немецкие всадники бились на льду Чудского озера — рядом с ними, воодушевляясь их успехом, следовал рой эстов [71].

Стальной рыцарский строй разрезал построение новгородцев пополам и уткнулся в княжеский дружинный полк.

В разное время было высказано немало гипотез по одному малопонятному вопросу: почему рыцарский клин, разрубив центр русской позиции, не развернулся и не начал бить отдельные части? Некоторые специалисты считали, что за новгородским пешим полком князь поставил «санный обоз» — уткнувшись в него, рыцари потеряли строй и темп наступления. Другие полагали, что развороту помешали особенности местности: озерный берег с большими валунами, ямами, каменистым подъемом и т. п. Но источники ни о чем подобном не говорят. Скорее, немецкая сила столкнулась не с обозом и не с озерным берегом, а с княжескими дружинниками.

Конницу Александру Ярославичу удалось сберечь. Она вступила в сражение на втором этапе неутомленной и не понесшей потерь. Ее атака переломила ход битвы. Дружинники ударили рыцарям навстречу, а также в обход собственной пехоты — по левому и правому крыльям неприятельского войска. Этот маневр смешал ряды противника, сокрушил его самообладание и дисциплину. Эсты, защищавшие немецкую «свинью» с боков, не проявили особенной стойкости. Они предпочли разбежаться под напором дружины. При этом фланги рыцарского строя потеряли прикрытие, обнажились.

«И бысть сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от мечевых ударов, и казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылся он кровью» — так впоследствии напишет о страшном побоище на льду Чудского озера автор Жития Александра Невского.

А вот как видели происходившее на Чудском озере сами немцы:

Войско братьев было… слишком маленьким.

Однако они пришли к единому мнению атаковать русских.

Немцы начали с ними бой.

Русские имели много стрелков, которые мужественно приняли первый натиск,

[находясь] перед дружиной князя.

Видно было, как отряд братьев одолел стрелков;

там был слышен звон мечей, и видно было, как рассекались шлемы.

С обеих сторон убитые падали на траву.

Те, которые находились в войске братьев, были окружены.

Русские имели такую рать, что каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек.

Братья достаточно упорно сопротивлялись, но их там одолели.

Часть дерптцев вышла из боя, это было их спасением, они вынужденно отступили.

Там было убито двадцать братьев, а шесть было взято в плен [72].

Используя терминологию Второй мировой войны, немцы, покинутые «чудью», попали в «котел». Эстов, сумевших пробиться из окружения, новгородцы преследовали до противоположного берега озера, не давая перестроиться и контратаковать. Орденское войско стояло до конца и легло на месте.

В тот день Орден постигло тяжелое поражение. Судя по русским источникам, пало 400 одних только немецких воинов и еще 50 оказалось в плену. Не рыцарей, хотелось бы подчеркнуть, а просто немецких ратников, то есть и оруженосцев, и «кнехтов»-горожан из числа колонистов. Сколько полегло представителей покоренных немцами народов, определить невозможно. Причем летопись четко указывает: немцев в основном перебили, а «чудь» (эстов) гнали семь верст, но часть все-таки ушла. Очевидно, тем немногочисленным «дерптцам», которые, по словам «Рифмованной хроники», «вышли из боя», удалось скрыться в окружении огромных толп эстов.

Победитель всегда имеет склонность преувеличивать свои достижения, точно так же как и побежденный — преуменьшать свое поражение. Однако немецкие источники подтверждают факт разгрома: одних только рыцарей-«братьев» полегло два десятка, а шестеро оказались в русском плену [73]. Следовательно, ударный кулак неприятельской армии был раздроблен.

Пленников прогнали босыми и со связанными руками по льду. Немцев не столько терзали, сколько позорили, накрепко вбивая страх перед Русью. Войско победителей, тяжело нагруженное добычей, отягощенное полоном, медленно двинулось во Псков.

Видя псковичей, торжественно встречающих рать, князь сказал им: «Аще кто напоследи (впоследствии. — Д. В.) моих племенник (родственников. — Д. В.) прибежит кто в печали или так приедет к вам пожити, а не примете, ни почестете его акы князя, то будете окааини и наречетася вторая жидова, распеншеи Христа». В его словах содержится упрек: родню Александра Ярославича, а особенно его отца здесь недолюбливали. И князь призывал псковичей переменить такое отношение, помня о его заслугах перед городом.

Ледовое побоище решило исход большой войны. Орден вынужденно отправил в Новгород посольство во главе с Андреасом фон Стирландом; тот заключил мир, отказавшись от всех прежде завоеванных новгородских и псковских территорий. Собственно, оттуда рыцарей уже вышибли вооруженной рукой… Тогда же договорились о размене пленными.

В среде современных исторических публицистов искусственно поддерживается миф, согласно которому сражения, которыми прославился князь Александр, были столь ничтожны, что в западных хрониках они даже не упоминаются.

Эта идея родилась из чистого невежества. Битва на Чудском озере отражена в немецких источниках, например, в той же «Старшей Ливонской рифмованной хронике». Выше приводились обширные выдержки из нее. Известия о битве 1242 года есть и в более поздних немецких хрониках, вплоть до XVI века.

Основываясь на свидетельствах «Старшей Ливонской рифмованной хроники», отдельные историки говорят о незначительном масштабе сражения, ведь там сообщается о гибели «всего-то» двадцати рыцарей. Но здесь важно понять, что речь идет именно о «братьях»-рыцарях, выполнявших роль главной ударной силы. О потерях же среди их оруженосцев, кнехтов и набранных в войско представителей балтийских племен там не говорится ничего.

Что касается Невской битвы, то она действительно не нашла отражения в шведских хрониках. Но, по мнению И. П. Шаскольского, крупнейшего российского специалиста по истории Балтийского региона в Средние века, «этому не следует удивляться. В средневековой Швеции до начала XIV века не было создано крупных повествовательных сочинений по истории страны типа русских летописей и больших западноевропейских хроник». Иными словами, следы Невской битвы у шведов и искать-то негде.

На этом стоит остановиться подробнее. Историю Швеции середины XIII века излагает рифмованная «Хроника Эрика», созданная в XIV столетии. Так вот, на весь период с 1229 по 1250 год там отведено около сотни коротких стихотворных строк. Из всех шведских походов за пределы страны в хронике рассказано лишь об одном — Тавастландском. За два десятилетия! И даже это краткое изложение изобилует ошибками.

Искать там битву на Неве просто смешно. Письменная культура шведов того времени столь скудна, столь бесхитростна, что из нее легко выпадают целые пласты их собственной истории.

Этими двумя сражениями — на Неве и Чудском озере — борьба за господство в Прибалтике и на землях Северо-Западной Руси отнюдь не ограничилась.

Ярославу Всеволодовичу и Александру Невскому нередко приходилось отбивать набеги литовцев, а в 1239 году русское войско изгнало из Смоленска обосновавшегося там литовского князя.

В 1245 году литва ворвалась на русские земли близ Торжка. Тамошний князь вышел биться с захватчиками, но потерпел поражение. Затем прибыл Александр Ярославич с новгородской ратью, отобрал весь полон и положил в ожесточенной схватке восемь литовских князьков. Новгородцы вскоре ушли, и князю с одной лишь собственной дружиной пришлось добивать литовские отряды, расползшиеся по приграничной области.

Позднее литва еще неоднократно совершала набеги на Новгородчину. Литовские отряды приходили чаще любых других неприятелей, жалили беспощадно и уходили, набрав пленников. Время от времени их громили, истребляли, но когда сил не хватало, литва уходила безнаказанно. Этот враг проявлял наибольшее упорство и наибольший пыл — ни немцы, ни шведы сравниться с ним не могли.

Папа Римский Иннокентий IV дважды обращался к Александру Ярославичу с предложением подчиниться папскому престолу, перейти в католичество и увидеть в Тевтонском ордене союзника в борьбе с татарами. Для начала требовалось построить католический Храм во Пскове. Князь, видимо, дал какие-то обещания, желая создать у римского первосвященника иллюзию успеха. Надо полагать, Александр Ярославич надеялся подобным способом хотя бы на время ослабить натиск на границы Северной Руси. Ни к каким практическим шагам переговоры не привели. Католичество не продвинулось у нас ни на пядь.

В 1253 году ливонские рыцари опять напали на земли Пскова. В Псковской земле сохранялась, по всей видимости, значительная партия, ориентировавшаяся на союз с немцами; порой псковичи вместе с орденскими рыцарями противостояли усиливавшимся набегам литовских князей… Однако в тот момент агрессивные намерения немцев стали очевидны. Рыцари сожгли псковский посад, но взять город не смогли и несли у его стен тяжелые потери. Явилось новгородское войско. Оно сняло осаду, а затем перешло реку Нарову, вторглось на территорию, подвластную Ордену, «и сотвориша волость их пусту».

В 1256 году в наступление на Новгород пошли шведы и датчане. Им удалось укрепиться на восточном берегу реки Наровы, основать там крепость. Но приближение русских дружин заставило их отступить. Вскоре последовал ответный удар. Полки Александра Невского совершили тяжелейший переход по льду Финского залива и вонзились вглубь шведских владений в Финляндии, прошлись по территории враждебной еми. Впоследствии папа Александр VI писал об этом походе, что русские и карелы напали на шведов и убили «многих из его (короля. — Д. В.) верноподданных, обильно пролили кровь, много усадеб и земель предали огню», а финнов «привлекли на свою сторону». Русская летопись коротко сообщает: «Поехал князь Олександр на емь с суздальцы и новгородци. И емь победи. И много полона приведе. И приеха с честью в свою отчину».

Хроника великой войны на северных рубежах Руси в середине XIII века напоминает раскаленную печь, в которую непрерывно подбрасывают сухие дрова, чтобы пламя не утихало.

Александра Ярославича нередко укоряют в том, что он обращал оружие только против Запада. А Запад-де не представлял угрозы для России того времени, в отличие от Орды, которую князь Александр использовал исключительно «для усиления личной власти».

Всё это, разумеется, пронизано идеологией Нового времени и к Средневековью никакого отношения не имеет. Вряд ли в XIII столетии можно говорить о «едином Западе». Возможно, правильнее было бы говорить о мире католицизма, но и он в целокупности был очень пестр, разнороден и раздроблен. Руси реально угрожал не «Запад», а Тевтонский орден, а также шведские завоеватели. И разбивали их на русской территории, а не дома в Германии или Швеции, и, стало быть, угроза, исходящая от них, являлась вполне реальной. Мудрено увидеть в тевтонских рыцарях союзника для противостояния татарам — они в большей степени интересовались не ордынской проблемой, а захватом Пскова и приграничных областей Новгородчины.

Существует миф: «повернув» к Востоку, а не к Западу, князь Александр заложил основы будущего разгула деспотизма в стране. Его контакты с монголами сделали Русь «азиатской державой».

Это уже и вовсе беспочвенная публицистика. С Ордой общались тогда все русские князья. После 1240 года у них был выбор: умереть самим и подвергнуть новому разорению Русь или выжить и подготовить страну к новым битвам, а в конечном итоге к освобождению. Кто-то очертя голову ринулся в бой, но 90 процентов наших князей второй половины XIII века избрали иной путь. И тут Александр Невский ничем не отличается от подавляющего большинства русских государей того периода.

Что касается «азиатской державы», то сегодня звучат разные точки зрения на сей счет. Правда же состоит в том, что Русь никогда ею не сделалась. Она не являлась и не является частью Европы или Азии либо чем-то вроде смеси, где европейское и азиатское принимает разные пропорции в зависимости от обстоятельств. Русь представляет собой культурнополитическую суть, резко отличную и от Европы, и от Азии. Точно так же как православие не является ни католицизмом, ни исламом, ни буддизмом, ни какой-либо иной конфессией, ни их смесью.

В 1246 году, возвращаясь на Русь из поездки в Каракорум, к правителю великой империи монголов, умер князь Ярослав Всеволодович [74]. Тогда и его сыну Александру пришлось первый раз «поехать в татары». Визитом к Батыю его мытарства не закончились. Пришлось отправляться в Каракорум. Вернулся князь, по разным свидетельствам, лишь в 1249-м или даже 1250 году, и «бысть радость велика в Новегороде». Вместе с ним возвратился и брат Андрей.

Источники глухо доносят до нас отголоски борьбы за великокняжеский престол, разгоревшейся после кончины Ярослава. Недолгое время в стольном граде Владимире удерживался дядя Александра Невского — князь Святослав Всеволодович. Затем великим князем стал младший брат Александра, Михаил Хоробрит. Потом другой младший брат, Андрей. К верховной власти он пришел не по старшинству, минуя нескольких претендентов, которые имели больше прав на престол. Пока Алдрей распоряжался во Владимире, Александр, получивший от монголов княжение в Киеве и Новгороде, планировал наладить дела в далеком Киеве. Но там царили разор и безлюдье, так что планам его не суждено было осуществиться. К тому же в 1251 году его настигла тяжелая болезнь, от которой князь едва не скончался. Выздоровев, он отправился к хану — добиваться великого княжения на всей Руси. Выслушав Александра Ярославича, татары его отпустили «с честию великою, давши ему старейшинство во всей братьи его». К тому времени младший брат успел сделать непоправимую ошибку. Андрей Ярославич не умел уживаться с ордынцами и отказался служить хану. А значит, и выплачивать дань.

Прежде рассказа о том, что произошло после этого его шага, следует сделать важное отступление. Монголо-татарское иго часто воспринимают как сплошное мирное время от нашествия Батыя до битвы на поле Куликовом. Это совсем не так. В 140-летнем промежутке от первого события до второго уместились десятки жестоких столкновений между русскими и ордынцами. И сколько было нанесено по Руси ударов, иногда более сокрушительных, чем во времена Батыя! Каждое новое вторжение оставалось в народной памяти: «Неврюева рать», «Дюденева рать», «Ахмылова рать», «Федорчукова рать»… за каждым таким словосочетанием — горящие города, тысячи убитых и угнанных на чужбину русских.

Так вот, в 1252 году на Владимирскую Русь за непокорство и строптивость великого князя Андрея Ярославича и его брата Ярослава обрушились татарские тумены под командованием полководца Неврюя. Полки двух братьев были разгромлены в жестоком бою у Переяславля-Залесского, а сам великий князь бежал в Швецию, откуда вернулся лишь несколько лет спустя. Ярослава Ярославича приютила Ладога, а затем Псков. Погибли его супруга и воевода Жидислав. Земля же испытала новое разорение: ордынцы угнали множество пленников, забрали у крестьян скот.

Андрей Ярославич, таким образом, в безрассудстве и молодечестве положил русские рати без пользы. Он как будто претендовал на роль скорого губителя Руси…

Когда Русь исходила кровью от «Неврюевой рати», Александр Невский находился в Орде и не оказал братьям никакой поддержки. В те времена не существовало единой Руси. И братья являлись независимыми властителями в своих землях. Один из них, ранее несправедливо поступив по отношению к другому, вряд ли мог рассчитывать на подмогу от него в трудный час…

Историки, настроенные к Александру Невскому недоброжелательно, обвиняли князя в том, что он способствовал отправке карательной рати против младшего брата. Однако по сию пору никто не привел сколько-нибудь серьезных доказательств этой гипотезы.

После бегства Андрея, в 1252 году, Александр Ярославич стал великим князем. Он княжил более десяти лет, до самой своей смерти. Одной рукой ему приходилось отбиваться от западных соседей, другой — улещивать ордынцев, отводя опасность новых набегов и удерживая в повиновении младших князей.

Самой тяжелой и, как сейчас говорят, «непопулярной» задачей его правления стало — обеспечить правильное налогообложение в пользу Орды. Только так Александр мог избавить Русь от новой «Неврюевой рати». Но именно тот город, который более всего обязан его воинской доблести, хуже всего отнесся к перспективе платить ордынцам дань.

Заняв великое княжение, Александр Ярославич дал новгородцам юного сына Василия, как поступал когда-то его собственный отец. Василий честно дрался за Новгород с литвой и одержал победу. Но вече выгнало его. Вместо Василия новгородцы позвали к себе младшего брата Александра Ярославича — князя Ярослава, укрывавшегося от татарского гнева во Пскове. Разумеется, им хотелось отдать правление городом в руки взрослого мужа, а не отрока. Ярослав был старше Василия на полтора десятилетия, имел опыт боевых действий, хотя и неудачный. Великий князь разгневался: совсем недавно младший брат участвовал в антиордынском восстании, и его нынешнее княжение на Новгородчине для татар — словно красная тряпка для быка! Александр Ярославич явился с полками, принудил вечевую республику вернуть Василия и расстаться с Ярославом. Он также утвердил в городе власть своего ставленника — посадника Михалки. 1257 год принес черную весть: «низовская» Русь (Рязань, Владимир, Суздаль, Муром и т. п.) дала ордынцам «число». Иными словами, позволила собрать сведения для налогообложения [75]. Вслед за ними пришел черед Новгорода. Здешнее население, незнакомое с кошмаром ордынских набегов, не завоеванное монголо-татарами, не терпевшее власти их представителей-баскаков, возмутилось. Древняя новгородская вольница не допускала мысли о подобном унижении. Посадник Михалко приступил к горожанам с уговорами, но его не захотели слушать. Верный слуга князю Александру, он жизнью расплатился за попытки склонить Новгород к общерусскому порядку. Более того, сам князь Василий, княжич-отрок, поставленный на этот стол отцом, то ли убоялся поддержать его требование, то ли испытал сочувствие к новгородцам. Он просто ушел во Псков.

Тогда к Новгороду двинулся сам Александр Ярославич с «послами татарскими». Он не раз спасал эту землю от чужеземной власти. Но теперь гневу князя не было границ. Он-то видел, как гибла Русь под татарскими мечами, как великие полки в битвах с огромным войском ордынцев ложились, словно скошенные колосья, — видел не раз, не два и не три. И он, как никто другой, понимал: если дать волю новгородской вольности, карательная рать прибудет к стенам города незамедлительно. И ничего не останется ни от богатств Новгорода, ни от его гордыни. Полягут те смельчаки, коим теперь так мило рвать глотки на вече, в отдалении от смертоносных туменов.

Смирив Новгород, Александр Невский спас его.

Пришлось применить свирепые меры «убеждения». Колеблющийся, сомневающийся княжич Василий немедленно отправился на Владимирщину, а те, кто давал ему советы, жестоко поплатились: «овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повел». С новгородцами, увидевшими силу, князь договорился миром, дал им другого сына — Дмитрия и получил от них дары для хана.

Полтора года спустя Александр Ярославич все-таки заставил горделивых вечевиков «дать число». Им пригрозили: «Аже не иметеся по число, то уже полкы на Низовской земле». И новгородцы покорились. Когда к ним приехали татарские «численники», город полыхнул было новым мятежом. «Меньшие» люди решили: «Умрем честно за Святую Софию и за домы ангельские». Но им противустало местное боярство: знать лучше понимала, чем грозит городу неповиновение. Численники получили охрану. «И почаша ездити оканьнии по улицам, пишучи домы християньскыя». Так Новгород превратился в данника Орды… Горько, грустно. Но прежде всего город остался цел. Головешки Новгорода — куда более печальный вариант развития событий, нежели Новгород, согласившийся платить татарские налоги…

Силы для отпора монгольской власти копились исподволь, под прикрытием безоговорочного подчинения ханам. В начале 60-х годов XIII века подошло время для пробного удара. В городах Северо-Восточной Руси бесчинствовали откупщики даней — магометане (бухарцы или выходцы из Волжской Булгарии), названные в источниках «бесерменами». От их поборов русские испытывали, как сказано в летописи, «лютое томление». В Ярославле у представителя ордынцев Кутлубия служил некий приспешник — бывший монах Зосима (Изосима), перешедший в ислам «пьяница» и «кощунник», особенно свирепствовавший вместе со своим хозяином. Однако ордынская власть над Русью в те годы заколебалась: между ханами начались кровавые распри, затянувшиеся на несколько лет. Именно тогда, в 1262 году, и вспыхнуло восстание, разом охватившее огромную территорию. В Ростове, Суздале, Владимире, Ярославле, Переяславле-Залесском и Устюге Великом «бысть вече», и Бог «вложи ярость хрестьяном во сердце». Откупщиков перебили или изгнали из городов, Кутлубий и Зосима также погибли, а тела их ярославцы «повергоша псом на снедение», то есть бросили на корм «псам и воронам».

О поддержке, которую оказал восставшим Александр Невский (если не о координирующей роли князя), свидетельствует строка в Устюжской летописи, где сообщается о посылке от его имени грамот, «что татар бити». В других летописях это сообщение отсутствует, поэтому историки относятся к нему с большой осторожностью.

В том же году по соглашению между русскими князьями было собрано общее войско, включавшее княжеский «великий полк», новгородский сводный полк, витебский, тверской, полоцкий полки и литовскую дружину в 500 человек. Эта армия могла достойно встретить ордынское нашествие [76].

Но в Орду отправился один великий князь «за христианы с погаными… перемогаться», вымаливать мир своей земле. То ли благодаря его усилиям, то ли из-за напряженной внешнеполитической ситуации, то ли ожидая встретить на Руси серьезное сопротивление, золотоордынский хан Берке не стал посылать карательную экспедицию. По одной из версий, Берке даже был заинтересован в изгнании откупщиков из русских городов, поскольку доход от откупов шел не ему непосредственно, а великому хану в далекую Монголию… Однако его вряд ли устраивало усиление одного из русских князей. В этом виделась излишняя, с ордынской точки зрения, самостоятельность «улуса». Александр Ярославич был надолго задержан им. На обратной дороге князь заболел, а возможно, его отравили. 14 ноября 1263 года, приняв схиму, он окончил земной путь в Городце.

Митрополит Кирилл так сказал о кончине великого защитника Руси: «Зашло солнце земли Русской!»

Великий князь Александр Ярославич канонизирован Русской православной церковью. Главные дни его поминовения приходятся на 30 августа и 23 ноября.

Тело его покоилось во владимирском Богородице-Рождественском монастыре. Петр I велел перевезти мощи Александра Невского в новую столицу. На протяжении 1723–1724 годов они хранились в Шлиссельбурге, а затем нашли окончательное пристанище. Им стала петербургская Александро-Невская обитель. Большевики вскрывали и увозили мощи, но на закате их власти мощи святого благоверного князя вернулись назад.

Императрица Екатерина ввела орден Святого Александра Невского в наградную систему Российской империи. Он предназначался для генералитета, высших сановников гражданской и придворной службы. 1917 год прервал историю его существования. Летом 1942 года советское правительство учредило орден Александра Невского, предназначенный для вручения командирам дивизий, бригад, полков, батальонов, рот и взводов. В наградной системе Российской Федерации он сохранился и является «действующим», однако всякую связь с воинской сферой утратил.

Даниил Московский Хозяин города

В 2003 году исполнилось 700 лет со дня смерти святого благоверного князя Даниила Александровича, основателя Московского княжеского дома. Тихий, мало кем замеченный юбилей. Этот человек не слишком известен в наши времена. Но для истории России, и особенно для истории русской столицы, он представляет собой одну из важнейших, ключевых фигур. Именно Даниил Александрович заложил фундамент московского доминирования в судьбе нашей страны. Именно ему прежде всех прочих государей великий город обязан своим блистательным возвышением. В то же время он был добрым и благочестивым человеком.

Волга вытекает из маленького источника и долго течет по Тверской земле, ничуть не выделяясь шириной и полноводностью среди прочих рек. И лишь через тысячи километров от истока она становится великой рекой. Так же было и с Россией. В «верховьях» колоссальной державы, поднявшейся во второй половине XV века, стоит небольшой деревянный городок Москва, форпост на окраине Владимиро-Суздальского княжества. Истоки московской мощи теряются в темных дебрях XII–XIII столетий — времени не самого благополучного для Руси и не самого мирного.

Москва загадочна.

Почему — Москва? Сейчас это мегаполис, один из самых знаменитых городов мира, столица колоссальной страны. Но почему именно она приняла на себя роль царицы русских городов и земель? Отчего не Тверь, не Великий Новгород, не Владимир, не Ростов, не Суздаль? Все они, помимо разве только Твери, намного превосходят Москву древностью, все они сделались богаты, когда о Москве и помину не было, все они успели примерить венец княжеского стольного города задолго до того, как в Москве появился собственный князь…

Первые полтора века своей истории Москва пребывала в ничтожестве. Богатое княжеское село. Затем маленький опорный пункт, выставленный владимиро-суздальскими князьями против Рязани, будто слабая карта, выложенная на стол в игре с большими ставками. Очень долго Москва творила себя, но осмыслить себя даже не пыталась. Высокоумные книжники заведутся тут лет через двести после того, как «град Москов» вообще начали замечать. Большую часть этого времени тут не вели собственных летописей. А потому от глубочайшей древности московской остались лишь смутные предания да те отрывочные свидетельства, которые оставляли соседи — те, кто свое летописание завел давным-давно. И правду сказать, то ли предания московского архея дошли, передаваясь из уст в уста, через много поколений до эпохи книжной, а тогда уже были записаны, то ли московские средневековые интеллектуалы сами домыслили прекрасные легенды о рождении великого града в лесной колыбели.

Будто бы в чащобах, стоявших когда-то на месте Белокаменной, отшельничали святые люди и охотились князья. Некий мифический князь Даниил Иванович столкнулся в охотничьих угодьях со странным созданием («зверь треглав, пестр пестринами, пречуден, красив»). «Пестринами» называли пятна. Суть их обилия, равно как и тайный смысл триглавия разъяснил Даниилу Ивановичу заезжий грек Василий: «На сем месте созиждется град превелик и распространится царствие треугольное», которое наполнится людьми от многих народов. Следуя за сим изысканным творением Бога, князь добрался до отшельничьих хижин, полюбил глухую, но прекрасную местность и начал тут большое строительство. В иных легендах обошлось без пестрого триглавца. Там больше страстей, грехов, большой политики. Мешанина из действительных исторических фактов, судеб великих персон, живших в XII, XIII и XIV столетиях, а также буйной фантазии, служившей связующим раствором везде, где время отгрызло вершки и корешки от истинных сюжетов, предстает в виде романтической истории князей Суздальского дома, борющихся с местным норовистым боярством. Мелькают имена князей Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского, Даниила Московского, княгини Улиты, бояр из рода Кучковичей. Уязвленная блудной похотью Улита натравливает юных любовников Кучковичей на своего супруга Даниила. Тот подвергается нападению лютых врагов на охоте и прячется от них в «срубце» — погребальном домике, предназначенном для упокоения другого человека. Там князь лежит рядом с мертвым телом, хоронясь от погони. Но убийцы находят его, пустив по следу любимого княжеского пса. Открыв его убежище, душегубы поднимают несчастного князя на копья… Впоследствии их, конечно, казнят, а «красные села», им принадлежавшие, становятся владением княжеского рода. Тут и возникает Москва.

Правду здесь очень трудно отделить от выдумки.

Действительно, на землях, где сейчас раскинулась Москва, в древности обитали племена, имевшие обыкновение помещать останки мертвецов в странного вида бревенчатые домики.

Действительно, бояре Кучковичи являлись упорными и беспощадными противниками Суздальского княжеского рода. Тот же князь Андрей Боголюбский погиб от заговора, в котором они принимали участие.

Действительно, недалеко от Боровицкого холма располагалась местность «Кучково поле», а сам город иногда называли «Кучковым». Значит, есть очень большая вероятность того, что в незапамятные времена лесистое междуречье Москвы и Яузы оказалось вотчиной боярина Кучки (или Кучка), а потом его детей.

Действительно, князья московские обрели на своей земле богатейшие охотничьи угодья и славились неистовой страстью к охоте. В Москве при Иване Великом святой Трифон явил «чудо о соколе» — помог отыскать драгоценную охотничью птицу, упущенную сокольничим. Поэтому в русской традиции его изображают с соколом в руке. В память о чуде святого Трифона воздвигнута одна из древнейших церквей Москвы — Трифоновский храм в Напрудном (последняя четверть XV века). В белых кречетах, как видно, на заре Московского государства вообще видели какую-то мистическую силу. И, возможно, — символ правящей династии. Соколиная охота всегда представляла собой аристократическое развлечение, способ времяпровождения для людей, относящихся к сливкам благородного сословия. Утверждая высоту своего рода, московские князья велят изображать на монетах человека с соколом в руке. Чаще всего — всадника. Такое изображение отыскивается еще на монетах великого князя Василия I (1389–1425). Возможно, бывало оно и на монетах Дмитрия Донского — их сохранилось не столь уж много, рисунок разобрать порой весьма трудно. Но это уже из области предположений. А раньше великого князя Дмитрия Ивановича никто на Москве не чеканил собственной монеты. Возможно, человек с охотничьей птицей в руке являлся символом Московского княжеского дома от его основания, и лишь потом на смену ему пришел «ездец» — всадник с копьем.

Но.

Князья Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский жили в середине — второй половине XII века, а Даниил Московский, о котором еще пойдет речь, правил городом в конце XIII — самом начале XIV. Не перешагнуть ему во времена отдаленных предков… По отчеству был он Александрович, а не Иванович. Предания по-разному именуют князя, ставшего жертвой заговора: то Андрей, то Даниил. Убили князя Андрея в Боголюбове, а не в чащобах московских. С жизнью он расстался через много лет после того, как на Боровицком холме появилась первая крепость. Что же касается Даниила Московского, то он и вовсе ушел на суд Господний мирно.

Народная память всё путает, всё мешает. Истина и ложь сплавляются ею в нерасторжимое единство. Сюжеты для нее важны, притчи о страстях и прегрешениях, а имена людей и обозначения дат могут «подставляться» в эти сюжеты с необыкновенной произвольностью. Всё, что относится к сиюминутному, невоспроизводимому, не имеющему никакого касательства к вечному повторению судеб, — лишено особенного значения. Мелочи, детали. Заменить одну на другую — грех невеликий. Лишь генеральный смысл истории истинно ценен.

Так вот: смутные, расплывчатые образы, сбереженные памятью людской, сообщают о борьбе и трагедии, легших в фундамент великого города. Пролилась кровь; зло было наказано; восторжествовала справедливость. Лишь после того ударили топоры «градодельцев». Москва вырастает из истории о разоблаченном и поверженном злодействе. Символ ее начала — победившая правда.

Но это — предания, образы. Что известно доподлинно?

Крупицы, самая малость.

Князь Суздальский Юрий Владимирович, прозванный Долгоруким, пирует тут со своим союзником — новгород-северским князем Святославом Ольговичем, а девять лет спустя велит поставить первый московский кремль на Боровицком холме. Эта деревянная крепостица превратила захолустное селение в город и… стоила ему чрезвычайно дорого. Раз город, значит — воин. А воин всегда заметнее пахаря, бортника или охотника. Он не скроется в тиши лесов, ему предназначено стоять на охране рубежей. И он, проиграв битву, падет…

Первыми Москву спалили не татары и не поляки, а ближайшие соседи. Рязанский князь Глеб осенью 1177 года подступил с дружиной к городу, сжег его, а потом предал огню близлежащие села. Тяготы кровавого междоусобия еще не раз посетят Москву. И по прошествии многих столетий правители города выработают у себя привычку — уничтожать любую мятежность безжалостно и наверняка. Москва, жестоко страдавшая от своих же, русских людей, впоследствии избавит всю страну от «вольностей», покупавшихся огнем и мечом. Иначе говоря, истреблением соседей и ограблением их земель… Что ж, город выстрадал это право.

Но города-воины имеют право на вторую жизнь, а то и на третью, четвертую… Так и Москва. Она возрождалась из пепла многое множество раз.

И после рязанцев. И после татар, впервые погубивших город в 1238 году. И после поляков, которые спалят ее в 1611-м.

Хорошее место. Река богата рыбой, лес — зверем, птицей да еще медом диких пчел. Земля плодородна. А большие беды, сламывавшие судьбы городов древних и великих, иной раз обходили стороной московскую глухомань. Люди возвращались раз за разом на пепелища, брались за плотницкий нехитрый инструмент, ставили новые хоромы, новые церкви, новые кремли. Жизнь побеждала. Москва — место, где из земли бьет наружу невидимый, но сильный источник жизни. Тут люди энергичны, упрямы, разворотисты и отважны, тут всё скоро плодится, тут быстро заживают самые глубокие раны.

Может, здесь-то и надо искать причину удивительного возвышения Москвы? Не в каких-то великих торговых маршрутах, якобы шедших через земли московские, — тут купеческих «магистралей» в древности вовсе не проходило. И не в лесах, якобы закрывавших город от чужеземных нашествий, — ничего они не закрыли ни от рязанцев, ни от татар. Проще: возлюбил Бог место красивое, дал ему богатство, за то и держались этого места насельники. А когда явился татарин с арканом и луком, больше досталось золотым градам на торных дорогах, меньше — малым их сородичам, милой Господу чащобе.

Москву сызмальства мало били. Били, конечно, жгли, грабили, но не смертным боем. Не как Киев и не как Владимир. Москве повезло. До нее очередь не дошла — быть раздавленной. Мелка мошка, да цела.

«Если есть охота представить столицу такой, какой была она в самом начале, — пишет современный историк А. В. Лаушкин, — поезжайте в подмосковный Звенигород, ровесник Москвы. Его древнейшая часть — Городок — расположилась на высоком холме. Под холмом вьется Москва-река. С Городка открывается дивный вид на просторные луга и дремучие леса за рекой. Посередине городища возвышается Успенский собор. Построенный в конце XIV века, он сохраняет черты владимиро-суздальской архитектуры XII–XIII веков… Такими же когда-то были окрестности Боровицкого холма, где впоследствии вырос Московский Кремль… Город поначалу был невелик. Там, где сейчас шумят бегущие от Красной площади улицы Китай-города — суетливая Никольская и чопорная Ильинка, — в конце XII века еще зрела волнуемая ветрами рожь да бегали промышлявшие на московских огородах зайцы из ближнего леса. Молодая Москва только начинала свой путь в неведомую даль времен».

Юность Москвы смолиста. Она прошла в сосновом раю. Один бор вставал за другим, если подняться на Боровицкий холм и оглядеть открывающиеся дали. И сам-то холм этот, как видно по названию, издревле был покрыт бором. Меж лесами открывались пряди неспешных, равнинных рек, разметавшихся по глухому болотистому краю, словно волосы красавицы, задремавшей на поляне. Заливные луга и косогоры обрамляли их неторопливый бег. Плыл над ними запах смолы, хвои, цветущих трав.

Аромат смолы усиливался, когда падали под ударами плотников великаны, зачарованные собственным отражением на речной глади. И зло шипела смола, когда пылали кремлевские стены, подожженные неприятельской рукой…

XII и XIII века приводили в Москву разных князей. Но все они видели в этой лесной дурнушке временное благо, не более того. Пересидеть на Боровицком холме скорбные коленца судьбы, дождаться более выгодных обстоятельств да улететь из сосновой обители на поиски солидной добычи — вот мысли и действия древнейших князей московских. Они тут больше гостили, чем княжили.

От начала Руси на протяжении многих веков князья наши были подобны стае ворон: перелетали с гнезда на гнездо, отыскивая для себя удел побогаче, клевали друг друга, не в силах смириться с богатством соседей, а когда самое уютное гнездо — великокняжеский стол — оказывалось вакантным, вся огромная стая с карканьем поднималась в воздух, устраивала побоище и вновь «переделивала» гнездовья. Кого интересовал укрепленный пункт в лесной глуши — Москва? Князья, которым доставалась эта земля, надолго тут не задерживались, отыскивая более почетные и богатые княжеские города.

Первая действительно крупная историческая фигура в московской истории, человек, способствовавший превращению «ручейка» в «реку», — князь Даниил Александрович (1261–1303). У него на глазах и отчасти его усилиями одна эпоха в судьбе Руси ушла в прошлое и сменилась совершенно другой. Его державная манера во многом определила стиль всей будущей московской политики.

В конце XIII столетия незавидный московский удел достался ему, младшему сыну Александра Невского. Его поставили княжить на Москве в младенческом возрасте. Лишь с 1277 года он — действительный полноправный властитель. Княжение Даниила принесло громадную перемену. Собственно, именно при нем и появилось Московское княжество как постоянно существующая, а не эфемерная политическая реальность.

Вся Северо-Восточная Русь тогда была страшно разорена Батыевым нашествием, данями и карательными экспедициями ордынцев. Старые города не могли дать ни прежнего почета, ни прежних доходов, ни прежней ратной силы. Люди уходили оттуда на запад — прежде всего в Тверь и Москву. Именно там набухали новые центры силы. Но старшие родичи Даниила Александровича, в том числе его братья, всё еще пытались играть в старинную «воронью игру». Стольный город Владимир манил их призрачной древней славой, землями, с которых еще можно было выжать кое-какие средства, а также формальным старшинством, положенным великому князю Владимирскому над прочими князьями.

Даниил Московский избрал иную политику. Он прежде всего был рачительным хозяином Московского края. Впоследствии его многие так и называли: «Хозяин Москвы». Он смиренно довольствовался той землей, которую Господь отдал ему под руку, не делал попыток сменить доставшееся ему княжение на другое, но упорно старался расширить владения, понемногу приобретая соседние города. В наши дни историки назовут эту стратегию «тихой экспансией». Очень точно! Пока братья Александровичи истощали силы в междоусобицах, водили на Русь ордынские рати, ссорились из-за великого княжения, Даниил тихо умножал собственное достояние. На этой стезе он и проявил свой политический дар.

Удачно выбрав союзников, он присоединил к Москве Можайск. Предположительно при нем же власть московского князя распространилась и на Дмитров [77]. Самым удачным приобретением князя стал Переяславль-Залесский.

Ради того, чтобы получить этот богатый город, Даниил Александрович пошел на сложную политическую комбинацию. Новгородцы, нуждавшиеся в князе — защитнике с сильной дружиной, предложили ему власть над городом. Это сулило значительные выгоды: Новгород обыкновенно принадлежал великому князю, старшему на Руси, поэтому княжение в нем считалось весьма почетным. За него боролись и даже вели настоящие войны. Теперь великие доходы от тамошнего княжения достались московскому князю и какое-то время обогащали его землю. Но Даниил Александрович совершил неожиданный и очень характерный для его политического почерка шаг: он уступил Новгородское княжение своему племяннику Ивану Переяславскому — и взамен приобрел прочный союз с ним. А впоследствии бездетный князь Иван завещал Переяславль-Залесский дяде. Конечно, нашлись охотники оспорить завещание, но Москва сумела защитить новое приобретение и дипломатическими методами, и вооруженной рукой.

Вместе с тем князь Даниил не был сторонником междоусобных браней. Он, бывало, выходил с полками, но предпочитал заключить мир. Русской земле, разоренной, обезлюдевшей, каждое новое пролитие крови стоило исключительно дорого… Московский князь очень хорошо понимал это, а потому воздерживался от братоубийственных столкновений. Видимо, именно от Даниила Александровича унаследовали эту нелюбовь к войнам большинство потомков — князей Московского дома. Общая их черта — уповать в большей степени не на военную силу, а на интригу и дипломатию. Они боролись за расширение Московского княжества хитростью, удачными «куплями» новых земель, выбором сильных союзников, а в поход снаряжались лишь по крайней необходимости. При всем том «свое» Даниловичи обороняли до последнего и если теряли что-нибудь, то впоследствии непременно возвращали.

От Даниила Александровича пошла династия людей сильных, упрямых, прижимистых хозяев, искусных дипломатов. Тут что ни личность, то яркий человек. Лучшие из Даниловичей предпочитали точный расчет пустому ухарству, умели выждать и нанести удар в наивыигрышных обстоятельствах, отыскивали наилучших помощников для осуществления своих планов, разумно использовали чужую силу себе на благо. Как прирожденные шахматисты, они играли в большую политику, высчитывая «ходы» на много лет вперед.

Другие княжеские семьи блистали подвигами. Древний дружинный дух, бродивший по Руси с отдаленных языческих веков, далеко еще не рассеялся. Бесшабашная лихость, удальство, богатая добыча и боевая слава милы были сердцу князей и их воинов. Историки особенно любят сравнивать династии тверских и московских князей, мол — вот герои, а вот пошлые скопидомы… Но тверская сила, неразумно растраченная тамошними князьями в боях и восстаниях, безвестно сошла с исторической арены. Московский дом силу не тратил, непрерывно копил… Тверские государи принадлежали к древней породе дружинных вождей, храбрецов и «резвецов», людей рыцарственных, но нерасположенных думать о благе собственных владений. Государи московские, скорее, политики. Личная слава их мало интересовала; для них важнее было процветание семьи и всей земли.

Сила Москвы постепенно росла. Поднималась от Батыева разгрома богатая Московская земля — земля бортников, рыбаков, земледельцев. А голос князя Даниила обретал всё больший вес на княжеских съездах — когда решалась судьба всей Руси Владимирской.

Не обходилось без ошибок. В 1293 году князю Даниилу не удалось спасти свой город от разорения. Ордынцы совершали очередную карательную экспедицию по Руси, грабили и жгли города. Москва как будто была ни в чем не повинна. Однако Даниил союзничал с братом, великим князем Владимирским Дмитрием Александровичем, а тот, в свою очередь, — с ханом Ногаем; в то же самое время соперник Дмитрия, городецкий князь Андрей, взял себе в покровители хана Тохту. Андрей призвал на своих неприятелей татар Тохты, возглавленных братом последнего Туданом (Дюденей русских летописей). Владения Даниила подверглись нападению, поскольку он числился во вражеском лагере. Даниил не предпринимал каких-либо активных действий против Андрея, а потому рассчитывал на милосердное отношение. Скорее всего, князю даже обещали обойтись с городом по-доброму, если он явит знаки покорности. Видимо, надеясь на это, московский государь велел открыть ворота перед ордынской ратью и… поплатился разгромом.

Впрочем, Москве удалось быстро подняться. Урок не был забыт. Историки считают, что около 1300 года Даниил Московский поставил новые, более мощные крепостные стены вокруг города.

У Москвы издавна сложились недобрые отношения с Рязанью. Собственно, прежде Москва служила своего рода козырем, который выставляли владимиро-суздальские князья против неистовых рязанцев. Здесь отлично помнили, как рязанский князь Глеб сжег Москву и окрестные села… Впоследствии возрожденная Москва послужила опорным пунктом для вторжений на Рязанскую землю. Московско-рязанская граница нередко изменялась то в одну, то в другую сторону. При Данииле Александровиче перевес склонился в пользу Москвы.

В 1301 году московские полки под городом Переяславлем-Рязанским нанесли сокрушительное поражение рязанцам и пленили их князя Константина. Сильная московская рать разбила татарский отряд, то ли нанятый Константином, то ли присланный его ордынскими союзниками [78]. Это, пожалуй, самое громкое военное деяние Даниила Александровича. Но важнее военной славы, не особенно ценимой князем, были его политические последствия. Историки полагают, что Коломна, прежде «тянувшая» к Рязани, именно тогда встала «под руку» Москвы. А это был стратегически важный пункт на доске бесконечного противоборства двух городов.

Младший из сыновей Александра Невского получил второстепенный удел, но сумел сделать из бедного лесного городка столицу мощного княжества, одну из ведущих сил всей Руси. В 42 года он скончался, будучи, может быть, самым могущественным из русских государей того времени.

Судьба Даниила Московского не закончилась, когда прервалось его земное существование. При жизни князь был благочестивым человеком и проявлял особенное внимание к нуждам Церкви. Археологи утверждают: именно при Данииле Александровиче в Москве был возведен первый каменный храм. Известно, что князь основывал на своей земле монашеские обители. Из них наибольшую известность приобрел ныне действующий московский Данилов монастырь, патриаршая резиденция (главный храм обители был освящен во имя преподобного Даниила Столпника) [79]. Здесь строитель Московского княжеского дома перед смертью постригся в монахи. Здесь же, в соответствии с завещанием Даниила, его и похоронили — на общем монастырском кладбище, «идеже и прочую братию погребаху». По другой версии, его погребли в кремлевской Михайло-Архангельской церкви.

Церковное предание сохранило рассказы о чудесах, происходивших на могиле князя через два века после его кончины. Однажды он и сам явился над могильным камнем юноше из свиты великого князя Ивана III, своего далекого потомка. 30 августа 1652 года были обретены его мощи, оставшиеся нетленными после трех с половиной столетий пребывания в земле. Их перенесли в храм. Позднее Церковь постановила почитать Даниила как святого. В 20-30-х годах XX века, когда монастырь переживал тяжелые времена, святой Даниил вновь являлся прихожанам и благословлял их. В 1920 году была снесена часовня Даниила Московского на Даниловском Валу, но спустя 78 лет ее восстановили, и сейчас она стоит лучше прежнего — недалеко от станции метро «Тульская».

Близ часовни, на пересечении Люсиновской и Большой Серпуховской улиц, высится десятиметровый памятник Даниилу Александровичу. В левой руке князь держит храм, в правой — меч. На голове его — венец с крестом.

В 2009 году подмосковное Нахабино украсилось церковью, освященной во имя святого Даниила.

Память святого Даниила отмечается Русской православной церковью 4 марта, а память обретения его мощей — 30 августа. На иконах святой благоверный князь Даниил Александрович изображается в монашеском одеянии, поскольку незадолго до кончины он принял иноческий образ. Его считают небесным покровителем и сберегателем Москвы.

Быть может, когда Бог желает прославить какую-нибудь землю, он делает своим орудием человека нешумного, неспособного производить блестящее впечатление геройством или красивыми речами, но искусно делающего назначенную ему работу. Таким и был святой Даниил Московский.

Митрополит Московский Платон в составленном им Житии святого Даниила говорит: «Сей-то первоначальный основатель положил начало нынешнему величию Москвы, проложив для этого тихими стопами только малую стезю. Ибо как и всякое здание, сооружаемое не с чрезвычайной поспешностью, а только с большим искусством и старанием, получает особую твердость и нерушимо пребывает долгое время; и как дерево, много веков растущее, начав прежде с малого прутика, понемногу утолщается, и ветви его распространяются далеко окрест, так и граду этому надлежало возрасти от малых, но твердых начал, чтобы первый его блеск не омрачил очи завиствующих и чтобы в первое время не потрястись и не пасть ему скорее, чем оно возросло в свою высоту. Так предуготовил сей великий град основатель, дав ему, хотя малое, но не прерывающееся никаким дуновением ветра сияние, и предоставил большую славу его возвышения своему сыну великому князю Иоанну Даниловичу, прозванному Калитой».

Михаил Тверской Защитник земли

Великий князь Михаил Ярославич относится к числу тех людей, у кого смертный час, исполненный величием и подвижничеством, на всю судьбу их накладывает благородный отпечаток. Прекрасный образ тверского князя памятен из поколения в поколение, поскольку в эпоху своекорыстия, предательства и душевного ничтожества он явил высоту самопожертвования. Михаил Ярославич отдал жизнь ради сохранения врученной ему Богом земли от гибели и разорения. Какой больший подвиг способен совершить правитель?!

Точная дата рождения Михаила Ярославича не известна. Он появился на свет через несколько месяцев после смерти отца, в самом конце 1271-го или самом начале 1272 года.

Михаил приходился третьим сыном тверскому князю Ярославу Ярославичу, занимавшему также и владимирский великокняжеский престол между 1264 и 1271 годами. В Твери Ярославу Ярославичу наследовал старший сын Святослав. О его правлении почти ничего не известно: конец XIII — начало XIV столетия — «темное время» в русском летописании. Крупицы твердо установленных фактов историкам приходится перемежать с домыслами и догадками. Имя Святослава Ярославича пропадает из летописей между 1282 и 1285 годами. Очевидно, в этом хронологическом промежутке он скончался и его сменил на тверском княжении Михаил. Ни он, ни его старший брат, наследуя Тверь, не получали великого княжения — другие князья боролись за право владеть им.

Тверской же землей Михаил Ярославич начал править в отроческом возрасте. Ранние его деяния позволяют нарисовать портрет государственного деятеля, с юных лет обладавшего большим умом и твердой волей.

Тверь, прежде мало страдавшая от татар, богатевшая волжской торговлей и укреплявшаяся потоками люда, который уходил из менее благополучных областей, к тому времени сделалась мощной силой. Может быть, самой значительной на Руси и уж во всяком случае значительнее Москвы. Молодой князь удачно использовал ресурсы, находившиеся у него под рукой.

В 1285 году он заложил каменный Спасо-Преображенский собор с медными «вратами» и мраморным полом. На такие расходы не решался в ту пору даже богатейший Новгород!

Вскоре большое литовское войско совершило грабительский набег на окраину Тверской земли. Тверичи, соединившись с соседями, догнали и наголову разбили литву.

В 1288 году возобновился старинный конфликт между Тверью и Переяславлем-Залесским. Переяславский князь Дмитрий Александрович занимал тогда великое княжение. Он потребовал от Михаила изъявить покорность; тот воспротивился, и тогда в пределы его княжества вошла армия могучей коалиции: переяславские полки, московские, ростовские, Городецкие… Кашинская волость подверглась опустошению, союзники взяли и город Кснятин, однако потом их движение затормозилось — Михаил Ярославич вышел с тверским войском против них. И, видимо, столь внушительно выглядела тверская сила, что великий князь решил обойтись без сражения. Стороны «сотвориша мир и разыдошася».

В 1293 году на Русь обрушилась карательная рать Дюдени (Тудана). Тверь не пострадала. Более того, она даже стала многолюднее — за счет народных толп, бежавших от ее соседей, разоряемых Туданом. Причина, по которой Тверь избегла ордынского набега, не ясна. Некоторые историки считают, что татары не решились сражаться с изготовившейся к бою тверской силой. Но скорее причина в другом. Михаил Ярославич, ездивший тогда в Орду, вернулся с охранной грамотой от хана Тохты [80], коему изъявил вассальную верность. На следующий год тверичам пришлось расплачиваться за такую защиту: в город явился татарский баскак Тохтамер и учинил «великую тягость». Очевидно, сбор дани сопровождался насилием и угоном в полон тех, кто не мог расплатиться.

На исходе XIII века «великий стол» во Владимире занял человек, которого ненавидела большая часть Руси, — Андрей Александрович, князь Городецкий. Именно он привел воинство Тудана, давя своих соперников ордынской силой. Бедствие было столь ужасающим, что власть Андрея Городецкого воспринималась как власть тьмы, нечто безбожное, мерзкое. Его наместников выгнали из Новгорода. Даниил Московский и Михаил Ярославич оказались на стороне новгородцев. Первого из них вечевая республика пригласила на княжение, последний заключил с ней союз. Попытка Андрея Городецкого захватить Переяславль встретила согласованный отпор со стороны Даниила Московского и Михаила Тверского. В ту пору Тверь и Москва сделались союзниками. Почувствовав совокупную мощь двух молодых многолюдных городов, Андрей Александрович отступил.

В 1294 году Михаил Ярославич женился на княжне Анне, дочери ростовского князя Дмитрия Борисовича. К ее имени нередко добавляют эпитет «Кашинская», хотя Анна Дмитриевна никогда не была кашинской княгиней. В Кашине она провела, в лучшем случае, полтора года и там же скончалась (1368), пережив супруга на 50 лет. От их брака на свет появились четверо сыновей [81], и каждому из них предстояла яркая, насыщенная крупными политическими событиями жизнь. После кончины Михаила Ярославича его вдова оплакала разорение Твери татарами, гибель в Орде двух сыновей и внука, жестокую усобицу в семействе тверских князей, ускорившую гибель третьего сына, а перед смертью увидела величие и унижение последнего, младшего своего отпрыска. Ей перед многим пришлось смиренно склонить голову в нестерпимо долгой жизни… Но Анна Дмитриевна не ожесточилась, а лишь приобрела крепчайшую веру и большое благочестие. Она жертвовала свои земли тверским обителям, а затем сама постриглась во инокини. Предположительно бывшая княгиня стала одной из настоятельниц тверского Афанасьевского (Софьина) монастыря. Скончалась она в другой обители, специально для нее построенной младшим сыном Василием, — Успенском Кашинском монастыре. Житие сообщает о ней: «…И многу посту и воздержанию себе вдавши, кротостию и смирением украшашеся, нищих питая, и странных и убогих повелеваше в дом свой вводити и питати, и сирот, и вдовиц заступая». Впоследствии Русская церковь причислила ее клику святых и в Тверской земле почитание ее расцвело…

На рубеже XIII–XIV веков Михаил Ярославич сделался союзником Андрея Городецкого. У него имелся свой расчет: непутевый союзник мог завещать ему великое княжение. В конечном итоге так и произошло. В 1304 году Андрей Александрович умер, и Михаил Тверской заменил его на великокняжеском столе.

С этого момента начинается жестокое противоборство Москвы и Твери, стоившее обоим городам немало крови. Два сильнейших центра Северо-Восточной Руси должны были столкнуться в борьбе за первенство и, в перспективе, за право стать объединителем русских земель.

Эта борьба велась дипломатическими и военными средствами на протяжении многих лет. То москвичи разобьют тверскую рать, то тверичи осадят Москву. До 1317 года общий перевес — за Тверью. Москва несла территориальные потери.

Михаил Ярославич претендовал на роль единодержавного повелителя Руси. По силе характера, по масштабу мышления он способен был принять на себя такую ношу. Но пристрастие к решению главнейших противоречий вооруженной силой, по-львиному, в открытой борьбе и безо всякой пощады к побежденным, привело к тому, что у тверского властителя появилось множество врагов.

В 1317 году московский князь Юрий Данилович переиграл его политическими методами. Он лишил его благоволения Орды, а затем женился на сестре хана Узбека Кончаке, которая приняла крещение с именем Агафья. Юрий Данилович возвратился на Русь в сопровождении татарского представителя Кавгадыя с небольшим отрядом. Сплотив вокруг себя всех недовольных Михаилом князей, договорившись о союзе с Новгородом, Юрий Данилович двинул войска против Твери. Переговоры перемежались боевыми действиями. Михаил Ярославич готов был, смирившись, отдать великое княжение, но идти в уступках дальше он не желал. Тогда войска антитверского союза вторглись на его земли.

Тверской лев в последний раз показал свою силу. От его полков потерпели поражение новгородцы. Затем он устремился против московской рати. Большое сражение при Бортеневе принесло ему полную победу: Юрий бежал… но мнение Орды было всё еще на стороне московского князя.

Михаил Ярославич понимал, во что ему может обойтись сопротивление воле Узбека. Отряд Кавгадыя то ли участвовал в Бортеневской битве лишь на начальном этапе, а затем отступил, то ли и вовсе стоял неподалеку, наблюдая за сечей русских людей. Но в любом случае ордынцы требовали особой почтительности. После сражения Михаил Ярославич принял ханского посла с его «дружиной» как дорогих гостей, отвел в Тверь и там «взял мир». Иначе говоря, постарался проявить учтивость. Один вопрос оставался непроясненным: тверичи пленили Кончаку-Агафью. И не отдали ее Кавгадыю, когда отпустили ханского посла. Она осталась заложницей. Так и не увидев свободы, супруга московского князя умерла. Как — остается невыясненным. Ее могли в ярости изрубить сразу после битвы. Но могла она уйти из жизни и естественным путем — Тверская земля страдала тогда от «мора». Одна из летописей прямо говорит о ее судьбе: «убили злым зельем», то есть отравили. Юрий Данилович не сомневался в насильственной смерти жены: отсюда его неистовый гнев на тверского князя. Сторону разъяренного вдовца, несмотря на всю тверскую учтивость, принял и Кавгадый.

Невозможно со всей определенностью сказать, что произошло в Твери — сама ли скончалась сестра Узбека, отрава ли стала причиной ее гибели. И если кто-то учинил над несчастной женщиной злодейство, то виновен ли сам Михаил Ярославич, кто-то из его бояр или простой дружинник, нанесший смертельную рану по незнанию, — бог весть. Для душегубства имелась очень серьезная причина: появился бы у Кончаки-Агафьи сын, и не миновало бы его великое княжение; страшно Твери потерять владимирский престол, но еще страшнее посадить на него полутатарина, пугающего чужака с ордынской кровью в жилах…

Не похож Михаил Ярославич на убийцу женщин. Он бывал жесток и даже свиреп, но это свирепость льва, а не гиены. Выйти в поле, сразиться, разгромить, наказать, казнить, унизить противника — да! В его характере. Но тайно прикончить беззащитную пленницу? Вряд ли. Прежде того Михаил Ярославич не совершал поступков, схожих с чем-либо подобным. Всего вероятнее, какой-то услужливый разумник пожелал завоевать признательность государя, выполнив грязную работу без приказа, в надежде на то, что князь похвалит его. Если так, то поистине медвежью услугу оказал правителю хитрый боярин или дружинник.

Юрий Данилович призвал на помощь новгородцев и ринулся выручать супругу. Но назад ее не получил. Продолжение войны стало рискованным для измотанной Твери, а за спиной неприятельской коалиции стояла Орда. Пришлось договариваться — хан станет в их споре верховным арбитром.

Заключив перемирие с Юрием Даниловичем, Михаил Тверской с самого начала знал, что спасает свою землю дважды: от московских ратей и от ордынских. Если не соглашаться на то, чтобы сам Узбек рассудил двух врагов, боевые действия продолжатся, а силы Твери небесконечны, ее окрестности уже разорены. Если же согласиться, а потом обмануть, сама Орда явится рассуживать дело. И тогда тысячи полягут, другие тысячи отправятся в полон, города запылают, села опустеют, земля пропитается кровью.

Но идти в Орду значило — умереть. А ведь имелся и другой выход: бежать в Литву, во Псков, к шведам! Захватить с собой семью и княжескую казну, чтобы на чужбине жилось безбедно. Примут? Кто-нибудь да примет. Многих русских князей-беглецов привечали в дальних краях.

Вот только если князь спасется, то Тверь погибнет…

И Михаил Ярославич решил: надо идти ему в Орду одному. Может быть, хан заберет его жизнь и тем удовлетворится. Тогда не придет карательное войско под стены города.

Он взял благословение у тверского епископа Варсонофия, потом у своего духовника игумена Иоанна и отправился в путь. Жена провожала его до Нерли с младшим сыном, рыдала, расставаясь, и едва нашла в себе силы отправиться обратно. Старшие сыновья ехали с князем до Владимира. Там Михаил Ярославич встретился с великим человеком ордынским, Ахмылом. Между ними состоялся разговор.

Летопись рассказывает: «Зовет тя царь, — говорит Ахмыл, — поиде вборзе, буди за месяц; аще ли не будеши, то уже воименована на тебя рать и на твои городы. Обадил (оболгал. — Д. В.) тя… Кавгадый, глаголя: “Не бывати ему в Орде”». В то время Михаила представлял в Орде его сын Константин, княжич-отрок. Старшие сыновья и бояре посоветовали Михаилу Ярославичу отправить другого сына или кого-то еще, пока гнев хана не минул и злые слова Кавгадыя еще владеют его умом. Михаил Ярославич ответил им так, что слова его звучат в русской истории певучей бронзой, словно колокол на соборной церкви: «Видите чада моя, якоже не требует царь вас, детей моих и ни иного которого разве мене, но моея главы хощет. Аще бо яз где уклонюся, то вотчина моя вся в полону будет, множество християн избиены будут; аще ли после того умрети же ми есть, то лучше мне есть ныне положити душу свою за многие души».

В Орде состоялся суд, исход его был заранее предрешен. Смерть Кончаки и прямое вооруженное неповиновение ханскому послу обрекали тверского князя на казнь. Но столь чудовищной расправы, какую сотворили с Михаилом Ярославичем, никто не ожидал.

Ему повесили на шею тяжкую деревянную колоду и продержали в таком положении 26 дней. Перед смертью он молился и читал Псалтырь. Наконец к нему явились Кавгадый и Юрий Данилович с вооруженной свитой. Их слуги повергли Михаила Ярославича на землю, жестоко избили, а потом вырезали у него сердце. Это случилось 22 ноября 1318 года.

Смерть его не была напрасной: Тверь избежала ордынского разгрома.

Каким бы ни был Михаил Ярославич врагом Москве, что бы ни произошло с Кончакой-Агафьей в Твери, но то, что совершили с ним, — вещь страшная и никак не согласующаяся с христианской нравственностью. Понимая это, Юрий Данилович пожелал хотя бы после смерти ненавистного противника оказать ему подобающие почести. По его распоряжению тело Михаила Тверского из Орды перевезли в Москву. Здесь его похоронили в кремлевском храме Спаса на Бору. Но тверичи и прежде всех вдова князя пожелали получить его останки себе. Осенью 1320 года тело Михаила доставили в Тверь и погребли в Спасо-Преображенском соборе. Очень быстро на Тверской земле установилось почитание Михаила Ярославича как святого. С середины XVI века он — общерусский святой [82].

День памяти святого Михаила Тверского — 22 ноября.

Смертью Михаила Ярославича не прервалась грандиозная борьба между Тверью и Москвой. Еще дважды его сыновья получали ярлык на великое княжение. С 1322 по 1325 год Владимирский великий стол занимал его первенец — Дмитрий Грозные Очи. Но сделавшись убийцей московского князя Юрия Даниловича, он был казнен в Орде. Ему наследовал брат Александр, приведший на Русь большое татарское войско под предводительством Чол-хана. Ордынский представитель вел себя оскорбительно. Русь претерпела много насилий и лихоимства от его людей. Наконец сами же тверичи восстали против Чол-хана (1327). Князь присоединился к восстанию. Возглавил его и… поплатился за это головой.

Тверь еще возродится из пепла, вернет себе богатство и многолюдство, станет великим культурным центром Русской земли. Но ярлык на великое княжение Владимирское она уже не вернет себе никогда.

В истории средневековой России ученые выделяют несколько периодов, традиционно именуемых по названию области, которая в ту пору доминировала. Русь Киевская, Русь Владимирская, Русь Московская… Наверное, будет правильным считать, что между двумя последними эпохами стоит еще Русь Тверская. Она недолго продержалась, всего-то четверть века — с 1304 по 1327 год. Но оставила по себе величественную память.

Юрий Данилович Забияка

Великому князю Юрию Даниловичу, с легкой руки писателя Дмитрия Балашова, досталась репутация правителя-сорвиголовы, авантюриста, дикого честолюбца без тени нравственности. Репутация, по большей части, ложная. В действительности это был умный и ловкий политик, хороший боец. Человек, правда, и на самом деле безнравственный, но отступивший от понятий о христианском долге не столько из честолюбия или корысти, сколько под давлением беспощадного врага.

Юрий Данилович унаследовал от великого отца, князя Даниила Московского, огромную державу. Вместе с братьями он пытался удержать ее от распада, от территориальных потерь. Но не обладал тем даром стратегического расчета и тем разумным миролюбием, которые были у родителя. А потому в конечном итоге надорвался под напором всё ухудшающихся обстоятельств.

Юрий Данилович родился, предположительно, в 1281 году. Он приходился старшим сыном Даниилу Московскому. После него у московского правителя родились еще четверо сыновей: Иван, Александр, Борис, Афанасий. Порядок их рождения не вполне ясен, специалисты не установили, например, был Иван Данилович вторым или четвертым сыном. Но то, что Юрий — первенец, надо считать твердо установленным фактом.

В 1303 году Даниил Московский скончался, оставив сыновьям одно из крупнейших княжеств Руси. Помимо собственно московских земель, Даниил Александрович поставил под свой контроль Переяславль-Залесский, Коломну с иными рязанскими землями; он княжил в Новгороде Великом да еще мог засылать своих наместников в далекую Кострому. Вскоре после его кончины Юрий Данилович ходил с войсками к Можайску и пленил смоленского князя, попытавшегося захватить город, который оказался составной частью Московского княжества.

Но князь Даниил ушел из жизни до того, как умер его старший брат — великий князь Андрей Городецкий. И со смертью последнего в 1304 году Даниловичи оказались в опасном положении. Старший из них, Юрий, по старинным русским обычаям престолонаследия не мог претендовать на великое княжение. Его права на сей счет можно назвать призрачными, хотя он и располагал реальной политической силой. Зато все права имел старший представитель Тверского княжеского дома — Михаил Ярославич. К тому же его кандидатуру одобрил прежний князь. За него выступил и митрополит Максим. А Михаил Ярославич являлся недругом Москвы. Его правление грозило Даниловичам разрушением державы, созданной их великим отцом. И они, унаследовав старую вражду, поневоле выступили в качестве противников Михаила Тверского.

Юрий Данилович устремился в Орду. Он требовал себе ярлык на великое княжение. Современный историк Н. С. Борисов предположил, что это требование московского князя являлось, по сути, блефом. Будучи готовым отказаться от него, Юрий, возможно, пытался выторговать целостность Московской державы. Тверские засады травили его, как зайца, пытаясь не пропустить в Орду. Вся Русь закипела — представители Твери и Москвы сцепились между собой за города и области. Кострому московские князья потеряли. Под Переяславлем они разбили тверскую рать боярина Акинфа Великого, который и сам погиб. С Рязанью, почуявшей, сколь уязвимой стала Москва, началась непримиримая борьба. В плену у Даниловичей сидел рязанский князь Константин, захваченный еще их отцом. Как видно, условия его содержания не отличались особой суровостью и ему разрешались внешние сношения. Узнав о том, что он завел враждебные переговоры с ордынцами, Юрий Данилович велел казнить князя. Собрав большуть рать, старший из Даниловичей отправился в опустошительный поход на рязанские земли. Коломну и прочие пограничные территории, на которые претендовала Рязань, ему удалось удержать. А вот Переяславль — нет. Михаил Тверской получил от Орды ярлык на великое княжение, после чего дважды ходил с полками под Москву — усмирять непокорный город. Уступая его силе, Юрий Данилович вынужденно отдал жемчужину в княжеском венце своего родителя…

Громада, собранная усилиями Даниила Московского, начала рушиться.

Более того, в семье Юрия Даниловича случился раскол: его братья Александр и Борис перешли на сторону Твери. Борис впоследствии вернется, а вот Александр — никогда. Возможно, хитроумная тверская интрига привела его к мысли выбить из-под старшего брата качающийся престол московский, да не вышло…

Михаил Ярославич, в сущности, ставил перед собой благую цель: объединить силы и ресурсы Руси под властью Твери. Откупаясь от татар, через какое-то время Русь подняла бы города, возродила хозяйство, разоренное прежними набегами, а потом, глядишь, и померилась бы силами с Ордой. Позднее ту же самую задачу поставят перед собой московские правители. Они увидят в Твери соперника, требующего узды, точно так же как прежде Тверь накидывала эту узду на Москву и прочие русские земли. Программа Михаила Тверского требовала твердой руки. Он действовал в том же ключе, в каком станут действовать Семен Гордый, Дмитрий Донской, Иван Великий. Притом не стеснялся, когда требовалось, подкрепить тверские рати силой ордынских отрядов, приводимых на Русь. Но Юрий Данилович все-таки одержал победу, казалось бы, в безнадежном положении…

Причина — большие ошибки, совершенные его оппонентом.

Михаил Ярославич бесстыдно давил на Церковь, желая поставить новым митрополитом своего кандидата. Благословленного константинопольским патриархом митрополита Петра он принимать не желал. А Москва с Петром подружилась и сделала его своим союзником.

Кроме того, тверской князь слишком часто надеялся на «чудодейственные свойства» открытой вооруженной силы. Будто лев, он стремился сломить неприятеля ударом могучей лапы, отобрать у него земли, серебро, унизить, растоптать. Как политик он не любил компромиссов и в большинстве случаев просто давил. Загнанный в угол неприятель зверел, нападал, продолжал биться, ибо ему не предлагали достойного выхода.

Наконец, Михаил Ярославич слишком рано и слишком самонадеянно решил, что может открыто сопротивляться Орде.

По мнению того же Н. С. Борисова, «московская политика данного периода может быть правильно понята только опосредованно, как реакция на деятельность великого князя Михаила Ярославича Тверского. Политика Михаила Тверского в 1305–1317 гг. отличалась наступательным, зачастую агрессивным характером». Быть может, приди к нему Юрий Данилович с повинной головой, признай первенство Твери, тот не стал бы с таким упорством нападать на Московское княжество. Но Юрий Данилович по характеру своему был воином, драчуном, забиякой. Он не искал смирения, а потому не желал унизиться и тем обеспечить себе мирную жизнь. Тем более он не хотел растерять отцовское достояние. И борьба двух княжеств продолжалась, то затихая, то вспыхивая с новой силой…

Со временем главной ее коллизией стал конфликт из-за Новгорода Великого. Новгородцы невзлюбили Михаила Ярославича за его склонность к произволу и за то, что он не оказывал им воинской поддержки. Они стали приглашать к себе князей, явно нежелательных с точки зрения Твери. В 1314 году Новгород пожелал увидеть своим князем Юрия Даниловича. Более того, новгородцы и москвичи совместно вторглись в Тверскую землю. Сын Михаила Ярославича Дмитрий, загородив им путь своей ратью, заключил мир. Но отец его, вернувшись из очередной поездки в Орду, стал вновь собирать войска. 10 февраля 1316 года у Торжка состоялась большая битва. На стороне Михаила Ярославича выступили полки Твери, других земель «низовской Руси», а также «ограниченный контингент» ордынцев. Противостояли ему новгородцы, жители самого Торжка и московские отряды во главе с младшим из Даниловичей Афанасием. «Сеча зла» закончилась поражением московско-новгородской коалиции. Запершись в Торжке, Афанасий начал переговоры. Но Михаил Ярославич арестовал всю группу переговорщиков во главе с Афанасием и отправил под стражей в Тверь.

Казалось бы — полная победа великого князя! Он имел возможность навязать Новгороду исключительно тяжелые условия мирного договора и сделал это. Гнев клокотал в нем. А гнев — плохой советчик. Не стерпев столь тяжкого нажима, новгородцы восстали опять. Новый карательный поход против них завершился большим позором для Твери: ее войска пострадали от «мора» (эпидемии), конского падежа, заблудились в болотах и… ничего не добившись, повернули вспять. Страдая от болезни, их вождь, кажется, утратил способность руководить полками…

Тем временем в Орде Юрий Данилович сумел расположить к себе хана Узбека и даже сделать своей женой его сестру Кончаку (в крещении Агафью). Он вернулся на Русь с новой супругой (первая, ростовская княжна, давно скончалась, оставив мужу девочку Софью) и татарским послом Кавгадыем. Теперь у Юрия Даниловича имелись все основания занять великокняжеский престол…

Переговоры его с Михаилом Тверским не привели к мирному соглашению. Тверской князь отдавал лишь великое княжение, но к тому времени это была почти формальная уступка; ничего другого он отдавать не захотел. А в боевых действиях Юрий Данилович не имел удачи. Его противник сначала разгромил союзную рать новгородцев, а потом нанес поражение и ему самому — 22 декабря 1317 года у села Бортенева. Тверичи пленили жену московского князя, его брата Бориса, но сам Юрий ушел от преследования и получил у новгородцев новое сильное войско. Вернувшись с ним к Твери, он договорился с давним врагом: пусть в Орде хан рассудит их спор! На сей раз Михаил Ярославич решил не ввязываться в сражение. Как видно, недешево достались ему победы в недавних боях.

Возможно, двум противникам все же удалось бы покончить дело миром. Братья Юрия Даниловича вернулись домой, перед знатными пленниками новгородскими также распахнулись, выпуская на волю, тверские ворота… Но Кончака-Агафья возвратиться не могла: то ли она умерла от болезни, то ли, что более вероятно, ее уморили. А после такого — откуда взяться миру?

Человек гневливый, Юрий Данилович умертвил тверского посла. У хана Узбека он добился разрешения убить и Михаила Тверского. А когда тот принял смерть в Орде, над его телом еще и надругались. Трудно сказать, чего в этой казни больше: московской политики, ордынской ярости на непокорство Твери или же… личной мести князя за жену. Неоткуда ныне узнать, любил ли Юрий Данилович свою Кончаку. Но многие ли мужчины сумеют смиренно простить убийство их женщины? Бешенство застилало Юрию Даниловичу глаза, заставляя быть невиданно свирепым.

Из рук Узбека он получил великое княжение. С 1319 года Юрий Данилович окончательно утвердился как старший среди князей Северо-Восточной Руси. Он правил недолго: уже в 1322 году высокий престол у него отымется по интриге тверского князя Дмитрия, годом раньше клявшегося «не искать великого княжения». Но с тех пор у московского княжеского рода появилось полное основание претендовать на венец великих князей владимирских.

Потерял же Юрий Данилович столь серьезное приобретение по трем причинам:

1. Не сумел или не захотел предотвратить избиение в Ростове неких «злых татар» местными жителями.

2. Часть дани, предназначенной хану, решил, вероятно, истратить на поддержку Новгорода в войне со шведами. Его можно понять: новгородцам князь был крепко обязан за их поддержку в 1317 году. Так или иначе, Юрий Данилович задержал доставку серебра ордынцам.

3. Ничего не смог противопоставить триумфальной брачной комбинации тверичей. Когда сын Михаила Ярославича Дмитрий женился на дочери могущественного литовского князя Гедимина, перед ордынским правителем встала серьезная проблема. Если богатая многолюдная Тверь окажется в орбите притяжения литвы, это будет означать очень большую потерю. Предотвращая подобное развитие событий, Узбек вернул великое княжение Тверскому дому.

Итог: по землям Руси прокатилась карательная «Ахмылова рать». Дмитрий Михайлович Тверской занял Владимир. А Юрия Даниловича лишили даже Москвы — она досталась его младшему брату Ивану. Для опального князя оставалось служить новгородцам. И он сполна отработал их доброе к себе отношение.

Юрий Данилович ходил с большой ратью к Выборгу, разорил шведские волости, но города не взял: крепок! Узнав о падении своей власти, он заторопился в Орду — восстанавливать репутацию, толкаться с Тверью за «великий стол». Но по дороге на него напала тверская дружина и отобрала казну. Юрий Данилович бежал. Нищий, безвластный человек, он все же нашел приют во Пскове. А оттуда его вновь призвали к себе новгородцы. Их вооруженное противостояние со шведами не прекратилось, а потому вечевой республике требовался сильный военный вождь.

Юрий Данилович возглавил строительство мощной крепости на острове у выхода из Ладожского озера в Неву. Возведенный им «град Ореховец» оказался серьезным аргументом в дипломатической игре: шведские послы, прибыв сюда, увидели новую русскую твердыню и заключили договор о «вечном мире» (1323).

Затем князь во главе новгородского войска взял Устюг Великий, жители которого присвоили себе дань с дальних новгородских окраин. Неудача при Бортеневе не должна перечеркнуть тот факт, что Юрий Данилович являлся отважным и умелым полководцем.

Оттуда, вновь получив изрядные денежные средства, он поехал в Орду.

Узбек колебался, не давая первенства ни Юрию Даниловичу, ни Дмитрию Тверскому. Последний, отчаявшись, осенью 1324 года напал на московского князя и убил его. Очевидно, он желал избавить хана от возможности выбрать нового главу для «русского улуса». Одно дело два претендента и совсем другое — один… Но Узбек рассудил иначе: за своевольство Дмитрия Михайловича казнили.

Юрий Данилович обрел худую славу: много на его руках крови! Но нельзя сказать, что его противники были добрее и человечнее. Русь под властью Орды, в склоках и яростной борьбе, погружалась во тьму. Князья, правившие нашей многострадальной землей, к несчастью, отучались от милосердия. Волчий закон правил сердцами.

Иван I Калита Собиратель Руси

Лучший политик Руси XIV века по рождению своему имел исчезающе малый шанс когда-либо стать правителем крупного княжества. И совсем никакого шанса — занять великое княжение. В лучшем случае он мог бы возглавить небольшой удел где-нибудь в дальнем Подмосковье. Но великими трудами он добился великокняжеского престола во Владимире. Никто не ожидал этого. В русскую историю он вошел как Иван Калита.

Иван Данилович был четвертым сыном князя Даниила Московского [83]. Год и дата его рождения не известны. Ясно только, что он появился на свет между 1284 и 1286 годами. Скорее всего, 1 октября.

Четвертый сын… игрок для второстепенных политических партий. Тем не менее отец распорядился так, чтобы и этот его отпрыск набрался державного опыта, пока его родитель жив. В 1296 году мальчик отправился княжить в Великий Новгород. Главнейшими делами занимались московские бояре из его свиты, а юный княжич жадно впитывал науку управления.

После смерти отца Иван Данилович оказался самым надежным помощником старшему брату Юрию. Второй и третий сыновья Даниила Московского, бывало, изменяли тому, вели какие-то свои политические игры. Иван — никогда. Брат Юрий направляет его в Переяславль — тот едет и крепко держится там. Когда приходит под стены города рать враждебной Твери, он не сдается, дожидается подмоги из Москвы. А дождавшись, выходит с дружинниками и разбивает неприятеля. Брат Юрий отправляется в Орду, а Ивана Даниловича оставляет на Москве. Знает: можно быть спокойным — этот не продаст и не оплошает.

Своей несокрушимой надежностью Иван Данилович завоевывает все более высокое положение в московской политической иерархии. Юрий все время в разъездах — то в Новгороде, то у хана, то в походе против Твери. Иван — «первый на хозяйстве». Неустанно добывает средства для дорогостоящей политической борьбы, которую ведет брат.

А когда Юрий Данилович начинает захлебываться в противостоянии с Тверью, младшему брату приходится самому посетить Орду. На заре 1320-х годов по Руси прокатываются антитатарские выступления. Особенно сильное возмущение против ордынцев — в Ростове и, видимо, Ярославле. Ожидается большая карательная рать на русские земли, а брат по горло увяз в новгородских делах и даже, собрав дань, не отвез ее к хану… Из-за недовольства Юрием татары передают его младшему брату Московское княжение.

Чтобы отвести беду от Москвы, Иван Данилович возглавляет дружину Даниловичей, идущую на Русь вместе с ордынскими полчищами Ахмыла. По словам летописи, в 1322 году «приде из Орды князь Иоанн Данилович и с ним поганый Ахмул (Ахмыл) и плениша много людий и посекаше. И Ярославль пожже мало не весь. Тое же зимы приде из Орды князь Дмитрей Михайлович на великое княжение».

На Московский княжеский дом обрушивается один удар за другим. Даниловичи теряют великое княжение. Затем, двумя годами позднее, Дмитрий Тверской убивает Юрия Московского в Орде и сам подвергается казни. Но великое княжение остается у Твери, его получает младший брат Дмитрия — Александр. Как видно, Тверь тогда выглядела могущественнее и богаче Москвы. Она, с точки зрения хана Узбека, больше соответствовала статусу «столицы улуса».

Происхождение российских самодержцев. Миниатюра Степенной книги царского родословия. Список 1670 г.
Князь Рюрик. Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Призвание варягов. С картины В. М. Васнецова. 1884 г.
Князья Игорь (слева) и Святослав (справа). Портреты из «Титулярника» 1672 г. Можно предположить, что портреты князей в «Титулярнике» перепутаны местами
Крещение княгини Ольги. Миниатюра Радзивиловской летописи. XV в.
Русские войска осаждают Корсунь. Миниатюра Радзивиловской летописи.
Князь Владимир Святославич. Изображение на сребренике. Лицевая сторона
Князь Ярослав Владимирович. Изображение на печати. Прорись
Князь Ярослав Владимирович. Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Князь Владимир Святославич. Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Крещение Владимира. Миниатюра Радзивиловской летописи
Поставление Илариона на митрополию. Миниатюра Радзивиловской летописи
Ярослав Мудрый в последние годы жизни. Антропологическая реконструкция М. М. Герасимова
Князь Владимир Всеволодович Мономах. Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Князь Юрий Владимирович Долгорукий, Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Новгородский Софийский собор
Владимирская икона Божией Матери. XII в.
Князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо. Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Князь Андрей Юрьевич Боголюбский. Антропологическая реконструкция М. М. Герасимова
Битва новгородцев с суздальцами. Фрагмент иконы «Чудо от иконы Божией Матери Знамения в Новгороде». 1460-е гг.
Предполагаемое изображение князя Всеволода Юрьевича с сыновьями. Фрагмент скульптуры Дмитриевского собора во Владимире
Успенский собор во Владимире
Поход князя Игоря Святославича на половцев. Миниатюра Радзивиловской летописи
Памятник преподобной Евфросинии Полоцкой в городе Полоцке, Белоруссия
Князь Александр Ярославин Невский. Портрет из «Титулярника» 1672 г.
Батый. Китайское изображение XIII в.
Ледовое побоище. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.
Александр Невский в житии. Икона конца XVI — начала XVII в.
Убиение князя Михаила Черниговского в Орде. Миниатюра Лицевого летописного свода
Великий князь Тверской Михаил Ярославин и его мать Оксиния (Ксения), предстоящие Христу. Выходная миниатюра Тверского списка «Хроники Георгия Амартола»
Город Тверь. Прорись с иконы святых Михаила и Ксении Тверских
«Древо государства Российского» («Похвала Владимирской иконе Божией Матери»). Симон Ушаков. 1668 г.

Четвертый сын Даниила Московского, вечный «дублер» старших братьев, принимает Московское княжение. Москва досталась ему в скверное время: главенство над князьями — у его яростного врага. Москва устала, силы ее истощились в борьбе. Из пяти братьев Даниловичей в живых остался лишь он один.

Но Иван Данилович знает: в отличие от Михаила Тверского, истинного льва, его дети — в лучшем случае злые псы. Нет у них ни того государственного ума, какой был у родителя, ни его душевной высоты. Сорвутся. Допустят ошибку непременно.

И Александр Михайлович скоро допустил очень большую ошибку…

Он привел на Русь «ограниченный контингент» ордынцев во главе с Чол-ханом (Шевкалом), чая, как видно, татарской помощи в укреплении своей власти. Те нещадно бесчинствовали. А когда родная Тверь, устав от такого насильства, восстала да и перебила ордынцев, князь встал во главе восстания и попытался распространить его пламя на иные области Руси. Александр Михайлович понимал: Орда такого не простит. Его отец в схожей ситуации пожертвовал собой, отдав жизнь за сохранение Твери. Но сын искал другого пути. Ему казалось: если собрать силы многих земель и бросить против Орды, то есть шанс на победу…

Орда в ту пору была бесконечно сильнее Руси, и план великого князя был по сути своей авантюристическим, безответственным.

О том, что происходило дальше, тверские и московские летописи рассказывают очень по-разному. Нейтральный, ни к Твери, ни к Москве не восходящий ростовский летописный свод повествует о событиях 1327 года так: «Шевкала убиша на Тфери. Того же лета князь Иван Данилович иде на Орду. Тое же зимы прииде изо Орды рать на Русь — 5 темников [84], а с ними князь Иван Данилович. И плени град Тверь, и всей земли много зла сотворися. А князь Александр бежа во Псков… В лето 6838 (1328) князь Иван Данилович седе на великом княжении. И бысть всей земле тишина».

Сначала Иван Данилович явился в Орду и объяснил, что к мятежу не причастен. Потом, по приказу хана, пошел вместе с карательной ратью доказывать лояльность. Доказал: Тверь с его участием подверглась разгрому. В итоге получил великое княжение, отнятое у Твери.

У него имелось два других варианта действий. Первый: пойти на помощь Александру и сгубить Москву, Московскую землю, московское воинство вместе с Тверью. Второй: уйти в сторону, не вмешиваться. Тогда произошло бы всё то же самое, поскольку никаких знаков лояльности ордынцы от него не получили бы и, стало быть, числили бы его среди своих врагов. Выбранный Иваном Калитой вариант жесток, но он лучше остальных. Тверь испытала страшное время, но хотя бы Москву удалось сохранить.

А соперник его, князь Александр Михайлович, все-таки удрал. Сначала во Псков, потом в Литву. Встал было со своими людьми против татар, а потом удрал. Не отец. Мельче.

Иван Данилович правил Москвой с 1322 года всего 18 лет. Великое княжение Владимирское он получил в 1328-м и пробыл на нем всего 12 лет. Не так уж много! Но его очень хорошо запомнили как политика, добившегося мира и покоя на Руси. При его великом княжении не происходило ни кровавых междоусобных столкновений, ни ордынских вторжений. Он собирал дань со всей Руси с такой строгостью и платил Орде столь аккуратно, что татары отучились высылать карательные экспедиции на Русь. Земля отдыхала, набиралась сил. Московского правителя запомнили и как человека, железной рукой наводившего порядок. Он очищал землю от «татей и разбойников», ставил под жесткий контроль «финансовые потоки», держал руку на пульсе судебной деятельности. Суды по тяжким преступлениям брали на себя его наместники, выводя эту сферу из состояния хаоса и произвола.

Странное Иван Данилович получил великое княжение. Хан разделил «русский улус» между двумя равнозначными правителями — московским князем и суздальским князем, Александром Васильевичем [85]. Последнему под контроль перешли Владимир и земли на восток от Суздаля, до Волги.

В духе тверских князей было бы пойти против соперника, стеснить его военной силой, покорить. И… дождаться окрика из Орды, а то и карательной рати. Иван Данилович рассчитал: лучше спокойно подождать. Александр Васильевич Москве союзен. К тому же немолод, долго не протянет. А до того как уйдет из жизни, он, не обладая большим государственным умом, наделает достаточно ошибок, чтобы половину Руси за его преемниками не оставили.

Так и произошло. В 1331 году, после смерти Александра Васильевича, Ивану Калите досталось всё великое княжение. Тихо. Без боя.

Повергнутая Тверь долгое время не представляла собой никакой угрозы. Там правил Константин Михайлович — третий сын Михаила Тверского. Этот являл мирный характер и ничуть не пытался мстить Москве, соперничать с ее правителем. Он был женат на племяннице Ивана Даниловича, Софье Юрьевне, а потому легко находил общий язык с московской родней.

Но вот прошло десять лет после бегства его старшего брата Александра из Твери. Узбек разглядел большую силу Ивана Даниловича и решил противопоставить ему другую силу. Александр Михайлович изъявил хану свою покорность, получил прощение и вновь занял тверской престол вместо мирного Константина. В поддержку ему хан направил двух послов — Киндыка и Авдула.

Ивану Даниловичу пришлось отправляться в Орду, и поездка обещала быть чрезвычайно рискованной. В Орде ему предстояло бороться с интригами тверского князя, давнего упорного врага, мечтавшего отобрать великое княжение, а также его сына Федора. Тверской политик возобновил давний кровавый спор… Возможно, его толкали к этому большие долги, сделанные в Литве, и желание поправить финансовые дела за счет великого княжения. Возвращение усобицы грозило Руси новым каскадом беспощадных войн. Готовясь к худшему, Иван Данилович написал завещание. Но ему вновь удалось переиграть тверичей. Хан встал на его сторону. Иван Данилович благополучно вернулся домой и отправил сыновей доделывать дело. А тверской князь с наследником подверглись позорной казни — их зарезали, отсекли головы, а потом тела разрубили на куски. Скорее всего, Иван Данилович переиграл тверичей деньгами. Он располагал к тому времени таким ресурсом, о котором Тверь могла только мечтать. Москва сделалась сильнее ее.

Показывая это новое соотношение сил всей Руси, Иван Данилович велел снять со Спасского собора в Твери колокол и отвезти его в Москву. Это не просто знак унижения. Это скорее символ: Москва не допустит усобиц, прежняя кровавая борьба за великое княжение не возобновится. Хозяин у Руси отныне один. И он — в Москве.

В то же время, остерегаясь новой вспышки противостояния с Тверью, Иван Калита велел «срубить» новый Кремль с мощными стенами из дуба. Строительные работы начались в 1339 году.

Став великим князем, Иван Калита испытал те же проблемы со сбором дани в Новгороде, что и прежние великие князья, в том числе Михаил Тверской. Он старался как можно реже нажимать на богатый многолюдный Новгород. Боевые действия против него имели непредсказуемый результат, а рисковать князь не любил. Но когда требовалось, он приходил с войсками на Новгородскую землю, занимал жизненно важные волости и подолгу не выводил оттуда полки. Так, не доводя до битвы, князь добивался своего.

Гораздо труднее ему приходилось с литвой. Опасность ее набегов на западные рубежи Руси постепенно возрастала. Иван Данилович «вничью» обменялся ударами с главнейшим вождем литовцев — Гедимином. Но предпочитал мир. А потому женил старшего сына и наследника Семена на дочери Гедимина Айгусте [86], выкупил из ордынского плена Гедиминова сына Наримонта, подружился с ним и даже крестил его. Тем не менее, когда отношения между Москвой и Новгородом ухудшились, Наримонт согласился княжить в нескольких малых городках, подвластных Новгороду. Вечевая республика показывала великому князю: за Новгород может вступиться литва! Но Наримонт недолго удерживал позиции на Новгородчине: Москва тут явно была сильнее, а оказывать Новгороду военную помощь против кого-либо Наримонт явно не собирался.

Незадолго до смерти Иван Данилович организовал большой поход против Смоленского княжества, перешедшего в орбиту влияния Литвы. Поход явно был инициирован Ордой, планировавшей привести Смоленск к покорности и устрашить литовцев. Московская рать, рязанская рать, рати еще пяти князей, а также ордынский отрад подошли к Смоленску, недолгое время его осаждали, разорили окрестности и, не взяв города, ушли без потерь. Очевидно, смоленские дела больше беспокоили Орду, чем Москву, а силе русской от великого князя велено было не слишком усердствовать, воюя со своими за чужие интересы.

Церковную политику Ивана Даниловича без преувеличения можно назвать гениальной. Когда в Северо-Восточную Русь пришел митрополит Петр, Иван Калита сумел сделаться главнейшим его союзником и доброжелателем, чуть ли не другом. Во время большого церковного съезда в Переяславле-Залесском сторонники Твери нападали на святителя, пытаясь низвергнуть его с кафедры и расчистить путь для своего человека, а Иван Данилович его защитил. Позднее, чтобы привлечь митрополита в Москву, он построил первый каменный собор — Успенскую церковь в Кремле. Петр нашел последнее упокоение под сводами еще недостроенного храма, и тем самым митрополичья резиденция символически была перенесена из Владимира в Москву.

С появлением нового митрополита, Феогноста, пришлось всё начинать заново. Властный и самостоятельный политик, Феогност далеко не сразу стал другом Московского княжеского дома. Историк Н. С. Борисов высказался по поводу церковной политики Ивана Калиты исчерпывающе: «Митрополит Феогност не хотел отталкивать от себя кого-либо из правителей русских земель, а тем более — великого князя Ивана Даниловича. Тщательно дозируя свое благосклонное внимание, Феогност наделял им Москву и Тверь, Владимир и Кострому, Новгород и Сарай, Киев и Владимир-Волынский. Подобно митрополиту Петру, он странствовал по всей Руси, не имея постоянной географической “точки отсчета”… В этой ситуации Ивану Калите приходилось использовать все аргументы для привлечения святителя в Москву. Такими аргументами служили и проникнутые константинопольской церковной символикой новые московские храмы, и культ последователя святого патриарха Афанасия I митрополита Петра, и реформа архимандритии, и личная набожность князя Ивана Даниловича, его истовое преклонение перед святителем, о котором Феогност рассказывал в Константинополе своему другу историку Никифору Григоре». Но в конечном итоге Феогност принес Москве немало пользы.

Памятниками непрерывной борьбы Ивана Даниловича за митрополичью благосклонность, помимо Успенского собора, стали каменные церкви апостола Петра и Иоанна Лествичника (в Кремле), храм Спаса на Бору, кремлевский Архангельский собор. Ни одна из этих построек не дошла до наших дней. Последняя из них, Спас на Бору, была варварски уничтожена большевиками. Но в середине XIV века вся Русь с изумлением смотрела, как юная Москва украшается каменным зодчеством пышнее древних городов Суздальской земли.

Летопись называет Ивана Даниловича «боголюбивым» и «мнихолюбивым». Эти слова соответствуют как его политике, так и природному складу его личности.

Иван Данилович являет собой образец «крепкого семьянина».

Он всегда держался интересов рода. Поддерживал братьев, заботился о детях, не ссорился с женами. Их у князя было две — Елена (или Олена) и Ульяна. Происхождение обеих покрыто мраком [87]. Первая из них стала супругой Ивана Даниловича, скорее всего, в середине 1310-х годов. Князь любил ее, и она родила ему четырех сыновей и четырех дочерей. Почти все дети дожили до зрелого возраста.

В 1331 году Елена скончалась, перед смертью став монахиней с именем Соломонида. На следующий год ее заменила Ульяна. Этот брак явился не столь плодовитым. Ульяна, предположительно, родила лишь одну или двух дочерей. Но она угодила Ивану, знаком чего стал обширный удел, переданный ей по завещанию. Ульяна надолго пережила мужа.

Старший брат Ивана Калиты Юрий многое потерял из отцовского наследия. Москва лишилась Переяславля-Залесского и Костромы. Под напором Твери князь чудом сохранил земли, когда-то отобранные у Рязани: Коломну, Лопастну и меньшие волости. Иван Данилович не потерял ничего. Он только приумножил достояние рода.

Как уже говорилось, в 1339 году, отправляясь в Орду, Иван Калита составил завещание. По этому документу наилучшим образом виден его характер.

Помимо самой Москвы с окрестностями и «тянущих» к ней исстари Можайском, Звенигородом, Кремичной, Рузой, Серпуховом и Сурожиком, Иван Данилович распределяет между сыновьями и вдовой многочисленные «купли». Так именует он богатые села, приобретенные им в разных областях Руси: на Новгородчине, под Владимиром, близ Костромы, рядом с Ростовом и т. п. За не столь уж долгое княжение свое он так или иначе приобрел полтора десятка сел. В совокупности они составляют большое княжество… рассыпанное по соседним княжествам. Купли Ивана Калиты не нарушали ничьих прав на княжение, но давали огромные доходы его семейству и обеспечивали московских государей превосходными плацдармами для будущего наступления на земли иных правителей. Формально он ничего не присоединил. По сути присоединил очень многое.

Очевидно, уже после того, как было составлено завещание, Иван Данилович купил половину города Галича с волостью [88]. Кроме того, он покупал в Орде ярлыки на временное управление отдельными областями — Угличем, Белоозером, половиной Ростовского княжества.

Вот почему Иван Калита — собиратель Руси. Он прежде всего собирал русские земли в единую большую вотчину вокруг Москвы. Если же не мог навсегда закрепить за своим родом новую область, то хотя бы укладывал в корзину Даниловичей временную власть над ней. С этой точки зрения, он был еще и собирателем власти. А пока власть его оставалась твердой и законной, Москва изнутри осваивала еще один кусок Руси, привязывая его к себе экономически, приучая к своему первенству. Потом — при внуках, правнуках Калиты — эта землица все равно становилась московской.

Рачительный хозяин, он с великой тщательностью перечисляет, кому из сыновей достанутся золотые цепи, пояса, чаши, кто заберет серебряное блюдо, а кто — «коробочку золотую». Заглянув на женскую половину, Иван Данилович пересчитывает обручи и мониста, фиксируя, что — жене, а что — дочери Фетинье. Не забыть о дорогой одежде! Сыну Семену — «кожух черленый жемчужный, шапка золотая». Сыну Ивану — соболья накидка…

На протяжении многих лет Иван Данилович «ставил» московское хозяйство, растил его, укреплял, а когда надо — бросал средства, полученные от его использования, на военные предприятия, на обширное строительство, на расходы в Орде. Серебро московское много раз перешибало в политических баталиях удаль князей-соперников. Теперь, будучи уже немолодым человеком, Иван Данилович хотел, чтобы сыновья не разорили, не сломали отлично налаженный механизм. А потому тщательно записывает, какие еще ресурсы потребуют особого внимания. Вот, например, скот. Не так велика земля Московская, чтобы о ней забыть в завещании. Ложатся на пергамен строки: «А что есмь дал сыну своему Семену стадце, а другое Ивану, а иными стады моими поделятся сынове мои и княгиня моя».

Полжизни Иван Данилович стремился поладить с Церковью. И теперь, готовясь дать Небесному Судии последний отчет, этот «крепкий хозяйственник» не мог отделить простое и доброе пожертвование от возможности напоследок еще раз «сманеврировать средствами». Дорогую одежду и еще, пожалуй, серебряные пояса… так… и часть серебряной посуды… и 100 рублей серебряной монетой — «раздать попам». Все равно каким! Наследники разберутся. Дело-то божеское, какие уж тут расчеты. А вот «блюдо великое о четырех кольцах» — заметный ресурс. Отдать просто так? Ну… почти просто так. Пусть отправят «Святей Богородици Володимерской» [89]! Сыну Семену еще предстоит побороться за Владимир, так пускай же тамошнее духовенство получит дорогой подарок, авось в нужный час отблагодарит.

Не напрасно прозвище его «Калита» получило два принципиально разных объяснения. Слово это означает «кошель». Иван Данилович умел создавать богатство и слыл, надо полагать, одним из состоятельнейших князей Руси. По другой версии, кошель он носил для того, чтобы всегда можно было подать милостыню. Весьма возможно, обе трактовки верны. Крепкая вера и преданность Церкви органично соединялись в этом человеке с выдающимся скопидомством. И если бы кто-то обозвал его скопидомом, то Иван Данилович не оскорбился бы: для него это слово прозвучало бы как похвала. «Скопить дом» — что тяжелее дается правителю в эпоху всеобщего разорения?

Поделив между наследниками столицу княжества и прочие территории, Иван Данилович напоминает им: каждый может распоряжаться своим уделом, как пожелает, но нельзя забывать, что земля — общее владение. И если татары отберут какие-нибудь ее части, то сыновьям и вдове следует поделиться своими угодьями с тем, кто потеряет свою вотчину.

Князь благополучно вернулся из Орды, но подошел ему последний срок. Бог забрал его 31 марта 1340 года, позволив перед кончиной принять иноческий чин. Тело его легло в им же возведенном кремлевском Архангельском соборе.

Ивану Даниловичу достался редкой силы политический талант. Многие на Руси умели храбро выйти в поле, сразиться, потратить силы своей земли в лихой молодецкой сшибке или в дорогостоящих переговорах с Ордой. Этот человек отличался от всех остальных железным пониманием: прежде чем силу можно будет потратить, ее следует вырастить. И он растил московскую силу медленно, упорно, отводя потенциальные угрозы и расшибая в щепы любого врага, выступавшего против Москвы открыто. Никогда не торопился. Ничего не упускал в мелочах. Нив чем не склонялся к авантюре. Он как будто занят был тонким искусством выращивания кристалла в очень неблагоприятной среде. А потому действовал только наверняка. Не любил напрасно рисковать. И умер соответственно: тихо, спокойно, не в сече, не в дальних краях, не в Орде, а на перине, в окружении любящей семьи.

Подготовил сменщиков и сдал хозяйство в полном порядке…

Семен Гордый Суровый правитель

Великий князь Московский Семен Иванович стал идеальным правителем и для своего княжества, и для всей Руси в ту пору, когда вся она была объята хаосом междоусобиц и тьмой политической раздробленности.

Семен Иванович унаследовал от отца, Ивана Калиты, практический склад ума, от прадеда, Александра Невского, — полководческий талант, а само время воспитало в нем склонность к жестким методам правления. Он жил в условиях, когда сколько-нибудь крупные государственные образования, недавно возникнув, разваливались на глазах, никто никому не хранил верности, война следовала за войной, русские дрались между собой с ужасающей жестокостью, а Орда высасывала из Руси все соки. Поневоле князь должен был усвоить суровость и даже свирепость в делах державного правления.

Семен Иванович родился осенью 1317 года. Именем своим князь пользовался как прозвищем: при крещении он получил другое имя — Созонт. Но оно явно не подходило к его княжескому званию, а потому в быту оказалось заменено более уместным — Семен.

Раздавая земли потомству, щедрее прочих Иван Калита наделил в завещании старшего сына. Ему достались Можайск, Коломна, часть Москвы, а с ними два десятка сел, деревень, слободок. Ему же Иван Данилович завещал «4 чепи золоты, 3 поясы золоты, 2 чаши золоты с женчуги, блюдце золото с женчугомь с каменьемь. А к тому еще… 3 блюда серебрена». Остальным наследникам достались более скромные уделы.

Твердо надеясь на старшего сына, Иван Калита завещал ему: «А приказываю тобе, сыну своему Семену, братью твою молодшую и княгиню свою с меншими детми, по Бозе ты им будешь печалник». Великий князь явно был уверен: сын — взрослый человек, опытный политик, он ни в чем не подведет род.

В Московском княжестве установился порядок, согласно которому всеми землями правил не один только старший в роду, а, по большому счету, весь род. Княжество являлось общим владением семейства, и его многое множество раз делили и переделивали. Сила рода опиралась на единство и взаимную поддержку всех, кто в него входил. Вместе они могли удержать свое земельное богатство, а рассорившись, теряли силу. Поэтому семейным единством на Москве очень дорожили.

В начале 1350-х годов Семен Иванович после каких-то неурядиц заключил с братьями договор, укрепляющий их союз. В начальных строках документа говорится: «Быти ны (мы) заодин до живота [90]. А брата своего старейшего… чтити в отцово место». Далее, ближе к концу, сказано: «А где я всяду на конь, там и вы сядете на своих вместе со мною. А где сам я не всяду, а понадобится мне вас послать, вы всядете на коней без ослушанья. А если что-то недоброе учинится без моего ведома и без вашего, без ведома моего тысяцкого или наших наместников, мы исправим это, а нелюбья нам между собой не держати». В договоре также заходит речь о некой интриге богатого и влиятельного боярина Алексея Петровича Босоволкова-Хвоста. Семен ему не благоволил, а брат Иван, кажется, оказывал покровительство. В конечном итоге на Хвоста обрушились тяжелые кары.

Иван Данилович обучил сына главному секрету московской политики, приносившему успех за успехом: что бы ни происходило, а с Ордой следует ладить! Как минимум дважды ездил туда Семен Иванович еще в княжение своего отца. А после его смерти, по разным подсчетам, — пять или шесть раз. И всегда добивался своего. В 1340 году Иван Калита скончался. Его наследник сейчас же уехал к хану и добыл там ярлык на великое княжение.

За все годы правления Семен Гордый не удостоился от Орды ни единой карательной рати. Руси его дипломатический дар, его воля и его серебро принесли мир. Москва не нарывалась на открытый конфликт, как это делала Тверь. И она уцелела, сохранила власть над страной, да и всем подвластным князьям обеспечила покой. Иной образ действий, как это не раз подтверждалось, приносил только одно: тяжкая пята могущественной Орды опускалась на русские города, трещали кремли, горели посады…

Пока Орда сохраняла подавляющую силу, московский политический курс являлся оптимальным. Но его следовало обеспечивать звонким металлом. И Семен Иванович брал с русских земель много, а ослушников наказывал. Вот причина крайне напряженных его отношений с Новгородом Великим.

Пока государи московские недели и месяцы проводили в Орде, новгородцы чувствовали себя вольными людьми. Настолько вольными, что порой банды ушкуйников нападали на города, подчиненные великому князю. И уж подавно без всякой охоты делился Новгород деньгами. На его земли татары наведывались редко, а платить за жизнь и благополучие соседей, таких же русских, но только «низовских», не хотелось…

Новый князь с таким порядком мириться не стал. Вернувшись с ярлыком на великое княжение, Семен Иванович отправил доверенных людей в Торжок собирать дани. И, как говорит летопись, «почаша сильно делати». Иными словами, нажимать. Новоторжцы отправились с поклоном в Новгород. Оттуда скоро явились с небольшой ратью новгородские бояре, тайно вошли в город, арестовали великокняжеских наместников и иных служильцев с семьями. Месяц новгородские войска стояли в Торжке. К Семену Ивановичу отправили послов с дерзким обращением: «Еще ты не сел у нас на княжении, а бояре твои уже творят насилие!» Новоторжцы ждали большой рати из Новгорода, но общество новгородское разделилось во мнениях. Простой люд, избегая войны, не позволил собравшемуся войску уйти в Торжок.

Тогда восстала «чернь» новоторжская. Затея собственной знати опереться на помощь Новгорода в борьбе с Москвой грозила крупными неприятностями: новгородцы отказали в помощи, а оставаться один на один с могущественным великим князем город не хотел. Тамошних бояр восставшие ограбили, дворы их разбили, села опустошили, а людей великого князя освободили. Униженные, чуть ли не догола раздетые, бояре бежали в Новгород. Малой новгородской рати пришлось уйти из Торжка.

Наконец Семен Гордый явился к Торжку с полками всей «низовской Руси». Судя по новгородской летописи, князь заключил с Новгородом мир «по старым грамотам, на всей воле новгородской» и крест целовал, «а князю даша бор по волости 1000 рублев на новоторжцех». Но московская летопись открывает неудобную для Новгорода правду: да, просили у Семена Ивановича мира «по старым грамотам», и он дал; но фраза насчет «воли новгородской» — пустое бахвальство. За попытку проявить непокорство вечевая республика заплатила высокую цену: «Даша великому князю Семену Ивановичу черный бор по всем волостем новгородским да тысячу рублев на новоторжцех, и посла князь великы Семен наместники своя в Новгород». Всего несколько слов разницы — а какое отличие по существу! «Черный бор» означал исключительно тяжелое обложение всей Новгородской земли данью. А отправка наместников великого князя в сердце Новгородчины — страшный удар по гордости вечевиков: до сих пор они сами выбирали себе князей, а тут Москва посадила им по своей воле даже не князя, а его подручников.

За все время правления Семен Иванович уделил Новгороду лишь три недели. Князь явился туда и, видимо, рассуживал большие тяжбы, которые наместники не могли решить без него. Правда, в 1343 году его повелением «поставлена бысть церковь каменная на Городище — Благовещение». Богатый подарок Новгородчине! Но и он содержал в себе намек, неприятный для местной знати. Городище — резиденция князей в Новгороде Великом. Ставя там дорогой каменный храм, Семен Иванович утверждал право московского княжеского рода всегда занимать эту резиденцию.

Пять лет спустя случилась история, безнадежно испортившая репутацию Семена Ивановича среди новгородцев. Те позвали великого князя возглавить оборону против наступающих шведов, а его отвлекли ордынские дела. Мало того, брат Иван, отправленный выполнить эту боевую работу, то ли сробел, то ли счел ее безнадежной, а потому отказался от дела, нимало не княжив, не оказав городу никакой помощи.

Когда Семен Иванович уйдет из жизни, новгородцы отправят в Орду послов, тщетно добиваясь того, чтобы хан устранил Московский княжеский дом от великого княжения. У них имелись на то серьезные причины. Для Руси хорош был Семен Иванович, но не для всей. Новгород добра от него видел мало.

Семен Гордый оценивал Новгород не как врага, но как ослушника. И Орда не являлась его врагом: с татарами не хватало сил враждовать, требовалось смиряться. Серьезный, энергичный и крайне опасный враг угрожал Москве с другой стороны — литовские князья. Именно с ними Семен Иванович много лет вел «большую игру» и в конечном итоге поставил себя так, что литва боялась задевать его.

В самом начале правления Семена Ивановича литовцы приходили к Можайску, сожгли посад, но кремль не взяли. Позднее литва давила на Великий Новгород, силой захватывая мелкие городки и заставляя откупаться более крупные.

Зато на Москву от опаснейших литовских правителей Ольгерда и Кейстута бежал их неприятель, виленский князь Евнутий. Семен Гордый принял его как дорогого гостя и даже способствовал его переходу из язычества в православие. Литовец получил в крещении имя Иоанн, а московский правитель — живую угрозу для власти своих недругов в Литве, человека, который в перспективе мог стать «карманным монархом».

Евнутий-Иоанн позднее вернется на родину, а между Ольгердом и Семеном Ивановичем ляжет трещина. Литва в ту пору кипела воинской силой, билась со всеми соседями подряд, счастливо завоевывала земли. Москву она еще не рассматривала как опасного противника, но тут вдруг почувствовала серьезное сопротивление.

Ольгерд даже отправил в Орду своего брата, новогрудского князя Кориата с сыновьями «просити себе помощи на великого князя Семена». Московский правитель нанес ответный удар незамедлительно. Его послы-«киличеи» доложили хану Джанибеку о недавних разорительных походах Ольгерда на ханский «улус» — Новгородчину. Москва умела вести дела с Ордой намного лучше литовцев. В итоге хан выдал Семену Ивановичу Кориата, его сыновей и дружину как пленников. Татарский посол Тотуй отвел их к Москве.

В следующем году, по словам летописи, «Ольгерд приела послы на Москву к Семену князю со многими дары и с честию великою, прося мира и живота братьи своей; князь же Семен отпустил с честию Корьядову чадь ко Ольгерду». Стороны заключили мир. Москва, получив за пленников богатый выкуп, можно сказать, «сравняла счет» в противоборстве с мощным противником.

Позднее Семен Иванович еще раз показал силу. Он собрал полки «низовской Руси» и отправился в большой поход из-за какой-то размолвки с литвой и Смоленском (причина ее не ясна). На сей раз с ним просто побоялись воевать: литва и смоляне прислали послов и купили мир «многими дарами».

Можно констатировать: Семен Иванович продемонстрировал безоговорочное лидерство в отношении Северо-Восточной Руси. Он мог поднять ее воинские силы для большого наступательного предприятия. С ним опасались связываться, а значит, опасались тревожить набегами подвластную территорию.

Великий князь проявлял очень большое внимание к интересам Церкви. Видимо, еще Иван Калита учил сына: нельзя спорить с нею, следует жить в ладу. Церковь сохраняла единство на всем пространстве раздробленной Руси, от ее слова зависело многое. А главу ее, митрополита, утверждали в далеком Константинополе, отправляя на Русь со свитой. Отношения Семена Ивановича с греком-митрополитом Феогностом складывались непросто и негладко. Но общий язык им найти удалось.

Так, явившись осенью 1342 года с братьями из большого похода к ордынскому хану, Семен Иванович распорядился: следует украсить Успенский и Архангельский соборы Кремля. Первый из них «расписывали» митрополичьи живописцы-греки, второй — русская «дружина»: художники Захарья, Иосиф, Николай. Позднее стены многих московских церквей покрылись фресками, а некий мастер Бориска отлил десяток колоколов. Иными словами, за пышностью и благолепием храмов при Семене Ивановиче следили тщательно, не жалея средств.

Незадолго до кончины московский правитель устроил с суздальским князем Константином Васильевичем «снем», то есть съезд «про причет церковный».

Митрополит Феогност и Семен Иванович действовали совместно и в другом щекотливом деле. В южнорусском городе Галиче появилась особая митрополия, выделенная из состава общерусской. С начала XIV столетия она вела «мерцающее» существование: то она есть, то ее нет. В 1340-х годах Галицкая митрополия попала под контроль литовских князей. Это раскалывало единое тело Русской церкви. Московский князь и Феогност добились от константинопольских властей безоговорочной ликвидации особой митрополии в Галиче (1347). Ответным даром Семена Ивановича и других князей стала присылка денег на ремонт константинопольского храма Святой Софии.

Великому князю и митрополиту удалось договориться между собой и о том, кто сменит уже немолодого Феогноста. От имени церковного и светского владык Руси к императору и патриарху отправилось посольство. Перед ним поставили задачу: на Русскую митрополию Константинополь должен поставить русского кандидата, а именно епископа Владимирского Алексия.

Вот как говорит о Семене Ивановиче летопись: «Сей князь великий Симион Гордый наречеся, зане не любяше крамолы и неправды, но вся обличаемыя наказуя; сам если мед и вино пияше, но николи до пиана упивашеся и пианых терпети не можаше; войны не люби, но воинство готово… в чести содержа. В Орде бысть от ханов и князей в велицем почтении; и если дани и дары невеликия даяша, и сам имения немного собираше, но при нем татаре не воеваху отчину его; он многи пленные испроси и искупи. Князи же все рязанские, тверские и ростовские толики подручны себе имел, яко вся по его глаголу творяху; новгородцы не смеяху намеснику его что-либо противно речи…» Летописное свидетельство известно лишь в пересказе историка В. Н. Татищева, и потому его подлинность вызывает сомнения. Но летописи подтверждают эту характеристику хотя бы отчасти: из Орды Семен Гордый всякий раз возвращался, успешно решив свои проблемы. Воевал и впрямь мало, но вызывал у соседей ужас. Новгородцев смирил…

Этот человек — прирожденный правитель и полная противоположность младшему брату Ивану, который взойдет на престол после него. Семен Гордый был силен и тверд в державных делах и несчастен в семейных, а его преемник нашел в семье счастье, но с великой натугой волок телегу государственных забот.

Семен Иванович был женат трижды. Первой его супругой стала дочь литовского государя Гедимина Айгуста, в крещении Анастасия. Муж пережил ее. Московские Рюриковичи искали себе жен, подчиняясь политическим надобностям. Выгодный брак обеспечивал прочность союза с могущественным соседом. Первая свадьба, произошедшая еще до того, как Семен Иванович взошел на великокняжеский престол, закрепила мирные отношения Москвы с литовцами. Второй брак князь заключил, уже приняв великое княжение. И вновь не отступил от соображений политической пользы. Его супругой стала дочь смоленского князя Федора Святославича Евпраксия. Смоленск лежал между московскими владениями и литовскими. Для Москвы сильные позиции там давали очевидную политическую выгоду. Но брак не сложился: источники донесли до наших дней жутковатую легенду, будто княгиня оказалась жертвой колдовства и на брачном ложе представала перед мужем в облике мертвеца… Так или иначе, Семен Иванович скоро отправил ее назад, к отцу. Честь несчастной женщины спасли другим браком, от которого пошел род князей Фоминских. Однако подобное поведение выглядело скандально. Церковь в лице митрополита Феогноста посмотрела на это с неодобрением. Когда великий князь решил жениться в третий раз, ему пришлось заручиться благословением самого патриарха Константинопольского. Третьей его женой стала тверская княжна Мария Александровна. Следствием брака стали добрые отношения с сильным государством — Тверью. Этот брак, к счастью, заладился. Кажется, муж любил жену, доверял ей… Но одно большое горе преследовало Семена Ивановича на протяжении всей взрослой жизни; князь так и не избыл его, забрав с собою в гроб. Все мальчики, рожденные его женами, умирали рано. Ни один не пережил отца. Два его последних, любимых и долгожданных, наследника умерли от чумы незадолго до того, как болезнь унесла самого великого князя.

Осталась только девочка — Василиса, сделавшаяся женой кашинского князя Михаила.

К 1353 году Семен Гордый как правитель вошел в полную силу. Но именно тогда, при полновластии, он скоропостижно скончался. Его правление прервалось, будто стремительный бег коня, остановленного на всем скаку. От чумной эпидемии умер он сам и его дети.

На смертном одре ему оставалось выполнить последнее дело государя: составить завещание. То, что Семен Иванович получил от отца, — часть («жеребей») Москвы, Коломну, Можайск и множество сел, — он отдал своей жене. В ту пору княгиня носила его дитя под сердцем, и Семен Иванович надеялся, что хотя бы этот младенец выживет, а потом, дожив до возраста зрелости, получит все эти земли от матери… Ей же князь оставил часть золота и стад.

Завещание написано в спешке: как видно, уже и свет угасал в глазах гибнущего монарха. Но он возлагал всю ответственность за судьбу Московского княжества на двух младших братьев — Ивана и Андрея, а потому нашел в себе силы обратиться к ним с увещеванием: «А все… положил на Бозе и на своей братье, на князи на Иване и на князе на Андреи. А по отца нашего благословенью, что нам приказа жити заодин, тако же яз вам приказываю, своей братьи, жити заодин. А лихих бы… людей не слушали и… слушали бы… отца нашего владыку Олексея, тако же старых бояр, хто хотел отцу нашему добра и нам. А пишу вас се слово того для, чтобы не перестала память родителей наших и наша, и свеча бы не погасла».

Видя перед собой смерть родных и близких, видя ужас, гуляющий по московским улицам и княжеским палатам, надеясь на одного Бога, Семен Иванович все-таки напоминает братьям о благе рода: сделайте всё возможное, только бы он не погиб! Это наша общая свеча, нам следует ее уберечь от холодного ветра.

Как видно, не надеясь на тихого и невоинственного брата Ивана, умирающий правитель уравнял его с младшим братом Андреем в правах: тот, вероятно, был бойчее. Но Андрей ничего не успеет предпринять: его также коснется губительное дыхание чумы…

Зато Иван уцелеет. Именно он не даст погаснуть свече Московского княжеского дома. Именно ему достанется от вдовы старшего брата великое земельное богатство, ибо младенец ее не выживет. Именно Иван Иванович получит полное и безоговорочное старшинство в семье.

Даже самым грозным правителям после их смерти не оставляет Бог силы на земле…

Иван II Красный Помилованный Богом

Третьему сыну Ивана Калиты выпала счастливая судьба. Бог сохранил его в то несчастливое время, когда мог сгинуть весь московский княжеский род.

Иван Иванович появился на свет весной 1326 года. Его мать — горячо любимая Иваном Калитой княгиня Елена. В их семье царил лад.

Когда княжич достиг пятилетнего возраста, княгиня Елена ушла из жизни. Отец женился во второй раз. Однако сыновья его от первого брака не потерпели при этом никакого утеснения. По завещанию Ивана Калиты Иван Красный получил большой удел — Звенигород, Кремичну, Рузу, множество сел, деревень и слобод. Правителем всех этих владений Иван Иванович стал после кончины отца в начале 1340-х годов.

К тому времени он уже вошел в возраст отрочества. О делах его удельного правления известно немногое. Покорный воле старшего брата Семена, он ездил с ним в Орду и принимал участие в новгородских делах. Последние, кажется, складывались для него неудачно, так как по тихости характера своего он не сумел стать военным вождем в борьбе новгородцев со шведами. Вражеская армия осаждала Ореховец (Орешек), а он тянул с контрнаступлением; неприятель взял крепость, а он не решился собирать силы и идти ее отбивать. Он уехал, и новгородцы сами вышибли шведов… Не к чести князя закончилась эта история. В ту же пору князь неудачно женился. Его супруга скоро умерла, не оставив детей. Пережив долгий траур, Иван Иванович венчался второй раз. Его женой стала девушка из могущественного боярского рода Вельяминовых Александра (после смерти мужа она примет иночество с именем Мария).

А в 1353 году по Москве прошла с косою «черная смерть» — великая эпидемия чумы. Она «скосила» его старшего брата Семена и обоих его сыновей, не пощадила других представителей княжеского семейства, а вместе с ними и митрополита Феогноста. Множество москвичей легло в землю.

Московская земля опустела. Кремлевские палаты, ранее поражавшие многолюдством, лишились своих обитателей и их слуг. Ивану Ивановичу достался престол не столько княжеский, сколько кладбищенский…

Что делать? Оплакав родню, Иван отправился в Орду — бороться за ярлык на великое княжение. Если Москву и подчиненные ей малые городки он наследовал без спросу в Орде, то обширные земли и доходы от великого княжения, а также формальное старшинство между князьями Северо-Восточной Руси Иван Иванович мог получить лишь по воле хана.

Летописцы называют князя «Красным», то есть красивым [91], а также «милостивым». По всей видимости, он являл собой полную противоположность старшему брату — суровому правителю. Господь пощадил добросердечного красавца, вовсе не думавшего о столь высокой роли для себя или своего потомства. И кроткий князь, может быть не желая для себя таких трудов, впрягся в воз державных забот, как кошка, которую пристегнули вместо ездового пса.

Он мучился шесть лет, изо всех сил стараясь не растерять земли и власть, собранные прежними московскими государями. Орда выдала ему ярлык на великое княжение, а с 1355 года он также сделался и князем Новгородским. С враждебно настроенным суздальско-нижегородским властителем Андреем Константиновичем удалось поладить миром, обойдясь с ним любезно и одарив богатыми подарками.

Но, как на грех, выгорел кремль, а соседи, почуяв слабость обезлюженной Москвы, затеяли с нею свары. Рязанцы отбили богатый городок Лопастну, когда-то завоеванный у них Москвой. Наместника московского взяли в плен, мучили его, избивали, а затем отдали Ивану Ивановичу за выкуп. Не желая большого вооруженного противостояния, они дали Ивану Ивановичу за Лопастну несколько менее ценных волостей (в частности, Боровск), и на том пришлось помириться.

Москва издавна сильна была могучим боярством, стоявшим за князя. Иной раз при слабом князе бояре правили за него или, как в данном случае, направляли его деятельность. Княжеская прямая родня — Вельяминовы — имела при Иване Ивановиче огромное влияние на политический курс Москвы.

Но слабость княжеская грозила земле своеволием боярства. Так, в 1356 году на Москве был убит тысяцкий Алексей Петрович Хвост — ближайший служилец Ивана Ивановича, его доверенное лицо. Тысяцкого сгубили по заговору других бояр, возможно, тех же Вельяминовых. Затем московское боярство потянулось к удачливому рязанскому князю Олегу, покидая Ивана Ивановича. Кое-кого он позднее вернул: нет горше потери, чем сильные служильцы!

Феогносту назначен был преемник Алексий — тоже из московского боярского рода, в миру Елевферий-Симеон Бяконт. Литва долго не давала ему взойти на митрополичью кафедру. В конечном итоге Алексий все же стал митрополитом. Он прославится как великий пастырь нашей Церкви и, не менее того, как выдающийся государственный деятель. Впоследствии будет причтен к лику святых. Но на русских землях Великого княжества Литовского одновременно с ним появился другой митрополит — Роман, ставленник Ольгерда.

Политические дела шли, мягко говоря, с переменным успехом. Зато в делах семейных Иван Красный был счастлив: жена родила ему четырех детей, отличавшихся добрым здравием. Все они пережили родителя.

До наших дней дошло завещание Ивана Ивановича. Оно подводит итог его недолгого правления.

Княжество Московское пока еще очень невелико, и земли его легко можно разделить между сыновьями Дмитрием и Иваном, княгиней Ульяной (мачехой Ивана Красного), княгиней Марией (его женой) и «братаничем» Владимиром Серпуховским [92]. Так рачительный землевладелец делит свое хозяйство между потомством. Это еще не держава. Это еще очень большая вотчина. Из нее княжичу Дмитрию досталось самое большое богатство: Можайск да Коломна. Княжичу Ивану — Звенигород. Владимиру Андреевичу — Серпуховской уезд, который он получил от своего отца. Втроем они делят земли, полученные от Рязани в обмен на Лопастну. Княгиням отошли села и деревни, ибо других городов под рукой Москвы нет. А сама Москва разбита на «трети», и доход от нее княжеское семейство делит между собой — как акционеры большого предприятия делят дивиденды.

Князья московские пока не помышляют о том, чтобы передавать великое княжение — город Владимир с богатой областью вокруг него — по наследству. Этого в завещании нет. Иван Иванович предвидит: великое княжение его малолетние сыновья могут не удержать… Так и случится.

Более того, князь опасается потерять города, вроде бы давно пребывающие под властью Москвы. Он пишет: «А если, по грехам, имуть искати из Орды Коломны, или Лопастеньских мест [93], или обменьных мест Рязаньских, а, по грехам, случится так, что отъимется которое место, дети мои, князь Дмитрий и князь Иван, князь Володимер, и княгини в то место поделятся». Иными словами, территории, спорные с Рязанью, могут быть отобраны приказом из Орды. И тогда семейство должно переделить свои владения, дав пострадавшему родичу компенсацию за его потери.

По завещанию очень хорошо видно, сколь непрочным являлось состояние дел в роду московских князей Даниловичей. Груз тяжелый и опасный достался Ивану Ивановичу. Трудно ему было тащить его на себе, не готовился он к такой жизни в молодости. Но как избавил его Бог от «черной смерти», так и, наверное, помог без больших потерь доволочь невыносимое бремя до того момента, когда можно отдохнуть…

13 ноября 1359 года Иван Красный скончался.

Дмитрий Константинович Суздальско-Нижегородский Государь исчезнувшей державы

Учебники, романы и популярная историческая литература приучили образованного русского наших дней к совершенно искаженному образу удельной Руси. У подавляющего большинства тех, кто так или иначе интересуется историей нашей страны в XIV столетии, русская государственность того времени воспринимается через призму трех основных центров: Твери, Москвы и Новгорода. А всё остальное выглядит как периферия.

Это никоим образом не соответствует истине. Рязань, Смоленск, Брянск, Псков, Ростов являлись «тяжеловесами» в политической жизни того времени. Но еще более значительную роль играла могучая держава… о которой ныне пишут не больше, чем об Атлантиде.

Суздальско-Нижегородское княжество являлось весьма обширным по территории и густонаселенным государством. Если посмотреть на карту Руси XIV века, нетрудно заметить: Тверское и Рязанское княжества явно уступали ему по размерам, а Москва управляла вполне сопоставимой площадью. Княжество это обладало правом непосредственных сношений с Ордой. В 1347 году возникла самостоятельная Суздальская епископия. Вторая столица княжества — Нижний Новгород, молодой и быстро развивающийся центр, — стала опорным пунктом для экспансии на восток. Там велось собственное летописание. По словам историка Г. В. Абрамовича, «Нижний Новгород стал вторым по богатству русским городом после Москвы. В нем поселились ремесленники таких сложных по тому времени профессий, как литейщики колоколов, золотильщики по меди, архитекторы и каменщики. Нижний вел обширную торговлю с Востоком…». В состав княжения также входили заметный удел с центром в Городце, Унжа, Юрьевец на Волге и некоторые другие земли.

Естественно, обладая таким потенциалом, суздальско-нижегородские князья вступили в соперничество с Москвой.

Уже князь Константин Васильевич (1332–1355) пытается оттягать ярлык на великое княжение у Ивана Красного. Он имеет на то формальное право: его старший брат Александр Васильевич когда-то три года провел на великокняжеском владимирском столе одновременно с Иваном Калитой. На первых порах Орда с притязаниями суздальского рода не согласилась, но сын Константина Васильевича Дмитрий мечту родителя осуществил.

Он родился в 1322 году. К 1359 году, когда скончался Иван Красный, это был уже зрелый и опытный политик, по характеру — чуть-чуть авантюрист. К тому времени он уже несколько лет правил Суздальским уделом громадного княжества [94]. В Орде не надеялись на то, что малолетний московский князь Дмитрий (будущий Дмитрий Донской) справится с державными делами всей Руси. А может быть, планировали умерить растущую силу Москвы. В любом случае ордынцы отдали великое княжение Дмитрию Константиновичу, а тот принял его, зная, что придется насмерть схлестнуться с Москвой.

В 1360 году он сел на великий стол во Владимире и скоро наладил отношения с Новгородом: там приняли его наместников. Его также поддерживала коалиция соседей: Ростов, Галич, Стародуб, Белоозеро. Дмитрий Константинович взялся за дела с большой энергией.

В каком бы малолетстве ни прибывал московский князь, а московское боярство и митрополит Алексий (сам родом из бояр, служивших Даниловичам) твердо решили вернуть великое княжение. До поры Дмитрий Константинович отбивал их притязания в Орде. Но 1362 год подвел черту под его удачливостью. Москва вырвала у него великокняжеский престол.

Пользуясь расколом в Орде, Дмитрий Константинович нашел союзника в лице хана Амурата, противоборствующего с ханом Абдуллой (или Абдаллахом) — покровителем Москвы. Получив от него ярлык, собрав дружину, присовокупив к ней малый отряд татар и полк дружественных белозерцев, князь опять ворвался во Владимир. Там он сумел продержаться… всего две недели.

Московское воинство вышибло его из Владимира и разорило Суздалыцину. Просуздальская коалиция была полностью разрушена Москвой. Галицкий и стародубский князья даже лишились своих столов. В 1364-м Орда опять предложила Дмитрию Константиновичу ярлык. Но на сей раз, поразмыслив, князь без боя уступил его Москве.

Отказавшись от мечтаний о великом княжении, Дмитрий Константинович принес много добра Руси, став деятельным противником ордынского ига.

В 1367 году общие силы Дмитрия Константиновича и его младших братьев разгромили орду татарского хана Булат-Темира, вторгшуюся на их земли. Эта битва — славное преддверие общерусской победы на поле Куликовом. Да и разгром Мамая на Непрядве осуществился с участием суздальской рати. Множество суздальских бояр сложило головы в Куликовском сражении.

На деньги, полученные от удачного похода на волжских булгар, Дмитрий Константинович начал возводить каменный кремль в Нижнем и храм Николы на Бечеве. Новую богатую добычу принес поход на Казань 1376 года.

Погубили же сильную державу Суздальско-Нижегородскую нападения татар да еще распри между Дмитрием Константиновичем и его дерзким братом Борисом. В распрях приняли участие их дети, вооруженная борьба затянулась на многие годы. Как ни парадоксально, в одном из эпизодов этой усобицы Москва — бывший враг, ставший союзником, — помогла Дмитрию Константиновичу взойти на престол в Нижнем.

Что же касается столкновений с ордынцами, то очень большие потери понес Нижний во время несчастливой битвы на реке Пьяне в 1377 году. Обессилев, город не смог сопротивляться скорому вторжению Мамая, был захвачен и предан огню.

В 1380 году Мамая разбили на поле Куликовом. Его поражение дало Нижнему шанс восстановить прежнее величие. Осенью 1383 года Дмитрий Константинович скончался, успев поднять город из руин. Не дал Бог узнать князю, что дело рук его пойдет прахом из-за злодейства его собственного сына. Через 16 лет после смерти родителя князь Семен Дмитриевич навел татар на Нижний, и те разграбили город…

Результатом татарского разорения и междоусобных распрей впоследствии станет подчинение княжества Москве, свершившееся на рубеже XIV–XV веков. Полстолетия расцветало это государство, прежде чем стало частью Московской Руси. На протяжении краткого периода, всего несколько лет, у Нижнего Новгорода имелся реальный шанс оказаться в фокусе политической централизации Руси и даже заменить собой Москву как столицу будущей России. Но к началу XV столетия об этом шансе и помина не осталось.

Колоссальная держава распалась.

Некоторые признаки самостоятельности сохранили Суздаль и Городец. Там по-прежнему сидели князья из того же старинного рода, постепенно уступавшего свои политические права Москве.

Во второй четверти XV столетия разразилась большая внутренняя война между представителями Московского княжеского дома. Воспользовавшись ею, правнуки князя Дмитрия Константиновича Василий и Федор на время восстановили особое великое княжество в составе Суздаля, Нижнего, Вятки и Городца. Оно получило права полной независимости от Москвы. Василий и Федор поставили на Дмитрия Шемяку, добившегося великого княжения на Москве. Если бы он победил, то в центре Руси появилось бы новое могучее государство, корнями уходящее в XIV век. Но после того как Дмитрий Шемяка потерпел поражение и возобладал его неприятель Василий II Темный, проект суздальско-нижегородских князей рухнул. Всякий их «суверенитет» скоро исчез. С начала 1460-х годов коренной их вотчиной, Суздалем, безраздельно владеют московские государи. Зато при дворе московских государей видное место получат потомки суздальско-нижегородских правителей — князья Шуйские.

Дмитрий Донской Победитель Орды

Осенью 1350 года у князя Ивана Красного родился первенец Дмитрий. В младенчестве он не считался претендентом на великокняжеский стол: имелись кандидаты с большими правами, чем сын небогатого удельного князя. Но время само убрало иных наследников с его пути.

В возрасте девяти лет Дмитрий Иванович стал великим князем Московским. Предки оставили ему в наследство богатое «хозяйство»: множество городов и земель, постепенно богатевших и поднимавшихся от тяжелого времени ордынских «ратей», погромов и непосильных поборов.

В третьей четверти XIV столетия на Руси после многовекового перерыва вновь начали изготавливать собственные монеты. А это показатель экономического подъема. В первую очередь монетной чеканкой занялись богатый торговый центр Нижний Новгород и Москва — столица сильнейшего княжества.

Пока князь Дмитрий Иванович рос, со всеми важными делами разбирались боярское правительство и митрополит Алексий (1355–1378). Они действовали в добром единстве и сохранили основные завоевания прошлых лет.

Труды столь значительной персоны, как святитель Алексий, достойны особого внимания. Если бы не его политический дар, здание Московской державы могло бы рухнуть в малолетство Дмитрия Ивановича. Если бы не его благочестие, русское монашество тех времен не испытало бы невиданного взлета.

Как политик митрополит Алексий пользовался в Москве огромным влиянием. Фактически он возглавлял правительство при малолетнем князе. Ему позволительно было заключать договоры о мире и войне и даже начинать крепостное строительство. Святитель последовательно действовал в пользу Москвы. Бывало, даже отлучал от Церкви политических противников великого князя. Этот курс отчасти объясняется стремлением Алексия продлить стабильное существование Московского княжества — ведь именно там теперь находилась митрополичья кафедра! Любые войны, мятежи, разорения на Московской Руси могли нарушить спокойное и безмятежное существование Русской церкви. Но имелись у него и другие резоны: нет ничего доброго в усобицах с точки зрения христианской нравственности; наличие мощного центра единения в Москве избавляло Русь от бесконечного междукняжеского «раздрая» и «нелюбия»; поддерживая Москву, святитель Алексий поддерживал мир.

Митрополит был сторонником мирных отношений с ордынцами. Он дважды посещал Орду и совершил там чудо — исцелил от слепоты ханшу Тайдулу, снискав тем самым у ее сына, хана Джанибека, благорасположение к православной церкви.

Кроме того, святитель Алексий при согласии и поддержке великого князя Дмитрия Ивановича начал большую монастырскую реформу и деятельно способствовал ее успеху.

До середины XIV столетия большинство русских монастырей, как правило, содержалось на средства основателя (ктитора). Такими ктиторами были великие и удельные князья, бояре. Конечно, они могли оказывать самое широкое влияние на иноческую жизнь обителей. В свою очередь, ктиторские монастыри имели слабое политическое значение. Большие «общежительные», независимые от ктиторов обители времен домонгольской Руси были забыты. Монахи жили каждый в своей келье, одевались и питались в соответствии с личным достатком. Основатели таких монастырей могли обрести там нешумное место для богомолья, для отдыха от дел на старости лет, да и для семейной усыпальницы.

Но в середине XIV столетия положение изменилось. Московская митрополичья кафедра провела масштабную реформу русского монашества. В новых обителях (и прежде всего в Троицком монастыре игумена Сергия Радонежского) вводится общежительный, или «киновиальный», устав иноческой жизни. Этот устав — строже «особножительного», процветавшего в русских обителях того времени. В соответствии с ним всё имущество монастыря принадлежало иноческой общине во главе с настоятелем. Монахам не полагалось иметь собственного имущества. Трапезу они принимали за одним столом, одежда их не различалась. Все были равны перед властью игумена и «старцев» — располагавших наибольшим духовным авторитетом монахов. Община могла быть больше или меньше: до двухсот и более. Но во всех случаях на долю монашества приходилось немало ручного труда («рукоделия») и забот о всей общине.

Количество новых, киновиальных монастырей росло стремительно. В XV столетии обители с «особножительным», или «келиотским», укладом уступили им численное первенство. А духовное и политическое влияние общежительных монастырей существенно превосходило влияние их предшественников. Они были более самостоятельными в экономическом отношении и быстро богатели, поскольку путь к «стяжанию» богатств отдельным монахом навсегда закрыла общинная собственность на имущество. Таким образом, открылся путь к улучшению материального быта всей общины… Киновиальные монастыри сыграли решающую роль в масштабной колонизации Русского Севера. Кроме того, они стали крупнейшими культурными и политическими центрами Русской церкви.

В XIV столетии начинается один из самых ярких процессов в исторической судьбе Руси: монастырская колонизация северных и восточных окраин страны. Это был ни с чем не сравнимый выплеск энергии!

Ожерелье старинных наших обителей, возникших в то время, впоследствии назовут «северной Фиваидой», или «Русской Фиваидой», сравнивая с древним египетским монашеством, поднявшимся у Фив. Вся пестрота городов, биение делового нерва, вся некрасивая громада политики тут обретали смысл и оправдание. И если бы Русь дала миру только одну эту молитвенную тишину, только монастырские стены в чащобной глухомани, только подвиги пустынников, постников и подвижников на берегах неспешных северных рек и вечных озер, то и тогда лоно ее следовало бы признать плодоносным и благословенным. Иноческое подвижничество, расцветшее в наших северных обителях, стало одним из прекраснейших полотен в галерее мирового христианства.

Монастыри были форпостами высокой культуры в диких, неосвоенных землях, первостепенными центрами живописи и книжности. Монастыри становились также центрами православного миссионерства, и они же могли сыграть роль крепостей — главных баз сопротивления неприятелю в военное время.

По воле митрополита Алексия было основано немало новых обителей, в том числе подмосковный (ныне московский) Спасо-Андроников монастырь, кремлевский Чудов монастырь, Владычный Серпуховской монастырь. Все они стяжали впоследствии добрую славу. Похоронить себя митрополит завещал в любимом Чудове монастыре. Впоследствии Русская православная церковь канонизировала его.

На протяжении многих лет Дмитрию Ивановичу, митрополиту Алексию и московскому боярству пришлось вести нелегкую борьбу за первенство Москвы на Руси.

В начале 1360-х годов суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович дважды выторговывал у ордынцев великое княжение, и дважды москвичи вынуждали его отступиться. Москва не боялась мести со стороны Орды: там шла бесконечная усобица, да и разбирались в хитросплетениях внутриордынских интриг москвичи гораздо лучше, чем кто бы то ни было на Руси. Теперь в русских землях все решала не очередная татарская «рать», а собственная сила. Ее у Дмитрия Константиновича явно не хватало для того, чтобы отнять у Москвы роль ведущей политической силы региона.

Московское княжество быстро расширялось. Московский государь и московское правительство не довольствовались ярлыками на временное управление соседними территориями, их просто присоединяли к Москве — намертво, навсегда. Именно при Дмитрии Ивановиче Москва превратила великое княжение в свою постоянную принадлежность. А это не только Владимир, но и целая гроздь городов, соединенных с ним, — прежде всего Кострома и Переяславль-Залесский. Дмитрий Иванович попросту передал великое княжение по наследству сыну.

Если сравнить завещание Ивана Красного и завещание его отпрыска, станет видно: за 29 лет княжения Дмитрия Ивановича Московское княжество выросло в несколько раз. Помимо великого княжения, к нему отошли часть Ростовской земли, вторая половина Галича, Дмитров, Калуга, Белоозеро, Углич, другие волости.

К концу 1360-х в Москве был возведен новый кремль — белокаменный, вместо старого, деревянного. Крепостью такого уровня не располагал никто из политических соперников Москвы.

Когда Дмитрий Иванович подрос, его княжество оказалось под угрозой вторжения новой силы, показавшей свою мощь всей Восточной Европе. Началась борьба между двумя молодыми и сильными державами — Великим княжеством Литовским и Москвой. Основным предметом раздора стала Тверь: обе стороны стремились утвердить там свое влияние. А тверские князья пытались возобновить свое главенство на Руси, воспользовавшись противоборством двух гигантов. Трижды литовские армии направлялись к Москве во главе с опытным полководцем великим князем Ольгердом. С каждым разом им приходилось все туже. Первый набег ознаменовался разгромом московского передового полка при Тростне, осадой Москвы и разорением подвластных ей земель. Белокаменный кремль оказался тогда спасительным убежищем для княжеской семьи и самого Дмитрия Ивановича. Но уже в третью «литовщину» (1372) московская рать остановила литовское войско на дальних подступах. Впоследствии уже воеводы Москвы тревожили походами Литовскую Русь. Некоторые тамошние князья поспешили перейти на службу к Дмитрию Ивановичу. А в 1375 году и гордая Тверь признала старшинство Москвы.

Древнерусский летописец оставил потомкам подробное описание Дмитрия Ивановича, вошедшего в года зрелости: «…Дороден, чреват вельми (то есть имел крупную фигуру. — Д. А), власами, брадою черен, взором же дивен… Он не был книжным человеком, но духовные книги имел в самом сердце» — то есть не отличался ученостью, но верой был крепок. По стилю правления великий князь в большей степени являлся не дипломатом, а воином, и старался решать внешнеполитические проблемы вооруженной силой. Да и разбираясь с вопросами внутренней политики, князь проявлял большую суровость. Так, боярин Иван Васильевич из знатного рода Вельяминовых затеял заговор против великого князя из-за того, что не получил от него высокой должности московского тысяцкого (руководителя ополчения), принадлежавшей его отцу; он был казнен. А тверскому князю Михаилу Александровичу пришлось посидеть в заточении у «гостеприимного» Дмитрия Ивановича.

По своему образу действий Дмитрий Иванович напоминал Михаила Тверского и, отчасти, своего покойного дядю Семена Гордого. Он не располагал миролюбием и стратегическим умом Даниила Московского. Иван Калита был благочестивее его, да и сильнее как политик. Михаил Тверской, очевидно, превосходил в воинском искусстве и личной отваге. Но по неуклонной твердости характера Дмитрий не имел равных. Во всяком случае, среди русских князей XIV столетия. Каменный человек. Очевидно, такой объединитель и требовался стране, когда настало время общими силами совершить великое дело.

В 70-х годах XIV века Московская Русь уже не признавала над собой власть Орды и не платила ей дани. В 1374 году в Переяславле-Залесском прошел съезд князей Северо-Восточной Руси, прибывших на торжества в честь рождения сына Дмитрия Ивановича, Юрия. Так проявилось новое, только-только рождающееся единство Руси. Жесткость московского политического курса может быть оправдана созданием под эгидой Москвы этого единства: без него борьба с Литвой и Ордой не имела ни малейших шансов на успех.

В Орде видели опасность московского своеволия и старались разжечь на Руси междоусобицы, посылали в набеги большие отряды. В ответ русские войска сами вторглись на земли Орды. Обе стороны готовились к большой войне, «прощупывали» силы друг друга. В 1377 году большое русское войско потерпело поражение на реке Пьяне. В 1378 году татарское войско во главе с мурзой Бегичем появилось на Рязанщине. Объединенная рать московской коалиции разбила его при попытке форсировать реку Вожу.

Если раньше генеральное боевое столкновение с Ордой не обещало Руси ничего, кроме тяжелого поражения и очередного разорения, то теперь у русских появился шанс. Во-первых, Москва могла собрать под своими стягами многих князей, чего раньше не получалось из-за политической раздробленности. Во-вторых, апогей ордынского могущества миновал. Со второй половины 1350-х годов Орда — в кризисе. Там свирепствует кровавая смута, ханы убивают друг друга, вступают в кровопролитные сражения, раздирают ранее единое государство на части. Иными словами, то, что прежде являлось слабостью Руси, теперь стало слабостью Орды.

Ордынский эмир Мамай захватил власть над значительной частью ордынских владений — хотя формально никаких прав на господство у него, человека «нецарской крови», не было. Ордой правили ханы-чингизиды. Чтобы удержать бразды правления, Мамаю требовался победоносный поход на Русь, полное подчинение непокорной Москвы. В 1380 году он вышел с разношерстной, многонациональной армией против Руси. Помимо самих татар и отрядов итальянских наемников, Мамай набрал в свое войско представителей разных народов, подвластных Орде. Источники называют отряды, состоявшие из выходцев с Северного Кавказа и Закавказья. К этому интернациональному воинству также присоединился большой конный корпус волжских булгар.

Великий князь, выступивший против него в поход, получил благословение от игумена Сергия Радонежского. У Дмитрия Ивановича собралась боевая сила из разных городов: к москвичам присоединились большая рать серпуховского князя Владимира Андреевича, ростовцы, суздальцы, белозерцы, владимирцы, ярославцы, ратники из Костромской, Стародубской, Северской земель, дружины многочисленных удельных городков Московского княжества, Переяславля-Залесского, Углича. Были здесь и два литовско-русских князя — Андрей Ольгердович Полоцкий и Дмитрий Ольгердович Брянский. И это еще не вся Русь! От участия в войне уклонились рязанский князь Олег Иванович и тверской князь Михаил Александрович. Но из Холма, издревле «тянувшего» к Твери, из Мурома и, видимо, из Пронска, исстари «тянувших» к Рязани, подмога прибыла. Близ Коломны армию Дмитрия Ивановича догнал новгородский конный отряд: недавно вечевая республика заключила мирный договор с Москвой, и честные новгородцы решили оказать ей помощь в святом деле. Великий князь Литовский Ягайло не пришел на помощь ни к Мамаю, ни к Дмитрию Ивановичу, ожидая их взаимного ослабления. Литовцы и рязанцы решились лишь «пощипать» небольшие отряды общерусской коалиции, расходившиеся по своим городам после битвы, да пограбить обозы с добычей [95].

Москве удалось собрать невиданную армию. Даже до Батыева разорения, в относительно благополучные времена конца XII — первой половины XIII века, никто не мог сконцентрировать военную мощь Северо-Восточной Руси! Теперь это удалось. Не одно княжество, не два и не пять — вся страна выходила на поле.

Прежде в открытых боевых столкновениях с татарами удача редко улыбалась русским. И теперь малодушные ратники разбегались по домам прямо на марше. Но большинство укрепило сердце, положилось на Бога и добралось до мест, где расположился Мамай.

В Московском княжестве особо почитали Пресвятую Богородицу. В день ее Рождества, 8 сентября 1380 года, две могучие армии вступили в сражение на поле Куликовом близ устья реки Непрядвы, за Доном [96].

Сражение стало противоборством конницы. Пешими отрядами не располагали обе стороны, или, возможно, незначительное количество пехоты мог выставить Мамай.

Вот ход сражения, как он восстанавливается по источникам. Ордынцы, их союзники и наемники таранят русские полки, вкладывая в прямые удары всю свою колоссальную мощь. Под их натиском гибнут сторожевой и передовой полки, едва держится большой полк — основа всей позиции. Как сообщает летопись, «бысть долгое время брань крепка зело и сеча зла. Весь день секлись, и пало бесчисленное множество убитых с обеих сторон, и помог Бог князю великому Дмитрию Ивановичу». Конный бой обычно скоротечен, лошади быстро выматываются, полки теряют организованность. Очевидно, на поле Куликовом конные резервы вводились в бой последовательно, а отдохнувшие от первой атаки силы могли вновь наносить удар. Фактически это была битва на взаимное истощение.

В долгом противоборстве московские воеводы сохранили решающий козырь. Когда ордынцы «увязли» в борьбе с основными силами русских на левом фланге, наиболее слабом, и ряды наших ратников начали пятиться, из-за леса нанес удар засадный полк. Эта неожиданная контратака привела Мамаевы полчища в состояние паники. Ордынцы бежали с поля боя, бросая скот, доспехи и прочее имущество; русские отряды гнали их и рассеивали. Мамай со срамом бежал в окружении свиты, теряя армию и свою необъятную власть…

В память о великой победе на поле Куликовом была сложена героическая поэма «Задонщина». Рассказ о разгроме Мамая завершается в ней такими словами: «Тогда князь великий Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, полки поганых [97] вспять поворотили и начали их бить и сечь жестоко, тоску на них наводя. И князья их с коней низвергнуты, и трупами татарскими поля усеяны, а реки кровью их потекли. Тут поганые рассыпались в смятении и побежали непроторенными дорогами в Лукоморье, скрежещут они зубами своими, раздирают лица свои, так причитая: “Уже нам, братья, в земле своей не бывать, и детей своих не видать, и жен своих не ласкать, а ласкать нам сырую землю и целовать зеленую мураву, а в Русь ратью нам не хаживать и даней нам у русских князей не испрашивать”. Застонала земля татарская, бедами и горем наполнившаяся; пропала охота у царей и князей их на Русскую землю ходить. Уже нет веселья в Орде. Вот уже сыны русские захватили татарские наряды, и доспехи, и коней, и волов, и верблюдов, и вина, и сахар, и убранства дорогие, тонкие ткани и шелка везут женам своим. И вот уже русские красавицы забряцали татарским золотом. Уже всюду на Русской земле веселье и ликованье. Вознеслась слава русская над хулой поганых».

Численность русских и ордынских войск на Куликовом поле неизвестна даже приблизительно [98], так же как неизвестны и цифры потерь с обеих сторон. Но судя по количеству погибших тогда аристократов — князей и бояр — битва отличалась необыкновенным ожесточением и победа в ней стоила дорого. Сам великий князь лично участвовал в сече и получил тогда ранение. Впоследствии за Дмитрием Ивановичем закрепилось почетное прозвище Донской — в честь битвы на Куликовом поле, где он был предводителем православного воинства. В 1988 году Русская православная церковь причислила его к лику святых.

В 1382 году новый ордынский властитель, хан Тохтамыш, пришел с большой армией под Москву и осадил город. Великого князя не было в столице, он собирал войска для отпора Тохтамышу. Митрополит Киприан также покинул город. Однако москвичи, затворив ворота, решили защищаться до последней крайности. Попытки ордынцев взять город не принесли успеха. Летопись впервые сообщает о применении на Руси огнестрельного оружия именно в 1382 году: стрельба с московских стен наносила страшный урон осаждающим. В конце концов защитников города хитростью принудили открыть ворота. Татары ворвались в Москву, запалили ее и подвергли разгрому. Хан распустил отряды с целью штурма и разграбления других городов. На Волоке русская рать князя Владимира Андреевича Серпуховского нанесла ордынцам чувствительное поражение. Тогда Тохтамыш, не дожидаясь серьезного контрудара из Костромы или от Волока, очистил город. Его полчища начали отступление с добычей и полоном.

Власть ордынцев над Русью восстановилась. Какое же значение имела битва на поле Куликовом? Северо-Восточная Русь научилась, как в старину, собираться воедино и бить даже самого многочисленного противника. Единство русских земель постепенно нарастало, в то время как огромная Орда слабела и раскалывалась на более мелкие государства. После Куликова поля окончательное прощание с ордынским игом стало делом времени.

Время, примыкающее к триумфу на поле Куликовом, к сожалению, отмечено не только великим подъемом национального и религиозного чувства, но и попытками великого князя поставить под контроль Церковь — великую силу, которая столь много дала ему. События, связанные с этими неблаговидными действиями Дмитрия Ивановича, известны под общим названием «замятии на митрополии».

В 1378 году скончался митрополит Алексий. Зная о скорой кончине, он пожелал видеть в преемниках Сергия, основателя Радонежской обители.

Преподобный Сергий в ту пору считался духовным светильником православной Руси. Он родился в семье ростовских бояр то ли в 1314-м, то ли в 1322 году. С первых лет жизни отрок Варфоломей (так звали Сергия до пострига) чувствовал тягу к Церкви и особенно к монашеству. По свидетельству жития святого, составленного его учеником Епифанием Премудрым, уже в детские годы вокруг него творились чудеса. Вместе со старшим братом Стефаном он принял монашество и поселился в 1337 году в глухой лесистой местности. На холме Маковец они выстроили деревянный храм во имя Святой Троицы. Не выдержав тягот неблагоустроенной жизни, Стефан покинул брата и отправился в Москву. Там он поселился в Богоявленском монастыре. История жизни Сергия трогает русское сердце отдаленным, но явственно слышимым зовом: оставь всяческую корысть, уйди из города, уйди в места дикие и пустынные, на остров посреди озера, в чащу, в пещеру и там, в тишине, размышляй о Боге, взывай к Нему, тогда Он ответит. Сергий удалился от суетной жизни. Он отыскал место, где молчаливое сосредоточение на диалоге с Господом, на мыслях о Нем ничем не могло быть прервано. Вести о благочестивом человеке, избравшем опасную и скудную жизнь пустынника, разнеслись по округе. Вокруг деревянного домика Сергия выросла маленькая община учеников — всего 12 человек, по числу апостолов у Христа. В 1354 году епископ Афанасий Волынский поставил Сергия во игумены. Настоятель Свято-Троицкого монастыря на Маковце ввел общежительный устав, столь необычный на Руси. Так с маленькой лесной обители началась великая реформа русского монашества. Духовный авторитет Сергия был необыкновенно высок. Время от времени он покидал свой маленький монастырь и отправлялся в дальние походы, увещевая князей Русской земли отказаться от междоусобных войн. В 1380 году игумен дал благословение общерусской рати, отправлявшейся на войну с Мамаем.

Но когда ему, быть может, самому достойному пастырю монашества на всей Руси, предложили стать митрополитом Московским после кончины Алексия, Сергий решительно отказался. Не для того он забрался в лес и там одиноко молился Богу, чтобы переселиться в шумную Москву и заняться делами большой политики. Сергия упрашивали сам великий князь и московская знать. Тщетно! Игумен Радонежский стоял на своем.

Тогда на место Алексия великий князь захотел поставить своего доверенного человека, попа Митяя, скоропостижно сделавшегося иноком с именем Михаил. Сего «новоука в монашестве» и притеснителя московского духовенства великий князь попытался «провести» через церковный собор как преемника Алексия. Но на соборе не сложилось единодушия. И в Константинополь, на утверждение патриарху, отправились два претендента: Михаил-Митяй и епископ Суздальский Дионисий. Вместе с тем на Московскую митрополию желал взойти также большой книжник болгарин Киприан, до смерти Алексия духовно окормлявший некоторые западнорусские области.

Киприан попытался было самочинно занять митрополию. Но его, ограбив, вышибли из Москвы самым оскорбительным образом.

Михаил-Митяй умер по дороге. Заемными письмами, по которым он мог получить у греков изрядные деньги, воспользовался его спутник Пимен — настоятель Горицкого монастыря в Переяславле-Залесском. Явившись в Константинополь, он объявил себя претендентом на митрополию и получил у патриарха соответствующее подтверждение. Серебро, взятое в долг, сыграло свою роль. Дионисию же, не располагавшему столь веским «аргументом», дали всего лишь почетный сан архиепископа.

Дмитрий Иванович, узнав о самоуправстве Пимена, разгневался. Виновник отправился в ссылку, а Москва под звон колоколов приняла Киприана.

Вся эта недостойная возня получила продолжение. Киприан, вызвав недовольство великого князя, вновь утратил власть над Московской кафедрой. Призвали Пимена. Но к нему, лукавцу, не было ни доверия, ни уважения.

Великий же князь нимало не унимался. Имея здравствующего, хотя и нежеланного митрополита, он в 1383 году отправил к константинопольскому священноначалию кандидата на его замену — того же Дионисия. Человек высокой монашеской школы, непримиримый противник ересей, он смотрелся бы на митрополии много достойнее Пимена. Его патриарх утвердил, но литовцы задержали Пимена на обратном пути и не отпустили из своих владений. Дионисий ушел из жизни, так и не добравшись до Москвы.

Пимен, формально изверженный из сана, должен был совершить два путешествия к грекам. Его мытарства и злоключения кончились печально. Не добившись своего, он скончался на чужбине в 1389 году, отлученный от Церкви.

Выбора больше не оставалось. Единственный, пусть и не любимый великим князем, претендент на Московскую кафедру, Киприан получил полное признание у наследника Дмитрия — Василия I. Ибо в том году, когда расстался с жизнью странный митрополит Пимен, Господь позвал к себе на суд и Дмитрия Ивановича. «Замятия на митрополии» пришла к финалу, и, кажется, сам Бог подвел ей итог…

Евфросиния-Евдокия Московская Верная супруга

Будущая супруга Дмитрия Донского родилась в семье одного из крупнейших политиков Руси того времени — суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича. Большая, но непрочная, можно сказать, эфемерная держава, которой он правил, оказывалась то врагом, то союзником Московского княжества. И брак его дочери Евдокии с шестнадцатилетним московским князем Дмитрием Ивановичем имел все признаки политического альянса. Предположительно, сам преподобный Сергий Радонежский, желая мира на Руси, помог договориться о его заключении.

К тому времени княжне исполнилось 13 лет — она появилась на свет около 1353 года. У ее супруга все главные деяния были еще впереди: и строительство белокаменного кремля, и победа на Куликовом поле. Пока что он немногим проявил себя в большой державной работе.

Несмотря на политическую подоплеку, брак двух молодых людей удался. Евдокия Дмитриевна осчастливила мужа двенадцатью детьми. Двое из них, Василий и Юрий, впоследствии займут Московский великокняжеский престол.

Их супружество не омрачалось ничем, помимо тяжелой вооруженной борьбы, которую приходилось вести Дмитрию Ивановичу с литвой и Ордой. Изнемогая в этом противостоянии, князь находил отдохновение и поддержку в своей жене. До наших дней дошло завещание Дмитрия Донского от 1389 года. По его тексту видны и большая любовь князя к жене, и огромное доверие к ней.

Дмитрий Иванович позаботился о ее «вдовьем прожитке» так, как прежде никто из московских правителей не заботился о супругах. Евдокии Дмитриевне он завещал большой удел, разбросанный по разным областям подвластной ему державы. Туда вошло с полсотни городков, сел, деревень, слободок, в том числе Верея, Канев, Песочна, Кропивна. Пользовалась княгиня и доходами от владений в самой Москве. После смерти супруга она сделалась одним из богатейших земельных собственников Северной Руси. Кроме того, ей достались золото, серебро, стада…

Но это еще не всё. По тексту завещания князь рассыпал множество напоминаний своим сыновьям: слушайтесь мать и не «вступайтесь» в ее имущество! В первых же строках документа говорится: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, се яз, грешный худый раб Божий Дмитрий Иванович, пишу грамоту душевную целым своим умом. Даю ряд сыном своим и своей княгине. Приказываю дети свои своей княгине. А вы, дети мои, живите заодин, а матери своее слушайте во всем».

Далее следует: «А по грехом, которого сына моего Бог отъимет, и княгиня моя поделит того уделом сынов моих. Которому что даст, то тому и есть, а дети мои из ее воли не вымутся». Иначе говоря, Дмитрий Иванович оставлял на свою супругу большое государственное дело: определять, кому из его сыновей какая доля достанется из выморочного имущества братьев. Если же скончается старший сын Дмитрия Ивановича, Василий, то обязанность переделить между братьями все огромное наследие — опять-таки у Евдокии Дмитриевны.

Еще более серьезная и ответственная задача: «А у которого сына моего убудет отчины, чем есми его благословил, и княгиня моя поделит сынов моих из их уделов. А вы, дети мои, матери слушайте». То есть Евдокия Дмитриевна получала право отбирать у своих сыновей часть полученной по завещанию земли и отдавать тому из них, кто неожиданно потерял часть своих владений.

И в финале: «А приказал есми свои дети своей княгине. А вы, дети мои, слушайте своее матери во всем, из ее воли не выступайтеся ни в чем. А который сын мой не имет слушати свое матери, а будет не в ее воли, на том не будет моего благословенья».

Доселе ни одна женщина не получала столько власти на Москве. Завещание Дмитрия Донского сделало его вдову крупным политическим деятелем, во многом поставило выше его наследника — Василия I. Между тем, когда скончался отец, Василию уже исполнилось 18 лет и он считался полностью взрослым человеком.

Евдокия целомудренно блюла память покойного супруга на протяжении без малого двух десятилетий. Она отличалась большим благочестием, щедро творила милостыню, до крайности умерщвляла плоть воздержанием — такой запечатлела ее церковная традиция.

Именно Евдокия Дмитриевна основала в Московском кремле Вознесенскую обитель, которую впоследствии стали называть «Стародевичьим монастырем» [99]. Позднее, в 1393 году, княгиня распорядилась возвести большой каменный храм во имя Рождества Богородицы — также на территории кремля. Храм частично сохранился до наших дней. На средства княгини велось большое церковное строительство и в Переяславле-Залесском.

В 1407 году она удалилась в учрежденный ею Вознесенский монастырь, где вскоре приняла иноческий постриг под именем Евфросинии. Ее монашество продлилось недолго — всего несколько недель. Но до своей кончины инокиня Евфросиния успела отдать важное повеление: обитель должна украситься новой каменной церковью (прежде тамошние постройки были деревянными). 7 июля она скончалась. К тому времени строительство началось, и державную монахиню погребли там, где в скором времени предстояло подняться новому храму.

Современный историк Л. Е. Морозова указала на особое внимание Евдокии Дмитриевны к летописанию и живописи.

В 1395 году знаменитый мастер церковной живописи Феофан Грек начал расписывать основанный ею Рождественский храм. Видимо, сама княгиня пригласила его в Москву — «ведь трудно предположить, что кто-либо другой стал заниматься украшением построенной ею церкви». Возможно, и позднее Феофан Грек расписывал фресками русские храмы именно по инициативе Евдокии Дмитриевны. Исследовательница выдвигает смелую гипотезу, согласно которой княгиня помогла художнику «собрать талантливых русских мастеров, включая ставшего потом знаменитым иконописцем Андрея Рублева». Кроме того, по ее предположению, не кто иной, как Евдокия Дмитриевна заказала составление большого летописного свода, вошедшего в русскую историю под названием Троицкой летописи [100]. Видимо, она следила за работой летописцев и активно вмешивалась в нее там, где желала утвердить правильное отношение к тому или иному персонажу, событию. Прямые свидетельства на сей счет отсутствуют, однако участие княгини в делах летописания и приглашение ею Феофана Грека хотя бы для росписи одной Рождественской церкви весьма вероятны.

Русская православная церковь прославила княгиню как святую в чине преподобных. Память ее отмечается 17 (30) мая и 7 (20) июня. В 2007 году появилась высокая церковная награда — «орден преподобной Евфросинии, великой княгини Московской». В 2010 году во имя святой Евфросинии был освящен столичный храм на Нахимовском проспекте. Туда перенесли часть от ее мощей. Ныне она почитается как одна из небесных покровительниц города.

Василий I Владыка осколков

В конце XIV — начале XV века над Русью несколько раз нависала грозная опасность масштабных вторжений с востока. Между тем после Тохтамышевой рати Москва долгое время не могла полноценно играть роль объединителя национальных сил в борьбе с внешней опасностью.

Московским княжеством правил сын Дмитрия Донского Василий I. Он родился в 1371 году, а на великое княжение взошел в 1389-м. Ему достались осколки прежнего могущества Москвы. И главной задачей Василия Дмитриевича стало восстановление ее сил.

Изучая его на первый взгляд неяркое, исполненное горечью потерь и лишь на последнем отрезке спокойное и стабильное правление, невозможно отрешиться от одной грустной мысли. Несколько государей московских копили силу. Понемногу, не торопясь, ведя бесконечную политическую игру без козырей на руках, но с умом и несгибаемым упорством, они создали зачаток великой державы. Дмитрий Донской вывел всю мощь этой державы в поле. И что же? Насколько ее хватило? Два-три раза как следует ударить по ордынцам да сдержать победоносный натиск литвы на восток. Всё! Потом ресурсы закончились. Объективно и Орда, и литва во второй половине XIV столетия оставались намного сильнее, богаче, многолюднее коалиции русских княжеств, возглавленной Москвой. Василию I досталась страна, надорвавшая жилу. Он мог дать ей время на выздоровление и новое усиление, а мог бросить в отчаянную вооруженную борьбу с ордынской и литовской глыбами остатки ее былой мощи. Московский правитель избрал первый путь. Не очень-то красивый, лишенный героизма и даже порой унизительный… зато оптимальный.

Этот человек сочетал в себе дипломатический талант, осторожность и должную твердость. Ему пришлось править в очень тяжелое время. Не желая отправлять в жерло новой большой войны потрепанную Русь, он более склонялся к гибкости, нежели к использованию военной мощи. Историки спорят по поводу личности этого человека: что более руководило им — ум изворотливого тактика или дюжинная робость? Похоже, все-таки в большей степени первое. Робкий человек вряд ли продержался бы на великокняжеском престоле 36 лет. Особенно в эпоху бурь и потрясений…

Василий Дмитриевич знал Орду, как никто другой из Московского княжеского дома. В отрочестве он несколько лет провел в заложниках при хане Тохтамыше. Бежав из Орды, он нашел пристанище сначала у молдавского господаря, потом в Литве и вернулся домой долгим кружным путем. В странствиях своих он познакомился с литовским князем Витовтом и сговорился о женитьбе на его дочери Софье.

Василий Дмитриевич вел гибкую, порой уступчивую политику по отношению к могущественной в то время Литве. Дело тут не только в родственных отношениях с Витовтом. Василий I желал обезопасить княжество с запада. При Василии Дмитриевиче Витовт захватил Смоленск, прошел с огнем и мечом по Рязанщине. Москва ему в этом не препятствовала: как Смоленск, так и Рязань в числе ее союзников никогда не значились. А вот за свои права на Новгород с Псковом и за покорность этих городов великий князь готов был вести войну с кем угодно. Вечевую республику он усмирял вооруженной рукой. За убийство одного сторонника Москвы великий князь мог лишить жизни десятки новгородцев. Он также пытался отторгнуть часть новгородских земель, но не преуспел в этом. На угрозу Витовта Пскову Василий Дмитриевич ответил боевым выходом московских войск (1406). Используя неприязнь между Ордой и Литвой, великий князь получил от татар отряд в подмогу. Чувствуя нарастающую на востоке силу, ко двору Василия I перебегали опальные русско-литовские князья. Он также решился на контрудар, когда литовцы взяли Одоев (1408). Василий Дмитриевич не хотел воевать с Великим княжеством Литовским: оно пребывало на пике своей силы, Москва ему значительно уступала. Но время от времени показывал западному соседу границу его притязаний. Армии сходились, но ни тесть, ни зять не решались начать битву, и стороны договаривались мирно.

Зато на Руси у него были развязаны руки, и в 1390-х годах Василий I присоединил к Москве Нижний Новгород, Городец, Муром, иные волости. Целый куст нижегородских князей оказался у него в подчинении. К концу правления Василий Дмитриевич обладал даже большим ресурсом, чем его отец.

Все достижения Василия I были поставлены на карту летом 1395 года. В южнорусские земли с колоссальной армией явился среднеазиатский завоеватель Тамерлан, или Темир-Аксак, как именовали его русские летописи. Войска Тамерлана захватили Елец. Великий князь собрал войска и направился к Коломне. В планы московского командования входило дать бой на Оке — она служила естественным оборонительным рубежом Московской Руси. Вся Русская земля с тревогой ждала страшного врага и готовилась дать ему отпор. Митрополит Киприан велел перевезти из Владимира в Москву древнюю святыню — чудотворную икону Владимирской Божьей Матери, написанную, по церковному преданию, евангелистом Лукой [101]. 26 августа 1395 года москвичи собрались, чтобы встретить святыню. Впоследствии стало известно, что в тот же день Тамерлан покинул Русь, не решившись пойти к Москве.

«И бысть в граде Москве радость велика», — сообщает летопись. Отступление Тамерлана связали с заступничеством чудотворной иконы. Сам этот день стали отмечать как большой церковный праздник — Сретение (встреча), а за городом, в месте встречи, был построен Сретенский монастырь.

В отношениях с Ордой Василий I сочетал покорность и жесткость. Проведя столько времени среди ордынцев, он знал, а может быть, чувствовал, когда они сильны, а когда слабы. Поэтому время от времени отправлялся в Орду за ярлыками, платил дань, изъявлял подчиненное положение, но чуть только видел в Орде слабость и смуту, сейчас же прекращал выплаты и выводил войска бить татар. Чаще всего Василий Дмитриевич своего достигал. Но один раз он все-таки просчитался.

В Золотой Орде утвердился сильный правитель Едигей. В 1399 году он разбил армию Витовта на реке Ворскле. Власть ордынцев на русских землях давно была не та, что в 1382 году, после Тохтамышева разгрома Москвы. Едигей стремился упрочить ее и в 1408 году вторгся в пределы Московского княжества. Нападение было неожиданным, времени на сбор полков ордынцы не дали. Василий I с семьей отправился в Кострому, чтобы сконцентрировать там отряды со всей Северо-Восточной Руси.

Оборону Москвы возглавил удельный князь Серпуховской и Боровский Владимир Андреевич, талантливый полководец, прозванный Храбрым. Это одна из крупнейших фигур русской истории XIV века. Владимир Андреевич приходился Ивану Калите внуком и занимал видное место в семействе московских Рюриковичей-Даниловичей. Князь превосходил Василия I и возрастом, и опытом. Какое-то время он конфликтовал с венценосным родичем. Но затем помирился, получив приращение к своему уделу. Владимир часто возглавлял войска в дальних походах и сражениях, добился ярких успехов на бранном поле: совершал удачные набеги на литву, нанес решающий удар Мамаю в ходе Куликовской битвы 1380 года, разбил отряд Тохтамыша в 1382-м. В его правление Серпухов украсился Высоцким монастырем. Само его имя и прежние победы внушали надежду москвичам. Когда в столице началось смятение, перераставшее в мятеж, князь Владимир не дал мятежникам помешать защите города. Подойдя к городу, Едигей встал в селе Коломенском. Осада продлилась несколько недель, но не дала татарам ни единого шанса на успех. От московских стен их отбивали стрельбой. К тому же из Орды пришли тревожные вести о мятеже. Едигею пришлось отказаться от своего плана. Взяв выкуп, он отступил. Столица была спасена.

Однако цена за нерасторопность в военных делах оказалась непомерно высокой: татарские отряды сожгли тогда Нижний Новгород, Ростов, Дмитров, Городец, Переяславль-Залесский… Множество русских пленников ордынцы безнаказанно угнали к себе. Едигеев набег показал: Русь достаточно сильна, чтобы отбиться от ордынцев, но ее оборона слишком громоздка и неповоротлива. Большей мобильности и эффективности военной системы удалось добиться лишь в эпоху Московского централизованного государства, когда политическая раздробленность Руси больше не мешала собирать войска и бросать их в бой по единому плану.

Но и при Василии I Русь сумела взять своего рода «реванш». В 1424 году орда татарского «царевича» Куидадата была разгромлена русскими под Рязанью. Великий князь послал туда войска, но они не успели: южнорусские князья сами разбили неприятеля.

При беглом взгляде на княжение Василия I в глаза бросается его нежелание всерьез, масштабно воевать. Умирая в 1425 году, великий князь даже назвал чужеземного правителя Витовта первым среди тех, кому завещал заботу о своем сыне Василии. Но эта его смирная политика избавила Русь от риска новых потерь и дала ей время залечить раны. Василий Дмитриевич обеспечил тишину на своей земле. И эта тишина дала появиться многому доброму.

При нем поднялся кремлевский Благовещенский собор, расписанный в 1405 году Феофаном Греком, Андреем Рублевым и Прохором с Городца. При нем были достроены церковь Успения в Симонове монастыре и каменный же Троицкий собор Троице-Сергиева монастыря. При нем из-под кисти Андрея Рублева явилась икона Святой Троицы [102]. Эта икона одаривает всякого, кто встанет перед нею, необыкновенной гармонией, хотя была создана в эпоху войн и смут.

Василий I I Темный Упрямец

Московские князья правили своей землей подобно тому, как рачительные хозяева-вотчинники управляют земельными владениями. Рядом с ними всегда были родичи, и собственность на огромную вотчину была не столько единоличным правом князя, сколько правом всего княжеского рода.

Со времен Ивана Калиты братья московского государя традиционно становились крупными удельными князьями, уделы поменьше получали иные родственники, например сыновья, и обязательно — вдова прежнего правителя. Она нередко играла видную роль в московской политике. Таким образом, княжество оказывалось семейным владением. Роль «продолжения семьи», или «второго круга семьи», играли боярские роды, из поколения в поколение служившие государям московским. В их число постепенно включались князья и бояре с земель, попадавших под власть Москвы. Этот порядок складывался в течение полутора веков, и вся правящая верхушка княжества была им вполне довольна. Однако сила удельных князей всегда грозила целостности княжества, а процветание его зависело от «семейного мира» и отношений правящего княжеского дома с боярством. Только в XVI столетии уделы перестанут быть силой, по-настоящему опасной для государей, и отойдут на второй план в политической жизни страны.

Во второй четверти XV столетия мир оказался нарушенным, и это привело к катастрофическим последствиям.

В Московском княжеском доме было две традиции престолонаследия: от отца к сыну и от старшего брата к младшему, минуя сыновей старшего брата. Обе они применялись в равной мере. К началу XV столетия «отчина» использовалась при передаче московского стола четыре раза, а «братчина» — два раза. В Твери, Рязани и Суздале «братчина» шла в ход чаще. В Ростове преобладала «отчина». В Смоленске они выпадали с примерно равной частотой. Иными словами, единого порядка на Руси не существовало. На Москве постепенно утвердилась первая из традиций, полностью вытеснившая вторую. Но этому предшествовала страшная внутренняя война, продлившаяся четверть века и унесшая множество жизней. На протяжении века Московский княжеский дом хранил единство, однако на сей раз оно оказалось расколотым.

В 1425 году скончался великий князь Василий I. Он передал власть своему сыну, десятилетнему Василию Васильевичу (Василию II), а также его матери Софье Витовтовне. Это шло вразрез с интересами младшего брата Василия I, князя Юрия Дмитриевича, владевшего огромным уделом, куда входили Звенигород и Галич. Он был опытным и удачливым полководцем, зрелым мужчиной, на него указывало правило «братчины». Более того, завещание Дмитрия Донского позволяет думать, что великий князь предполагал передачу ему престола после Василия I (а если не престола, то хотя бы удельных земель Василия). Но завещание Дмитрия Донского составлялось до того, как Василий I женился и у него родился сын. Поэтому у государя-мальчика были все права на власть по «отчине».

Юрий Звенигородский не смирился с этим и начал борьбу за Москву и великое княжение. После нескольких лет противостояния престол все-таки был закреплен за правителем-ребенком. Однако для начала нового «раунда» военных действий требовался только повод. Старшего сына Юрия Звенигородского, князя Василия, неосторожно обвинили в краже драгоценного пояса из великокняжеской казны. Это произошло на свадьбе великого князя, при большом стечении людей, и обида сына вызвала решительные действия отца. Юрий Звенигородский разбил на Клязьме московскую рать и въехал в столицу. Теперь он получил возможность объявить себя великим князем. Его неудачливый племянник Василий II получил в удел Коломну.

Тут впервые сыграла роль необычайная крепость московского политического порядка: столичные бояре не желали его рушить. Они опасались наплыва чужаков из Галича, отказывали в повиновении Юрию Дмитриевичу и отъезжали к Коломне. Тот, не чувствуя себя в силах удержать город, отдал его племяннику и вернулся в свой удел. Но Василий II стремился к полному разгрому дяди. В результате его армия опять потерпела поражение, а Заклятый враг Юрий Дмитриевич вновь въехал в Москву и вновь стал великим князем. Ему удалось восстановить древнюю справедливость, однако правление его длилось недолго: в 1434 году Юрий Дмитриевич скончался. Верховная власть сначала ненадолго перешла к его сыну Василию, а затем опять вернулась к Василию II. Его двоюродный брат подвергся ослеплению. Отсюда прозвище Василия Юрьевича — Косой.

Будучи внуком Дмитрия Донского, Василий II имел задиристый нрав при полном отсутствии военного таланта. Лично храбрый человек, он был скверным полководцем и недальновидным политиком. Это легко объясняется: рано умерший отец просто не успел научить маленького сына премудростям «работы» государя. Когда Василий Васильевич возглавлял воинство, поражение становилось делом времени. Однако у него имелось одно важное для правителя качество: твердая воля. С необыкновенным упрямством он выкарабкивался из самых тяжелых обстоятельств, цеплялся за любую возможность обратить поражение в победу. Великий упрямец, он много раз терял престол, но возвращал его себе, даже превратившись в жалкого пленника или беспомощного инвалида.

В 30-40-х годах XV века Василий II терпит несколько поражений от сравнительно небольших сил татар. 1445 год ознаменовался военной катастрофой: московская рать была разбита под Суздалем, сам великий князь оказался в плену у ордынцев. Выкуп за него потребовали чудовищный, просто разорительный… Лишь пообещав сполна уплатить его, Василий II освободился из плена.

Война вспыхнула с новой силой. Великий князь Василий Васильевич не пользовался популярностью. Бесчинства ордынцев, прибывших в Москву вместе с ним, вызвали в народе ропот. И князь Дмитрий Юрьевич Шемяка, один из сыновей Юрия Звенигородского, в 1446 году налетом захватил Москву. Василия II, уехавшего на богомолье, захватили в плен в Троице-Сергиевой обители, ослепили и заставили, целуя крест, поклясться в том, что больше он не будет претендовать на престол. Незрячий князь получил впоследствии прозвище Темный. Затем Шемяка выделил бывшему великому князю Вологду в удел и отправил его туда.

Правление Шемяки привело к усилению уделов и поставило на грань гибели единую систему управления Московской Русью. Этот правитель оставил по себе память как беззаконный человек. К тому же при нем выпущена была монета, содержавшая меньше чистого серебра, чем раньше. От него пострадали аристократические роды, выступавшие на стороне Василия II. Всё это не расположило к Шемяке ни народ, ни столичное боярство.

Сторонники свергнутого Василия II вновь составили коалицию. Игумен Кирилло-Белозерского монастыря Трифон отрешил опального правителя от крестоцеловальной клятвы. Противники Шемяки действовали быстро и решительно. В 1447 году князя Дмитрия Юрьевича заставили покинуть Москву — недолго же длилось его правление!

Несколько лет военное противоборство еще продолжалось, однако в 1450 году всё было кончено: московская рать покорила Галич, удельную столицу Шемяки. Сам он бежал в Новгород и собирался продолжить войну. Однако в 1453 году его постигла смерть от отравления. По всей видимости, московское серебро решило исход войны вернее, чем московская сталь. А может быть, новгородцы сами решили избавиться от человека-проблемы, крепко ссорившего их с могучей Москвой…

Рассчитывая на слепоту Василия II, его политические противники пытались лишить Москву ее силы и власти, накопленных в течение предшествующих полутора веков. После смерти Шемяки Новгород вступил в открытый вооруженный конфликт с великим князем, однако в 1456 году потерпел поражение. Новгородцы должны были подписать выгодный для Москвы Яжелбицкий договор. Позднее в самой столице возник заговор, подавленный весной 1461 года с чрезмерной суровостью.

Последние годы жизни Василий II опирался на сына Ивана, сделав его соправителем. Тот рано получил самый черный политический опыт и не позволял противникам отца лишний раз поднять голову.

На счастье Василия Васильевича, в супруги ему досталась княжна Мария, дочь удельного князя Ярослава Боровского. Это была терпеливая и мудрая женщина. Она родила мужу восьмерых детей и преданно следовала за ним и в счастье, и в несчастье.

Если бы не верность, энергия и упорство московского боярства, столь бесталанный правитель, как Василий II, не усидел бы на престоле. Несокрушимые плечи виднейших боярских родов держали его на плаву и подталкивали наверх из новых и новых безнадежных ситуаций. Армия московской знати всегда выступала на его стороне и оказывалась решающей силой в междоусобной войне. Следовательно, боярство склонно было до последней крайности защищать тот «вотчинный порядок» управления Московским княжеством, который сложился еще в XIV столетии.

Со смертью Василия II пойдет на убыль долгая удельная эпоха на Руси. Его сын Иван нанесет смертельный удар политической раздробленности. У него имелись к тому самые серьезные основания: мыкаясь с отцом, он увидел воочию, каковы плоды междоусобных браней.

Юрий Звенигородский Благочестивый полководец

В русской истории за князем Юрием Дмитриевичем закрепилось прозвище, данное по одному из его владений, — Звенигородский. Память о том, что он дважды восходил на московский великокняжеский престол, почти стерлась. В списках государей московских его имя упоминается далеко не всегда. Но военно-политическая деятельность князя имела общерусский масштаб, и судить о нем следует именно с этой точки зрения.

Он правил недолго. Но даже не в этом причина забвения Юрия Дмитриевича как крупной политической фигуры. Просто в нашем историописании утвердилась конструкция, согласно которой он играл роль мятежника, зачинателя смуты, восставшего против своего племянника Василия Васильевича, законного престолонаследника. Но нравственный облик Юрия Дмитриевича и его действительные права на великокняжеский венец никак не соответствуют столь упрощенному взгляду на большое московское междоусобие, в котором он оказался одной из центральных фигур.

Это был прежде всего храбрый, умелый и удачливый воитель. Кроме того, человек большой веры. К несчастью, христианское благочестие и дар полководца соединялись в характере князя с большим честолюбием. Гремучая смесь! Юрий Дмитриевич мог проявить искреннюю любовь к Церкви, умение бесстрашно выходить на защиту православия, духовную просвещенность и многие другие черты доброго христианина… но только не смирение.

Он родился осенью 1374 года и приходился третьим сыном великому князю Московскому Дмитрию Ивановичу. Через пять лет Даниил, старший из сыновей Дмитрия Донского, ушел из жизни. Тогда потенциальным наследником престола сделался второй сын Василий. Поскольку ему пришлось на протяжении нескольких лет вести опасную жизнь заложника в Орде, перед Юрием еще в детстве открывалась перспектива занять место отца. Вести о казни старшего брата по воле хана могли прийти в любой момент… Скорее всего, второго княжича целенаправленно обучали искусству управлять людьми, вести дела судебные, выводить полки в поле.

Но когда скончался отец (1389), старший брат уже пребывал в Москве и получил великое княжение. Из Орды ему пришлось бежать и добираться до отечества долгим кружным путем… Юрию же Дмитриевичу по отцовскому завещанию достались обширные владения. В их составе — часть Москвы, Звенигород, Галич, Руза, Сурожик, Кремична, Вышгород, богатые села под Москвой, близ Ростова и Юрьева, рядом с Костромой. К ним прилагались два роскошных золотых пояса. Позднее Василий I отдал ему и Вятку. Очевидно, это было сделано в самом конце правления Василия Дмитриевича, во второй половине 1410-х или в 1420-х годах. Делая столь щедрое пожалование, великий князь, скорее всего, хотел смягчить позицию князя Юрия по вопросу о том, кому перейдет великокняжеский венец после кончины самого Василия I.

А проблема наследника со всей ясностью встала перед семейством Даниловичей…

К тому времени, когда Василий Дмитриевич собрался в последний путь, его младший брат Юрий княжил на своем уделе три с половиной десятилетия. И перед всей Русью Московской он зарекомендовал себя как опытный политик, превосходный военачальник и друг Церкви.

Именно он вел переговоры в Орде о предоставлении ярлыка на великое княжение брату Василию и с успехом завершил столь важную миссию.

Именно он сыграл роль младшего командира при князе Владимире Андреевиче Серпуховском, силой оружия приводившем Новгородчину к покорности. Позднее он отправлял своих бояр воевать на окраинах вечевой республики.

Именно он водил московские полки на Нижний, помогая Василию Дмитриевичу присоединять к Москве новые земли. Притом в Нижегородчине князь вел себя милостиво: не позволял дружинникам разорять тамошних жителей.

Именно он ходил с большим воинством на волжских булгар. Ураганом прошелся по вражеским землям, взял 14 городов и вернулся с богатой добычей.

Именно он возвел в Звенигороде на Городке впечатляющую крепость.

Духовником Юрия Дмитриевича являлся преподобный Савва Сторожевский, один из великих подвижников русского монашества. Под его добрым водительством князь велит возвести два больших каменных собора — Успенский на Городке и Рождественский на горе Сторожи, именно там, где позднее поднимется теплая громада Саввино-Сторожевской обители. Его же средства использовались при строительстве Троицкого собора в Троице-Сергиевой обители.

Чем не преемник Василию I? Но у того имелся сын, ничем себя не проявивший мальчик Василий. И, разумеется, великий князь желал передать ему престол.

Между тем в завещании Дмитрия Донского от 1389 года говорилось: «А по грехом отъымет Бог сына моего, князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел». О чем идет речь? Об огромной территории великого княжения? О верховной власти во всей Московской державе? Или о Коломне, части Москвы и россыпи богатых сел, которые Василий Дмитриевич получил от отца именно в удел? На сей счет ведутся споры. Контекст документа говорит, скорее, о том, что в случае смерти Василия I следующий по старшинству брат получал Коломну с селами [103]. Но при возникновении конфликта эти строки могли трактоваться и в пользу передачи следующему сыну Дмитрия Донского всего великого княжения.

Таким образом, у современников хватало причин политического, бытового и юридического характера, чтобы увидеть в Юрии Дмитриевиче своего следующего государя. Василий I, вероятно, и отдал ему Вятку, стремясь компенсировать будущую потерю прав на московский престол. Ибо в своем завещании от 1423 года Василий Дмитриевич написал: «А даст Бог сыну моему великое княженье, ино и яз сына своего благословляю, князя Василья». Сама форма записи говорит о том, что Василий Дмитриевич желал вручить бразды правления сыну, а не брату, но опасался: не уйдет ли власть из рук отрока? Отдадут ли ему ярлык на великое княжение ордынцы? Не потеснит ли его дядя?

Опасения его оправдались.

Борьба разгорелась сразу же после кончины Василия Дмитриевича [104]. Князь Юрий не признал старшинства своего малолетнего племянника: честолюбие не позволило… Начались боевые действия. Но за хрупкой фигурой правителя-мальчика стояли многолюдное московское боярство, другие удельные князья Московской Руси (в том числе сыновья Дмитрия Донского Андрей, Петр и Константин Дмитриевичи, поддержавшие племянника) и — в перспективе — тяжкая рука Витовта, его деда по материнской линии. На первом этапе Юрий Дмитриевич мог лишь цепляться за свои северные владения в районе Галича да уповать на поддержку нижегородцев. Нижний и помог ему. Как видно, тамошние полузависимые от Москвы князья рассчитывали вернуть себе полную независимость руками Юрия Дмитриевича, если он взойдет на престол и вспомнит их благодеяния.

В конце концов стороны договорились: князь Юрий смирился с главенством Василия Васильевича, никто не понес территориальных потерь. Война грозила всей земле страшными бедствиями. Витовт уже вторгся в новгородские пределы, видя, что на Москве усобица и с этой стороны отпора ему не будет. Тверь, Рязань, Пронск приняли союз с Витовтом, согласились на военную поддержку и покровительство Литвы. Татары напали на Галич. Город им взять не удалось, люди Юрия Дмитриевича отбились, но волость сильно пострадала от набега. Новый ордынский удар обрушился на Кострому, Плес, Лух. К тому же на Руси бушевал чумной мор… Требовалось единство, требовался покой.

В 1430 году умер Витовт. Юрий Дмитриевич, не чая от литовского правителя вмешательства в московские дела, «разверже мир с великим князем Василием Васильевичем».

Пришлось прибегнуть к ханскому «арбитражу». Орда после долгой «при» склонилась в пользу Василия Васильевича. Юрию Дмитриевичу в знак подчинения даже велели повести под уздцы коня с сидящим на нем племянником. Но от такого позора дядю, уже немолодого человека, Василий Васильевич избавил. В качестве компенсации за поражение в главном деле князь Юрий получил к своему уделу ярлык на богатый Дмитров с окрестностями.

Непрочный мир вскоре разрушился. Стремительный удар галицко-звенигородской рати опрокинул войско Василия II. В 1433 году Юрий Дмитриевич вошел в Москву и, таким образом, силой утвердился на великом княжении. Но Москва его не поддержала. Бояре уходили от него к побежденному племяннику. И даже собственные дети встали к нему в оппозицию… Князь Юрий удерживал главенство на Руси всего лишь полгода, а затем отступился от престола. Полюбовно договорившись с племянником, он взял взамен ярлыка на Дмитров обширные земли на Костроме и Белоозере и Бежецкий Верх.

Дети Юрия Дмитриевича оказались вдруг неприятелями и своему отцу, и Василию II. Два князя договорились не «принимать» их у себя, то есть ни в чем не помогать им. Но когда Василий II отправил против них рать, отцовское сердце не выдержало: Юрий Дмитриевич помог детям разгромить московское войско, дал им воевод «со многими ратными людьми». Тогда племянник отправил полки на Галич, спалил его, а людей тамошних пленил. Последовали ответный поход Юрия Дмитриевича и новое поражение коалиции, стоявшей за Василия II, — на речке Могзе, в Ростовской земле.

Князь Юрий обладал недюжинным даром полководца. Располагая малыми силами, он не давал себя разбить. При любой оплошке неприятеля нападал сам и добивался успеха. Ему удавалось вести маневренную войну, постоянно опережая противника на один ход.

Историк А. А. Зимин видел в Юрии Дмитриевиче еще и «выдающегося политического деятеля», но это вопрос спорный. Князь Юрий являлся в первую очередь человеком меча, блистательным тактиком, а уж потом — человеком совета, то есть политическим стратегом. Конкретные его шаги заставляют признать в нем опыт государственного устроения. Но политический дар? Бог весть. Возможно, из него вышел бы хороший правитель для всей Руси, истосковавшейся по крупному военному вождю… Но, так или иначе, Господь не позволил ему развернуться в державной работе.

На великокняжеском престоле Юрий Дмитриевич провел всего лишь несколько месяцев. Правда, за столь краткий срок он успел сделать многое.

Он сумел урядить отношения с прочими князьями Московской земли и заключить весьма выгодный для Москвы договор с рязанским князем, принудив того к серьезным уступкам.

Он также выпустил монеты со своим именем и изображением своего небесного покровителя — святого Георгия. Среди монет Московского княжества эти — в числе древнейших, несущих ярко выраженную христианскую символику. Набожность выпустившего их правителя не вызывает сомнений.

Кроме того, князь отправил одного из своих сыновей с отрядом в Литовскую Русь. Там шла масштабная гражданская война, и Юрий Дмитриевич встал на сторону давнего доброжелателя Москвы, великого князя Свидригайло Ольгердовича [105]. Тот сплотил вокруг себя города и князей восточной части Великого княжества Литовского, преимущественно русской и православной. С этой силой Свидригайло Ольгердович создал громадное государство — Великое княжество Русское — и претендовал на сохранение его самостоятельности. Поддержка из Москвы могла бы обеспечить ему победу. Но слишком недолго московский союзник Свидригайло имел возможность вести большую игру в Литве… Летом 1434 года великий князь Юрий скоропостижно скончался.

Дети его, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, продолжили борьбу за великое княжение. Между ними и Василием II много лет шла кровавая распря, закончившаяся полным их поражением.

Если можно вывести из истории этой страшной внутренней войны какой-то политический смысл, то он касается не личностей, а всего круга московских Даниловичей. Старая их семейная добродетель — крепкое единство всех родичей — оказалась слишком слабой преградой для междоусобия, когда малая вотчина Ивана Калиты превратилась в огромную державу. Архаичный родовой принцип владения землей сообща, всем семейством, давал слишком много соблазнов и предлогов для ссоры, чтобы ему позволительно было существовать сколько-нибудь долго. В ближайшее время Москве следовало от него избавиться.

Иван III Великий Создатель России

Важнейшее событие в истории России — ее рождение. А рождение нашего государства произошло при Иване III.

Страна, созданная его усилиями, унаследовала православие, христианскую культуру и долгую историческую биографию от нескольких княжеств Северо-Восточной Руси. Но это уже совсем не та рыхлая масса суверенных княжений, полунезависимых уделов и вечевых республик, стремившаяся к полному распаду.

Что представляло собой княжество Московское в 60-х годах XV века? С запада и юго-запада мало не к самой его столице подступали владения великих князей литовских, в том числе Дорогобуж и Вязьма — нынешнее дальнее Подмосковье, два часа на электричке из Москвы. На востоке простирались земли враждебного Казанского ханства. С юга угрожала вторжением Большая Орда — воинственный наследник Золотой Орды. Тверь, Новгород Великий, Псков, Полоцк, Вятка, Смоленск, Чернигов, Новгород-Северский, Рязань, Брянск, Стародуб и, конечно, Киев были территорией иных, независимых государств. Все земли Московской Руси в конце правления Василия II равнялись нынешней Московской области да трем-четырем соседним областям.

На протяжении нескольких десятилетий, примерно с 70-х годов XV столетия до 1503 года, происходило преобразование пестрой Руси в единое Московское государство или, иначе говоря, Россию. До этого ее не существовало. За 30 лет территория, подвластная московским государям, увеличилась в несколько раз. Произошел величайший перелом во всей русской истории.

В течение сорока трех лет в Москве правил великий князь Иван Васильевич, или Иван III. В историю отечества он вошел с почетным прозвищем Великий. На всех отраслях политического и общественного устройства России лежит отпечаток его характера, его повелений и его таланта. В главных поражениях и триумфах Московского государства за все 200 лет его существования видны следы деятельности государя Ивана Васильевича.

Он родился в январе 1440 года. Едва достигнув восьмилетнего возраста, оказался соправителем отца, Василия II. А в 12 лет Иван уже возглавил военный поход. Бразды правления во многом перешли к нему еще при жизни родителя, ослепленного политическими противниками.

Отрочество и юность Ивана Васильевича дали ему самый негативный политический опыт. С детства он знал и дворцовые интриги, и беспощадную вооруженную борьбу за престол. Мальчик оказался в гуще гражданской войны. Полной чашей досталось княжичу горя, лишений, смертельных опасностей. Наблюдая за вельможами слепого отца, сызмальства он узнал, кто из них чего стоит. Видя, как Русь истекает кровью от жестоких междоусобий, сын правителя учился ценить мир, единство, согласие.

Из этой ледяной купели он вынес большую политическую мудрость. В 1462 году, после кончины родителя, Иван взошел на великокняжеский престол. С тех пор вся его деятельность подчинялась одной глобальной идее: созданию единой державы из лоскутного одеяла русских земель.

Иван III не принадлежал к числу монархов, правивших с шумом, блеском, в окружении сладкоречивых риторов. Да и сам он никогда не произносил речей. Очень «закрытый» человек, он мало кому доверял свои помыслы и не искал способа сопроводить очередное большое дело «идеологической кампанией». Используя современные понятия, этот государь искал эффективности, а не эффектности.

Ивана III безо всякого преувеличения можно назвать политическим гением.

Он обладал холодным прагматичным умом и твердой волей. Человек действия, Иван Великий оставил в исторических памятниках следы неброского «государственного почерка». Иногда чрезвычайно трудно понять, на какие «рычаги» он нажимал, переворачивая жизнь страны. Всё как будто происходило «само по себе». Впрочем, хороший государь, как и хороший разведчик, редко становится известным, он лишь способствует прославлению своей страны… Ну а тот, кто «засветился», «засыпался», может раздавать интервью безбоязненно — провала уже не исправить. Таким «хорошим разведчиком» и был Иван III, создатель России. Иван Васильевич умел для всякого действия найти подходящее время. Годами высчитывая и готовя благоприятную ситуацию, великий князь не медлил, когда нужное стечение обстоятельств наконец появлялось. Время и способ решительных действий определялись им интуитивно. В жизнь они проводились с необыкновенной жесткостью и прагматизмом. По отзывам современников, этот государь с приближенными бывал «ласков», любил разговоры «встречь себя», то есть выслушивал собеседника, не согласного с его собственным мнением. Но не терпел противоречий, когда приходило время действовать. И за это мог наказать и политического фаворита, и члена собственной семьи. Иногда государь поступал жестоко и врагов своих либо приводил к покорству, либо уничтожал. Однако не было случая, чтобы Иван Васильевич проявил беспричинную суровость, наказал невинного человека.

Войны он не любил и выводил полки в двух случаях: либо когда не сомневался в их полном превосходстве над неприятелем, либо когда не было другого выбора. В целом же лавры великого полководца не интересовали московского государя, и военную работу он предпочитал передоверять воеводам. Иван III в большей степени являлся «строителем дома», хозяином, стратегом, дипломатом, но только не князем-удальцом, ищущим боевой славы.

Некоторые историки предполагают, что Иван Васильевич с детства был горбат и это увечье хотя и не стесняло его движений, но служило препятствием для удальства. Однако по свидетельствам иностранцев, великий князь был высок, строен, обладал красивой наружностью. До наших дней не дошло таких изображений Ивана III, которые точно и достоверно передавали бы его внешний облик.

Великий князь умел окружить себя талантливыми исполнителями — воеводами, администраторами, дипломатами. Среди ярчайших имен той поры — полководцы князь Даниил Холмский, князь Даниил Щеня, Юрий Захарьич Кошкин, князь Иван Оболенский-Стрига, посольский дьяк Федор Курицын и многие другие.

При Иване III на Руси, особенно в Москве, много строили. В частности, поднялись новые стены Кремля, новые храмы. К инженерной и другим службам широко привлекались европейцы, прежде всего итальянцы.

Иван Великий, при всех его достоинствах, — далеко не святой. Дикие, по-другому не скажешь, разговоры о канонизации Ивана Грозного вызывают разного рода инициативы по причислению к лику святых иных политических деятелей России. Но, вероятно, эти разговоры нескоро коснутся Ивана Великого, поскольку его отношения с Церковью ни прямотой, ни простотой не отличались.

По отношению к Церкви Иван III вел себя независимо. В конечном итоге великий князь неизменно находил взаимопонимание с высшим духовенством, однако процесс этот мог принимать болезненные формы. Например, митрополит Геронтий, ведя полемику по вопросам веры с государем и некоторыми представителями духовенства, покинул митрополичью кафедру, вынудив тем самым Ивана Васильевича покориться. В других спорных случаях уступал сам митрополит.

Собственно, Русская церковь, ставшая автокефальной в середине XV столетия, при митрополите Ионе, обрела этим актом независимость внешнюю — прежде всего от Константинополя, однако начала утрачивать независимость внутреннюю. Великие князья вмешивались во все главные события церковной жизни, с вожделением поглядывали на обширные церковные земли. Духовная иерархия, как могла, давала отпор давлению светских властей. Симфония, то есть гармоничное содействие Церкви и государства, в подобных условиях получалась далеко не всегда. Так вот, времена Ивана III при всей крутости его характера надо признать довольно благополучными в этом отношении. По инициативе московского государя строились великие храмы. Сердце России — Успенский собор в Московском Кремле появился именно тогда. Великий князь никогда не позволял себе в церковных делах дикого самоуправства, присущего тому же Ивану IV или Петру I. В те годы цвела «северная Фиваида», звучали прекрасные голоса преподобных Иосифа Волоцкого и Нила Сорского.

Лично благочестивый человек, Иван III, к сожалению, покровительствовал еретическим движениям, если видел в них государственную пользу, например, возможность отобрать церковные земли для раздачи служилым людям. Так, под его влиянием в митрополиты московские после Геронтия был поставлен Зосима, склонный к ереси жидовствующих. Суть ереси состояла в уклонении от православия в иудейское учение кабалистики и тайную науку чернокнижия (впрочем, суть еретического учения трактуется разными историками в широких пределах). Несколько лет спустя религиозные пристрастия митрополита, а также его пьянство вызвали всеобщее возмущение в Церкви, и Зосиму свели с кафедры. Возведение на Московскую кафедру его преемника Симона было совершено с большой торжественностью. По словам церковного историка Е. Е. Голубинского, «Иван Васильевич хотел придать чину поставления митрополитов тот вид, как в Константинополе совершалось поставление патриархов». В 1504 году церковный собор осудил и сурово наказал жидовствующих, и Церковь действовала тогда в полном согласии с Иваном III.

В Европе обретение радом радикальных бюргерских ересей общей платформы, получившей впоследствии название протестантизма, привело к долгим десятилетиям Религиозных войн. Россия была от них избавлена. В немалой степени этому способствовало симфоническое действие государя Ивана III и нашей Церкви в первые годы XVI столетия.

За время правления Ивана III Москве покорилось множество русских земель и княжеств, которые прежде были независимыми или почти независимыми государствами.

В 1463 году под власть великого князя перешел Ярославль. На протяжении 70-80-х годов XV века власть Москвы распространилась также на Пермскую и Вятскую земли, еще очень слабо заселенные русскими.

В 1471 году началось последнее противоборство Новгорода Великого и Москвы.

Еще при отце Ивана, великом князе Василии II, новгородцы потерпели поражение в войне, признали старшинство Москвы, обязались выплачивать значительные пошлины и отдали победителям значительные области. В начале 70-х годов XV века они вновь вышли из московской воли и захватили старые свои владения. Новгородское боярство пыталось заключить союз с Великим княжеством Литовским. Это был худший из возможных вариантов: между Москвой и Литвой шла борьба за господство на Руси, и рождение единого Русского государства никогда бы не произошло, если бы продолжалось соперничество этих двух центров. Соответственно, государь Иван Васильевич давал отпор любому проявлению литовского влияния в русских землях.

Объединенное войско многих земель вошло в пределы Новгородской республики. Нескольких сражений хватило московским воеводам, чтобы полностью сокрушить военную мощь неприятеля. Решающее столкновение произошло на реке Шелони. Лучшие полки Новгорода Великого были наголову разгромлены. После столь очевидного поражения новгородцам оставалось только признать власть Ивана III и отдать спорные земли. Великий князь Московский получил контроль над внешней политикой Новгорода и высшую судебную власть. Сторонники Литвы были казнены.

Однако в 1477 году вольный город сделал последнюю попытку сохранить независимость. В ходе волнений погибло несколько сторонников Ивана III. Тогда великий князь вновь собрал армию и привел ее под самые стены Новгорода. Голод заставил горожан согласиться на гораздо более жесткие условия, чем в 1471 году. Новгород становился рядовой землей в составе Московского государства. Он сохранил незначительные остатки самоуправления, но все важнейшие дела решал теперь именем великого князя его наместник. Вечевой колокол — главный символ политической независимости Новгорода Великого — сняли и увезли в Москву. А чтобы уничтожить даже призрачную возможность нового мятежа, Иван III велел «вывести» новгородское боярство с земель, издревле ему принадлежавших, и поселить в иных областях державы. На их место пришли небогатые дворяне, составлявшие главную силу московского войска.

Присоединение Новгорода Великого к Москве вызвало долгую дискуссию в среде историков. Сопротивление новгородцев великий князь Московский подавил с большой суровостью. У Новгорода осталась лишь тень былой политической независимости. Исчезло вече, исчезли выборные должности новгородской администрации, исчезли собственное войско, печати и монеты. Иными словами, бывшая вечевая республика, «северная Венеция», она же «боярская Швейцария» стала всего-навсего одним из драгоценных камней в державном венце московских государей.

Как оценить эту драму? Однозначно ответить невозможно. Немало сказано о том, как могла бы пойти история аристократического Новгорода, помоги на Шелони Бог северянам… Возможно, современная политическая карта украсилась бы еще одним крупным самостоятельным государством. Возможно, на Новгородчине быстрыми темпами прижился бы европеизм, бурно расцвели бы демократические начала и нынче эта земля играла бы роль метрополии Евросоюза. Возможно, там сформировалась бы новая, доселе невиданная цивилизация. Возможно, официальная резиденция президента Российской Федерации находилась бы сейчас не в Московском Кремле, а в новгородском Детинце.

Однако контрфактическое моделирование (научный термин для бытового понятия «если бы да кабы») предлагает и другие варианты «альтернативной истории» Новгорода Великого. Колоссальный экономический ресурс независимого Севера был жизненно необходим поднимающейся Руси для борьбы с ордынской угрозой. И в свою пору новгородское серебро и новгородские ратники пригодились для борьбы с ханом Ахматом, о чем речь пойдет ниже. Если бы Москва, жестко и порой жестоко «собиравшая земли», не подчинила себе новгородскую вольницу, как знать, куда повернула бы судьба всей Руси. Могло произойти худшее: новая утрата независимости, раздробление на мелкие улусы, падение православия.

Не объединившись с «низовской» Русью, Новгород тем не менее имел все шансы разделить ее горькую судьбу. И тогда, быть может, в наши дни на месте старинной твердыни и множества храмов стояла бы рыбацкая деревенька, туристы время от времени заглядывали бы туда посмотреть на сохранившиеся кое-где башни и стены Детинца, а главная магистраль между столицами каганата и халифата пролегла бы намного южнее. Рыбаки платили бы ясак местному тудуну, а по дороге к ближайшему большому базару предъявляли бы пайзцу отважным нукерам. Ну а тот, у кого не сыскалось бы в нужный момент пайзцы, все равно мог избежать зиндана в Торжке, дав нукерам приличествующий бахшиш…

Да, Иван III разрушил в Новгороде вечевую демократию. Но как знать, не стала ли утрата старинной вольности меньшим злом в судьбе Новгородчины?

В 1485 году большая московская рать отправилась к Твери. Древний, богатый город когда-то соперничал с Москвой за первенство на Руси. Тверской княжеский дом породил множество ярких политиков, смелых борцов с ордынским игом. Однако во второй половине XV столетия Тверь уже не имела возможности противопоставить Москве равную силу. И тверской князь Михаил Борисович попытался договориться с литовцами, надеясь на их вооруженную поддержку против восточного соседа. Его надежды были тщетны: в разразившейся войне тверичи не получили помощи от Литвы. Напротив, политика Михаила Борисовича вызвала решительные ответные действия Ивана III: Тверь подверглась осаде. Михаил Борисович бежал, а горожане, видя безнадежность своего положения, присягнули на верность Ивану III. Независимое Тверское княжество исчезло с карты Руси.

В конце XV столетия под властью Москвы пребывала половина русских земель. В разных областях действовали разные своды законов, судебные правила и обычаи. Привести их к полному единству в ближайшие годы и даже десятилетия не представлялось возможным. Однако столица, где сосредоточивалась высшая власть над всей страной, должна была высылать управителей-наместников в города, отправлять судебных чиновников, организовывать следствие и суд на местах. И, кроме того, заботиться о том, чтобы должностные лица, уехавшие в дальние края, обеспечивались там всем необходимым, но не смели брать лишнее.

Так появился Судебник 1497 года — свод законов, изложенных в 68 статьях [106]. Там совсем немного говорится о наказаниях, назначенных за определенные преступления. Ясно, что эти нормы давно установлены законами каждой земли, каждого города. Большинство статей Судебника посвящено процедуре судопроизводства. Решаются вопросы: кто имеет право присутствовать, какие пошлины взимаются в пользу великого князя, судей и судебных исполнителей, в чем состоит работа приставов и каково их вознаграждение, какие условия следует соблюдать, если тяжущиеся стороны решились на судебный поединок… Этот свод законов больше всего напоминает современный уголовно-процессуальный кодекс. Заодно Судебник Ивана III решал несколько иных важных вопросов: там, например, устанавливался единый для всей России календарный промежуток, когда крестьяне могли покинуть свой участок земли, — Юрьев день (поздней осенью), а также по неделе до и после него. Уходя, они платили единый тариф — «пожилое».

С XIII столетия к западу от русских земель и княжеств, объединенных сначала под властью тверских князей, а потом — московских, выросла Литовская Русь. Это были города и области, подчинявшиеся великим князьям литовским и не знавшие зависимости от ордынцев: Киев, Чернигов, Полоцк, Витебск, Мстиславль, Смоленск, Владимир-Волынский, Новгород-Северский. По обе стороны «литовского рубежа» жили единоплеменники и единоверцы. В XIII — начале XV столетия Великое княжество Литовское занимало огромную территорию и было одним из самых могущественных государств Европы. Однако при всей своей мощи княжество имело крайне уязвимую политическую природу. Литовские государи порой оказывались слабее собственных подданных: богатых и самовластных магнатов (богатейших аристократов), князей, шляхты (дворян). Кроме того, если северо-западные земли княжества тяготели к католицизму, то восточные и южные (как раз Литовская Русь) хранили верность православию. В конце XIV века великий князь Литовский Ягайло одновременно занял польский престол и принял католичество. В течение нескольких последующих десятилетий предпринимались настойчивые попытки обратить население Литовской Руси в католицизм. С 1413 года Великое княжество Литовское и Польша состояли в так называемой Городельской унии: у них был один государь, но Литва получала широкую автономию. По законам того времени русское православное дворянство имело меньше прав и привилегий, чем шляхта, принявшая католичество. Это не раз приводило к восстаниям. В 1430-х годах по территории Великого княжества Литовского прокатилась страшная гражданская война, кровь лилась рекой… Смоленск, помня старинную независимость свою, время от времени отделялся от Литвы.

В 1449 году Москва и Литва заключили мирный договор. В нем четко определялась восточная граница земель, на которые распространяется власть великих князей литовских. Дальше этой границы Литве не суждено было продвинуться никогда. Наступательная энергия державы, в течение полутора веков наводившей ужас на монархов Восточной Европы, исчерпалась. Теперь ей с трудом хватало сил, чтобы обеспечить безопасность собственных границ.

Можайск играл тогда роль западного форпоста Москвы против Литвы.

Через полвека Московское государство сделалось намного сильнее Великого княжества Литовского. К Москве тяготели православные князья и города Литвы. К тому же неумение литовских государей оборонять южные рубежи от набегов татар заставляло их подданных во множестве склоняться мыслями к переходу под власть великих князей московских. По подсчетам современных историков, три из пяти набегов крымских татар на земли Литовской Руси оказывались успешными.

От натиска татар страдали прежде всего Подолия, Волынь, Киевская земля. Реже, но все же многократно подвергались опустошительным нападениям земли Белой Руси. В начале XVI века набеги крымцев в ряде случаев достигали и северобелорусских городов, притом разорения татары производили чудовищные. В 1505–1506 годах сначала сам крымский хан Менгли-Гирей, а потом «царевичи» Махмет-Гирей с Бати-Гиреем и Бурносом «великую шкоду сделали». В частности, спалили минский посад и отправили «загоны» по всей Северной Белоруссии. Осаждены были Новогрудок, Слуцк; Полоцкая, Витебская и Друцкая земли преданы огню и мечу. Разорив громадную территорию, татары безнаказанно вернулись восвояси. За один только поход в мае 1506 года перекопские татары увели 100 тысяч пленников. Вообще, 1505–1506 годы — трагическое время для Белой Руси. В 1509 году огромное войско вновь вторглось вглубь территории Великого княжества, и отдельные отряды доходили даже до Вильно. Это лишь наиболее заметные события. Но хроника титанической борьбы на юге Литовской Руси пестрит бесконечными схватками с татарскими отрядами и целыми армиями. Москва давала более стабильную защиту. Здесь привыкли отражать Орду, когда нельзя с ней договориться.

К большой войне требовался только повод. Литовско-польские монархи с тревогой смотрели на подчинение Москве Новгорода Великого и Твери, где в последние десятилетия литовское влияние было весьма сильным. В свою очередь, Иван III не видел оснований оставлять под властью западного соседа старинные русские земли и претендовал на возврат всей Литовской Руси. Чувствуя его силу, русские князья, подданные польско-литовского государя Казимира IV, начали один за другим переходить с семьями и войсками на сторону Москвы. Масштабные боевые действия пришлись на 1492 год. С них началась долгая эра московско-литовских войн. Жесточайшая борьба Москвы и Литвы — один из главных политических процессов в истории всей Восточной Европы. Уже и Великое княжество Литовское влилось в Речь Посполитую (Польско-Литовское государство), уже и Московское государство превратилось в Российскую империю, а борьба всё продолжалась, и ожесточение не стихало. Отголоски этого вооруженного противостояния звучали даже в XX веке, и нет гарантий, что в XXI столетии оно не возобновится.

Первая московско-литовская война закончилась оглушительным поражением Литвы. Множество городов было занято московскими воеводами, притом в ряде случаев население само открывало им ворота, не оказывая ни малейшего сопротивления. По договору 1494 года Иван III получил Вязьму, иные земли, а его дочь, княжна Елена Ивановна, вышла замуж за нового великого князя Литовского Александра Ягеллона. Однако родственные связи, протянувшиеся между Москвой и Вильно (столицей Литвы), не предотвратили новой войны. Она обернулась для зятя Ивана III настоящей военной катастрофой.

В 1499 году на территории Литовской Руси начался очередной конфликт между православными и католиками. Предположительно, конфликт этот был связан с передачей католическому духовенству православных храмов. Несколько русских князей перешли на сторону Московской державы. В 1500 году войска Ивана III разгромили литовцев на реке Ведроше, а в 1501 году вновь нанесли поражение под Мстиславлем. Пока Александр Ягеллон метался по своей стране, пытаясь наладить оборону, московские воеводы занимали города. В результате Москва поставила под контроль огромную территорию. По перемирию 1503 года Великое княжество Литовское отдало Торопец, Путивль, Брянск, Дорогобуж, Мосальск, Мценск, Новгород-Северский, Гомель, Стародуб и множество других городов. Это был самый крупный военный успех за всю жизнь Ивана III, наполненную громкими победами. Новорожденная Россия приобрела земли, превосходившие по площади огромную Новгородчину.

По традиции государи московские передавали из поколения в поколение две большие внешнеполитические проблемы: литовскую и татарскую. Со второй из них Ивану Васильевичу удалось справиться не хуже, чем с первой.

В 1469 году московские воеводы принудили к покорности Казань и добились выдачи всех русских пленников.

На протяжении следующего десятилетия отношения с Большой Ордой грозили вылиться в большую войну. Ордынцы стремились вернуть полное подчинение Руси — как в старые времена, совершали набеги на русские земли и грозили масштабным вторжением. Великий князь колебался: мир на условиях дани мог уберечь страну от кровопролитного и разорительного столкновения. Иван III лучше, чем кто-либо иной, понимал, какой катастрофой может стать поражение от ордынцев: вся проделанная к тому времени большая государственная работа пойдет насмарку, вернутся времена «черного бора» и ярлыков на власть над Русью, за которыми нужно будет ездить к ордынским ханам. К тому же ордынский хан, по средневековым представлениям, являлся монархом, имевшим право диктовать Москве свою волю. Но супруга, мать, бояре, митрополит Геронтий и архиепископ Ростовский Вассиан склоняли Ивана III к решительной борьбе против «басурманской» власти. Вассиан даже писал великому князю: «Дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами». К тому же в союзниках Москвы тогда оказался могущественный крымский хан.

В 1472 году дело чуть не дошло до решительной битвы под городком Алексином. Тогда хан Ахмат, владыка Большой Орды, не решился дать бой объединенной русской армии.

В 1480 году он пришел на Русь с огромным войском и попытался перейти Оку. Между тем положение Ивана III ухудшалось мятежом, который подняли против него родные братья — князья Борис Волоцкий и Андрей Углицкий.

Благополучному росту державы давно угрожали нападениями агрессивные наследники золотоордынских ханов, но в большинстве случаев Москва умело маневрировала, то борясь со слабейшими частями Орды, то заводя среди Сингизидов союзников, налаживая оборону юга, постепенно усиливаясь. В данном случае искусству малых войн и дипломатических ухищрений пришлось отойти в тень. Ахмат, владыка Большой Орды, требовал покорности и угрожал масштабным вторжением. Оставалось одно из двух: либо выйти с объединенной русской армией, либо склониться перед волей Ахмата. Великий князь решился дать отпор.

Московское воинство выступило на защиту переправ через Оку. Ордынцы повернули к реке Угре, притоку Оки. Но и там они встретили мощный заслон. Татары пытались форсировать Угру, их успешно отбивали. Обстрел с русского берега причинял ордынцам тяжкие потери. Ахмат затеял переговоры, но все его требования покорности разбивались о твердость Ивана III. Ценой серьезных уступок ему удалось примириться с мятежными братьями, они двинули свои полки к югу [107].

Неделя уходила за неделей, войска по-прежнему стояли на противоположных берегах Угры без движения. В тылу Ахмата действовали мобильные отряды русских и крымцев. Наступили зимние холода, и река замерзла. Государь Иван Васильевич принял решение отвести армию на более выгодную позицию у Боровска: атака татарской конной массы по идеально ровному ледяному мосту могла создать серьезные проблемы. Однако и Ахмат не рассчитывал на столь долгое «стояние», его войска были измотаны, потеряли боевой дух. Маневр Ивана III татарские военные вожди, напротив, истолковали как предложение беспрепятственно перейти на русский берег и там сразиться. Эта инициатива встревожила ордынских стратегов. Вместо решительного наступления хан скомандовал отход. Его полчища откатывались в голодную зимнюю степь, а легкие отряды русских воевод наносили удары по тылам.

Вскоре потерпевший поражение Ахмат был убит в Орде. Московские полки, «перестоявшие» врага, защитившие свою землю, с победой вернулись в столицу. Ордынское иго, продлившееся без малого два с половиной столетия, завершилось. Московскому государству, да и Российской империи еще долго предстояло отражать татарские набеги. До середины XVIII столетия Россия много сил тратила на оборону южных земель, если надо — откупалась, а время от времени оплакивала сожженные города… Но наша страна более никогда не подчинялась Орде.

Великий князь Иван III дважды вступал в брак. Его первая жена, тверская княжна Мария Борисовна, скончалась в 1467 году. Она родила ему достойного наследника, способного полководца и политика Ивана Молодого. Он станет впоследствии соправителем государя, но умрет прежде отца.

Сын Ивана Молодого от валашской принцессы Елены Стефановны, Дмитрий, некоторое время являлся претендентом на престол и даже венчался как великий князь. Он, как и отец, получил статус соправителя при Иване Васильевиче. Но в борьбе за власть Дмитрий Внук уступил другому претенденту, сыну Ивана III от второй жены Василию, а потому окончил жизнь под стражей, в кандалах.

Будущий государь Василий III был сыном Софьи Палеолог. Эта властная, гордая женщина принадлежала к Византийскому императорскому дому и была племянницей последнего монарха Империи. После взятия Константинополя турками в 1453 году она переехала с родней в Италию. Там все семейство поселилось в Риме. Папа Римский, мечтая использовать Софью для утверждения католичества на Руси, оказал ей покровительство. В 1472 году она приехала на Русь и стала женой великого князя Московского. Однако ее замужество привело к совершенно другим результатам. Иван III получил право на византийское наследие во всех смыслах: культурном, религиозном и территориальном. В XV столетии у Москвы не было ни планов, ни возможностей воевать с могущественной Турецкой державой за города и земли Византии. Но через два столетия столкновение произойдет… По словам современного историка, «отблеск тысячелетней славы некогда могучей Империи озарил молодую Москву». Кроме того, Софья желала видеть в своем новом отечестве могучее православное царство, а не лесные задворки Европы. Поэтому она подталкивала Ивана III к освобождению от ордынского ига, к монументальному строительству, решительной политике в отношении соседей. Планы папы Римского не осуществились ни в малейшей мере.

Итоги правления лучше всего видны по завещанию правителя. Стоит сравнить «духовные грамоты» Василия II и Ивана Великого, чтобы увидеть, сколь сильно различались результаты их государственной деятельности.

Василий Васильевич в 1461 году завещал старшему сыну треть Москвы, свой наследственный удел — Коломну и великое княжение: Владимир, Переяславль-Залесский, Кострому, а также Галич, Устюг, Вятку, Суздаль, Нижний, Муром, Юрьев, Боровск, Калугу, Алексин, Суходол, множество сел с деревнями. Всего полтора десятка больших и малых городов с окрестностями. Никто из московских государей не мог передать кому-либо из отпрысков по наследству столь большую территорию. Итог страшного, кровавого, тяжелого правления — впечатляющий. Дорого он дался…

Четырем другим сыновьям — Юрию, Андрею, Борису да Андрею Меньшому Василий Васильевич дал примерно столько же, сколько давали младшим сыновьям его отец, дед и прадед. Может, чуть побогаче, но незначительно. Они получили соответственно Дмитров, Можайск, Медынь, Серпухов да Хотунь; Углич с Устюжной, Бежецкий Верх и Звенигород; Ржев, Волок Ламский и Рузу; Вологду. Каждому досталось по части Москвы или доходов с нее, а также подмосковные села. Вдове дарованы были Ростов и Нерехта, да ей же принадлежал Романов.

Много… но сравнимо с тем, что могли раздать наследникам Дмитрий Донской и Василий I. И в совокупности примерно столько же, сколько держал старший сын.

А вот «духовная грамота» Ивана III.

Его старший сын и престолонаследник Василий получает, помимо Москвы с ближними селами, Коломны и земель великого княжения (которое буквально потонуло в недавно присоединенных землях), такую громаду городов, городков и областей, что количество их уходит к сотне! В их числе — Новгород, Тверь, Суздаль, Ярославль, Нижний, Вязьма, Ростов и другие крупнейшие и богатейшие городские центры. Москву уже не делят на «трети» между детьми и братьями великого князя — старший обретает в городе абсолютное преобладание.

Младших сыновей, между которыми распределяется остаток наследственных земель, у Ивана III оказалось столько же, сколько было их у Василия Темного, — четверо: Юрий, Дмитрий, Семен, Андрей. Государь помнил, как много хлопот доставили ему норовистые братья. И он решительно отказывается давать младшим детям сколько-нибудь значительные владения. Даже если сложить воедино все области, доставшиеся им в уделы, превосходство старшего, Василия, всё равно останется подавляющим. Итак, Юрий был наделен Дмитровом, Звенигородом, Кашином, Рузой, Брянском, Серпейском. Дмитрий — Угличем с Устюжной и Мологой, Хлепнем с Рогачевом, Зубцовом, Опоками, Мещовском, Опаковом и половиной Ржева. Семен — Бежецким Верхом, Калугой и Козельском. А Андрей — Вереей, Вышгородом, Алексином, Любутском да Старицей.

В совокупности уделы младших сыновей Ивана Великого занимают четверть (или даже меньше того!) территории, поставленной под контроль Василия Ивановича. Великий князь создал идеальные условия для скорого отмирания той системы общесемейного владения Московским княжеством, которая существовала со времен Ивана Калиты. Реальность родовой вотчины Даниловичей уходила в прошлое. Наступала блистательная эра Московского государства — совсем другой страны. То, с чего начинали когда-то первые Даниловичи, выглядело по сравнению со всей Русью как богатый двор в огромном городе, а Иван Великий передавал своим преемникам почти весь город…

До сих пор нет памятника Ивану Великому в Москве. Массовая историческая память не возвела его на пьедестал должной высоты.

Величественную фигуру деда в какой-то степени заслонила от потомков нервная, артистичная фигура внука — Ивана Грозного. Ему приписываются многие достижения предка. Писательский талант выделяет его из череды «безгласных» государей. Но как политик внук явно уступал деду.

Ивану Грозному многие ставят в заслугу то, что он привлек на русскую службу иностранцев, искусных в военном, инженерном и медицинском деле. Однако этим занимались и отец его, и дед. Ведь не кто иной, как итальянец Аристотель Фиораванти, занимался при Иване III строительством, делал порох и чеканил московскую монету.

Ивану Грозному ставят в заслугу многочисленные победоносные войны, значительное приращение российской территории. Но он проиграл главную войну своей жизни — Ливонскую. А Иван III не потерпел поражения ни в одном крупном военном предприятии. Будучи политиком по призванию, он тем не менее часто воевал. Умея подбирать талантливых полководцев для командования полевой армией, государь полагался на их искусство, и они его не подводили.

Ивану Грозному ставят в заслугу упорядочение русских законов. Но его Судебник 1550 года представляет собой улучшенную или, как сейчас говорят, «модернизированную» версию Судебника 1497 года, принятого Иваном Великим. А этот последний содержит в себе поистине масштабную идею — распространение единых норм суда на огромном пространстве только что созданного государства…

Историки очень хорошо понимают роль Ивана Васильевича в судьбе нашей страны. Однако сознание миллионов еще не восприняло его в качестве одного из главных героев в истории России.

Пора бы.

На этом можно было бы поставить точку в биографическом очерке об Иване Великом. Завоевания, реформы, строительство, сложные стратегические игры… всё то же самое, что и при его венценосных предках, только масштабнее и с полным триумфом в итоге. Однако время рождения России явилось переломным не только в политическом, то есть сугубо материальном смысле. Именно тогда появилось очень серьезное духовное отличие от удельной эпохи, именно тогда началась громадная интеллектуальная работа, возвращающая русскую реку в русло, которое она покинула после распада единой Киевской «империи Рюриковичей».

В ту давнюю пору, когда митрополит Иларион создавал «Слово о законе и благодати», Русь умела мыслить себя как значимую часть безбрежной Христианской цивилизации. С раздроблением Древнекиевского государства генерализующая сила русской исторической мысли ослабела. Самая черная эра в судьбах Руси — от Батыевой рати до поля Куликова — была не только годами разорения, унижения, распада, но еще и веком великой немоты. Дар возвышать мысль над обыденностью отнялся, как живое слово отбирается у насмерть испуганного человека его страхом. Творческая способность осознавать общерусское единство и встраивать его интеллектуально в симфонию мирового христианства как будто погрузилась в дрему и не покидала царства снов ни при Михаиле Тверском, ни при Иване Калите, ни при Иване Красном.

Время от времени, вспышками, она пробуждалась. Так, память о великой победе на поле Куликовом родила эпическую поэму «Задонщина». По словам академика Д. С. Лихачева, «во второй половине XIV и в начале XV века Москва неустанно занята возрождением всего политического и церковного наследия древнего Владимира. В Москву перевозятся владимирские святыни, становящиеся отныне главными святынями Москвы. В Москву же переходят и те политические идеи, которыми в свое время руководствовалась великокняжеская власть во Владимире. И эта преемственность политической мысли оказалась и действенной, и значительной, подчинив политику московских князей единой идее и поставив ей дальновидные цели, осуществить которые в полной мере удалось Москве только во второй половине XVII века. Идеей этой была идея киевского наследства». После Тохтамышева разгрома и особенно в годы осторожного правления Василия I величественная концепция «киевского наследства», вероятно, имела над умами московских книжников и московских политиков лишь призрачную власть мечты, оживляющей руинированный ландшафт.

Но поэт мог согреть ею измученные сердца русских людей. Как это сделал автор «Задонщины» [108], протянувший нить исторической памяти между Москвой и Киевом, между исходом XIV века и домонгольскими временами, между Северо-Восточной Русью и ветхозаветным делением земли на «жребии» сынов Ноевых. Из его повествования можно вынести твердую уверенность: заканчивается эпоха, когда книжные люди Руси не могли оторвать взгляда от земли, воспарить мыслью высоко над странами и народами и увидеть себя, свой город, свою державу в общем узоре ойкумены.

Русь понемногу начинает вновь мыслить себя как нечто, способное претендовать на серьезную роль во всемирно-христианской мистерии. Ей возвращается способность увидеть и оценить себя со стороны, с высоты птичьего полета. Эта способность набирает силу и концентрируется в Москве времен Ивана Великого.

Москва, прежняя лесная золушка, впервые получает силу создать собственный миф — устойчивый образ, через призму коего ближние и дальние соседи будут воспринимать Великий город.

Когда Москва оказалась столицей объединенной Руси, ее государи стали смотреть и на сердце своей державы, и на самих себя совершенно иначе. Иван III величал себя «государем всея Руси», чего прежде не водилось на раздробленных русских землях. При нем введены были в дворцовый обиход пышные византийские ритуалы: вместе с Софьей Палеолог в Московское государство приехали знатные люди, помнившие византийское великолепие и научившие ему подданных Ивана III. Великий князь завел печать с коронованным двуглавым орлом и всадником, поражающим змея.

Идея царства, царской власти медленно, но верно пускала корни в русской почве. Москва начала примерять венец царственного города задолго до того, как сделалась «Порфироносной» в действительности.

На рубеже XV–XVI столетий появилось «Сказание о князьях Владимирских». Оно подкрепляло единовластное правление великих князей московских историческими аргументами. Предположительно, его создал широкообразованный дипломат Дмитрий Герасимов. «Сказание» вошло в русские летописи и получило в Московском государстве большую популярность. В нем история Московского княжеского дома связана с римским императором Августом: некий легендарный родственник Августа, Прус, был послан править северными землями империи — на берега Вислы. Позднее потомок Пруса, Рюрик, был приглашен новгородцами на княжение, а от него уже пошел правящий род князей земли Русской. Следовательно, московские Рюриковичи, те же Иван III и его сын Василий III, являются отдаленными потомками римских императоров, и власть их освящена древней традицией престолонаследия. Далее, как утверждает «Сказание», в XII столетии византийский император подтвердил особые царские права русских князей и отправил им крест, венец и чашу самого Августа. Следовательно, современным государям России можно принять царский титул — так и произойдет в 1547 году.

Историки нашего времени отрицают достоверность многих пунктов «Сказания». Но в XVI столетии его воспринимали серьезно. Это была не просто литература, а идеология и политика.

Стремительное превращение Московского княжества в единое общерусское государство выглядело почти как чудо. И чудо это вызвало у «книжных» людей того времени желание задуматься не только о корнях и особой миссии Московского княжеского дома, но и относительно генерального смысла существования новой державы. Их размышления породили несколько оригинальных идей. Притом великокняжеские игры с генеалогией оказались намного бледнее и бесхитростнее того, что высказали церковные интеллектуалы.

Московская Русь начала понимать, что она уже не задворки христианского мира. Эта мысль родилась в церковной среде, впервые ее сформулировали ученые монахи-иосифляне в начале XVI века.

Незадолго перед тем произошли события, ошеломительные и для Русской церкви, и для всех образованных людей нашего отечества, и для политической элиты Руси. Во-первых, благочестивые греки «оскоромились», договорившись с папским престолом об унии в обмен на военную помощь против турок. Митрополит Исидор — пришедший на Московскую кафедру грек, активный сторонник унии — попытался переменить религиозную жизнь Руси и очутился под арестом, а потом едва унес ноги из страны. Во-вторых, Русская церковь стала автокефальной, то есть независимой от Византии. В-третьих, в 1453 году пал Константинополь, казавшийся незыблемым центром Православной цивилизации. И всё это — на протяжении каких-то полутора десятилетий. А затем государь Иван III превратил крошево удельной Руси в Московское государство — огромное, сильное, небывалое по своему устройству.

Тогда и появилась книга «Русский Хронограф», составитель которой обозначил место Руси в Православной цивилизации.

В исторической литературе Древней Руси было два основных жанра. Во-первых, всем известная летопись, содержавшая сведения о прошлом Руси. Во-вторых, хронограф — едва ли не более популярный у современников жанр, рассказывающий о прошлом всего мира.

Древнейшие русские хронографические памятники — «Хронограф по великому изложению» и другие — включали известия по ветхозаветной истории, евангельский сюжет, кое-какие сведения об античных державах, а также биографию мировой христианской общины. Последняя представлялась в виде череды правлений православных монархов, но далеко не всех. В центре внимания была Византийская империя, затем Болгария и Сербия. Западные державы, в религиозном отношении подчиненные Риму, существовали там лишь в «фоновом режиме», на задворках повествования. Что же касается Руси, то она вообще не фигурировала в ранних хронографах. Причина проста: информацию по всемирной истории наши книжники брали из византийских и сербских источников. А для Византии и Сербии Русь была на периферии интересов, в исторических сочинениях о ней писали мало. Между тем в отечественной исторической мысли на протяжении многих столетий не возникало идеи вписать свою землю и свой народ в судьбу мирового христианства. Отчасти это можно объяснить относительной молодостью Руси как христианской страны. Отчасти же наших книжников завораживал прекрасный мираж Царьграда, который долгое время воспринимался как величайший культурный центр мира. Было очень трудно осознать себя чем-то самостоятельным, пребывая в тени величественной Византии. В период же ордынского ига и удельной раздробленности требовалось незаурядное умственное усилие, чтобы вообще помыслить страну как единое целое. Осознание того, что Русь и в творческом, и в культурном, и, конечно, в политическом отношении достойна находиться в компании великих православных царств, пришло нескоро.

В более поздних хронографах, составленных русскими книжниками, известия, взятые из русских источников, например, из летописей, уже использовались, но крайне редко, да и то в основном как материал по истории Византии. Вот древние русы идут на Царьград, и наш историк с печалью повествует о их беззаконной жестокости… Русь в хронографах выглядела далеким северным отблеском великой Православной цивилизации. Не более того.

В свою очередь, летописцев очень мало интересовало всё, находящееся за пределами Руси. Поэтому летопись до начала XVI века нередко несла отпечаток своего рода культурной провинциальности. История Руси была представлена в ней с необыкновенной тщательностью, но сама мысль соединить летописание и хронографию, вписать Русь как активно действующий субъект в историю Православного мира созревала крайне медленно.

Буря событий, произошедших в середине — второй половине XV века, послужила катализатором.

«Русский Хронограф» составлялся, скорее всего, в Иосифо-Волоцком монастыре, между 1516 и 1522 годами. Предположительно его творец — Досифей Топорков, племянник и ученик преподобного Иосифа Волоцкого. Он являлся убежденным и весьма деятельным иосифлянином, прославился как крупный церковный писатель, великий знаток книжного слова.

Чтобы получить представление о «Русском Хронографе», надо переплести пальцы правой и левой руки, а потом крепко сжать их. Именно так перемежаются в нем известия мировой и древнерусской истории. Собственно русские известия начинаются со времен Рюрика и первых Рюриковичей — ближе к концу памятника. Но в дальнейшем они присутствуют постоянно и в значительном объеме.

Более ранние хронографы представляют собой набор известий, без особого порядка выписанных из разных источников и собранных подобно нестройной толпе на вечевом «митинге». «Русский Хронограф» — совсем другое дело. Досифей Топорков проводил тщательную литературную обработку его статей, добиваясь единого стиля, гармоничного звучания текста.

На протяжении всего периода с начала XIII и до конца XV столетия повествование о событиях, случившихся в Северо-Восточной Руси, проходит под чередующимися заголовками: то «Великое княжение Русское», то «Великое княжение Московское». В начале XVI века всем ясно: ведущей политической силой на Руси является государь Московский, прямой наследник древних князей владимирских, в частности, знаменитого Всеволода Большое Гнездо. Конечно, существуют еще независимая Рязань и Литовская Русь, но Москва первенствует. Однако в неменьшей степени ясно и другое: ни в XIII столетии, ни в первые десятилетия XIV века она политическим лидером всех русских земель не была.

Таким образом, составитель хронографа показывает: история блистательного ожерелья северных русских городов была преддверием триумфа Москвы и ее великих князей. В 70-х годах XV столетия, при Иване III, возник Московский летописный свод, четко сформулировавший точку зрения государей московских на русскую историю. Он оказал столь сильное влияние на всю п