КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424130 томов
Объем библиотеки - 577 Гб.
Всего авторов - 202044
Пользователей - 96179

Впечатления

poruchik_xyz про Крапивин: В ночь большого прилива (Детская фантастика)

Для всех, кто ищет "грязненькие" мысли в произведениях Крапивина: педофил - это не тот, кто детей любит, а тот, кто их трахает! Поэтому говорю всем любителям клубнички: не пачкайте, пожалуйста, своими грязными липкими ручками имя и произведения замечательного детского писателя! С детства зачитывался его произведениями и ни разу у меня не возникло таких гнилых мыслей. Не судите по себе, господа!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Андрианов: Я — некромант. Часть 1 (Альтернативная история)

Отстой, кстати и стиль изложения такой же. Добила реакция ГГ на эльфов: "так и хочется подойти и зарядить в красивую дыню, чтоб сбить спесь. А чё? Россия, щедрая душа!"(с) Вот так просто. И довольно показательно. В общем,после прочтения около тридцати процентов книги, дальше ее читать пропало все желание. Стиль подачи событий просто раздражает.

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
каркуша про ДжуВик: Мой любимый монстр (Любовная фантастика)

Аннотация производит такое впечатление, что книгу читать как-то стремно. Особенно поразила фраза "огонь из внутри"...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
владко про серию Неизвестный Нилус [В двух томах]

https://coollib.net/modules/bueditor/icons/bold.jpg

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Солнцева: Коридор в 1937-й год (Альтернативная история)

Оценку "отлично", в самолюбовании, наверное поставила сама автор. По мне, так бредятина. Ходит девка по городу 1937 года, катается на трамваях, видит тогдашние машины, как люди одеты, и никак не может понять, что здесь что-то не то! Она не понимает, что уже в прошлом. Да одно отсутствие рекламных баннеров должно насторожить!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Углицкая: Наследница Асторгрейна. Книга 1 (Фэнтези)

вот ещё утром женщина, которую ты 24 года считала родной матерью так дала тебе по голове, что ты потеряла сознание НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ! могла и убить, потому что "простая ссадина" в обморок на часы не отправляет. а перед тем, как долбануть (чем? ломиком надо, как минимум) тебе по башке, она объяснила, что ты - приёмыш, чужая, из рода завоевателей, поэтому отправишься вместо её родной дочери к этим завоевателям.
ну и описала причину войны: мол, была у короля завоевателей невеста, его нации, с их национальной бабской способностью - действовать жутко привлекательно на мужиков ихней нации.
и вот тебя сажают на посольский завоевательский корабль, предварительно определив в тебе "свою", и приглашая на ужин, говорят: мол, у нас только три амулета, помогающие нам не подвергаться "влиянию", так что общаться в пути ты и будешь с троими. и ты ДИКО УДИВЛЯЕШЬСЯ "что за "влияние"???
слушайте две дуры, ггня и афторша, вот это долбание по башке и рассказ БЫЛО УТРОМ! вот этого самого дня утром! и я читаю, что ггня "забыла" к вечеру??? да у неё за 24 тухлых года жизни растением: дом и кухня, вообще ничего встряхивающего не было! да этот удар по башке и известие, что ты - не только не родная дочь, ты - вообще принадлежишь к нации, которую ненавидят побеждённые, единственное, что в твоей тухлой жизни вообще случилось! и ТЫ ЗАБЫЛА???
я не буду читать два тома вот такого бреда, никому не советую, и хорошо, что бред этот заблокирован.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Ивановская: От любви до ненависти и обратно (Фэнтези)

это хорошо, что вот это заблокировано. потому что нечитаемо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Любовь нельзя купить (fb2)

- Любовь нельзя купить (пер. Игорь Алексеевич Богданов) (и.с. Романтическая комедия) 1.33 Мб, 373с. (скачать fb2) - Франческа Клементис

Настройки текста:



Франческа Клементис Любовь нельзя купить

1

«Вот такая у меня жизнь, — невесело думала Тесс. — После этого ужина мне все стало ясно. На меня, конечно, он никак не повлиял, я — совсем другое дело, а вот с моей жизнью все определилось. Она сейчас как на ладони — со всеми моими пристрастиями, увлечениями, достижениями и скрытыми мотивами. Этот ужин подытожил мое прошлое и заложил основание для будущего.

Еда не натуральная, из магазинов, где на упаковках нет штрих-кодов. И все в общем-то невкусное, и приготовлено, похоже, по рецептам, написанным от руки полуграмотными тосканскими мамашами, которых можно встретить на отдыхе в местечке, не отмеченном в буклетах.

Вино не назовешь ужасающе мутным, на нем нет и этикетки, на которой сообщаются все сведения о винограднике и его владельцах, исключая разве что их гороскопы. Оно не совсем мерзкое, а к тому же еще и доставлено из экологической коммуны с какого-то греческого острова, которого даже нет в географических атласах и на который вас допустят, только если вы оставите привычку пользоваться дезодорантами и кремами для эпиляции.

Гости подчеркнуто респектабельны, успешны в профессиональной и личной жизни, на удивление плодовиты и имеют по четыре ребенка на пару, но при этом ничуть не заносятся. Они надежны, любят посмеяться и уже больше десяти лет являются моими верными друзьями.

Вот такая у меня жизнь. Вау!»

Тесс медленно вздохнула, словно впитывая в себя атмосферу легкой дружеской вечеринки. Моя жизнь. Мой званый ужин.

Она чувствовала себя совсем не так, как ожидала, и не получала такого удовольствия, как раньше. И дело не в том, что ей так уж нравились вечеринки. Она их ненавидела. Но она любила своих друзей, особенно когда тех собиралось не очень много. С ними она могла хотя бы отчасти казаться счастливой; эти люди знали о ней ровно столько, сколько она им позволяла. Да у них и в мыслях не было встряхнуть ее как следует или подергать, чтобы выяснить, что же у нее внутри.

Так что вечер должен был сложиться для нее легко, как обычно. Однако ее что-то беспокоило.

Вот уже несколько месяцев какое-то странное ощущение назойливо пыталось нарушить ее умиротворенность, нашептывая при этом слова, которые она не могла разобрать. Это нервировало Тесс.

Она решила пригласить всех в самую последнюю минуту, надеясь вернуть ощущение стабильности, в чем очень нуждалась, иллюзию рутины. Однако затея явно не удалась.

— Красное или белое, милая?

Тесс вздрогнула, поняв, что уплыла. Она подняла глаза на Макса, который стоял, склонившись над ней в позе радушного хозяина, что несколько скрадывало его рост в шесть футов пять дюймов[1], отчего он казался не таким крупным.

Даже фотографируясь на свадьбе, он использовал весь свой арсенал «комических» поз, чтобы не возвышаться над Тесс, которая была ростом пять футов два дюйма[2] и изящного телосложения. Макс сутулился, глубоко засунув руки в карманы брюк, — он видел, как это делает Фрэнк Синатра в каком-то фильме, — или же откидывался назад, растопырив руки и полуприсев с вытянутой вперед ногой, в излюбленной манере школьника. И еще были десятки снимков, на которых он стоял на одном колене, иронично заглядывая в глаза своей невесте.

Тесс нравились эти фотографии: она была единственной, кто догадывался, что за его показной уверенностью таится незащищенность. Он перебирал пальцами волосы, не для того, чтобы скрыть волнение, а пытаясь укротить непокорные пряди, не имевшие естественного пробора и не поддававшиеся никакой укладке после мытья. А еще они чрезмерно курчавились, если Макс забывал нанести гель. Однажды он коротко постригся, чтобы выглядеть аккуратнее и соответствовать своей прекрасной жене. Он даже рассчитывал, что это произведет сногсшибательный эффект на всю оставшуюся жизнь, как-то ее упорядочит и позволит ему сохранять душевный покой.

А кончилось тем, что его постоянно стали останавливать полицейские, которые интересовались, как так вышло, что сбежавший террорист разъезжает на «БМВ».

Поэтому в конце концов ему пришлось смириться с тем, что у него постоянно небрежный вид, что он человек слишком большой и беспорядочный, который никоим образом не намерен выставляться. И не важно, что Тесс восемнадцать лет пыталась убедить его, что ей нравятся его габариты, что они кажутся ей успокаивающими, утешительными и надежными. Он всегда ненавидел свой рост и хватался за любую возможность уменьшить его, стать не столь заметным.

Он не понимал, что Тесс нужна его основательность, чтобы спрятаться за нее, ей нужна его масса, чтобы отвлечь внимание от себя.

Иногда он смотрел, как Тесс одевается на большую вечеринку. Он никогда не уставал наблюдать за тем, как эта миловидная молодая женщина со свежим лицом (она навсегда останется для него девушкой, ведь она такая миниатюрная) перевоплощается в девчушку, которая возится с косметикой своей матери.

— Зачем тебе вся эта ерунда, когда это тебе самой не нравится? — иногда спрашивал он, все еще надеясь получить внятное объяснение.

Тесс безучастно смотрела на свое отражение, молчаливо соглашаясь с тем, что без макияжа выглядит лучше. Морщин у нее еще не было, хотя она не очень ухаживала за лицом. Видимо, ей достались хорошие гены. У нее были прямые волосы, и после удачной стрижки прическа сохраняла форму месяцами. Темные волосы и не очень большие, но красивые голубые глаза — ее черты мало изменились со временем. Одевалась она всегда опрятно, все по фигуре, все в самый раз, а цвета подбирала интуитивно, поскольку вкус у нее был хороший.

— Так надо, — только и отвечала она. — Все взрослые так делают.

Она всегда отшучивалась этой фразой, потому что еще не решила для себя, насколько это важно. Для нее до сих пор оставалось тайной за семью печатями — когда же все-таки она повзрослела? Ей нужно было знать, когда это произошло, с тем чтобы начать отсчет с этого момента и привнести смысл в оставшуюся жизнь.

Она никак не могла избавиться от жуткого чувства, будто упустила что-то важное между тринадцатью и тридцатью девятью годами.

— Так красное или белое? — повторил Макс.

В его голосе появились нотки раздражения, когда он увидел, что Тесс с трудом заставила себя снова вернуться в Баттерси[3].

— Прости! Белое, пожалуйста.

Макс наполнил ее бокал, а Тесс улыбнулась ему. Скорее, попыталась, но он, похоже, старался не смотреть ей в глаза.

Может быть, ей все это и казалось, возможно, она и заблуждалась, но у нее было такое чувство, будто что-то происходит. И наверняка что-то нехорошее, потому как у Макса дергался глаз. Раньше это всегда служило намеком на то, что готовится приятный сюрприз и что ему трудно хранить тайну. Но теперь она была уверена, что все очень, очень скверно, ибо понятия не имела, чего ожидать. Видимо, разгадку он запрятал очень, очень глубоко.

— Почему ты хмуришься, Тесс?

Тесс быстро изобразила на лице приветливую улыбку. Черт. Иметь столько близких друзей непросто, ибо они слишком чувствительны к настроению друг друга и улавливают малейшее изменение голоса, еле заметный намек на холодность в отношениях супругов, едва различимую тень уныния в уголках рта.

— Прости, Фай! — сказала Тесс и беспричинно рассмеялась, с избытком возмещая непростительное отсутствие веселости.

Фиона была ее лучшей подругой с тех времен, когда они вместе основали этот кружок. Они познакомились в Клэпхэме[4] на занятиях местного отделения «Рожаем активно», когда обнаружилось, что только с ними двоими случился припадок истерики после того, как преподаватель вытащил из фирменной сумки «Маркс и Спенсер»[5] искусно вывязанную из шерсти шейку матки. Остальные слушательницы, не усмотревшие ничего смешного в шерстяных гениталиях, начали фыркать и недовольно на девушек посматривать, и им пришлось пересесть на задний ряд, где они продолжили потешаться над своими недоразвитыми сестрами.

Хватило всего одного занятия, чтобы Тесс с Фионой пришли к заключению, что эти курсы не для них.

— Может, я и ошибаюсь, — предположила Фиона, — но мне кажется, что эти ненормальные действительно хотят, чтобы им было как можно больнее с момента зачатия до окончания кормления. А каждого своего ребенка они будут кормить грудью не меньше пяти лет.

Тесс хихикнула в свой кофе (Фиона решительно заказала для нее двойной эспрессо и прибавила: «С дополнительным кофеином, если есть», — поддразнивая других беременных женщин, от которых теперь предпочитала держаться подальше).

— Ты видела, как они все записались на утробную йогу? — спросила она, энергично макая в кофе шоколадный бисквит.

Фиона кивнула.

— Хороши, нечего сказать. Наверное, на ферме воспитывались.

Тесс охотно подключилась к этой веселой игре в обобщения.

— А их парни с бородами и в свитерах из искусственной шерсти…

— …которые поддерживают своих «мамочек» во время родов и не знают другого средства от боли, кроме как помахивать орлиным пером над животом…

— …в то время как те поют…

Они продолжали в том же духе часа два, делая паузы лишь затем, чтобы убедиться, что обе придерживаются одного мнения, будто анестезия — единственный разумной выбор для роженицы, находящейся в своем уме.

Тесс была рада встретить подругу, которая не только думает как она, но и достаточно смела, чтобы открыто высказывать свои мысли. Фиона, казалось, не придерживалась никаких общепринятых норм поведения. Она сначала говорила, потом обдумывала последствия, если вообще это делала.

Тесс, наоборот, целыми днями обдумывала последствия (а зачастую и во время тревожных снов по ночам), поскольку всегда боялась стать либо жертвой, либо подстрекателем каких-либо драматических событий в своей жизни.

Женщины легко нашли общий язык после того, как Тесс смягчила некоторые из особенно диких проявлений бестактности Фионы, а та, в свою очередь, подбила Тесс к тому, чтобы приоткрыть наглухо запертые двери, за которыми скрывались ее чувства.

Их дружба становилась все прочнее, подкрепленная беременностью и рождением детей (правда, Фиона, в отличие от Тесс, быстро обзавелась вторым, затем третьим ребенком), вовлечением мужей в свою компанию и налаживанием отношений с Милли, еще одной единомышленницей из группы подготовки к родам. Они обшарили весь Лондон в поисках мест, где хорошо проводить время с детьми, устроили ребятишек в одну и ту же школу, пока те не стали… людьми, которые сами устраивают вечеринки.

Для подруг наступила новая эра. Их младшие дети ходили теперь в начальную школу, семьи были полные, последние детские вещички были наконец отосланы в благотворительное учреждение, утренние часы освободились, и вернулась свобода. Меньше стало случаев, когда в последнюю минуту приходилось отказываться от званых вечеров из-за того, что кто-то заболел; детям даже стали доверять настолько, что иногда приглашали их присоединиться к взрослым без опасения, что они опрокинут стол (или кого-то из гостей). Вечеринки стали регулярными. Друзья теперь говорили и тревожились о других вещах, но в целом жизнь стала легче. А может, они просто начали высыпаться.

Кроме Тесс и Макса, которые спали очень плохо.

* * *

— А вино-то неплохое, — заговорщицки прошептала Фиона.

После того как откупорили бутылку рецины, с лица Тесс в пятнадцатый раз за вечер сошла улыбка.

Она состроила гримасу:

— Да? Не понимаю, что это нашло на Макса. Он столько его накупил. Когда мы пили его в Греции, оно казалось таким мерзким, но солнце и море сделали из него…

— Понимаю, — перебила ее Фиона.

Она и вправду все понимала. Настоящая дружба тем и хороша, что позволяет, как в стенографии, сокращать общение до обмена любезностями и болтовни на общие темы. Но в ней находится время и для серьезных разговоров. Вроде того, который Фиона пыталась было начать только что, но Тесс уклонилась.

От каких-либо неловких вопросов ее спасли восторженные возгласы (во всяком случае, она надеялась, что это выражение восхищения), едва гости попробовали нечто вроде ризотто, приготовленного из фасоли, а не из риса. И все тотчас заговорили.

Тесс заметила, что Макс наконец-то сел. И впервые за несколько недель она увидела его настоящее лицо, прежде чем на нем снова появилась непроницаемая для окружающих маска, которую он носил так долго.

Она поняла, что Макса что-то тревожит. И не только наряды Лары, уроки, брекет-система для исправления прикуса, ремонт крыши и лисицы, грызущие электрический кабель в саду. Это хорошо знакомое ей выражение страха, точно перед разрушительной ядерной войной, впервые появилось, когда родился их единственный, драгоценный ребенок.

Макс всегда о чем-то беспокоился. Тесс это скорее нравилось, чем раздражало. Как прирожденный воспитатель, она не осуждала слабость в партнере, как что-то такое, что должно отвлекать ее от собственных недостатков, коим не было числа. В этом браке она взяла на себя труд утешать его. Его задачей было вести себя так, чтобы она думала, будто ей это удается. Но недавно она потерпела неудачу. И поделом, ибо не знала, по какому поводу его нужно успокаивать.

Макс изобразил любезную улыбку и принялся машинально есть. Тесс казалось, что она слышит, как он считает про себя, сколько раз нужно прожевать кусок, прежде чем его проглотить.

Больше всего ей хотелось увести мужа наверх, усадить в его любимое удобное кресло — единственную вещь, которую он прихватил из своей холостяцкой квартиры, — и не отпускать, пока он не расскажет, что случилось.

Но она не могла этого сделать. На очереди были еще два блюда, кофе, потом еще кофе, прежде чем все разойдутся, а к тому времени они с Максом оба слишком устанут для того, чтобы вести разговор о чем-то более важном, чем кому собирать Ларе с собой завтрак и кто отвезет ее завтра в школу.

— А у нас есть объявление! — неожиданно воскликнула Фиона.

Все стихли. В первые пять лет их дружбы это обычно означало, что скоро появится еще один ребенок.

— Нет-нет, это не то, о чем вы подумали, — быстро прибавила Фиона. («Чересчур быстро, — подумала Тесс. — О чем это она?»)

— В нашу компанию вливается еще один человек, — продолжала Фиона, — но это вовсе не ребенок.

Ее муж, Грэм, пробормотал, как показалось Тесс, что-то неодобрительное. Фиона недовольно взглянула на него, и он покорно заткнулся.

— Моя мама будет жить с нами.

Неминуемое появление четырех близнецов было бы встречено с меньшим изумлением. И ужасом.

Такого у них еще не бывало. Хотя на всех приходилось уже девять детей, и все, конечно, сталкивались с привычными родительскими проблемами, обычными на Западе, обустройство жизни престарелых родителей пока что терпеливо дожидалось за кулисами.

— Как мило, — неубедительно произнесла Тесс.

Фиона состроила гримасу:

— Да не говори глупости, Тесс! Ничего милого в этом нет. Ты ведь знаешь се.

Тесс ее знала. Она лихорадочно соображала, что бы такое хорошее сказать об этой женщине, но не могла подыскать нужных слов. Вообще не могла ничего припомнить. До сих пор лучшее, что можно было сказать о матери Фионы, это то, что она живет за сотню миль.

— Теперь жди сырости по вечерам! — сказал Грэм Фионе.

Фиона показала ему язык.

— Я уверена, все будет хорошо, — твердо проговорила Тесс.

А поскольку Грэм был женат не на ней, то он с ней и не спорил. Это было правилом. Он принялся яростно разделываться с куском курицы. «Наверное, воображает, будто это его теща», — подумала Тесс, вполне сочувствуя его горю.

— А что, есть причина? — спросила она у Фионы.

— Конечно, есть, — встрял Грэм. — Нас помучить. Старой ведьме мало того, что на каждое Рождество она покупает мне джемпер из синтетики и настаивает на том, чтобы я надевал его, когда иду в люди. Так теперь она собирается провести с нами остаток жизни в наказание за то, что я женился на ее дочери, хотя я не доктор, не дантист и не адвокат.

— А что она имеет против бухгалтеров? — спросил Макс.

— Она убеждена, что я, должно быть, знаю тысячу хитроумных способов, как лишить ее того, что она скопила за свою жизнь.

— Разумное предположение, — согласилась Фиона — А отвечая на твой вопрос, Тесс, скажу — она продала свой дом. Говорит, что не может больше подниматься по лестнице.

— Так купите ей специальное кресло, — предложила Тесс.

— Вот и я то же самое говорил! — вскричал Грэм. — Но она отказалась, считает, что это унизительно! Я объяснил ей, что если бы я нанял ученика, бросившего школу, или нелегального иммигранта, чтобы возить ее вверх-вниз в пожарной люльке, то вот это действительно было бы унизительно. Но кресло? Даже Тору Херд[6] оно вполне устраивало, а она — гордость нации! Кстати, раз уж мы заговорили о гордости…

— Спасибо тебе, Грэм! — резко перебила его Фиона и повернулась к остальным. — Мой муж такой тактичный. Когда мы навещали маму в последний раз, он привез ей целую кучу брошюр о домах для престарелых.

— Их больше так не называют, — наставительно сказал Грэм. — В домах для престарелых всегда пахло капустой, и обитавшие там бедолаги носили пижамы с натянутыми до подбородка штанами. Их строем водили в покрашенные в желтый цвет комнаты, где заставляли играть в «Бинго», а волосы им насильно красили в ядовито-розовый цвет. Теперь это заведения вроде шикарных гостиниц «Белла Виста» и «Гросвенор». Проживающих там называют гостями, они играют в бридж, едят итальянские блюда и носят спортивные костюмы.

Муж Милли, Тим, благоразумно наполнил бокал Грэма, тем самым прервав поток его неуместного красноречия. Эта вспышка захватила всех врасплох, но не очень-то удивила. За время совместного проживания с Фионой Грэм стал мастером мирового класса по громкости голоса и говорливости, но выступить по-настоящему у него не было возможности.

По сути он был человеком сдержанным во всех отношениях. Его волосы были всегда приглажены и не обращали на себя внимания окружающих, хотя начали редеть, когда ему было всего лишь девятнадцать лет. Он никогда не волновался по поводу своего внешнего вида, так что преждевременные признаки приближения среднего возраста принял со спокойствием. Раздавшись в талии, Грэм купил новые брюки, а не пошел в спортзал. Сталкиваясь с реакционными взглядами, он прятался за номером газеты «Индепендент». А все крайности оставлял Фионе.

И только один человек неизменно извлекал его из кокона молчаливой пассивности. Его теща. При малейшем упоминании об этом проклятии своей жизни он бурно выражал эмоции, которые подавлял в тихие периоды, а когда Грэм горячился, он целился очень метко.

Поскольку собравшиеся за столом были знакомы с этой ужасной Дафной, то все принялись выражать глубокое сочувствие.

— Грэм тратит красноречие на то, чтобы объяснить, что моя мать отказывается переезжать в другое место. Она считает, что это напрасная трата денег, раз у нас такой большой дом, — пришла на помощь мужу Фиона.

Грэм осушил большую часть того, что было в бокале, одним глотком, не прекращая при этом что-то бормотать. Тесс попыталась представить себе, что ее мать переезжает к ним. Такая неприятная перспектива отвлекла ее, но, если откровенно, даже этой жуткой мысли она была рада, поскольку самая настоящая проблема настойчиво стучалась в ее подсознание.


Вечер медленно тянулся для Тесс, считавшей минуты до того момента, когда можно будет наконец вытянуть правду из Макса. Большую часть времени она отвлекалась от гостей, проговаривая про себя диалоги, подходящие для любой возможной ситуации.

— Тесс, Милли обращается к тебе, — раздраженно сказал Макс.

Вздрогнув, Тесс вернулась в действительность из воображаемой ситуации номер тридцать два, где она убеждала Макса, что болячка у него на колене — фурункул, а не рак.

— Прошу прощения! Я задумалась. Не знаю, что со мной сегодня. Наверное, просто устала.

Все понимающе кивнули. Друзьям нравились эти вечера. Только другие родители из молодых семей способны до конца понять, какая усталость наваливается в конце каждого дня. Беспрестанная тревога о том, что на тебе лежит ответственность за жизни других людей, изматывает, хотя есть и помощница по домашнему хозяйству, и школа. А в обществе надежных друзей можно расслабиться. Не нужно никого развлекать или казаться умным. Они слишком хорошо друг друга знали, чтобы еще и этим заниматься. Раз в году они вместе отдыхали, умудряясь пережить и это тесное общение; при этом все чувствовали, что стали знать друг друга намного лучше — может быть, даже чересчур хорошо.

— Прости, что ты сказала? — виновато спросила Тесс у Милли и обратилась во внимание. Только теперь она поняла, что Милли была как-то особенно тиха в этот вечер. Это на нее не похоже.

Они познакомились с Милли в модном дошкольном учреждении, которым заведовала женщина в ситцевом платье. Она настоятельно просила называть ее мисс Смайлибан[7]. Тесс с Фионой посмотрели тогда друг на Друга с притворным ужасом. Еще одна вязанная из шерсти шейка матки. Они давились смехом, когда мимо них прошествовала очередная мамуля.

— Сопротивление бесполезно, — прошептала она, протягивая руку. — Я Милли. Добро пожаловать в ад.

И пока Фиона и Тесс наслаждались исключительностью своей дружбы, Милли каким-то образом смогла удачно дополнить ее. Она не давала им уходить в себя, сводила, когда их пути периодически расходились, заполняла молчание, к тому же на кухне у нее всегда был домашний торт — просто идеальная подруга. Как хамелеон, она могла меняться и становиться именно тем человеком, который вам нужен в конкретной ситуации.

Если у вас проблема, она посочувствует, если вам скучно — развеселит, если вы вдруг возненавидите своих детей, заберет их к себе. А если жизнь вдруг напугала, посмеется с вами, а то и поплачет. Она может стать душой компании или сидеть молча, есть шоколад и слушать с вами старые альбомы Нила Даймонда в такие дни, когда только этим и можно заниматься. Казалось, она каждый день перекраивает себя. Если и существовала какая-то другая Милли, отличная от того, что от нее ожидали, то никому еще не удалось познакомиться с ней.

«Когда-нибудь мы раскусим Милли», — нередко говаривали Фиона и Тесс.

Однако какой бы Милли ни являлась на самом деле, в этот вечер она была на себя не похожа. Она покраснела оттого, что все ждали от нее чего-то важного или интересного.

— Да ничего, в общем-то.

Тесс стало неловко. Все остальные тоже смутились. Милли явно хотела поделиться с Тесс чем-то доверительным, но упустила эту возможность. Тогда Тесс решила попросить Милли разнести десерт, чтобы можно было поболтать наедине.

Но забыла.

Да тут еще все разговорились. Под молчание Милли и Тесс собравшиеся завели песнь матерей среднего класса, вынужденных сидеть дома и озабоченных работой отцов. Удобно расположившись в старых знакомых креслах в окружении современного искусства и модных аксессуаров, можно высказываться свободно, будто находишься дома. Да они вроде как и были дома, настолько у них была похожая обстановка. Тесс поймала себя на том, что слушает выборочно, фильтруя многословие и задерживая внимание лишь на тех фразах, когда от нее ждали ответа.

— Вот я и говорю Вольбурге — мне все равно, пусть мужчины вьются вокруг тебя (хотя, по-моему, иногда твой выбор может встревожить любую мать), но когда ты оставляешь повсюду банки с пивом, а дети находят их…

— Я сказал Ричи, что наши акции три года стабильно сохраняются на уровне четырнадцати целых и шести десятых процентов, поэтому все, что я прошу, это чтобы мы переместили три процента с общих рыночных затрат…

— …и он вообще отказался это есть, тогда я ему сказала, что целую неделю не подпущу его к компьютеру…

— …а он и слушать не стал, да он ведь никому не нравится, и к тому же никто не ожидал, что он возьмет и уедет на неделю перед рассмотрением бюджета…

— Сначала Карли болела, потом Натан, и тогда Люси стала осторожнее…

— Мне просто физически стало нехорошо, а ведь я три месяца занимался этим проектом, и вот теперь мне говорят, что не дадут выступать…

Макс также внимательно прислушивался к разговору, отмечая про себя интересные моменты. По сравнению с Тесс у него было преимущество. Он точно знал, какие предположения не соответствуют действительности, а если это серьезно, то насколько. И именно с высоты своего знания он и обрабатывал фразы, долетавшие до его ушей.

— …ну вы же знаете, сколько проблем с помощницами по домашнему хозяйству… (Сто двадцать фунтов в неделю, прикинул Макс.)

— …и мы заказали ящик сансер и ящик шабли[8]… (около двухсот пятидесяти фунтов).

— …мы решили снова съездить в Венецию на годовщину нашей свадьбы… (две тысячи фунтов)… а детей, разумеется, оставим с бабушкой и дедушкой, может, побалуем их тем, что отвезем потом на несколько дней в этот замечательный лагерь во Франции… (пятьсот фунтов).

— …Милли сказала, что разведется со мной, если у нее не будет новой кухни… (пять тысяч фунтов).

— …Ну, не преувеличивай, я лишь сказала, что раз уж ты покупаешь новую машину…

— …Вовсе нет! Это Грэм настаивает, что нам тоже нужна новая машина!

— …Ну, раз уж мы собрались прокатиться по Провансу следующим летом, то нам понадобится…

Макс перестал считать, да и вообще перестал слушать. Денежные суммы были слишком большими, неоправданными, почти непостижимыми. Он и без того сильно огорчился, когда нашел на письменном столе чек из продуктового магазина.

— Двадцать три фунта за курицу? — прошептал он тогда, не в силах произнести цифру громче. — Значит, две курицы — сорок шесть фунтов?

Тесс продолжала доставать покупки, не уловив осуждения в его голосе.

— Это не какие-нибудь старые куры, а две птички, откормленные натуральным зерном на выгуле. Потому так и стоят.

Макс продолжал изучать чек.

— Думаю, за эту цену они должны были приготовить себя в хорошем бургундском, а при подаче исполнить «Леди в красном»[9]. Да ты знаешь, что в «Теско»[10] можно купить курицу за три девяносто девять? Неужели разница во вкусе тянет на девятнадцать фунтов? То есть, я хочу сказать, разве можно заметить разницу? Ты ведь все равно приправишь ее травами, так почему бы не обойтись обычной курицей?

Тесс с любопытством посмотрела на мужа:

— Да что это на тебя нашло, Макс? С каких это пор ты стал проверять чеки на кур из супермаркета?

Макс распознал растущую тревогу на лице жены и тотчас отступил. Он скатал чек в крошечный шарик и ловко бросил его в корзину для мусора.

— Не обращай на меня внимания. Мне смешно становится, когда я думаю об этих людях. В конце концов, они такие же, как мы. Доедают после детей рыбные палочки и чикен-нагетс, крадут сладости, отправив ребятишек спать, и все были когда-то студентами, как и мы. Радовались спагетти «болонезе» и литру болгарского вина. Люди не очень-то меняются. Рискну предположить, что они не меньше обрадуются и бутерброду с фасолью.

Тесс слегка расслабилась:

— Отлично, тогда в следующий выходной ты всем сделаешь бутерброды с фасолью, когда придет твоя очередь готовить ланч. Кстати, Фиона расскажет подробности об этом замечательном gite[11]! Там огромный плавательный бассейн. Завтра посмотрим все бумаги. Нам, безусловно, нужно принять решение на этой неделе, если мы хотим попасть туда следующим летом.

Макс отвернулся, чтобы Тесс не увидела, как он побледнел, и равнодушно произнес:

— Что ж, интересно.

Тесс рассеянно похлопала его по плечу, протискиваясь мимо него к холодильнику.

— С бутербродами с фасолью потренируешься в другой день. А сегодня на вечер…

Макс заставил себя снисходительно улыбнуться. Ему немало пришлось потрудиться этим вечером, чтобы сохранить спокойное, бодрое и дружелюбное выражение лица. Теперь же он боролся с собой, наблюдая, как стекленеют глаза Тесс. В прошлом его это забавляло. Потом, в постели, он подтрунивал над ней по этому поводу, а она обычно обидчиво отнекивалась, утверждая, что ей было хорошо весь вечер и она слышала каждое слово, которое он произносил.

Между тем оба знали, что Тесс всегда сопротивлялась тому, чтобы ее переманивали в чей-то чужой мир. Макс даже чувствовал, что какая-то частица ее не принадлежит браку, не принадлежит ему. Обычно он уважал ее независимость, ему это даже нравилось, но подчас он ненавидел ее отчуждение.

Теперь же он возлагал надежды на то, что это спасет их брак.


Ужин почти закончился. Было уже около одиннадцати вечера, довольно поздно для среды. Кроме того, всем надо было подумать и о сиделках. «А вот нам не нужно о них беспокоиться, — раздраженно думал Макс. — Впрочем, за деньги, заплаченные за двух курочек, откормленных натуральным зерном, и овощную смесь, доставленную, вероятно, на частном самолете, я бы, пожалуй, мог нанять телеведущего из «Флагмана отплытия», чтобы он весь вечер развлекал Лару».

Настало время поцелуев, шумных выражений признательности, обещаний с удовольствием нанести ответный визит, обменов рецептами и одеждой, из которой дети выросли. Только целуя Милли, Тесс заметила, что та выглядит не очень-то хорошо, и вспомнила, что так и не перемолвилась с ней. Она пообещала себе, что обязательно позвонит ей на следующий день. А когда муж Милли, Тим, поцеловал ее на прощание, она поняла, что тот промолчал весь ужин. Он, конечно, и раньше не отличался умением общаться с женщинами, даже со своей собственной женой, и всегда казался подавленным, когда Тесс, Фиона и Милли трещали без умолку, хотя обычно и беседовал с Грэмом и Максом. Но в этот вечер он казался каким-то подавленным и отсутствующим.

Тесс не стала развивать эту мысль, больше беспокоясь насчет Милли. А что, если эта парочка так дружно замолкла из-за какой-то серьезной проблемы? Да ладно, уже слишком поздно, чтобы обдумывать это сегодня. У нее были другие, более важные вопросы, требовавшие незамедлительного выяснения.

Наконец все ушли.

Супруги на автопилоте собрали в кучу грязную посуду и отнесли на кухню. Тесс соскребла недоеденное в ведро для мусора, а Макс загрузил тарелки в посудомоечную машину.

Он старался не смотреть, как выбрасываются остатки пищи, и не думать, сколько денег буквально смывается, да еще с такой легкостью.

Тесс молча поставила в микроволновку кувшин молока и приготовила им по кружке горячего шоколада. Затем она взяла Макса за руку, мягко подвела его к стулу, уселась напротив него и сказала:

— Ладно, Макс. Хватит. Что случилось?

Они были вместе восемнадцать лет, женаты пятнадцать, и Тесс не нужно было устраивать скандала, чтобы заставить мужа сказать правду, и немедленно. Макс понимал, что, судя по выражению ее лица, она от своего не отступится.

И потом, если не сказать сейчас, все равно придется сделать это завтра-послезавтра. Никуда не денешься.

— Мы разорены, Тесс, — тихо произнес он.

Она вскинула брови.

— Кажется, я уже намекал на то, что у нас затруднения с деньгами. Все эти разговоры о курах! Но ты не беспокойся. Мы наверстаем упущенное. Да мы уже делали это раньше.

Тесс думала, что он обнимет ее и примется утешать, но Макс больше ничего не сказал. Ей стало понятно, что переход на дешевых кур и бутерброды с фасолью не решит проблемы.

— Неужели все настолько плохо? — все еще полушутя спросила она. — Нам что, теперь сосиски прямо из кастрюли есть согласно режиму экономии?

Макс промолчал, а Тесс нервно сглотнула слюну:

— Ну уж нет! Опять самой краситься и стричь тебя? Чистить и нарезать овощи, вместо того чтобы покупать их готовыми к употреблению? Играть в «Скрэббл», вместо того чтобы ходить в театр? Я не согласна все это снова переживать!

Макс решил прервать ее, прежде чем она примется костерить походы по стандартным розничным магазинам одной фирмы в поисках сносной одежды, а также то, что придется брать книги в библиотеке и питаться картофельной запеканкой с мясом, которую можно растянуть на три дня.

— Все гораздо хуже, Тесс. Мы совсем разорены. Мы потеряем дом, дело, все наши деньги, школу Лары, — все.

Стоило ему заговорить, как слова посыпались из него сами собой:

— Наш магазин давно убыточен. Я оплачивал все счета по кредитным карточкам и вынужден был увеличить заем на наш бизнес, чтобы заплатить по процентам, по закладной мы не платим три месяца, вот-вот подскочат счета за школу, а к дому уже присматриваются кредиторы.

Тесс умоляюще приложила палец к его губам. Она была не в состоянии осмыслить серьезность осложнений, о которых он только что рассказал, и просто не могла больше ничего слышать. Как ни прискорбно, но из его слов, кажется, следует, что все кончится финансовым крахом. Все было так плохо, что хуже она и представить себе не могла, а он, похоже, не дошел еще и до половины перечня их несчастий.

Она быстро, как кинопленку, прокрутила в голове последние несколько месяцев, безошибочно выхватывая те моменты, которые просто кричали ей о неблагополучии: вот Макс предлагает ей попробовать не пользоваться банковским счетом и перевести все на его отдельную кредитную карточку, потому что так ему легче распределить деньги между их личным, деловым и налоговым счетами, дабы свести к минимуму налоги или что-то в этом духе; вот он просит ее взять на себя ежемесячную проверку всех их расходов по кредитным карточкам, тогда как он займется счетами фирмы и освободит ее от этого, чтобы она следила за тем, как дальше развивать торговлю; вот он подумывает о том, чтобы сдать несколько комнат, поскольку у них слишком большой дом для их маленькой семьи, предполагая использовать вырученные деньги на расширение бизнеса. В последующие дни она вспомнит еще много таких примеров.

«Какая же я идиотка! — закричала она про себя. — Да любой человек, будь у него хоть капелька мозгов, давно бы уже как-то прореагировал на любое из этих предостережений! Только не я, я была слишком занята… Но чем? Мучительно размышляла над тем, что лучше положить в гостевую ванную — ромашковое мыло или мыло с алоэ, и нужны ли там сосновые ящики для белья, на которые я как-то наткнулась в старом мебельном магазине в Оксфордшире».

Однако она оказалась не готова взять на себя хоть какую-то долю ответственности за эти несчастья, пока не готова. Что-то мешало ей выплеснуть на мужа свое недовольство и разразиться упреками. В этот момент он был хрупок, а она сильна. Время выяснять отношения и ругаться, несомненно, еще придет. В браке оно обычно так и бывает.

Теперь же нужно сделать так, чтобы Макс оставил все это до утра. Это было ее единственной целью, с этим еще можно справиться.

Он закрыл лицо руками, обессилев от признания.

Они сидели молча, казалось, несколько часов, а на самом деле — не больше десяти минут. Потом Тесс присела на корточки перед Максом в ожидании, когда он посмотрит на нее.

— Прости, — сказал он.

Тесс мягко улыбнулась.

— За что? Это всего лишь деньги. Нам их и раньше не хватало, обойдемся и на этот раз. У нас ведь есть ты и я, Лара, здоровье, наши друзья. Вот что важно, и это никуда не денется.

Крепко обнявшись, они притворились, будто верят в это.

Если бы…

2

Тесс сидела в кафе «Органик» и прихлебывала ромашковый чай, совсем не чувствуя того неповторимого аромата, который источают цветы из сицилийской долины. Они с Максом как-то набрели на нее много лет назад.

Она не могла заставить себя зайти на кухню, что делала каждое утро. Макс собирался сегодня отпустить повариху вместе с Рос, помощницей из магазина. Ни одна из женщин в деньгах не нуждалась, и свою работу обе рассматривали скорее как продолжение общественной жизни, и тем не менее они наверняка огорчатся, когда услышат новости. Она знала, что Макс чувствует себя ужасно оттого, что подвел их. Особенно его расстраивало, что, увольняя их без предупреждения, он не может хоть сколько-нибудь заплатить им.

Тесс окинула взглядом четыре столика в небольшом кафе, которое они устроили перед своим магазином.

— Бизнес кончился, — с изумлением сказала она самой себе и попыталась оценить заведение как сторонний наблюдатель.

Итак, здесь четыре столика, один из которых почти всегда занят мной или одной из моих подруг. Разумеется, мы никогда и не ждали от друзей, чтобы они платили. Остаются три столика, облюбованные женщинами с грудными детьми, предпочитающими целебные настои или безвкусный кофе без кофеина и иногда — ломтик низкокалорийного пирожного. Кусок дорогой торговой площади приносит меньше пяти фунтов в час.

Уже новыми, расшоренными глазами Тесс обежала остальную часть магазина. «Да как я этого раньше не замечала? — подумала она. — Здесь же ничего нет, одна пустота». Она вспомнила, как обсуждала интерьер с Фионой и Милли. Все сошлись на том, что помещение не должно быть загромождено.

— Не забывай о фэн-шуй, — посоветовала тогда Фиона.

И они оставили большие с виду площади пола и прочего пространства пустыми; все это можно было бы использовать с целью получения прибыли, в отличие от поставленных в нужном секторе ароматических свечей и сухой бамбуковой палки в массивной терракотовой вазе. На единственной большой полке лежали лишь тридцатипенсовые леденцы без сахара, которых они продавали по две-три упаковки в день. На старинных книжных полках из красного дерева стояли банки и коробки со всякой вкуснятиной. Тут были замороженные фрукты без консервантов и красителей по девять фунтов за коробку (на большинство из них скоро истечет срок хранения, и их придется выбросить); макаронообразное желе, сдобренное чернилами осьминога (если эти макароны сварить, они становятся похожими на слизняков); нечто с этикетками на арабском языке, непонятными даже в переводе.

— Да почему же я раньше этого не замечала? — проклинала себя Тесс. — Или, вернее, почему Макс этого не увидел? Он ведь торчит здесь целыми днями, наверняка должен был сообразить, насколько непродуман наш подход.

Она выбросила из головы Макса, стараясь не добавлять новых обвинений к тем, что уже переполняли ее. Вместо этого она сосредоточилась на других посетителях. Ими оказались семеро женщин. Тесс откинулась на стуле, внезапно осознав, что выглядит точно так же, как и они. Почему она этого раньше не замечала?

Как и на ней, на них были узкие хлопчатобумажные брюки и такие же свитера; ухоженные волосы до плеч были безупречно подстрижены и уложены так естественно, будто парикмахер и не дотрагивался до них; а еще эти классические потертые, но дорогие сумки и туфли. Спокойные, уверенные выражения лиц посетительниц говорили сами за себя: «Мы знаем себе цену, выбираем, где бывать и с какими людьми общаться».

Разумеется, ничто не указывало на то, кем эти дамы были на самом деле, да для них, наверное, это и не имело значения. Возможно, они старались уйти от этого вопроса в своем упорном стремлении быть как все. Поскольку Тесс и сама беспрестанно задавалась таким же вопросом, она часто думала:

«Все дело в форме, внешнем сходстве. Я — член этого клуба, и на мне эта форма. Но я и не помню, когда стала его членом. Может, кто-то другой надел мою одежду, подделал мою подпись, подсунул форму мне в гардероб, пока я спала? Я не всегда была такой, это точно».

Потом она вспомнила, что и не собиралась больше оставаться таким человеком. Хотя она и говорила Максу, утешая его, что ничего из того, что дорого обоим, не изменится, она была достаточно умна и хорошо понимала — все изменится, и они станут другими людьми. Они будут вынуждены стать другими.

— Мне, конечно, придется согласиться, что лучшие ромашки растут в Тибете. Их по капле поливают гималайской водой, которую приносят с гор древние ламы, а буддийский монах благословляет каждый лепесток, прежде чем сорвать его и высушить на кашемировой подстилке на солнце…

— Привет, Фиона! — неожиданно для себя рассмеялась Тесс.

«Ну, слава богу, — подумала она. — Я уж было решила, что никогда больше не буду смеяться».

Она внимательно оглядела Фиону, выискивая сходство с собой, а значит, и с другими женщинами. Но подруга выглядела не очень-то привлекательно. Лицо у Фионы было вытянутое, с некрасивыми заостренными чертами. Темные волосы с высветленными прядями были коротко подстрижены. После рождения четверых детей ее фигура утратила стройность, и никакой корсет не смог вернуть животу прежнюю втянутую форму. Она, по-видимому, пыталась отвлечь внимание окружающих от своих недостатков ядовито-красной, самой яркой помадой, какую только можно представить. Губы Фионы сияли как маяк на фоне остальных посетительниц с их едва заметным макияжем. А еще она отвергала каталог «Боден», столь любимый Тесс и ее приятельницами, отдавая предпочтение брюкам защитного цвета и свитерам с капюшоном. Последние, как она полагала, служили двойной цели — свободно ниспадали на живот и придавали ей вид женщины, имеющей свою позицию. В отличие от всех остальных, Фиона просто-напросто скроена по другому образцу, отметила для себя Тесс.

Тесс и мысли не допускала, что сама она может быть скроена по одному образцу с кем-то. Между тем она понимала, что сейчас не время уделять слишком уж большое внимание собственной персоне.

Фиона села напротив нее и с недовольной миной сделала глоток мутного коричневого чая, который взяла только из чувства солидарности с подругой.

— Прости, Тесс, знаю, это твое заведение, но не понимаю, как ты можешь пить такое.

— Похоже, не ты одна, — мрачно отозвалась Тесс.

Фиона поставила чашку и внимательно посмотрела на свою приятельницу.

— Что-то случилось? — спросила она.

Тесс оглядела магазин и кафе и процедила:

— Это заведение…

— Ну да чай вонючий, — непонимающе сказала Фиона, — но все остальное тут в порядке, это всем известно.

«А вот и не всем», — подумала Тесс. Она глубоко вздохнула, собираясь рассказать своей подруге, что произошло, но та прямо под нос сунула ей лист бумаги, хлопнув им о стол.

— Что скажешь? — спросила Фиона.

Тесс взяла лист и увидела на нем зернистую фотографию красивого дома, очевидно, французского, и очевидно, дорогого.

— Картинка не лучшего качества, пришлось скачать ее из Интернета, — извиняющимся тоном проговорила Фиона. — Но так дешево!

Тесс и читать не стала описание всех предлагаемых удобств. Ей было все равно, насколько это дешево. Они с Максом никак не смогут поехать с ними в отпуск. Если это вообще когда-нибудь будет возможно.

— А самое главное, там есть пристройка. Туда мы сможем поселить Милли и Тима со всеми их отпрысками и новорожденным, если он появится раньше.

Тесс посмотрела на нее и безучастно спросила:

— Каким еще новорожденным?

Фиона зажала себе рот рукой:

— Разве она тебе не говорила?

— Неужели Милли беременна? — спросила Тесс, искренне удивившись.

Фиона кивнула и пояснила:

— И пока ты еще не спросила — нет, ребенок не планировался, и ее это не очень-то радует. Но Тим доволен. Во всяком случае, так говорит Милли.

— Чего только не случается в других семьях, — обдумывала сказанное Тесс.

Обе пару секунд размышляли над этим волнующим событием. Фиона пару раз покрутила головой, пытаясь расслабить мышцы шеи, которые вдруг свело.

— Странно, почему она ничего не сказала, — произнесла Тесс, и тут ее осенило: — Это же так очевидно!


Тесс ровным голосом сказала Фионе, что ей что-то попало в глаз, и поспешно вышла в женский туалет, в котором свободно могли бы поместиться три контейнера с замороженными продуктами.

Давно уже ей не приходилось иметь дело с наплывом горьких чувств, которые въелись так глубоко, что никакое самолечение не помогало. Нужно было лишь переждать немного. На этот раз боль прошла довольно быстро, быстрее даже, чем в прежние годы. Нанеся побольше тонального крема и пудры, она снова предстала перед Фионой.

— Знаешь, лучше бы ты здесь поплакала, чем тратить столь ценную туалетную бумагу из отходов, да еще и без хлора, — насмешливо произнесла Фиона. — Впрочем, как хочешь. Я могла бы и другими словами тебе это сказать, подбросив несколько гинекологических терминов, чтобы тому, кто нас подслушивает, стало скучно.

Тесс невольно улыбнулась, но в глазах у нее опять защекотало — ничего тут не поделаешь.

Фиона крепко стиснула руку Тесс:

— Не надо начинать все сначала.

Тесс предприняла нечеловеческие усилия, чтобы не расплакаться. Это был один из ее особых талантов, к которому ей частенько приходилось прибегать в последнее время.

— Просто мне не хочется, чтобы она что-то скрывала от меня. В конце концов я ведь все равно бы узнала.

Она на самой высокой скорости прокрутила в мозгу все прежние обиды и огорчения, долго мучившие ее: выкидыши, тесты, неверные диагнозы, наконец, и то, что у них, наверное, будет только один ребенок. Особенно несправедливым ей казалось то, что все вокруг легко планировали свои семьи подобно лишенному воображения шеф-повару, составляющему меню на очередной день:

Аперитив: девочка.

Закуска (шестнадцать месяцев спустя): мальчик.

Основное блюдо (шестнадцать — восемнадцать месяцев спустя — не будем чересчур привередливы): мальчик.

Десерт (шестнадцать месяцев спустя — знаю свой менструальный цикл не хуже старой подруги): мальчик или девочка — на этот момент уже не имеет значения, но девочка придаст семье привлекательную симметрию.

Тесс не могла понять, как так получается, что все женщины столь легко беременеют. Особенно ее раздражало то, что это считается само собой разумеющимся. Еще больше ее раздражало то, что женщины не ценят этого. Видно было, что они обожают своих детей; во всяком случае, ей казалось, что они их любят, но где же радость? На неделе матери оставляют ребенка няне или помощнице по домашнему хозяйству, а сами отправляются в теннисный клуб, чтобы продолжить светскую жизнь. Даже Фиона и Милли, которых она любила, были счастливы побыть без детей, тогда как Тесс (и Макс, когда ее не было) ни на минуту не расставалась с Ларой.

Такое впечатление, будто этим женщинам нравится сама мысль о детях, новорожденных, тогда действительность то и дело неприятно удивляет и разочаровывает их.

Тайная мысль, которую давно вынашивала Тесс, заключалась в том, что она заслуживает детей больше, чем все эти женщины. Однако ей вовсе не нужно было откровенничать; Фиона и Милли и без того знали, что она чувствует, и всеми силами старались избавить ее от ощущения несправедливости.

Фиона решила проткнуть пузырь недовольства, который возникал вокруг Тесс, пока он чересчур не раздулся. Они уже сказали все возможное на эту тему, и Тесс не пойдет на пользу, если поднимать этот вопрос снова. Фиона заговорила хорошо поставленным голосом лучшей ученицы интерната для девочек.

— А по-моему, она просто сошла с ума. У нас-то все уже позади. Не понимаю, как она решилась опять через все это пройти. Да и светской жизни конец. Мы все кончим тем, что будем помогать ей сидеть с детьми. И побоку воскресные ланчи, когда можно спокойно поесть, пока дети сами играют в саду. Хотя я никогда не оставлю детей Милли без присмотра. Как по-твоему, этот каким будет? — насмешливо спросила она.

Фиона имела в виду, что у Милли и Тима уже имелось четверо самых невоспитанных детей во всем Южном Лондоне, и в либеральных кругах, полагавших, что соблюдение дисциплины подавляет творческую активность, шли по этому поводу весьма горячие споры.

Тесс захихикала при мысли о том, что счастливым родителям придется иметь дело с еще одной нейтронной бомбочкой в человеческом обличье.

Фиона обрадовалась тому, что Тесс явно приободрилась.

— Плохо, что моя мамуля переезжает к нам, — сказала она. — Да? Я, наверное, рассуждаю как эгоистка?

Однако Тесс не заметила проявления какого-либо эгоизма со стороны Фионы, поскольку слишком стыдилась собственного себялюбия. Если не принимать во внимание зависть, кольнувшую ее при известии о Милли, она наконец-то поняла, что их дружная троица проходит редко освещаемую стадию жизни женщины, которая неминуемо наступает после тридцати и длится до климакса, когда женщина становится просто посмешищем. Это катастрофический период, когда на нее обрушивается все самое ужасное, жестокое и неожиданное как расплата за то, что жизнь до сей поры шла гладко.

На всех время от времени сваливаются неприятности; на кого-то больше, на кого-то меньше, но у Тесс было сильное подозрение, что ей, определенно, достается больше других. Так она думала раньше. А теперь хотелось, чтобы ей выпало то же, что и Милли. Или даже Фионе. Или вон той женщине в углу, сокрушающейся о своем разбитом камине. Или Мадонне.

— Нет, это совсем не эгоистично с твоей стороны, — заверила ее Тесс и неловко прибавила: — Ну, не настолько, как это обычно бывает.

Рассмеявшись, Фиона едва не поперхнулась чаем.

— Ты начинаешь говорить, как я! И что ты думаешь об этом? Хорошо, у Милли будет ребенок, это тебе не мои грандиозные житейские проблемы, заставляющие меня быть эгоисткой, — в следующие двадцать лет моя мать каждый божий день будет напоминать мне об этом.

Тесс пожала плечами:

— Не буду врать. Я страшно завидую. Но если ты спрашиваешь меня, как это повлияет на Милли… кто знает? Наша подруга действительно кажется тем человеком, который может справиться с чем угодно. Ее ничто не поставит в тупик. Хотя я думаю, что и она немного удивится, узнав о моей… потрясающей новости, скажем так.

— О какой еще новости? — спросила Фиона, отставляя чашку и принимаясь сосать кусок твердого как камень коричневого сахара.

Тесс драматически вздохнула и объявила:

— У нас больше ничего нет.

Вот так. Я сказала это.

Фиона непонимающе смотрела на нее.

— О чем это ты? Пропала кастрюля, в которой ты варишь сосиски? Или краска для волос?

Тесс печально покачала головой:

— Все гораздо хуже.

У Фионы расширились глаза.

— Ты что, решила перебраться в угольную яму с дюжиной полусумасшедших? Или будешь сидеть на станциях метро с жестяной кружкой? Может, привяжешь ребенка за спину и отправишься путешествовать за две тысячи миль по русским степям, пробавляясь травой и кумысом?

Это наконец-то рассмешило Тесс.

— Ладно! Твоя взяла. Все не так плохо. Но и не очень хорошо.

Она посерьезнела и обвела рукой вокруг себя:

— Нам придется закрыть этот магазин. И переехать в другое место.

Фиона была поражена. Она попыталась осмыслить услышанное, но не смогла.

— Но ты же не можешь этого сделать! Да и зачем? Ты наверняка преувеличиваешь! Переехать? Нельзя переезжать, да ты и сама это знаешь. Ты ведь только в прошлом году посадила глицинию, а расцветет она только через пять лет.

Тесс и забыла о глицинии. Воспоминание о ней скорее приблизило ее к критической точке, чем все остальные колючие вопросы, крутившиеся в голове. Посадка глицинии являлась как бы ручательством, неким знаком того, что дому суждено долгое будущее. Лучше бы она занялась продажей старых автомобилей.

Упавшим голосом она объяснила Фионе, насколько серьезно положение:

— Нам придется как можно скорее сдать дом в аренду. Продать его нам не удастся, потому что мы затянули со сроками выкупа по закладной и можем остаться ни с чем. Поэтому если и получим за него приличный рентный доход за несколько… лет или что-то около того, то сможем возместить кое-какие свои потери.

— И куда же вы переедете? — спросила Фиона, которая почувствовала, что рушится какая-то часть и ее будущего, и это приводило ее в отчаяние.

У Тесс был замученный вид.

— Детали мы еще не обговорили. Но отсюда мы должны уехать. Снимем что-нибудь. Квартиру, а может, и небольшой домик в районе, где мы сможем себе это позволить.

Фиона вознамерилась было выяснить все подробности. Ей хотелось знать, что Тесс намерена предпринять насчет школы Лары и что станется с непросто налаженной очередностью доставки детей в школу и работой над домашними заданиями, которые их дети выполняли вместе. Ей хотелось поговорить об отпуске, ужинах и ланчах, о девичниках, оздоровительных клубах и обо всем том, что делало ее жизнь вполне сносной. Но она не решилась заговорить ни о чем подобном, потому что все это стоит денег, а у Тесс их больше нет. Впервые за все годы их дружбы она не знала, что сказать.

Тесс сжалилась над ней:

— Не надо мне сочувствовать. Во всяком случае, когда мы переедем, моя мать не приедет ко мне.

Но Фиона утратила чувство юмора.

— Не понимаю. Как это произошло? Здесь ведь можно деньги загребать лопатой. Да ты только посмотри — все столики заняты. Трое стоят в очереди у кассы в магазине, глянь, что у них в корзинках! Каждый, наверное, фунтов на двадцать овощей накупил. Это же золотая жила.

Тесс грустно покачала головой:

— И я так думала раньше. Но аренду нам год назад повысили. И, похоже, для того, чтобы мы получали прибыль с такой арендной платой, эти покупатели должны складывать в свои корзинки товары на сумму, равную стоимости «БМВ».

Обе подумали о том, что муж Фионы Грэм еще три года назад предупреждал Тесс и Макса о том, что такое может случиться. Именно то, что он предсказывал, и произошло. А он еще и о многом другом предупреждал.

* * *

— Эта небольшая часть Клэпхэма — один их самых дорогих районов Лондона, — говорил он тогда. — Но не забывайте, что у нас уже были подобные взлеты. И вы, конечно, помните последний спад?

Тесс и Макс не прислушивались к его высказываниям, а он между тем продолжал:

— Вы должны понять, что есть схемы, неизбежные колебания, и как только цены на недвижимость астрономически взлетают, арендная плата неминуемо следует за ними.

Грэм объяснял, что они не смогут поднять собственные цены, чтобы возместить такие большие расходы на аренду, поскольку цены на продукты и без того высоки, и люди просто будут делать покупки где-то в другом месте. Он предостерегал, что небольшой частный магазинчик никак не сможет конкурировать с огромной сетью магазинов розничной торговли, поскольку основные продукты питания продаются теперь и в супермаркетах.

Дружеские советы перемежались профессиональными терминами вроде «вступление во владение» и «банкротство» — словами, не понятными для Тесс и Макса, которые были далеки от всего этого.

Они вежливо выслушали, а потом проигнорировали все, что сказал Грэм. Они перезаложили свой дом по предельной рыночной цене одной независимой финансовой компании, поскольку ни один из больших банков или строительных компаний не давал им ссуду.

В то время Тесс поразила готовность Макса пойти на такой риск. До этой поры он был из тех, кто оплачивает все счета в тот день, когда они приходят, поскольку боялся их просрочить.

— Ты уверен насчет всего этого? — несколько раз спрашивала его тогда Тесс, прежде чем подписать бумаги.

— Абсолютно, — твердо отвечал он. — Определенно. Категорически. Без какого бы то ни было сомнения.

Если только это не было ложью. Сомнения глодали его. Он плохо спал и все время отвратительно себя чувствовал. Но он знал, что должен это сделать. Тесс потворствовала его навязчивым тревогам, не подтолкнула его, когда он годами плыл по течению, делая тихую, спокойную, но нелюбимую работу. Теперь он должен пойти на этот риск ради нее. Просто чтобы доказать ей, что на что-то способен.

— Для нас это будет таким чудесным приключением, — сказал он тогда с вымученным энтузиазмом. — Новым будущим, чем-то таким, что мы сможем преодолеть вместе.

— Да, но как насчет всего того, о чем говорил Грэм? — настаивала Тесс, неуверенная, что он осознает последствия этого решения.

— Ну, мы же с тобой знаем Грэма, — отвечал он.

Тогда Тесс успокоилась, поскольку прекрасно понимала, что он имеет в виду.

Грэм отлично разбирался в финансовых вопросах, но у него не было воображения — такова была жесткая оценка Тесс и Макса. По правде, ни один из них не понимал толком, почему женился на Фионе. Казалось, они совершенно не подходят друг другу: Фиона была такая яркая, а Грэм — такой унылый.

— Это единственный человек из всех, кого я знаю, кто выглядит и ведет себя на пятьдесят с того времени, как ему стукнуло тридцать, — недружелюбно пошутила Тесс, найдя зацепку, чтобы отбросить предупреждения.

— Он не понимает, насколько уникален этот район, хотя и живет здесь. Возможно, он разбирается в бизнесе абстрактно, — рассуждали они, — и берет в расчет только потенциал этого конкретного месторасположения. Для него Клэпхэм — лишь место, где удобно жить в окружении Таких Как Он. Однако творческий ум за географией увидел бы социологию. Даже газетчики поняли, что к чему, и наделили этот район остроумным и весьма подходящим эпитетом: Долина Подгузников.


— А мне не нравится это название! — сказала Фиона. — Мне не нравится, что меня сваливают в одну кучу со всеми остальными только потому, что у нас один и тот же почтовый индекс!

— Да дело вовсе не в этом, Фай. Выгляни-ка на улицу! Ты когда-нибудь видела столько маленьких детей в одном месте, кроме детской площадки?

— Да, но в округе все дома для больших семей, и неудивительно, что здесь много детей, — возразила Фиона, забыв о том, что в семье Тесс один ребенок. — Такие районы есть во всей Англии. Средний микрорайон, застроенный муниципальными домами, должно быть, тоже кишит детьми.

— Это так, — согласилась Тесс, — но средства массовой информации не интересуются муниципальными домами. Дело здесь в ценах на недвижимость.

На это Тесс с Максом и рассчитывали. Они жили в районе, который за несколько лет превратился из среднего пригорода в рай для спекулянтов. На «полуотдельные»[12] дома застройки времен королевы Виктории и короля Эдуарда и дома с террасами цены выросли на сто, двести процентов. Теперь здесь проживали семьи, некогда имевшие средний заработок, умеренно требовательные к комфорту, в которых главы семейств достаточно зарабатывают, чтобы позволить своим женам сидеть дома, как только появятся дети. Для многих оказалось неожиданностью, что их скромные дома стали стоить пятьсот тысяч фунтов стерлингов и больше.

Богатыми они себя не считали, однако являлись таковыми согласно сложившимся обстоятельствам. Внеся относительно небольшой залог и обладая исключительным правом собственности на свои дома, эти счастливые семьи оказались при таких больших деньгах, что не знали, как их потратить.

Тесс и Макс тоже принадлежали к элите. Их занесло по этому эскалатору наверх, в совершенно другую среду — Новых Богатых, которые не были миллионерами и не относились к высшему классу, но нежданно-негаданно разбогатели на недвижимости и доходах, остающихся после уплаты налогов.

А если подытожить эту философию одним словом, то этим словом будет «натуральность».

Как и все другие матери в Клэпхэме, Тесс исповедовала культ натурального. Она много читала на эту тему и доверяла специалистам, которые убедили ее в том, что такой выбор наверняка сделает из нее лучшую мать, если она будет игнорировать насмешников, утверждающих, будто это надувательство.

— Признайся, — бросил ей как-то вызов Макс за чисткой картошки, тщетно пытаясь найти клубень, который не был бы черным или мягким.

— В чем?

Тесс рассматривала яблоки, надеясь найти хотя бы одно без червоточин. Лара упорно отказывалась есть что-либо «не такое» и требовала только круглые яблоки. Пусть эти яблоки собирал обедневший крестьянин, работающий как раб в жестоких условиях тоталитарного режима, ее это не интересовало. Если честно, Макс симпатизировал этой точке зрения, потому что и сам любил ровненькие, сужающиеся к одному концу морковки и фрукты без червяков.

Макс продолжал отчаянно чистить картошку.

— Ты покупаешь все это только потому, что это так дорого. Будь овощи и фрукты дешевле обычных…

— То есть вредных, — поправила его Тесс.

— …выращенных традиционным способом, — продолжал Макс, — будь они дешевле, ты ни за что не покупала бы их. Да ты взгляни на это! Сколько ты заплатила?

— Около тридцати фунтов, — ответила Тесс, глядя ему прямо в глаза, — пусть изумляется.

Внешне, к его чести, он никак не отреагировал (хотя у него была заготовлена резкая обличительная речь, с которой он собирался обрушиться на Тесс в подходящий момент), а только робко откашлялся.

— Правильно. Тридцать фунтов. За два пакета фруктов и овощей, которых едва хватит семье на один день после того, как вычистишь вмятины, корки, наросты и всех хищников.

Он поднял с листа салата извивающегося червяка и продемонстрировал его взвизгнувшей жене.

— Но если бы они сложили все это в тележку, поставили се около кассы в супермаркете, — продолжал он, — с указанием «цена снижена» и продавали бы по два с половиной фунта, то ты бы к этому и не притронулась.

Тесс не позволила сбить себя с толку этим доводом, хотя Макс был явно прав.

— Может быть, а может, и нет. Но дело в том, что как мать, я чувствую себя лучше, когда покупаю натуральное.

И это была непоколебимая правда, которую разделяли многие родители в округе, думавшие так же. Это и позволило супругам сформулировать идею своего бизнеса. Макс преодолел свое первоначальное недоверие к овощам неправильной формы, увлекшись перспективой получать прибыль от честного бизнеса. Понятно, что это было наилучшим побудительным мотивом, чтобы впервые в жизни рискнуть.

— Мы не проиграем, Тесс! — возбужденно сказал тогда Макс. — Ты только подумай: мы откроем магазин с разнообразными органическими продуктами питания, плюс небольшое кафе и, возможно, возьмем Милли, чтобы она что-то пекла Ты можешь работать там, когда захочешь, сама выбирай часы, а на остальное время найми кого-нибудь. За скромное жалованье, разумеется.

И Тесс позволила себя уговорить, потому что ей этого хотелось. Потому что им нужно было чем-то заняться. В их жизни наступил застойный период. Лара пошла в школу. Макса недавно уволили, и он не мог найти другую работу, что тревожило их. Тесс была готова снова работать, но ей хотелось чего-то такого, что не занимало бы все ее время.

И в браке у них начался небольшой застой. Они были счастливы переключить свое внимание на Лару, которая появилась через шесть мучительных лет ожидания. Она занимала каждую минуту их жизни, была темой всех разговоров, всех решений. Тесс и Макс забыли, что это значит — быть парой, и стали немного раздражать друг друга.

В редкие минуты размышлений о прошлом, чего Тесс старалась избегать, она задумывалась, был ли когда-нибудь в их браке стержень. В ту самую минуту, когда у них кончались темы для разговора, они принимались мечтать о ребенке и почти ни о чем больше не говорили, пока не появилась Лара. А после этого они обсуждали только проблемы, связанные с дочкой. Тесс с горечью поняла что они давно перестали быть парой и теперь были лишь сожительствующими родителями. Но они были полны решимости сохранить свой брак, а это означало действовать.

Для этого было два пути: они могли возобновить все те же мучительные попытки родить еще одного ребенка (который, как они здраво понимали, принесет с собой дополнительные хлопоты) или кардинально изменить сферу деятельности.

Много лет спустя они могли бы задаться вопросом, почему же они не рассматривали третий вариант — выявить причину трещин в браке, прежде чем двигаться дальше. Но это означало долго мучить себя разнообразными «если бы да кабы».

А возможно, их брак был слишком хрупким, чтобы зондировать его, поэтому они закрыли глаза на главные проблемы, молясь про себя, чтобы трещины затянулись сами собой. Так, зашорив свои глаза, они решили вместе заняться бизнесом.

Многие их друзья, в основном женщины, нашли идею отличной.

— Звучит заманчиво! — сказала тогда Милли. — Разумеется, я буду заниматься всей выпечкой. И все покупки буду делать здесь же!

— Я тоже! — воскликнула Фиона. — А печь не буду. Ты же знаешь, я не умею печь. Но я умею делать покупки и тратить деньги и наверняка внесу этот свой дар в предприятие. Кроме того, я самый грубый и прямолинейный человек, которого вы когда-нибудь встретите, поэтому, если заведение мне понравится, то оно понравится всем.

И они занялись торговлей, проигнорировав совет управляющего банком и всех тех, кто рекомендовал быть осторожнее. Ни один из них не придал значения внутреннему голосу, нашептывающему предупреждения по ночам, когда каждый оставался наедине со своими мыслями.

Возвращаясь к прошлому, Тесс задумывалась, уж не в пику ли предкам они затеяли все это. Ведь и родители Макса, и ее мать считали это ужасно рискованной затеей и единым фронтом выступали против.

— Твоя мать никогда не была обо мне высокого мнения, — жаловался Макс. — Когда меня уволили, она сочла, что это моя вина. А мои родители не знают, что такое риск. У них классическое умонастроение людей, находящихся на гражданской службе. Ты знаешь, что мой отец откладывает пять процентов от своего жалованья на счет почтового ведомства с того дня, когда начал работать сорок пять лет назад? Он никогда не трогал эти деньги, отказываясь переводить их на более выгодный счет. Говорит, что не собирается изменять привычке, которая его устраивает, верит, что деньги в надежном месте, и уверен в том, что, какая бы неожиданность с ним ни приключилась, материально он к ней готов. Такой он человек.

По прошествии нескольких лет Тесс захотелось, чтобы и Макс стал таким человеком.

Им нужны были деньги, и притом больше, чем он получал в качестве пособия по безработице. Поэтому они и перезаложили дом по максимальной стоимости. И это понятно. Это ведь Долина Подгузников — место, где мечтает жить каждая семья. Дома тут стоят целое состояние, и их цена, похоже, повышается с каждым днем. Сиди себе дома и наслаждайся правом собственности! И они передали это право.

А теперь это низвергло их вниз.


— У тебя усталый вид, Милли, — ласково произнесла Фиона.

Милли состроила недовольную мину:

— Спасибо.

Она это и сама знала, с горечью признавая свои минусы. Милли была среднего роста, несколько полноватой; ее кожа с юных лет так и не стала лучше, а длинные тонкие волосы нужно было мыть каждый день, чтобы они нормально выглядели. Она знала это и понимала, что если даже будет час заниматься собой, тщательно нанося макияж и надевая контактные линзы, то будет выглядеть прилично, не более того. В такой день, как сегодня, когда она не принимала душ, даже не посмотрелась в зеркало, да еще надела очки, которые ей не шли, она была похожа на фотоснимок, который делают перед кардинальным изменением внешности. Между тем в настоящий момент собственная внешность занимала ее меньше всего.

Фиона рассказала подруге о горестном положении Тесс.

— Это было ужасно, Милли, — сказала она. — Я вела себя ну совсем как корова! Только и думала, как это отразится на мне и насколько мне будет ее недоставать. Ну и хороша же я была.

Милли сочувственно улыбнулась:

— Наверное, она была тебе благодарна. Если бы ты расплакалась и распустила слюни, тогда бы она встревожилась. В конце концов, я — хороший человек, умеющий утешать, а ты — стерва. Не бери на себя чужую роль и не сбивай никого с толку.

Фиона дружески похлопала свою приятельницу по руке:

— Я тебя тоже люблю!

— Как, по-твоему, отреагирует Тесс, если я предложу ей немного денег? — спросила Милли. — Я скажу, что это взаймы, чтобы она не чувствовала себя неловко.

Фиона печально покачала головой:

— Я только что говорила об этом по телефону с Грэмом. Он считает, что она, может, и согласится, но Макс никогда не простит нам даже того, что мы предложим им деньги. Он сказал, что и сам так же себя чувствовал бы.

— Но это же глупо! Мы ведь давно друг друга хорошо знаем.

Фиона всем своим видом выражала сомнение.

— Думаю, нам надо помочь им, чем сможем, а о деньгах не говорить.

Они снова умолкли, при этом каждая напрягла свое нерастраченное воображение, пытаясь вспомнить, нет ли какого-нибудь пластыря, не напоминающего о деньгах, которым можно было бы залепить гноящуюся денежную рану.

Спустя какое-то время Фиона принялась в отчаянии тереть свой лоб.

— Что случилось? — спросила Милли.

— Знаю, ты подумаешь, что с моей стороны ужасно такое говорить… — начала она.

Милли с любопытством приподняла бровь.

Фиона нахмурилась, продолжая мысль:

— Просто до того, как она рассказала мне эту новость, мы беседовали о лете.

И она принялась излагать подробности пребывания в Провансе. Обе женщины смотрели на лист бумаги, который теперь символизировал собою конец удобной размеренной жизни и начало непредсказуемого существования.

— Так мы поедем с ними или не поедем вообще? — спросила Фиона.

Милли не ответила.


Тим сидел в офисе и смотрел в ежедневник. Исписанные страницы наводили на него тоску. Ища утешения в личном органайзере, он убедился, что и семейное время также заполнено до отказа. Он листал страницу за страницей в поисках счастливого свободного пространства, к которому можно было бы устремиться. Ему позарез нужен был свободный час, вакуум, в котором он смог бы бесцельно летать, просто зависнуть, не двигаясь ни вперед, ни вбок, да просто… посидеть.

«Как же это со мною случилось? — спрашивал он в последнее время у самого себя все чаще. — Почему моя жизнь оказалась такой заполненной? Я был тихим человеком. Да о чем это я? Я и сейчас тихий человек. Мне всегда было нужно только одно — спокойная семейная жизнь, умеренно успешная карьера с минимальным риском, несколько некрутых вершин счастья, ничего лишнего, что могло бы вызвать депрессию.

Поэтому я и женился на Милли, милой девушке, которая, казалось, так похожа на меня: тихая, скромная в притязаниях, с радостью оставившая карьеру, как только появились дети. А потом все это навалилось на меня — шум, грохот, посторонние люди, друзья Милли, которые должны были стать и моими друзьями. Но мы не стали тесной сплоченной семьей, которой никто больше не нужен; мы живем коммуной, наши двери и жизни распахнуты настежь».

Постоянная занятость лишила Тима главного — времени на размышления, и годы ушли на то, чтобы определиться, что же он сделал не так.

В конце концов он решил, что во всем виновата Милли. Она ввела его в заблуждение, заставив подумать, что она такая же, как он, тогда как сама все время играла, притворяясь тем человеком, которого он хотел в ней видеть. Он вынужден был признать, что ей это хорошо удавалось. Она оказалась просто профи.

И только увидев, как развивается ее дружба с Тесс и Фионой, он понял, как она действует, не оправдывая ожиданий ни одной, ни другой, она ловко лавировала, никого не задевая, от одного человека к другому.

И хотя он восхищался ее профессионализмом и неизменной многолетней верностью подобному притворству, он никогда не ожидал, что его жена способна сыграть в их браке столь сложную роль.

Он запутался. Он больше не понимал эту женщину. При мысли о ребенке у него голова шла кругом. Он не знал, умышленно ли она забеременела после того, как они решили, что Натан будет последним. Она говорила, что это вышло случайно, но, сколько он ее знал, она много всякого говорила, и он уже не понимал, где та искусно обозначенная черта между правдой и ложью.

Одно он знал точно — ему не нравится его жизнь, надо бы с кем-нибудь об этом поговорить, кто действительно понял бы его. Ему на ум тотчас пришло лишь одно имя, но он отринул его как нелепое и совершенно неподходящее.

«Но кто еще?» — спросил он у самого себя, прежде чем предпринять шаг, который лишит его последнего свободного окна в ежедневнике и в жизни.

* * *

Тесс и Макс ходили по дому за агентом по недвижимости точно щенки, ловя его вздохи и стараясь разобрать наверняка пренебрежительные характеристики, которые он нашептывал в свой суперсовременный диктофон.

Наверное, впервые за много лет они осознали, сколько требуется времени, чтобы обойти их недвижимость. Три этажа и крутые открытые лестницы свидетельствовали о надежности и основательности постройки. Хороший дом.

Жили они на первом этаже, где в четырех комнатах свободно разместились кухня, столовая, гостиная и детская. Совсем недавно здесь закончился дорогостоящий ремонт терпящих бедствие деревянных полов, что свидетельствовало об окончательном уходе из-под влияния родителей. Те были недовольны отсутствием ковров от стены до стены, которые в их представлении символизировали респектабельность.

Тесс и Макс ощутили некоторую неловкость, когда агент по недвижимости заглянул в каждую из шести спален, четырьмя из которых явно не пользовались, но которые были отменно отделаны.

«Мы думали, что у нас будут еще дети! — хотелось им закричать. — Мы ведь покупали такой огромный дом не для того, чтобы конкурировать со средней гостиницей по количеству свободных комнат».

Макс старался держаться поближе к агенту, надеясь, что тот по достоинству оценит интерьер, способный так много рассказать о супругах и семье. Наверняка на него большое впечатление произвела солидная мебель, которая осаживала дом к фундаменту; наверняка он разглядел, что эти комнаты не испорчены ДСП. Каждый залюбовался бы внушающими благоговейный страх предметами современного искусства и скульптурами, До того нелепо абстрактными, что они просто обязаны были быть дорогими. Нельзя было не догадаться, что вписывающийся в угол диван сделан по заказу согласно подробному чертежу, который занял у Тесс с Максом не меньше недели. И, конечно, агент обратил внимание, что ткань для занавесок из Гонконга, а ковры из Китая.

Но все это оказалось неважным, для надменного чужака, который подсчитывал, сколько стоят их жизни. Их озадачило его очевидное пренебрежение к интерьеру, распланированному с такой любовью. Он шагал из комнаты в комнату, почти маниакально сосредоточившись на своем электронном измерительном устройстве.

«У нас, по крайней мере, чисто, — подумала Тесс, — это должно сыграть положительную роль».

Накануне заходили Фиона с Милли, сразу после того, как подбросили детей до школы. Они целый день помогали Тесс наводить порядок в доме снизу доверху. Милли работала больше других. Тесс обняла ее в знак благодарности, не столько за помощь, сколько потому, что поняла — Милли пытается сгладить свою воображаемую вину за то, что так легко зачала.

После школы к принудительному труду присоединились все девятеро детей (родители договорились написать в дневниках, что их чада были больны), и даже Вольбурга, неряшливая помощница Фионы, была завербована на службу. Вечером, когда Грэм и Тим вернулись домой с работы, а Макс — с печального рандеву из банка, они тоже присоединились к партии уборщиков. Тим заказал на всех пиццу и заплатил за нее. Грэм сбегал домой и принес хорошего вина. Подобное проявление дружелюбия и верности заставило Тесс расплакаться.

Этому радостному собранию суждено было стать последним на долгое время.

Едва все ушли, Тесс и Макс в изнеможении рухнули на диван. Они уже немного отдалились от своего дома, в котором не было так чисто прибрано с того времени, как они сюда въехали.

— Не могу поверить, прошло всего двое суток, — сказала Тесс. — Всего два дня назад все было нормально, у нас было будущее, и вдруг случилось так, что я ничего не вижу дальше завтрашнего утра.

Максу хотелось взять ее за руку, но он чувствовал себя слишком виноватым. Он знал, что несет полную ответственность за эту ситуацию, и понимал, что попытка утешения может встретить справедливый отпор.

Тесс сама взяла его за руку, отлично представляя, каково мужу. Ей тоже захотелось утешить его, хотя она и вынуждена была признать, что главным образом он должен отвечать за все то, что случилось. Она решила, что пришло время задать тот самый вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

— Почему ты мне раньше ничего не говорил?

Она постаралась, чтобы голос прозвучал ровно, без намека на взаимные обвинения. Это было нелегко, потому что в такой ситуации она представляла себя в бигуди, со скалкой и в цветастом нейлоновом халате, кричащей на мужа, точно скандалистка из мультфильма.

Макс боялся отвечать на этот вопрос не меньше, чем Тесс боялась задавать его.

— Думал, все обойдется. Были кое-какие мысли. Просто я считал, что если переживу несколько нелегких месяцев, то смогу отдать деньги, которые занимал, и все будет по-прежнему.

Тесс почувствовала, как внутри нее закипает гнев, несмотря на все усилия сдержаться.

— «Я»? Что это еще за «я»? А куда же делось «мы»? Разве тебе не пришло в голову, что у меня тоже могут быть мысли? А как насчет того, что на карту поставлено и мое будущее…

Неожиданно она умолкла, осознав, что некоторые слова нельзя произносить. Если они собираются пережить все трудности вместе, некоторые обвинения стоит оставить при себе, иначе это вызовет встречную агрессию, которая только увеличит трещины в хрупком основании их брака.

Но Макс и без того знал, что она хотела сказать. Он слегка отпрянул. Это инстинктивное оборонительное движение всегда ранило Тесс.

— Я знал все это. Просто хотел защитить тебя.

Ну вот, он это и сказал. И только когда слова слетели с его губ, он осознал, что сказал правду. До этого момента он и сам не понимал, почему держал все это внутри. В течение многих лет у него было такое ощущение, что в браке защита нужна ему, что только его чувства имеют значение, а теперь и ему захотелось стать защитником. И в этом он потерпел большую неудачу.

— И ты тоже? — зло прошипела Тесс. — Сначала Милли, а теперь и ты.

— А от чего тебя защищает Милли? — спросил Макс.

Тесс чертыхнулась про себя:

— Ни от чего.

Макс неотрывно смотрел на нее.

Тесс вздохнула и пояснила:

— Она беременна.

Несколько минут Макс обдумывал услышанное.

— И давно ты об этом узнала?

— Фиона сообщила мне пару дней назад.

Макс осторожно кивнул:

— И почему ты не сказала мне раньше?

— Потому что хотела защитить тебя.

Оба слабо улыбнулись взаимному признанию.

— Ну мы и парочка, — проговорила Тесс.

Одна из трещин в их браке немного затянулась. С минуту они радовались обоюдному молчанию.

— Я думал, ты уже это пережила, — произнес Макс.

Тесс поджала губы:

— Просто я знаю, что ты не любишь об этом разговаривать, вот и перестала напоминать.

Макс вскочил в запале:

— Это ужасно, то, что ты говоришь. Теперь мне кажется, что я совершенно не состоялся как муж, и моя жена скрывает свои чувства, потому что боится огорчить меня.

Тесс поспешила успокоить его:

— Я не это имела в виду. Просто не хотелось лишний раз расстраивать тебя. Можно было поговорить с Фионой и Милли и дать тебе возможность самому разобраться со своими переживаниями.

Макс уставился на нее.

— И как же это я, по-твоему, должен разбираться со своими переживаниями? Нервничать, выходить из себя, психовать? А потом заставить тебя делать то же самое?

Тесс пожала плечами. Трещина снова разошлась и стала шире, чем была раньше. Да она никогда полностью и не затягивалась.

Максу не меньше, чем ей, хотелось иметь большую семью. Тесс не уставала удивляться тому, что в начале их совместной жизни оба считали, что дети — это нечто само собой разумеющееся.


— Когда, по-твоему, надо начинать пробовать? — спросил Макс к концу бурного первого года брака.

Тесс склонила голову набок, что делала всегда, когда что-то подсчитывала.

— Думаю, что первого мне хотелось бы родить до тридцати, — сказала она тогда. — К этому времени я определюсь профессионально и смогу вернуться потом к работе. Остальных я бы хотела родить подряд, чтобы побыстрее отмучиться с младенцами и дать малышам возможность расти вместе и подружиться.

Макс согласился. Они с Тесс были единственными детьми в своих семьях и потому преисполнились решимости избавить своих детей от подобных трудностей.

— Что скажешь насчет четырех? — спросил он. — Я уже кое-что подсчитал и думаю, что больше нам не потянуть. Это при условии, что процентные ставки останутся стабильными и мы всех отправим в частную школу.

Тесс понравилось, что он воспринял все столь серьезно. Будучи по природе женщиной спокойной, при мысли о детях она становилась восторженной и нетерпеливой, хотя надеялась, что Макс поумерит ее пыл.

— Не уверена, — сказала Тесс. — По-моему, хватит троих. Во всяком случае, вначале. Может, когда дойдет до трех, еще подумаем.

При воспоминании о своих до смешного наивных представлениях оба заплакали. Тогда им и в голову не приходило, что у них может не быть столько детей, сколько они захотят. А когда они поселились в районе, где многодетность, кажется, входила в набор услуг, обеспеченных муниципальным налогом, в них вселилась уверенность, что их ожидания совершенно оправданны.

Лара появилась, едва их брак выдержал испытание на бездетность. Когда они решили пожениться, ни один из них не оценивал вероятность того, что дети — не обязательное приложение к браку. Да разве они поженились бы, если бы знали это заранее? Ну уж нет! Никто из них не осмеливался спросить это у самого себя, не говоря уже о том, чтобы поговорить об этом с партнером. Это было очень, очень опасно.

Но Лара родилась, чудесным образом и вовремя. О разводе Макс и Тесс никогда не заговаривали, но помышляли об этом, пока Тесс не забеременела.

А потом началось все сначала. Ожидания, планы иметь большую семью, выкидыши. Они успели вовремя остановиться, прежде чем чуть не доконали друг друга. У них была Лара, и это все, на что они могли надеяться.

Однако реакция Макса на то, что произошло с Милли, напомнила им обоим, что проблема не исчезла.

* * *

Тесс не сказала того, что собиралась сказать. Вместо этого она решила пойти по другому пути, попытавшись найти какую-нибудь нейтральную тему для разговора, когда ее осенило: отныне безопасных тем не будет. Их жизнь меняется — и едва ли к лучшему, — им придется решать кучу проблем. Они уже не смогут купить старинную садовую скульптуру, отправиться куда-нибудь на уикенд или сходить на курсы знатоков вин, чтобы сгладить неприятный момент во взаимоотношениях. У них не будет денег, и трудности, с которыми они столкнутся, будут настолько велики, что придется разрешать их, только чтобы удержаться на плаву.

«Что бы мне сейчас такое сказать? — размышляла Тесс. — Надо бы придумать что-то капитальное, чтобы увести Макса от извечной темы о детях».

И она осторожно задала весьма животрепещущий вопрос:

— У тебя были какие-нибудь мысли насчет того, где мы будем жить?

Макс прервал свои размышления и попытался сосредоточиться на этом несущественном, на его взгляд, предмете.

— Раз ты не собираешься брать меня за горло за то, что я думал об этом, не посоветовавшись с тобой…

У Тесс так вытянулось лицо, что Макс едва не улыбнулся.

— …я пересчитал наши деньги, позвонил в несколько мест, полазил в Интернете. Мне кажется, что если мы не хотим слишком далеко отсюда уезжать, то лучшее, что мы можем себе позволить, это квартира.

Тесс открыла было рот, чтобы возразить, но Макс поднял руку и остановил ее:

— Не в высотном здании или что-то подобное, а собственная квартира в отдельном доме.

Тесс моментально успокоилась:

— Звучит неплохо. И где же?

— Но нам нужно подумать и о школе, — продолжал Макс.

Тесс стало не по себе, когда она представила, что придется забрать Лару из частной школы, которую девочка так любила, и разлучить с детьми Фионы и Милли и со всеми друзьями.

— Поэтому я сосредоточился на приличных государственных школах в Южном Лондоне и проработал микрорайоны, обслуживаемые одной школой. Мы явно ничем не связаны, да и выбор не такой большой…

— Да говори же, где! — резко прервала его Тесс.

Макс что-то пробормотал.

— Прости? Я не слышала, что ты сказал, — раздраженно произнесла Тесс.

В ту минуту ее бесило все, что он говорил и делал.

— Я сказал, что это в Хивербери.

Тесс наморщила лоб.

— В Хивербери? В том самом?

Макс подался вперед, намереваясь защищать свое предложение.

— Это не так уж ужасно, как тебе кажется. У Хивербери была плохая репутация в семидесятые годы, но потом многие жители приобрели дома в свою собственность и привели их в порядок…

Тесс перебила его.

— И позакрывали большую часть притонов, где продают наркотики, прилепили к тараканам стикеры «подлежат выселению» и отбуксировали брошенные машины…

Макс мягко приложил палец к ее губам, театрально изображая терпение. Тесс и не знала, что оно у него есть.

— Ты путаешь реальность с тем, что показывают в «Билле»[13], дорогая. Хивербери никогда не был настолько плох. Все дома там приличных размеров.

— Просто их строили для беременных девочек-подростков, поскольку ожидалось, что у каждой будет по двадцать пять детей от двадцати пяти отцов, — вставила Тесс.

Макс весело посмотрел на свою жену.

— Я придерживаюсь той теории, что каждый становится кандидатом на руководящий пост в консервативной партии, как только его безмятежному существованию начинает что-то угрожать.

Тесс постаралась не рассмеяться, но ей это не удалось.

— Может, с моей стороны это и правда немного консервативно, — согласилась она.

— Немного? — издевательски спросил он.

Тесс застонала:

— Ладно, признаюсь. Но ты ни за что не убедишь меня, что кто-то переезжает в Хивербери по своей воле.

Макс почесал голову и задумался, подыскивая слова попроще.

— Дело в том, Тесс, что выбора-то у нас и нет. Поверь мне, я изучил все варианты. Если только ты не хочешь уехать из Лондона, придется смириться с Хивербери.

Тесс вздохнула:

— Ты слышал, как его называют?

Макс покачал головой:

— Нет. Удиви меня.

— Тебе это покажется смешным, — сказала она голосом, в котором не было и намека на веселье. — Ты знаешь, что наш район называют Долиной Подгузников?

— Конечно знаю, — ответил Макс.

Его тоже начинала раздражать Тесс.

— Так вот, обитатели Долины Подгузников в шутку называют Хивербери Дерьмовой долиной. Большое тебе спасибо.

С этими словами она встала и вышла в сад, где и разрыдалась над крошечной глицинией, которая так и не зацвела.

3

Тесс сидела в крошечной пустой кухне.

— Что скажешь? — с надеждой спросил Макс.

— Нормальная квартира.

Только это она и могла сказать. Единственная свободная квартира в этом районе, которую они могли себе позволить, да еще в такие короткие сроки. И квартира хорошая. Небольшая, но хорошая. Две спальни, гостиная, кухня и маленький заросший сад.

— Что будем делать со всеми нашими вещами? — вслух произнесла Тесс то, о чем думала. — Здесь все не поместится. Наверное, что-то придется продать?

Ее голос дрогнул при мысли о том, что некоторые вещи утратятся безвозвратно.

Макса ободрило это невысказанное согласие переехать в новую квартиру.

— Можно сдать их на хранение. Это недорого, я узнавал. И не забывай, что это не навсегда Мы ведь все еще владеем старым домом. Просто нам нужно заработать какие-то деньги, расплатиться с долгами, а потом мы сможем вернуться назад.

«Вернуться назад? — подумала Тесс. — Мне бы лучше определиться, как жить дальше. Переезд — это легко, если он вообще бывает легким. А вот заработать деньги, о чем Макс говорит так небрежно, — это ведь не легкая прогулка».

— Что-то мы можем продать в магазине и кафе, — сказал Макс. — Да у нас и запасы еще есть.

«Конечно, — подумала Тесс. — Да эти запасы расходуются со скоростью примерно одна банка тосканских оливок в час. Большое подспорье».

Макс не заметил скептического выражения на лице жены.

— Как бы там ни было, доход покроет аренду в течение первых двух месяцев, и мы рассчитаемся наличными со всеми кредиторами. Не в их интересах обанкротить нас, особенно когда есть определенная перспектива, что мы выплатим им все, что должны. В настоящее время все довольны тем, что мы предпринимаем кардинальные действия, чтобы расплатиться с долгами. Поэтому если в течение нескольких следующих недель мы сможем найти работу, то представим им план полной выплаты.

— Все так просто? Найдем работу в течение нескольких недель? — возразила Тесс. — Ты в газетах читаешь что-нибудь кроме спортивных и финансовых разделов? Да ведь полно людей, которые не могут найти работу годами.

— Знаю, но ведь мы профессионалы.

Тесс издала тот свистящий звук, который обыкновенно приберегала для дочки, когда та упорно вылавливала каждую крошечную травинку из соуса. Лара как-то ездила со школьной экскурсией на местную ферму, и жена фермера с гордостью показывала детям свой сад с различными травами. Где-то в середине скучного рассказа о том, как дождичек помогает травке вырасти такой сочной и вкусной, подбежала хозяйская собака и задрала лапу над растениями — видимо, чтобы они стали еще сочнее и вкуснее. Всех детей тогда стошнило от восторга и ужаса. Это был кульминационный момент экскурсии. Однако у Лары (и, как выяснилось, У большинства учеников класса) осталось неискоренимое отвращение к травам и всем прочим неопознанным приправам, которыми сдабривают пищу. Лара сводила мать с ума, как только может сводить с ума десятилетний ребенок, а теперь и Макс начинал так же действовать на нее.

— Когда ты говоришь «мы профессионалы», отдаешь ли ты себе отчет в том, что мы практически неспособны найти работу? Да ты посмотри на нас обоих. Ты пятнадцать лет занимался рекламой, потом три года держал магазин. С одной работы тебя уволили, другую ты завалил.

Макса передернуло. Тесс кольнуло чувство вины, но она знала, что необходимо вернуть его с небес на землю. Взяв на себя ответственность за нынешние обстоятельства, он, казалось, совершенно изменился. Отбросив чувство предосторожности, он наугад двигался вперед, не задумываясь о последствиях. Тесс и сама не знала, волнует ли его вообще что-нибудь.

И вот это-то ее и тревожило.

Она заговорила помягче:

— Я лишь хочу сказать, что на то, чтобы вернуться в рекламу или заняться еще чем-то в этом роде, нужно много времени, несколько месяцев. Я слышала, как ты сегодня утром звонил своим старым знакомым. Мне не показалось, что они умоляли тебя вернуться.

— Просто я закидывал удочку, — сказал Макс в свое оправдание.

Тесс вздохнула:

— Понимаю. Но если на удочку что-то и попадется, то не скоро. Я всерьез считаю, что нам надо поискать что-нибудь более надежное.

На лице Макса появилось бесчувственное выражение.

— А как же ты? Ты ведь совсем не работала с тех пор, как родилась Лара, если не считать того, что помогала мне в магазине.

Похоже, ему тоже захотелось ее уколоть, и его слова прозвучали язвительно.

Тесс не могла больше сдерживаться.

— Вот и я о том же! Не важно, что мы закончили университеты, а в прошлом много зарабатывали. Сейчас мы в отчаянном положении, и нам необходимо снизить на время уровень наших притязаний.

Макс помрачнел, но ничего не мог с собой поделать.

— Ладно, тогда прямо сейчас пойду попробую устроиться дворником.

Тесс рассмеялась.

— Ну, наши дела не настолько плохи, — сказала она, скрестив пальцы за спиной.

Она поцеловала мужа в затылок, что утешило его, несмотря на все потуги оставаться мрачным.

— Ну так как же насчет тебя? — спросил он. — Ты-то что будешь делать?

Тесс уже обдумала это.

— Полный день я работать не смогу, потому что мы давно договорились, что я должна быть дома, когда Лара возвращается из школы, и кроме того, надо еще подумать и о школьных праздниках. Все, что я заработаю, придется потратить на детские нужды. И всем известно, что работодателям не очень-то нравится, когда женщины сидят с детьми на больничном.

— Ну ладно, ладно! Твоя позиция ясна. Мне все придется взять на себя.

— Я не это имела в виду, — возразила Тесс, хотя думала иначе.

— И что же мы будем делать? — спросил Макс, снова мрачнея.

Тесс взъерошила ему волосы, как делала раньше, когда они только начинали жить вместе. Ей нравилось, что они непослушные, хотя он их за это ненавидел.

— Придумаю что-нибудь, как обычно. Я мать и привыкла к трудностям. Дайте мне коробку из-под обуви, держатель для туалетной бумаги, немного ваты и связку конских каштанов и я изготовлю искусственную почку. Что-нибудь подвернется, и я своего не упущу. Ты ведь знаешь меня.

Они с Максом обменялись одним из прежних говорящих взглядов: «Мы знаем друг друга, мы одинаковые, нам нужно одно и то же, у нас общая судьба, и мы видим друг друга насквозь».

На горизонте вдруг мелькнул луч надежды. Этот оптимизм вселил в Тесс уверенность, что можно затронуть деликатную тему.

— Мне пришлось позвонить маме и сказать ей, что мы переезжаем.

По всему было видно, что Макс напрягся.

— Что именно ты ей сказала?

— Лгать я не могла, — заговорила Тесс, будто оправдываясь. — Я сказала, что в бизнесе появились некоторые трудности и мы вынуждены переехать, чтобы расплатиться с долгами.

— Отлично, — прошипел Макс так, чтобы Лара не услышала. — Теперь все ее подозрения получили подтверждение, и всем можно рассказывать, что зять оказался неудачником, каковым она меня всегда и считала.

— Не говори глупости, — слабо возразила Тесс. — Она волнуется за нас…

— Ты хочешь сказать — за тебя и за Лару, — перебил ее Макс.

— За нас всех. И хочет нам помочь.

Ну вот, я сказала это. Она задержала дыхание, ожидая, что Макс сейчас взорвется.

И он взорвался:

— Нет! Нет и нет! Ни при каких обстоятельствах — даже если бы мы были бездомными и голодали! Я никогда, никогда не возьму деньги у твоей матери!

Тесс открыла было рот, собираясь протестовать, но Макс еще не договорил:

— И еще, пока ты этого не спросила — я и от своих родителей не собираюсь брать подачки. Это мои проблемы, моя семья, и я сам со всем справлюсь.

Тесс закипела, непроизвольно сжав кулаки в ответ на упрямство мужа.

— Мама, да это же замечательно!

На кухню ворвалась Лара и потащила своих возбужденных родителей на двор. Ее освободили от занятий, чтобы она осмотрелась в новой квартире и разузнала насчет новой школы, в которую собирается ходить.

— Смотрите! — восторженно проговорила она.

Тесс с Максом честно пытались разглядеть хоть что-то замечательное в крошечном дворике. Лара подбежала к задней стене, закрытой плющом, куманикой и еще какими-то неведомыми вьющимися растениями, и спряталась за листвой, как за занавесом. Несколько секунд спустя она выскочила оттуда со светящимися от восторга глазами.

— Это мой дом! Я всегда хотела такой домик!

Она подбежала к родителям и обняла их. Тесс с Максом тоже заключили ее в объятия. Они снова ощутили такую знакомую радость оттого, что они вместе.

Как только Лара выбрала спальню (с видом на стадион для собачьих бегов, что было просто шикарно в городских условиях, как потом заметила Фиона), Макс предложил пройтись по соседним улицам их нового местожительства.

— Хорошая мысль, — согласилась Тесс, окидывая последним взглядом квартиру, которая скоро должна была стать их новым домом, прежде чем запереть невообразимое количество замков и ступить со своей семьей на неизведанную территорию.

Тесс проверила, положила ли в сумочку лак для волос («Что-то вроде средства самообороны женщины среднего класса, — порекомендовала ей Фиона. — Сначала брызгай лаком, а потом думай»).

Макс пощупал карман, на месте ли его старый свисток футбольного арбитра. («Своего рода оружие мужчины среднего класса, — посоветовал ему Грэм. — Свистни прямо в лицо разбойнику и удирай быстрее!»)

Выходя из квартиры, оба чувствовали себя немного глупо, но неожиданно готовыми рисковать. Скорее всего, им просто хотелось побыстрее очутиться в своем старом доме и сделать вид, что ничего не произошло.


Фиона сидела на кухне у Милли, ковыряясь во фруктовом пирожном. Она смотрела, как Милли осторожно передвигается, явно пытаясь сдержать утреннюю тошноту.

Ни та, ни другая не были беременны уже пять лет, и Фиона была потрясена тем, насколько это тяжело. Милли выглядела разбитой и, если откровенно, старой. Ее прямые волосы свободно висели по сторонам бледного изможденного лица, а не идущие ей очки с толстыми стеклами завершали портрет измотанной домохозяйки тридцатых годов.

— Почему ты не носишь контактные линзы? — спросила Фиона.

— Меня сейчас целыми днями тошнит. Глаза бы мои на все это не глядели, — мрачно ответила Милли.

Фиона собралась было сказать своей приятельнице, что это еще не повод, чтобы не мыть голову и не переодеваться. Но подобные замечания лучше получались у Тесс. Если бы такое позволила себе Фиона, то она показалась бы бесчувственной стервой.

— По-моему, это нечестно с моей стороны — сидеть тут без Тесс, — произнесла она наконец. — Знаю — то, что я говорю, просто смешно, но ничего не могу поделать.

Милли достала из духовки противень с шоколадными пирожными с орехами и приготовила новую порцию.

— Мне тоже не по себе. То есть пока пеку для кафе, у меня такое чувство, будто я все еще часть… нас, но когда это прекратится и она переедет…

Фиона сложила на груди руки.

— А меня не интересует, что происходит, — упрямо сказала она. — Я не позволю ей уйти. Она нужна мне. Еще не факт, что изменившиеся обстоятельства настолько изменят нашу жизнь. Мы не хотим перемен.

Милли чувствовала то же самое.

Разговор у них не получался. Хотя все трое не были единым целым и частенько какая-то пара делала вещи, которые не нравились той, что выпадала из троицы, на этот раз все было по-другому. Обе испытывали неприятное предчувствие, что в недалеком будущем их образ жизни сильно изменится. Подруги оставались вдвоем.

Но их ведь трое, только так и должно быть. Каждая знала свое место в этой троице. Им нравилась эта определенность в жизни, они рассчитывали друг на друга. И вот одна из них уходит, и кажется, что и почва уходит из-под ног.

Тесс уходила от них не потому, что переезжала — Хивербери не так уж и далеко, а потому, что отрывала себя от их круга. Она уже не сможет себе позволить делать то, чем они всегда занимались вместе. А когда они вспоминали о совместном времяпрепровождении, а затем отбрасывали то, что дорого стоило, то немногое и оставалось. Эти мысли навевали на них тревогу и неуверенность.

— Мы все равно будем встречаться за чашкой кофе, — в отчаянии произнесла Фиона, когда Тесс накануне расплакалась.

Они уже нашли желающих поселиться в их доме, и им нужно было съезжать в течение двух недель.

— Дома друг у друга, — добавила Милли, тревожась насчет того, что Тесс, возможно, не сможет даже и кофе купить.

Она как в воду глядела: материальное положение Тесс и Макса было гораздо хуже, чем их друзья могли себе представить.

Тесс рассмеялась тогда сквозь слезы:

— Вы что, собираетесь снарядить обоз в Дерьмовую долину?

Фиона сделала вид, будто обдумывает эти слова:

— Ну, для начала нам придется доделать кое-какие дела…

— …а потом купим пуленепробиваемые жилеты, — подхватила Милли.

— …поменяем валюту…

— …заплатим местному юному разбойнику, чтобы сторожил колпаки на колесах наших машин…

— …травкой побалуемся…

— …на десерт…

Тесс подняла руки, призывая их замолчать.

— По-моему, вы путаете сериал «Билл» с действительностью, — нараспев произнесла она, неудачно подражая Максу. — На самом деле все не так уж и плохо.

— Ты шутишь! — прижала Фиона руку ко лбу в притворном отчаянии. — А мы так ждали, когда ты станешь настоящей туземкой. Это так здорово! Из тебя вышла бы настоящая «звезда» для фильмов Гая Ричи[14].

Милли фыркнула:

— И ты нам будешь говоришь, что все не так и плохо. Да вот вам и реклама Хивербери: «На самом деле все не так уж и плохо!»

Тесс не отвечала. Потому что все оказалось не так уж и хорошо. Хотя сначала ей так не показалось. Но даже хорошее влечет за собой осложнения.


Спустя несколько минут Тесс и Максу полегчало. Поняв, что вокруг не апокалиптическая пустыня, которая им представлялась раньше, они расслабились и принялись разузнавать, какие тут имеются возможности для их семьи. Как это обычно и бывает, ребенок скорее разглядел за внешней неухоженностью те достоинства, которые важны для него.

— Смотрите, — сказала Лара, — какая сказочная детская площадка! Вот здорово!

Тесс площадка показалась запущенной и похожей на минное поле, грозящее несчастными случаями. Но потом она поняла, что привлекло Лару. Этому ребенку досталось все, о чем девочка ее возраста может только мечтать. Ее баловали и ограждали от всяческих опасностей до такой степени, что те стали для нее вроде сладкого запретного плода.

Тесс подавила дурные предчувствия, вспомнив, что ближайший травматологический пункт всего в пяти минутах. Она отметила про себя, что надо бы пару раз для ознакомления с маршрутом съездить в больницу, прежде чем еще не имевшая шрамов Лара попадет в какую-нибудь ловушку.

— А иголок там нет? — шепотом спросил Макс, когда Лара убежала вперед, то и дело оглядываясь на понравившуюся ей площадку.

Поскольку Тесс явно не имела ничего против площадки, Макс облегченно вздохнул и воздержался от выражения восторга от увиденного.

Чрезмерные усилия утомили его. Ему хотелось, чтобы Тесс взяла на себя роль вожака, организатора и счастливой крольчихи. Но больше всего ему хотелось сидеть в одиночестве в тихой комнате, забыв о том, что его тревожит, и хорошо бы, чтобы Тесс подносила ему бокалы красного вина и решала все его проблемы.

— Не выдумывай! — бросила Тесс.

Но нет, иголок не было. Она очень внимательно осмотрела землю, когда они проходили мимо площадки, хотя ей и не хотелось, чтобы Макс почувствовал, что она разделяет его беспокойство.

Она не знала, почему это так важно, но уже давно решила, что один их них всегда должен видеть во всем только положительное. Просто надеялась, что это не всегда будет ее обязанностью. Это так утомительно — искать во всем позитив.

— Смотри, мама!

Лара обнаружила еще что-то волшебное.

— Похоже на большой общественный туалет, — сквозь зубы пробормотал Макс.

Тесс легонько ударила его по руке флаконом лака для волос, который достала, когда мимо проходили какие-то подростки. Они не задели ее, даже не обратили на них внимания. Просто улыбнулись Ларе и пошли дальше.

— «Районный общественный центр»! — прочитала Лара на доске объявлений возле дверей главного здания. — Bay, а раньше у нас не было такого центра.

— И то правда, — пробормотала Тесс. — В Клэпхэме у нас были альтернативные центры здоровья, кафе, предлагающие блюда из экологически чистых продуктов, и большие кухни в домах друзей. Раньше это отвечало нашим потребностям.

Лара пришла в восторг:

— Вы только посмотрите, чем они здесь занимаются!

Список и в самом деле был внушительный и включал кулинарию, подготовку гидов, аэробику, дрессировку собак, карате, латиноамериканские танцы и так далее.

— Не вижу курсов для начинающих угонщиков машин, — пробормотал Макс.

Тесс еще раз его стукнула.

Лара без колебаний толкнула незапертые двойные двери и вбежала внутрь. Тесс с Максом поспешили за ней. Оба тревожились, как бы она не налетела на членов кружка изготовителей зажигательных бомб и общества бунтовщиков.

Они оказались в просторном и безупречно чистом вестибюле. Лара уже разговаривала с женщиной средних лет. У нее было поразительное лицо с глубоко посаженными карими глазами и широким тонкогубым ртом. К тому же она совершенно не пользовалась косметикой. Длинные блестящие волосы рассыпались по плечам. Она была высокой и угловатой, а ее наряд состоял из спортивных брюк и толстой футболки, будто с плеча боксера-тяжеловеса Ее полное пренебрежение к своему внешнему виду задело в Тесс чувство, о существовании которого она давно забыла. Она настолько привыкла выглядеть, одеваться и даже действовать в определенном стиле, что утратила всякую связь с той беззаботной и веселой молодой женщиной, которая больше пребывает в мечтах, чем задумывается о том, какой пиджак подобрать к брюкам и какой кондиционер подойдет к ее волосам.

Рядом с этой импозантной женщиной Тесс чувствовала себя каким-то недомерком. Поскольку и Фиона с Милли были относительно невысокими, она укрепилась во мнении, что у нее вполне приличный рост. Она встряхнула головой в попытке освободиться от предубеждений, которые сформировались у нее в Долине Подгузников, мешая ей критически мыслить.

Незнакомка обернулась и протянула руку Тесс и Максу.

— Привет! Ваша чудесная дочка говорит, вы здесь новенькие. Добро пожаловать! Меня зовут Хитер Ригг.

— Тесс Кин. А это мой муж Макс. С Ларой вы уже знакомы.

Все пожали друг другу руки, и Тесс сразу же почувствовала себя легко с этой доброжелательной женщиной.

— Не могу сейчас много болтать, — быстро проговорила Хитер. — У нас совещание совета. Пытаемся достать деньги для центра. Но почему бы нам не встретиться позже и не выпить кофе?

Тесс была ошеломлена и не нашлась, что возразить. Ей хотелось сказать: «Простите, но я ничего не знаю о вас, а моя жизнь сейчас так нелегка, что я могу иметь дело только с теми, кого хорошо знаю». Но вместо этого она сказала:

— Ну да, хорошо, это было бы замечательно.

— Вот и отлично, — восторженно проговорила Хитер. — Если вы свободны в пятницу, может, заглянете часов в одиннадцать?

Тесс поймала себя на том, что соглашается, хотя изначально у нее не было планов приходить сюда, пока они не переедут. Ей не хотелось оставаться здесь ни минутой больше, но у нее вдруг появилось желание снова увидеться с этой женщиной.

Она вспомнила тот день, когда впервые встретила Фиону и испытала приятное чувство оттого, что у нее появилась новая, особенная подруга.

Детям всегда кажется, что такое чувство возникает только у них, что с возрастом оно проходит, что в дружбе взрослых нет той радости и восторженности, какая бывает в юные годы. Но Тесс было тридцать девять лет, и она все еще удивлялась тому, как подруга может влиять на ее жизнь.

И тут Тесс показалось, что заводить новую приятельницу будет нечестным по отношению к Фионе и Милли, хотя думать так было глупо.

Но в тот момент она только об этом и размышляла. Потом эти мысли будут мучить ее, поскольку ей не с кем будет ими поделиться. Макс решит, что она ведет себя нелепо, а Фионе и Милли она ничего не скажет из боязни, что они сочтут ее чересчур расчетливой и по-настоящему обидятся на нее за то, что она так быстро и легко покинула их. В своем воображении она моментально перескочила к тому времени, когда ей, быть может, придется жить двойной жизнью, с двумя наборами приятельниц, которые никогда не должны встречаться, потому что они ни за что не поладят.

При этой мысли она содрогнулась. Дружба должна облегчать человеку жизнь, а не омрачать ее. Ее жизнь и без того уже так запутана, что и представить невозможно.

Хитер быстро собрала бумаги в своем небольшом кабинете, а потом вышла вместе с ними и заперла дверь.

— Ну ладно, увидимся в пятницу. Приятно было познакомиться, — торопливо проговорила она и зашагала прочь. Сделав несколько шагов, она вдруг повернулась и пошла назад.

— Знаю, мой вопрос покажется вам странным, — сказала она, — но я не прощу себе, что не задала его, если узнаю, что вы смогли бы помочь.

— Спрашивайте, — оживившись, сказала Тесс.

— Видите ли, у нас курс йоги, но наша преподавательница неожиданно ушла на прошлой неделе. Нет-нет, — сказала Хитер, пристально глядя на Макса, — пока вы не успели спросить меня, отвечу — она не пала жертвой случайной перестрелки и не похищена преступной группировкой.

Макс покраснел от злости. Плохо, когда твои мысли читает жена; не хватало, чтобы то же самое проделывала совершенно незнакомая женщина.

Тесс закашлялась, чтобы удержать предательский смешок.

— Она узнала, что беременна, — продолжала Хитер. — Ничего не спрашивайте. Как бы там ни было, мы ищем нового преподавателя. У нас висело объявление какое-то время, но никто не откликнулся. Вот мы и опрашиваем всех, может, случайно кто-то знает подходящего человека Жалованье не бог весть какое, но платим мы регулярно и наличными.

— Я могла бы взяться за это, — сказала Тесс и быстро оглянулась.

«Интересно, кто это сказал? Неужели я?» Макс недоверчиво глядел на нее.

— Вот как? — осторожно спросил он. — Может, тебе лучше для начала подумать? Мне бы не хотелось, чтобы ты… перенапрягалась.

— Решено, я берусь.

Тесс повернулась к Хитер так, чтобы не видеть лица Макса, и пояснила:

— Мы как раз говорили о том, чтобы подыскать мне какую-нибудь работу на неполный рабочий день.

«Ну, это-то тебе по силам», — послал ей молчаливое сообщение Макс.

— Это просто здорово! — воскликнула Хитер. — У меня было такое чувство, что вы тот самый человек, к которому нужно обратиться!

— Здорово, — согласилась Тесс и слабо улыбнулась.

— Тогда поговорим об этом в пятницу. Пока! — И Хитер удалилась.

— Мама, а что такое йога? — невинно спросила Лара.

Макс стоял и тряс головой, точно игрушечная собака на заднем сиденье дешевой машины.

— Ты что, совсем с ума сошла? Ты и сама-то йогой никогда не занималась, а еще учить собралась.

Тесс пришлось защищаться.

— Я много чем занималась. А йога — это вроде медленной аэробики. И потом, я могу купить книгу про йогу и видеокассету. Я в хорошей физической форме, неглупая, быстро все схватываю. Это ведь работа, а работа мне нужна. И что в ней тяжелого?

Макс решил пока помолчать. Вот останутся наедине, тогда и обсудят этот вопрос.


В тот же день Тесс встретилась с Фионой и Милли. Она рассказала им о новом районе все, за исключением встречи с Хитер. И занятий йогой. Теперь она жалела о том, что импульсивно схватилась за работу, а признаваться в своей глупости ей пока не хотелось.

«Ну вот, теперь у меня появились секреты от моих ближайших подруг, — горько думала она. — Нехорошо. И это при том, что обе оказались настоящими подругами, которые не прячутся от меня, не «фильтруют» звонки и не избегают меня, будто я заразная. В отличие от всех прочих знакомых».

— Значит, обошлось без ростовщиков? И там нет ни уличных кафе, ни гангстеров, замышляющих устранение главаря соперничающей банды и одновременно разглагольствующих о том, как крепко они любят мать родную?

Фиона была разочарована первым описанием нового местожительства Тесс. Где же колоритные рассказы, которые, как они рассчитывали, должны развлечь всех, поскольку отныне они не будут ходить вместе в дорогие кинотеатры?

У Тесс был извиняющийся вид.

— Я купила местную газету и заглянула в раздел злачных мест, но таковых не оказалось.

— Раз уж не можешь найти вертеп в газете, могла бы и сама придумать что-нибудь этакое, — предложила Фиона.

Тесс задумалась:

— Может, мне стоит, например, под видом литературного салона организовать клуб, где вместо местных писателей и критиков будут собираться скупщики краденого и стукачи…

— Зачем ей стукачи? — спросила Милли у Фионы, поразив ее знанием реалий лондонского «дна».

— Понятия не имею, — ответила Фиона, — но раз уж Тесс затевает что-то незаконное, то подобные типы ей определенно нужны.

Тесс быстро забыла и о Хитер, и о недавнем приступе оптимизма. Она вновь с подругами. И больше ей ничего не нужно. Они с легкостью развивали милую беседу, в которой каждая играла свою роль. Она боялась еще раз покинуть их. Ей хотелось, чтобы все оставалось так вечно.

— А что надевают, когда идут в злачное место? — спросила Милли.

— Все что угодно, только не то, что продается в «Гэп»[15], — авторитетно заявила Фиона.

И они продолжали в том же духе. Вести серьезный разговор о своем будущем они боялись, однако скоро устали оттого, что нужно поддерживать веселый тон. Поздно вечером Фиона позвонила Милли, и они договорились встретиться на следующее утро.

— Ну и как, по-твоему, она справляется? — спросила Фиона.

Милли пожала плечами:

— Не думаю, что она уже осознала масштабность происходящего. Ради Лары она пытается представить эту катастрофу как большое приключение, да и ради себя самой и Макса. Не знаю, как ты, но я не вижу во всем этом ни единого положительного момента.

Фиона согласилась. Они сидели, понурившись и испытывая неловкость, едва ли не за один день заступившую место волшебной легкости, которую три женщины так долго испытывали в обществе друг друга.

— Давай затронем тему полегче. Когда приезжает твоя мать? — неудачно спросила Милли.

— Спасибо, что напомнила мне об этом, — мрачно отозвалась Фиона. — Прилетает на метле на следующей неделе. Но прежде нам придется поменяться спальнями. Ей хочется разместиться поближе к ванной, так что Натану нужно будет освободить свою спальню и перебраться в свободную комнату.

— А как дети восприняли то, что их бабушка едет погостить?

— Ждут не дождутся! Она же все время дает им деньги. И сласти. И разрешает им есть, что они захотят. Даже каждому готовит отдельно!

— Мне тебя жаль, — сочувственно проговорила Милли. — На, съешь еще одну булочку.

— А ты это разве не для кафе испекла?

Милли в задумчивости взяла булочку, уронила ее на пол, поспешно подняла и снова положила на тарелку перед Фионой.

— Ну вот. Раз она побывала на полу, то для кафе не годится. К тому же оно закрывается в конце недели, да и все, что я сделала, они не смогли продать.

Фиона откусила еще теплую булочку:

— Стыда у тебя нет. Мы ведь кричим на своих детей, когда они едят то, что подняли с пола.

Милли отщипнула кусочек булочки, лежащей на тарелке Фионы:

— Поэтому мы и стали родителями, Фай. Чтобы чинить несправедливость по отношению к нашим детям так же, как наши родители притесняли нас, а их родители были несправедливы к ним.

— Верное замечание, — проговорила Фиона с набитым ртом.

Она почувствовала себя лучше. Булочка помогла, да и общество Милли. Но Фиона испытывала ноющее чувство, что этого будет недостаточно для того, чтобы ее поддержать, когда мать наконец приземлится. Жизнь предстала перед ней тюрьмой, где мать играет роль надзирателя. Она знала — это чересчур драматично, но она также знала и свою мать.

Она рассчитывала, что Тесс поможет ей пережить это. Присутствие Милли действовало на нее благотворно и утешительно, подруга умела перестроиться так, чтобы быть нужной Фионе, а вот Тесс никогда не менялась. Фиона зависела от ее спокойной сдержанности. Еще в самом начале их дружбы она поняла, что Тесс завершила ту стадию развития, которую большинство женщин еще проходят. Тесс решила, какая часть ее доступна для общения, а какая заперта на замок. Эта несгибаемость вдохновляла Фиону. Ей хотелось быть как Тесс, и поскольку приезжала ее мать, она нуждалась в уроках самозащиты на постоянной основе.

Ей хотелось надеяться, что стержень их дружбы выдержит внешний натиск.


— Кажется, я этого не переживу, — мрачно произнес Грэм.

Фиона массировала его больную спину. Он послушно передвинул всю мебель, пока жена выкрикивала приказания. Физически он был не самым крепким мужчиной, и в ходе этого занятия потянул все мышцы, которые не тренировались, поскольку у него была сидячая работа.

Фионе нравилась податливость его мягкого тела. Подобную уязвимость она не могла себе позволить и безжалостно истязала себя физически с того дня, как перестала кормить детей грудью. Хотя живот ей приручить так и не удалось, однако она стала специалистом по части его маскировки и следила за тем, чтобы тело оставалось упругим, без всякой там предательской пухлости. Так она чувствовала себя защищенной, и сохранять подобное положение ей было легче, чем возводить какой-либо эмоциональный барьер.

Грэм не стыдился своего несколько дряблого тела, ничего не делал, чтобы скрыть тот факт, что у него редеют волосы, и это ей тоже нравилось. Он больше думал о жене, чем о самом себе, и в этом была его особенность. Фиона вдруг обняла его.

— Какой же ты глупый! — сказала она, вполне отдавая себе отчет в том, что за этими словами кроется совсем другой смысл.

Передвинуть мебель было самым легким делом. Вот перемена в образе жизни заденет их посильнее. Приезд пожилых родителей — всегда серьезное испытание для молодой семьи. А приезд Дафны Гуин, женщины, которая обожала досаждать родственникам, в дом, и без того переполненный (где жил ее самый ненавистный зять), наверняка закончится катастрофой.

Фиона с Грэмом провели немало неприятных вечеров, споря о Дафне.

— Может, стоит сжечь ее заживо, как поступают со злыми ведьмами? — не без резона предлагал Грэм.

Вообще-то он этого не предлагал, но много думал об этом и находил утешение в том, что развлекался недобрыми шуточками насчет тещи. Подобные мысли помогали ему оставаться в своем уме, тогда как чувствительные душевные струны, глубоко задетые Дафной, побуждали его обращаться к логике, когда он терпеливо обсуждал эту тему с женой.

— А почему она должна жить с нами? — спрашивал Грэм ровным голосом. — У твоего брата больше дом, чем у нас.

Фиона вздыхала и переходила на тон, к которому прибегала, когда пыталась убедить своих сыновей в том, что есть бутерброд, держа одну руку в кармане, не принято.

— Я тебе уже говорила. Она думает, что может помочь с детьми. Все другие ее внуки выросли. Если уж ей придется жить с кем-то из нас, то она хочет быть полезной.

Грэм целый час с удовольствием размышлял о том, каким образом его теща может быть полезной; при этом ни один вариант не годился для того, чтобы им можно было поделиться с женой, но все они помогли в конечном итоге разрядить обстановку.

Поздним вечером Грэм заметил, что Фиона тиха, как никогда. Это случалось так редко, что он тотчас встревожился.

— Да не обращай на меня внимания, — сказала Фиона, безуспешно стараясь казаться равнодушной. — Это все из-за мамы.

Из-за мамы. Всего пара слов, тогда как Фиона обычно обходится тысячей. Грэм выругал себя за то, что в последние несколько недель так плохо обращался с женой, тогда как должен был бы догадаться, что ей и без того плохо.

Он притянул ее к себе и крепко обнял. Она расслабилась впервые за долгое время. Ему не нужно было ничего говорить. Она знала, о чем он думает:

«Знаю, как действует на тебя осуждающее молчание матери; вижу, что она отдает предпочтение твоим братьям, хваля их жен за безвкусную стряпню, за посредственных детей, за дома с магнолиями и одновременно ставя тебя на место при каждой возможности; нет, ты не ненормальная, это она открыто выражает свое презрение к Тесс и Милли; да, ей доставляет удовольствие видеть, как ты из кожи вон лезешь».

«Это главная причина, почему я люблю этого человека, — думала Фиона, — да все остальное и неважно, потому что он знает меня и любит. И потому, что он добрый».

— Прости, что я был так нетерпим, — мягко проговорил Грэм. — Пусть твоя мать приезжает и живет здесь.

Он знал, почему это так важно для Фионы. Ей хотелось лишь одного — получить одобрение матери, как состоявшаяся дочь, мать и женщина. И это был ее шанс.

Грэм призвал на помощь всю свою решительность, которая пустилась в бега при упоминании о страшной Дафне. Что бы там ни было, он поможет Фионе делать то, что она хочет делать, быть тем, кем она хочет быть, чтобы избавить ее от власти, которую имеет над ней мать.

А если это означает, что их дом превращается в иоле боя, значит, так тому и быть.

* * *

Макс и Тесс не разговаривали друг с другом, хотя и держались за руки, чтобы уверить Лару, что у них все в порядке. В прошлом году развелись родители одной из ее школьных подруг, и на Лару это сильно подействовало. У нее начались кошмары, и ее стала преследовать мысль, будто один из ее родителей уходит.

Стоило только Тесс и Максу заспорить насчет пульта управления, как Лара заливалась слезами и начинала в ужасе выбирать, с кем из родителей ей хотелось бы жить. Успокоить ее было невозможно, и родители в отчаянии договорились, что всегда будут являть собою утешительную картину единения, даже если бы им и хотелось разорвать друг друга.

Молчание нарушила Тесс. Такова была ее роль в браке.

— Не понимаю, почему тебя это так выводит из себя? Это ведь моя проблема, а не твоя.

— Наверное, потому, что меня удивило, как легко ты солгала. Это на тебя не похоже. Мы уже давно женаты, и мне казалось, я знаю тебя. Теперь я задумался, а на что еще ты способна.

— Ради бога, Макс, речь идет всего лишь о занятиях йогой в культурно-развлекательном центре. Я же не собираюсь изображать из себя опытного хирурга-кардиолога!

Максу ее сарказм пришелся не по душе.

— Нет, это нечто гораздо большее, и ты это знаешь. Я не меньше тебя переживаю насчет того, что нам здесь придется все начинать сначала. Просто мне нужно положиться на что-то надежное. Сейчас я рассчитываю на нас с тобой и наш брак. И вдруг ты превращаешься в лгунью и преподавательницу йоги!

Теперь пришла очередь Тесс выражать недовольство. Ей захотелось выдернуть свою руку из его руки, однако интересы Лары перевесили.

— По-моему, ты просто рассердился из-за того, что я первой нашла работу.

Лара остановилась и оглянулась на своих родителей. В ответ они бессмысленно заулыбались ей и друг другу, однако в результате лишь сделались похожими на недовольных бультерьеров. Лара отвернулась и пошла дальше, как ни странно успокоившись.

Тревожные улыбки сползли с лиц Тесс и Макса, к их обоюдному облегчению. Какое-то время они молча шли по главной торговой улице, пока не увидели, как Лара снова остановилась около здания, напоминающего муниципальное.

— Ну и ну, — сухо произнес Макс. — Может, ты и здесь работу найдешь? Скажем, физика-ядерщика? Или преподавателя латиноамериканских танцев? Как тебе это для начала карьеры?

Тесс вонзила было ногти ему в руку, чтобы он понял, какие чувства ее обуревают, но тут же вспомнила, что несколько дней назад сгрызла их до мяса. «Я деградирую, — подумала она. — Теперь, когда я должна двигаться вперед семимильными шагами, меня тормозят прежние привычки. Если я крепко не возьму себя в руки, то закончу тем, что выщиплю все брови, как подросток при столкновении со взрослыми проблемами».

— Что это? — громко спросила она.

— По-моему, это называется библиотекой, — ответила Лара, нервно обводя это слово своими маленькими пальчиками и рисуя вокруг него маленькие вопросительные знаки. — На этой табличке так и написано: «Библиотека Хивербери».

Тесс и Макса снова сблизило обоюдное недовольство дочерью, этой самоуверенной всезнайкой. Состроив гримасы, они проглотили упреки, с которыми хотели на нее наброситься, и уставились на это очередное культурное заведение.

— Смотри-ка, Тесс, — доска объявлений, — громко произнес Макс. — Может, посмотришь, нет ли чего-нибудь для тебя?

Он издевательски улыбнулся, едва удержавшись от испепеляющего взгляда.

От нечего делать они пробежали глазами объявления, пока Лара карабкалась на какую-то абстрактную скульптуру.

— Куда это она залезла, Тесс?

Тесс прищурилась, пытаясь разобраться в металлической конструкции.

— Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, это голые мужчина и женщина.

— Видишь, на чем она стоит? — спросил Макс.

Тесс увидела, после чего прикрыла глаза и отвернулась.

— Лучше на это не обращать внимания, — сказала она.

Но Макс уже не слушал ее, заинтересовавшись доской объявлений. Тесс ждала, что он снова подшутит над ней насчет новой работы, но тот был увлечен изучением небольшой бумажки в верхней части доски.

— Что это ты тут вычитал?

Макс кивнул на желтый листок. Тесс пробежала его глазами, будучи уверена, что он указал не на то объявление: «Требуются водители такси. Рабочий график произвольный. Хорошая оплата. Со своей машиной».

— Зачем тебе это? — спросила она недоуменно.

Макс оживился:

— Да ведь это то, что нужно.

Тесс снова перечитала написанное, не понимая, что он имеет в виду.

Макс нетерпеливо ткнул пальцем в объявление, в котором требовались водители такси.

— Вот! Ты только подумай. Я буду продолжать поиски подходящей работы, а тем временем смогу зарабатывать какие-то деньги в такси. Здесь гибкий график, да и оплата неплохая.

— Вот уж кто с ума сошел, так это ты! — воскликнула Тесс. — Да какой из тебя водитель такси? Таксистов зовут Микки или Терри, они ездят на ржавых «воксхолл-астра» с приемниками, настроенными на местные радиостанции, и слушают музыку в стиле «соул».

Она старалась говорить ровным голосом, но на самом деле импульсивная затея Макса встревожила ее. Он теперь так часто становился то одним, то другим человеком, что она перестала понимать — кто же он на самом деле.

В одном она была уверена — ей симпатичнее прежний Макс. Она знала, как управляться с тем мужем. Если же он собирается меняться с каждым часом, то и ей придется делать то же самое. Если только это ей не надоест и она не пустится в свободное плавание.

Нет. Этого нельзя допустить.

Макс бросил холодный взгляд в ее сторону:

— Если ты можешь преподавать йогу, то я могу стать таксистом. Ты же сама говорила, что нам нужно побыстрее найти работу, вот мы и нашли ее!

— Да, но это не совсем то, что я имела в виду, — пробормотала Тесс. — Интересно, какие еще нас ждут сюрпризы?

4

— О господи, ну и достали же вас, а? — сочувственно приговаривала мисс Блоуэрс, читая бумаги, представленные Тесс и Максом. В них освещалась вся печальная история их вынужденного переезда, в связи с чем Ларе пришлось оставить частную школу.

Поскольку была середина семестра и официально начальная школа англиканской церкви Хивербери была заполнена, они были вынуждены предпринять дополнительные меры, чтобы попытаться убедить мисс Блоуэрс зачислить Лару.

Максу захотелось встать и тотчас выйти, потому что, если директор школы в разговоре с родителями использует выражения вроде «вас достали», это учебное заведение вряд ли годится для того, чтобы отвечать за подготовку юных умов к вхождению во взрослый мир, который их ждет.

Лару провели по школе, и теперь ей предстоял разговор с заместителем директора. Собеседование не академическое, просто учителя должны были оценить — готова ли она посещать церковную школу.

Тесс с Максом часами спорили об этом.

— Да это лучшая государственная школа в районе, — настаивала Тесс. — Она дает высокие результаты, там хорошая дисциплина, что тебе еще нужно?

Макс и сам не знал.

— Просто мне не по себе оттого, что мы отдаем ее в церковную школу, тогда как сами люди неверующие.

— А все другие — верующие? — раздраженно спросила Тесс. — Детей туда отдают, потому что школа хорошая. Если это означает, что прежде, чем их примут, им несколько месяцев приходится ходить в церковь, значит, пусть будет так.

— Но мы же не ходим в церковь! — воскликнул Макс. — А ведь нужно ходить до того, как твоего ребенка туда примут.

— Значит, придется что-то придумать, — твердо проговорила Тесс.

— Ни за что, — топнул Макс ногой, не подозревая, что через несколько дней ему придется переменить свое мнение.

— Хитер говорила мне о Бесподобном священнике, которого она знает. Она позвонила ему и все ему о нас рассказала. Он говорит, что если мы повидаемся с ним, то он замолвит за нас словечко в школе.

— Прошу тебя, не надо, — простонал Макс. — Все, что угодно, только не бесподобные священники! Да ты имеешь хоть какое-то представление о том, какие сегодня церкви? Священников зовут Джимбо или Баз, на них полосатые свитера и кепки козырьком назад.

Тесс рассмеялась:

— Ты это в каком-то фильме по четвертому каналу[16] видел!

Макс снова помрачнел. В последнее время он пребывал в этом состоянии большую часть времени.

— Я представляю, что это такое. Церковные гимны они больше не поют, ты это знаешь. У них барабаны, все хлопают, к тебе подходят и говорят: «Мир с тобой» и всякое такое.

— Должен быть закон против этого, — сухо сказала Тесс.

Макс сверкнул взглядом.

— Если ко мне с протянутой рукой подойдет совершенно незнакомый человек со словами «мир с тобой», то я ему вмажу.

Когда Тесс позвонила Бесподобному священнику Хитер, она спросила, прибегнув к самим дипломатическим оборотам, не мог бы он попридержать свои руки и не упоминать про мир, когда увидит ее мужа. Тот рассмеялся и согласился. Ввиду неотложности положения он пообещал немедленно переговорить с заведующим школой, чтобы зачисление прошло без проволочек.

— Итак, жду вас в церкви в воскресенье, Тесс, — сказал он наконец, — вас, Макса и Лару.

— Разумеется, — согласилась Тесс, думая о том, что даже божественное провидение не сможет убедить ее мужа зайти в храм.


— Мой муж был точно такой же, — сказала Хитер, когда Тесс упомянула о своих трудностях.

— И как же вы его затащили? — спросила Тесс, всегда открытая для новых инициатив по части управления мужем. Она чувствовала, что истощила репертуар Фионы и Милли в смысле технических приемов и уловок, а эта новая интересная жизнь требует серьезного усовершенствования навыков. Ответить на вопрос Хитер помешал телефонный звонок. На Тесс произвело впечатление, как ловко она решила сложную проблему, касающуюся уроков китайского для глухих.

Положив трубку, Хитер подала Тесс битую кружку. В ней оказалось столько чая, разъедающего желудок, что казалось, он перельется через край. Напиток был таким темным, что Тесс не знала, что и думать — то ли Хитер и в самом деле добавила молока, то ли просто поднесла кружку к картинке с изображением коровы. Однако она начинала привыкать к чаю Хитер. Мало того — она начинала привыкать и к Хитер.

Заводить новую дружбу — то же, что начинать любые другие новые отношения. На первых порах возникает неловкость, когда приходится делиться осторожно подправленной автобиографией, а потом наступает подъем, когда начинаешь видеть в другом человеке что-то близкое. Это все равно, что влюбиться, такое волнующее чувство, будто твое будущее может оказаться немного не таким, как ты его себе представлял, потому что в путешествии туда тебя будет сопровождать другой гид.

Единственное, чего во всем этом недостает, так это возможности поделиться своими ощущениями со старыми друзьями. Тесс не рассказывала Фионе и Милли о Хитер, справедливо полагая, что они отнюдь не придут в восторг от того, что их так быстро заменили.

«Очень, очень странно», — думала Тесс, молча дискутируя сама с собой на предмет формулировки слова «предательство».

Первое совместное чаепитие с Хитер оказалось совсем не таким, как утренние часы, напрасно растраченные в «Органик».

Вместо того чтобы удобно расположиться в креслах, обитых мебельным ситцем, Тесс и Хитер пришлось подвигать стулья общественного центра, пока они не нашли два чистых сиденья.

Вместо кофе, приготовленного на цельном молоке из кофейных зерен, собранных кем-то в Бразилии за неплохое вознаграждение (Тесс и Макс решили, что это был Хуан, который поет революционные песни своей Хуаните), они заварили чай в пакетиках, наполненных каким-то пыльным мусором.

Они пили чай не под застольную беседу, веселый смешок и периодическое хныканье начинающего ходить ребенка, требующего мандарин. Хитер и Тесс старались перекричать страшный грохот отбойных молотков на улице, телевизор, включенный на полную громкость, и крепкие выражения, доносившиеся с соседней школьной площадки.

В разговоре не обсуждались разные системы чтения, учебные программы двух местных школ, где учат играть на скрипке, и цены на недвижимость на Дордоне[17]. Тесс почувствовала облегчение от того, что нашла наконец приятельницу, которая не только с наслаждением обсуждала материальные затруднения и мужей, отказывающихся ходить в церковь, но на самом деле сопереживала ее проблемам и предлагала практические пути их преодоления.

— Я, наверное, покажусь тебе ужасной, — осторожно начала Тесс.

Хитер махнула рукой:

— Вряд ли. Ну-ка, попробуй меня удивить.

У Тесс был озадаченный вид.

— Просто мне кажется, что недостаток денег пугает меня больше, чем что-либо другое. Мои родители были вполне состоятельными людьми, да и мы с Максом всегда жили довольно хорошо. И хотя я знаю, что счастье не купишь, как не купишь и рецепты выхода из затруднений, я привыкла к тому, что с деньгами можно всего добиться. А вот когда у тебя их нет, я просто не уверена в своих силах…

Хитер это настолько рассмешило, что она едва не выплюнула чай.

— Да ты шутишь! Нет денег! Ну-ка, отвечай! В этой твоей якобы крошечной квартирке телевизор будет? А видео? А ди-ви-ди-проигрыватель? Мебель, не подобранная на помойке? Тостер?

Тесс робко кивала в ответ на каждый вопрос.

— Компьютер? — продолжала Хитер.

— Разумеется, — сказала Тесс. — Но это ведь необходимость, а не роскошь.

Заметив, что Хитер оживилась, она сочла себя обязанной пояснить:

— Раньше у нас их было три.

На этот раз Хитер громко расхохоталась. Тесс смущенно улыбнулась:

— Скажу в нашу защиту, что нам нужно было иметь три компьютера, как нам казалось. У Лары был компьютер для школьных заданий, другой предназначался для работы и еще один стоял для семейного пользования в гостиной, чтобы Лара могла выходить в Интернет под нашим присмотром.

Хитер приподняла одну бровь:

— Значит, ты хочешь обойтись одним компьютером? И это называется — нет денег?

Ее глаза смотрели по-доброму, что смягчило обвинение.

— Я же говорила, что покажусь тебе ужасной! — сказала Тесс. — Вообще-то, я не дура. Да, мы не совсем бедные и в ближайшем будущем нам не придется обращаться в Армию Спасения за тарелкой супа, но…

— …но ты привыкла к тому, что все достается легко; ты никогда не задумывалась, сколько денег на твоем счете в банке, но всегда знала, что их хватит, чтобы покупать, что тебе захочется; так шло до тех пор, пока ты не уверовала в то, что достойна только самого лучшего, — завершила Хитер оправдание Тесс.

— Не такая уж я и плохая. Деньгами я вроде никогда не швырялась. Но ты права насчет того, что я о них не думала. Это лишнее волнение, а я всегда говорила мужу, что глупо волноваться.

— Со временем ты узнаешь, что еда продается и в других магазинах, а не только в универмагах «Маркс и Спенсер», — сказала Хитер, поддразнивая ее.

— Ну вот, теперь ты решила, что я глупая, — жалко проговорила Тесс и в наказание себе сделала большой глоток мутного чая. — Скоро начнешь упрекать меня в том, что из-за меня голодают миллионы. Когда я вспоминаю о том, сколько раз говорила это Ларе, то начинаю понимать, насколько мы беспомощны в попытках представить наше будущее.

Спрятав улыбку, Хитер смотрела, как Тесс глотает чай, стараясь скрыть отвращение.

— Ты не глупая. Во всяком случае, не глупее других. Я и сама была в таком же положении.

Тесс с удивлением взглянула на нее:

— Ты?

Хитер кивнула:

— Я заведовала конторой по общественным связям. У нас было все — большой дом, дети посещали частную школу, и — никому об этом не говори — четыре компьютера!

Тесс поняла, что ее изумленный вид может быть воспринят как неуважение, поэтому быстро приняла позу внимательной слушательницы. Хитер улыбнулась этой неловкой попытке соблюсти приличия.

— Не беспокойся, знаю, о чем ты думаешь, и меня это не задевает. Позволь угадать ход твоих мыслей: она одевается просто, поэтому не может быть женщиной, ограничивающей себя ради непонятных политических целей; у нее дешевая одежда, а это значит, что у нее нет денег; она не работает, но это не значит, что ей не нужны деньги; просто у нее, наверное, нет специальности, позволяющей заняться чем-то полезным; в общественном центре она чувствует себя как дома, видимо, привыкла общаться с людьми, которые не могут себе позволить клубы здоровья или театры Ист-Энда. Вывод: это героиня рабочего класса из мыльной оперы, пытающаяся найти свое место в жестоком мире, который не дает ей возможности вырваться из него или самосовершенствоваться.

Румянец, появившийся на лице Тесс, явился подтверждением того, что примерно так она и воспринимала Хитер. Еще больше ее смутило то, что во время первой встречи она оценила ее так быстро и так неточно. Приятный голос Хитер, речь образованного человека она не восприняла, но увидела перхоть на одежде, непричесанные волосы и мысленно отнесла ее к определенному типу женщин из Хивербери. Не успела она сколько-нибудь убедительно отречься от этого, как Хитер дружески коснулась ее руки:

— Не волнуйся. Как я уже сказала, я знаю, о чем ты думаешь, потому что побывала в твоем положении.

— А что с тобой произошло? — спросила Тесс, устыдившись своей едва ли не отчаянной надежды на то, что история Хитер окажется чем-то более страшным, чем то, что случилось с ней. Если эта умеющая приспосабливаться и вызывающая симпатию женщина сумела пережить разрушительную перемену обстоятельств, значит, и Тесс, вероятно, сможет сделать то же самое.

Хитер взяла чашку Тесс, быстро ее вымыла, потом погасила свет и направилась к двери. Все это она проделала, не останавливаясь. Тесс, поддавшись ее решительности, поймала себя на том, что завороженно наблюдает за ее действиями, как за движениями дервиша.

Закрывая двери ключами на огромной связке, Хитер ответила на вопрос Тесс:

— То же, что и с тобой. Перебор кредитов, муж потерял работу, я давно не была на бирже труда, угроза выселения за неуплату, долги, с которыми, кажется, никогда не расплатиться.

Увидев ее жизнерадостную улыбку, Тесс почувствовала себя неловко. Ей стало несколько не по себе, и она решила перевести разговор на более безопасную тему.

— Ты говорила, что не без труда уломала своего мужа пойти в церковь, чтобы отправить детей в подходящую школу, — с надеждой сказала она. — Как тебе это удалось?

Хитер обернулась к ней.

— Разве я это говорила? — спросила она. — Нет, мне это так и не удалось. Алан не согласился с тем, что все изменилось, что нам многим придется жертвовать, тогда как раньше мы легко справлялись со всеми ситуациями. Он и переезжать сюда не хотел. Думал, найдем какой-либо способ занять денег и снимем какую-нибудь конуру недалеко от того места, где жили прежде. Он всеми силами пытался избежать перемен.

Тесс понимала, что это такое, но ничего не говорила.

— Он и думать не хотел о государственных школах, — продолжала Хитер. — Говорил, что надо бы взять кредит, чтобы оставить детей в частных колледжах. Пока я ходила и подыскивала другую школу и дом, Алан звонил по этим хитрым объявлениям в газете «Сан», в которых утверждается, что взаймы может взять любой!

Тесс была поражена.

— И как же тебе удалось образумить его?

— Так и не удалось, — ответила Хитер. — Он не пожелал смотреть правде в глаза. Похоже, он преисполнился решимости и дальше вовлекать нас в долги, хотя, понятно, смотрел на это иначе. Алан всегда верил, что его судьба в любую минуту может измениться к лучшему.

— И… — спросила Тесс, не понимая, как эта пара смогла устранить разногласия.

— И я оставила его, — просто ответила Хитер.


Тесс стала крепче держаться за Макса, когда вспоминала о браке Хитер, который распался так быстро при похожих обстоятельствах. До сих пор она сосредотачивалась на текущих бытовых вопросах, но теперь с болью поняла, что над семьей нависла гораздо большая угроза. Если бы они не сблизились до наступления этой трудной полосы в браке, то, возможно, у них не было бы шансов, едва новая жестокая реальность обрушилась на них.

Первым испытанием было школьное собеседование. Оно совсем не было похоже на интервью перед поступлением в «Леонард-холл», где учитель Лары, кажется, оценивал родителей в зависимости от их возможности вносить ценные или оригинальные дотации для знаменитого ежегодного школьного аукциона.

Другие родители говорили им, что это и есть секрет того, как их ребенок может попасть в эту частную школу, самую лучшую в районе. В то время Макс занимался рекламой авиакомпании и случайно обмолвился насчет того, что может доставать билеты на некоторые рейсы.

Нечего и говорить, что Лару приняли.

Это интервью в обветшавшей, но державшейся на плаву государственной начальной школе происходило, казалось, в другой стране и на языке, которого не знали ни Тесс, ни Макс.

Мисс Блоуэрс, похоже, искренне тревожилась насчет того, как недавние семейные проблемы повлияли на Лару. Она предложила подобрать девочке особо внимательного учителя. Предполагалось наладить доверительные отношения между учеником и учителем, в ходе которых можно будет выявить любую проблему, с которой столкнется Лара, и решить ее, прежде чем она станет непреодолимой.

— А вы проводите аукционы? — цинично спросил Макс.

После нескольких месяцев тяжелых испытаний в руках кредиторов его не так-то просто было сбить с толку всей этой хорошо просчитанной добротой.

Мисс Блоуэрс озадаченно посмотрела на него, и Тесс пришлось объяснить, что Макс имеет в виду.

— Ах, это! Нет, ничем подобным мы не занимаемся, но, разумеется, мы проводим летнюю ярмарку, и нам нравится, когда родители помогают.

Макс скосил на Тесс самодовольный взгляд.

— Помогают в играх, хотела я сказать, — продолжала мисс Блоуэрс. — Если Лара поступит к нам, то она попадет в пятый класс, а ученики пятого класса имеют привилегии по сравнению с теми, кто младше их. Так что мы были бы крайне благодарны, если бы вы любезно согласились пожертвовать своим временем и предложить свои услуги!

Тесс в свою очередь самодовольно посмотрела на Макса, уже предвкушая то удовольствие, с каким она бросит в него мочалку[18].


Милли откусила кусочек булочки и выскочила из комнаты. Из ванной какое-то время неслись по коридору утробные звуки, пока она наконец не вышла из нее, бледная и несчастная.

— Так же плохо, как и с предыдущими? — спросила Фиона, вспомнив, как сильно Милли страдала от утренней тошноты раньше.

Милли слабо кивнула:

— Вообще-то еще хуже. На этот раз я все это еще больше ненавижу, потому что это не запланировано. С предыдущими я готовилась к таким мукам. Да и дети были маленькие. Я могла просто скинуть их помощнице по хозяйству и идти спать. Теперь они подросли, и стало труднее. Есть о чем подумать — чтение, домашние задания, прогулки и всякое такое. И нельзя расслабляться, а то, если за ними не смотреть, еще превратятся в малолетних преступников.

Фиона это понимала. Как только дети начинают ходить в школу, даже в элитную частную, они начинают ускользать из-под контроля родителей. Уже спустя несколько дней они приходят домой и выдают слова, которые выучили явно не в группе мисс Смайлибан.

— Через несколько недель ты будешь в порядке, — сказала она. — Токсикоз пройдет, и все будет по-прежнему. Это как встретиться со старым другом! Да у тебя ведь и раньше такое было.

Милли сверкнула глазами:

— Даже если ты только подумаешь сказать, что это просто семечки после четверых, я пристрелю тебя.

Она хотела, чтобы это прозвучало как шутка, но ни одна из подруг не рассмеялась.

Фиона воздела руки:

— И в мыслях такого не допущу.

Милли пожалела о своей резкости, но была слишком занята своими мыслями, чтобы извиниться. Все в этой беременности шло не так, да, похоже, с нее и началась куча неприятностей. Умом она понимала, что ни в чем не виновата, что это Тесс приходится переезжать, но по-прежнему воспринимала случившееся как нечто личное.

Она полагалась на поддержку двух своих приятельниц в это трудное время. Тим утверждал, что рад этому «счастливому обстоятельству», но она знала его слишком хорошо, чтобы он мог ее провести. После известия о беременности он несколько отдалился от нее, задерживался на работе, реже звонил, целовал небрежнее. Она понимала, что ей следовало бы поговорить с ним насчет того, что он чувствует, но прежде ей хотелось разобраться в собственных переживаниях. А для этого ей нужны были две ее подруги.


Зазвонил телефон. Фиона удивилась тому, что ощутила облегчение, услышав звонок. Раньше обеих всегда раздражало, когда кто-то прерывал беседу. Но теперь все чаще в разговоре случались паузы, вовсе не сближавшие их.

Она мяла пальцами хлебные крошки и слушала, как Милли возобновила ссору, которую они с Тимом затеяли, вероятно, еще утром. Она решила поразвлечься, представив себе, что Тим отвечает Милли на том конце провода.

— Я все сделала, тебе оставалось лишь приготовить бутерброды… («Да, из-за них я опоздал на поезд, а потом и на совещание».)

— Надо было раньше вставать… («И встал бы, если бы знал заранее, что ты заставишь меня готовить детям завтрак с собой».)

— Я не виновата, что мне было плохо… («Не хочешь ли ты сказать, что это моя вина?»)

— Зачатие не было непорочным… («Прости, что я не слежу за твоими месячными и их причудами…»)

Фиона и сама понимала, что в этом месте она в своих фантазиях несколько увлеклась. Тим не из тех, кто будет говорить о месячных, однако она порадовалась своему остроумию.

— Прости, Тим, подожди-ка секунду, — Милли прикрыла трубку рукой. — Что это ты развеселилась, Фиона?

Фиона перестала смеяться. Она выпрямилась, точно девчонка, которую застали за списыванием на уроке математики.

— Так просто, — ответила она, густо покраснев.

Милли продолжила разговор. Фиона отказалась от своей затеи и вместо этого стала бросать хлебные катышки в потолок.

— Слушай, мне надо идти, Тим. Фиона здесь.


Фионе не понравилось последовавшее за этим продолжительное молчание. Оно слишком затянулось и не могло сойти за вежливое «это хорошо, дорогая», что было бы подходящей реакцией на сообщение Милли о присутствии подруги. Молчание было зловещим, точно Тим подбирал какое-нибудь бранное слово. Милли продолжала слушать, а Фиона пришла в ужас. Что говорит ей муж? А вдруг что-нибудь вроде «никогда больше не пускай в наш дом эту растрепу»?

«Да что это со мной происходит? — одернула себя Фиона. — Я, наверное, с ума сошла. Воображаю себе разговоры, которых не слышу, да еще и грублю себе от имени мужа приятельницы, человека, которому, вероятно, я не настолько интересна, чтобы осуждать меня».

Милли положила трубку в тот самый момент, когда мимо нее пролетел хлебный катыш.

— Чем это ты занимаешься, Фиона? — спросила она, искренне удивившись.

Фиона перестала бросаться.

— Пытаюсь приклеить кусочки булочки к потолку.

— Вижу.

— Как там Тим?

Фиона дала Милли возможность повторить все его высказывания. А может, и нет.

— Он не в настроении. Скверное утро. Но к концу приободрился. Пошел обедать. Они давно знакомы.

— Что ж, это должно помочь. Грэм всегда приходит в себя после обеда с друзьями. Там можно осточертеть друг другу разговорами о крикете, досыта наговориться о пляжном волейболе и посостязаться в рыгании.

— Мне кажется, это будет не такой обед, — тихо произнесла Милли.

— А с кем он идет?

— С женщиной. Вместе учились в школе.

Фиона приподняла бровь:

— А, ну ясно, час будут предаваться воспоминаниям, потом иссякнут темы для разговора, соврут друг другу, что будут держать связь, и быстро разойдутся. Я и сама это проходила.

Милли поднялась, чтобы достать из печи еще один противень, и сказала:

— Думаю, что на сей раз все будет иначе. Это его детская любовь.


— Значит, так, — решительно проговорила мисс Блоуэрс. — Начнем с церкви.

Макс весь напрягся. Они с Тесс уже обсуждали это, прежде чем прийти сюда. Убедившись, что это единственная подходящая школа в районе, Макс нехотя согласился с тем, что им придется хотя бы сделать вид, будто они в меру посещают церковь, пока Лару не примут.

То, что это лицемерие, их не волновало. Вот месяц назад все было бы иначе, но теперь они в отчаянии. У них больше нет денег, чтобы проявлять принципиальность. Принципы — это вроде натуральных продуктов: выбор, безусловно, правильный, если только можешь позволить себе покупать их.

Они заранее решили, что весь разговор будет вести Тесс, поскольку Макс не мог говорить о церкви, не начав кричать о том, как деградировали «Хвалебные песни»[19], которые потускнели и превратились в пародию на телепередачу «Большой брат», и возмущаться болтовней о том, что «О всех созданиях, прекрасных и удивительных»[20] — любимый гимн школьников.

Так что Тесс отвечала на вопросы, постоянно ссылаясь на Джона, Бесподобного священника, словно тот был их личным духовным пастырем или, по крайней мере, они с ним когда-то встречались.

Однако мисс Блоуэрс была не дура. Она поддерживала эту игру, но было ясно, что не верит на слово.

— Главное, что нас волнует, это ваше будущее отношение, а не прошлое, — наставительно произнесла она, обращаясь главным образом к Максу, покрасневшему как рак.

— Разумеется, — виновато ответил Макс.

— Вот и хорошо, — сказала мисс Блоуэрс, довольная ответами. — Значит, буду с нетерпением ждать вас каждое воскресенье в церкви!

У Тесс и Макса был озадаченный вид. Они-то рассчитывали на то, что походят несколько недель, а потом незаметно исчезнут.

Мисс Блоуэрс улыбнулась:

— Разве Джон вам не говорил? Я и сама хожу в эту церковь.

* * *

— Кто это? — спросил Грэм.

— Тим Парсонс, — ответила его секретарша.

Грэм смутился, но потом до него дошло.

— Ах, да, Тим! Ну конечно, соедини меня с ним. Алло! Тим? Что случилось? С Милли все в порядке? Как дети? — задавал он обычные вопросы.

Хотя их семьи общаются десять лет, друзьями с Тимом они так и не стали. Иногда обедают или ужинают, когда Тиму нужен совет по части финансов, а Грэму — о компьютере; ходят смотреть идиотские фильмы, которые их жены ненавидят, но тем дело и ограничивается. Звонок на работу — дело почти неслыханное.

Тим постарался побыстрее успокоить его:

— Да все нормально! Все чувствуют себя хорошо, кроме Милли, которую тошнит целыми днями. Придется мне к этому привыкать, что поделаешь?

Грэму послышался оттенок негодования в его голосе Интересно, не ошибается ли Фиона, которая считает, будто Тим рад этому новому ребенку?

— Это хорошо, что все в порядке. А что от меня требуется?

Тим откашлялся. Он то и дело покашливал в продолжение разговора. Грэм, как и большинство людей, не отличался развитой интуицией, но даже он догадался, что Тим вовсе не простужен, а просто нервничает.

— Мне немного неловко, — произнес Тим наконец.

Грэм подождал, пока тот продолжит, но скоро понял, что ему придется выпытывать у Тима то, что тот собирался ему сообщить. К сожалению, по этой части он был неопытен.

Грэм двенадцать лет был женат на женщине, которая выкладывала ему все, что только появлялось у нее в голове, хотел он это слышать или нет. Жить с Фионой было все равно, что жить с радио, говорящим круглые сутки. Со временем он приспособился включать или выключать его по желанию, увеличивая громкость, когда речь заходила о чем-то (относительно) важном.

Пожив достаточно в браке, он понял, что разговорчивость Фионы — одна из причин, по которой он женился на ней, а вовсе не женские прелести, таившие немало неожиданностей. Ему трудно давались светские разговоры, поскольку, к несчастью, он родился без интуитивного чувства такта или дипломатии.

— Это все равно, что быть калекой, — признался он Фионе после того, как в течение месяца с начала их знакомства оскорбил всех ее друзей и большую часть семьи (особенно мать). — Для всех будет лучше, если я стану помалкивать или просто буду отвечать только на ясные, точно выраженные вопросы, требующие конкретных ответов.

Приняв это решение, он понял, что всем покажется скучным, однако осознал, что лучше прослыть занудой, нежели обижать близких: это не так занимательно, но более продуктивно в смысле сохранения брака и дружбы с окружающими.

Фионе, к счастью, его выбор пришелся по душе, и она не рассматривала его как препятствие к замужеству. Больше того, как Грэму ее говорливость стала казаться достоинством, так и она пришла к мысли, что его вынужденная сдержанность уравновешивает ее болтливость. Ей хватило ума, чтобы понять, что она никак не могла выйти замуж за человека такого же разговорчивого, как она. Помимо всего прочего, их бы никуда не приглашали.

Полностью Грэм отдыхал только тогда, когда оставался с Фионой. Она изучила его и, даже хорошо зная, любила.

Однако недостатком этого долгого и счастливого брака было то, что у мужа никогда не было возможности развить навыки общения. Он так и остался подростком с небогатым словарным запасом, произносящим односложные фразы. Разумеется, если речь не заходила о теще; тогда будто включался волшебный переключатель, и Грэм превращался в певца в стиле «рэп» из гетто, который злобно изрыгает свое негодование.

Однако было ясно, что Тим позвонил ему не для того, чтобы обсудить его тещу, поэтому Грэм впал в полный ступор. Он только молил Бога, чтобы Тим не начал задавать ему вопросы, которые потребуют распространенных ответов.

Не в силах придумать ход, который прекратил бы эти муки, он повторил то, с чего начал:

— Так что от меня-то требуется, Тим?

Грэм замер, сделав это робкое усилие, но оно, похоже, сработало: после этого он не смог закрыть Тиму рот.

— Наверное, ничего, но я не знаю, к кому можно было бы еще обратиться. Ну не к Милли же! Да я уже говорил с ней об этом, скорее, намекал, но у нее сделался такой голос, ну, ты знаешь, так что я не стал продолжать, а потом, когда положил трубку, понял, что мне нужно с кем-то поговорить, но никого другого не нашлось. Вот так всегда бывает — когда женишься и заводишь детей, теряешь всех старых друзей, но это не относится к женщинам, их все больше становится…

И он продолжал в том же духе, а Грэм меж тем терпеливо слушал, как делал это в браке, вставляя подходящие междометия и выжидая, когда прозвучит что-либо стоящее. В конце концов он уловил кое-что интересное:

— Прости, что перебиваю, Тим, что ты только что сказал?

— Что обедаю со старой школьной знакомой. Более того, если честно, это моя первая девушка. С шестого класса. Мы были вместе, а потом, когда я перебрался поближе к университету, расстались. Разумеется, мы обещали друг другу поддерживать связь, но ты сам знаешь, что происходит, когда кто-то переходит в колледж.

Грэм это знал. При упоминании о первой девушке отлепился пластырь, которым он заклеил свое сердце двадцать лет назад. В последние недели этот пластырь как бы отходил, причиняя боль. Грэм сосредоточился на этом образе.

— Она нашла меня через веб-сайт, ну там, где можно отыскать всех старых школьных друзей… да что я тебе это рассказываю? Ты и сам знаешь! Это ведь ты меня научил.

— Просто я подумал, тебе будет интересно узнать, что сталось со школьными товарищами, — оправдываясь, сказал Грэм. — Я лишь советовал почитать имеющиеся там биографии. Но я ничего не говорил насчет того, чтобы вступать с кем-то в контакт…

— Знаю, знаю… Но мне показалось, что не будет никакого вреда, если я помещу туда и свое имя, — немного поколебавшись, продолжал Тим. — Сначала мы обменялись электронными письмами, рассказали друг другу все, что с нами за это время произошло, ну и всякое такое. Потом она дала мне номер своего телефона, так что я был вынужден дать ей свой, рабочий. Короче говоря…

Грэм поднял брови, услышав столь оригинальный рассказ о последних двадцати минутах жизни Тима:

— …утром она позвонила мне, и я согласился пообедать с ней. Сегодня. Но я как-то странно себя из-за этого чувствую, точно я изменяю Милли, хотя, клянусь, это всего лишь любопытство. По-моему, если я увижу Элисон только один раз, то… ну, ты знаешь.

Грэм знал. Он и сам разыгрывал подобный сценарий тысячу раз. Но так далеко, чтобы послать электронное письмо, он не заходил. Что-то говорило ему, что это небезопасно. И нечестно по отношению к Фионе, которая, как он чувствовал, будет оскорблена подобным поступком. Но раз уж Тим собрался на свидание, может, ему стоит посмотреть, как пойдет дело, и если ничего страшного, то, может…

Его перебили вопросом, на который он не хотел отвечать.

— Вот я и спрашиваю, Грэм: как по-твоему, стоит мне идти или отменить встречу и никогда больше не общаться с Элисон?

Что тут раздумывать? Конечно, Тиму нужно отказаться. Он приоткрывает дверь, которую, быть может, уже не удастся закрыть. Если нога застрянет в двери, даже один только палец, ему придется открыть ее пошире. Так всегда бывает с дверьми. Если только дыру в ней вырежешь в форме ноги, только тогда и закроешь. Но останешься со сломанной дверью. А зачем она такая нужна?

И потом, надо ли будоражить чувства, хорошие они или плохие, если нет намерения дать делу ход? Конечно, Грэму следует сказать Тиму, чтобы тот не ходил. Как женатый человек, он должен недвусмысленно посоветовать приятелю отказаться от необдуманного шага.

— Почему бы тебе и не пойти, — сказал Грэм.


— И от себя, и от моего мужа позвольте поблагодарить вас за то, что вы согласились принять Лару в середине семестра. Мы были очень рады принять ваше предложение.

Макс ничего не сказал. Его по-прежнему угнетала мысль, что ему придется каждое воскресенье ходить в церковь. Тесс легонько толкнула его, и он послушно заулыбался. Его много лет били под столом ногой в гостях, и это пошло ему на пользу.

Мисс Блоуэрс протянула руку, и все восторженно обменялись рукопожатиями.

Когда они собрались уходить, директриса будто что-то вспомнила Тесс простонала про себя, ожидая подвоха, а Макс напрягся, приготовившись прыгнуть на эту женщину, если она что-то еще от него потребует. Однако на сей раз ее заинтересовала Тесс.

— Хитер Ригг говорила мне о вас на прошлой неделе.

Макс с удивлением покачал головой. Тут как в фильме «Избавление» — похоже, все друг друга знают, все, кажется, состоят в родственных связях и каждый вечер играют на банджо в этом чертовом общественном центре. А Хитер, как выясняется, — всезнающая и всевидящая богиня. Вездесущая. Макс не видел ее после того, как они познакомились, но она ему уже не нравилась.

Мисс Блоуэрс между тем продолжала:

— Должна сказать, я весьма разволновалась, когда она мне рассказывала о вас. Это прозвучало как ответ на мою молитву!

Теперь Тесс стало не по себе.

— Как это? — осторожно спросила она.

— Ну, вы же знаете, мы весьма прогрессивные люди. Всегда стремимся расширить учебный план, так что, когда несколько недель назад уволился один из наших учителей, мы оказались перед довольно серьезной проблемой.

Тесс начало подташнивать. У нее появилось зловещее ощущение, будто она знает, о чем идет речь.

— У вас проблема? — спросила она дрожащим голосом.

— Уже нет! — легко ответила мисс Блоуэрс. — Хитер сказала мне, что вполне уверена — вы достаточно подготовлены, чтобы учить наших детей йоге, как вы это делаете в общественном центре!

Тесс исподтишка взглянула на Макса, безмолвно умоляя его не смеяться.


Позднее она подумала о том, что лучше бы доставила ему это удовольствие, хотя в этом и было что-то садистское. А все потому, что это был самый ужасный день в их жизни, хуже некуда. За сутки до переезда они собрали в коробки свои вещи, многие из которых, возможно, не увидят снова несколько лет, если вообще когда-нибудь увидят. Они тщательно измерили новую квартиру и точно рассчитали, сколько вещей можно взять с собой и сколько придется сдать на хранение.

«Когда это мы успели накопить столько всего? — с изумлением спросила себя Тесс. — Откуда у двух человек столько барахла?»

Она могла объяснить происхождение всех предметов или, по крайней мере, большинства. В первые годы брака они каждые выходные проводили в поисках необычного приобретения, заполняя свой дом и собирая смешные истории, связанные с покупками.

Она обвела глазами все имущество, на которое был наложен арест: продавленные, не сочетающиеся друг с другом диваны и кресла; полки вдоль стен, заставленные сотнями книг; античные вазы с сухими цветами или благовонными шишками; тяжелые драпировки на окнах и мебели.

Все это производило впечатление и светскости, и современной непритязательности. Это своеобразное сочетание было достигнуто за счет огромных расходов и усердия. На то, чтобы достичь этой вершины потребительского успеха, ушла приличная часть жизни, и приходилось отказываться от многих других немаловажных вещей.

Прежде чем приступить к процессу отбора, Тесс вздохнула. Это все равно что произвести инвентаризационную опись супружества. Нет, еще хуже — это соревнование. В реальной жизни, а не в шоу «Поп-идол», будто приходится выбирать подарок к своему дню рождения: самые ценные картины, стулья, сувениры, рождественские сюрпризы. Это посерьезнее, чем в телепрограмме, тут надо все рассчитать. Либо брать, либо нет.

Как это ужасно, отвратительно и ужасно.

— Какое кресло ты возьмешь? — спросила Тесс, указывая на удобное холостяцкое и на большое глубокое кресло, в которое они оба забирались, когда смотрели телевизор. — Место есть лишь для одного.

Макс был уверен, что знает правильный ответ на этот вопрос.

— Разумеется, большое.

Тесс уставилась на него.

— Ты что, хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой за то, что не позволила тебе взять твое любимое кресло? — осуждающе спросила она. — Да ты меня будешь ненавидеть всякий раз, когда захочешь отдохнуть. Каково, по-твоему, мне придется?

— Тогда возьму свое любимое.

— Очень умно заставлять меня принимать за тебя решения! — вскричала Тесс.

— Это нечестно, — тихо произнес Макс.

И чья же это вина? Тесс этого не сказала, но подумала. Со временем она все выскажет, но ее теория состояла в том, что чем дольше она сможет сдерживаться, тем безболезненнее будет рана и меньше осложнения. Она, возможно, даже простит его.

Ха-ха.

Тесс вздохнула:

— Забирай свое кресло. Другое все равно слишком большое для той квартиры.

— Отлично, — огрызнулся Макс, — тем самым ты тонко намекнула, что квартирка крошечная, а это, как ты постоянно напоминаешь, моя вина.

И разговор продолжился в том же духе.

— А почему ты это кладешь в коробку с надписью «нет»? Это же вид дома, в котором мы жили во время нашего первого отпуска с Ларой, — с волнением прошептала Тесс.

— Знаю, но мы уже отобрали все картины, которые берем с собой. На стенах больше нет места.

А Тесс уже лихорадочно рылась в коробке с надписью «да».

— Значит, придется что-то оставить. Как насчет этого?

— Но это вид места, где мы провели наш медовый месяц, — заметил Макс. — Не хочешь ли ты сказать, что эта картина не такая важная, как другие? Что до появления Лары наша жизнь не имела смысла, содержания?

И так продолжалось, пока их дом и пятнадцать лет брака не были поделены между коробками с надписями «да» и «нет».

Закончили они к двум часам ночи. Оба были истощены физически и эмоционально. Не оставалось ничего, что не было бы упаковано в коробку или не помечено.

Кроме двух необходимых им вещей, которые они купили для своей новой жизни: видеокассеты с занятиями йогой и карты Большого Лондона и окружающих графств.

Потому что меньше чем через двое суток Тесс начнет свой первый урок, а Макс повезет семью из четырех человек в аэропорт Стэнстед.

Единственная проблема заключалась в том, что, как узнала Тесс, йога — это отнюдь не аэробика, а Максу сообщили, что на его машину завтра будет наложен арест.

5

Тесс хотелось, чтобы шел дождь или чтобы черные облака бросали мрачные тени на зеленые побеги глицинии и красные кирпичи. Ей хотелось, чтобы это прощание было легким или хотя бы легче, чем на самом деле. Однако все вокруг было залито солнечным светом, как в сцене из какого-то кинофильма.

Тесс старалась увидеть происходящее в истинном свете, глядя на дорогу скорее глазами заинтересованного наблюдателя, нежели самоуверенного домовладельца. Хотя эта улица была похожа на любую другую в каком-нибудь английском городке, где викторианские и эдвардианские «полуотдельные» дома соседствуют с домами с террасами, в их бывшем доме было что-то спокойное и солидное.

Это впечатление усиливалось при взгляде на сигнализацию, смонтированную на каждой входной двери, и на прочно укоренившиеся вьющиеся растения, густо покрывающие кирпичные стены и намекающие на то, что жильцы здесь не временные. Стены домов не были обезображены нецензурными выражениями, а вокруг было чисто. Мусор, если он появлялся, убирался хозяином (или нанятым уборщиком за весьма скромную плату) буквально в считанные часы. Роскошные автомобили, припаркованные бампер к бамперу (все эти «рено-эспейс» и «форды-галакси», забитые сиденьями для детей и высокими резиновыми сапогами, а также «лендроверы» с багажниками, специально переделанными для того, чтобы можно было перевозить лыжи), свидетельствовали о том, что владельцы домов были людьми небедными.

Фиона и Милли стояли на тротуаре, едва сдерживая слезы, тогда как их мужья не знали, как себя вести, а дети откровенно скучали. Было восемь часов воскресного утра, и на улице стояла тишина (хотя Тесс считала, что для драматизации происходящего не помешал бы оркестр, исполняющий что-нибудь из Вагнера).

Грузовиков для перевозки мебели не было, как не было и людей в рабочей одежде, швыряющих коробки с бесценным хрусталем одна на другую. Приехал лишь видавший виды белый фургон с надписями «Фургоны Фрэнка — самые дешевые в Южном Лондоне» на боках. Макс нанял его на весь день и намеревался гонять туда-сюда, пока не перевезет все их вещи либо на хранение, либо в новую квартиру.

Дабы избежать унижения, связанного с появлением сотрудников налоговой полиции, которые в присутствии его друзей наложат арест на машину, Макс в шесть утра перегнал ее в специально снятый гараж, где и сдал подростку с затуманенным взором, который, наверное, и не понял, что подписывает на планшете, поскольку Макс во время сделки ничего не говорил.

Тим и Грэм намеревались помочь с погрузкой и разгрузкой, как только Макс оставит Тесс и Лару в квартире, где они начнут разбирать вещи.

Тесс отважно обняла двух своих подруг, и все улыбнулись, плотно сжав губы, чтобы не выпустить неосторожное слово. Все дали слово друг другу, что не будут считать этот день чем-то вроде последнего прощания. Однако едва не забыли об обещании, когда мимо них, пошатываясь, прошел Макс с коробкой, на которой было написано: «Вещи Тесс и Макса».

Ларе разрешили взять столько своих вещей, сколько захочет, чтобы она не расстраивалась, по крайней мере сейчас. Однако в результате осталось меньше места для них самих. После долгих мучений они сократили свои притязания до одной коробки, и эта небольшая ветхая коробка теперь, казалось, символизировала их скудную жизнь.

Милли с Фионой задумались, смогут ли они сократить, а потом рассредоточить свою собственную семейную жизнь по таким маленьким коробкам? Найдя подобную перспективу невозможной, они сосредоточились на несчастье Тесс.

— О господи, Тесс, знаю, мы не собирались реветь, но это ужасно, — неожиданно произнесла Фиона, так крепко обнимая подругу, точно никогда больше ее не увидит.

Милли тотчас взяла на себя свою обычную роль посредницы, приведя в чувство своих приятельниц.

— Ну-ка, сейчас же прекратите, — живо проговорила она. — Во вторник мы все встречаемся у Тесс, чтобы выпить кофе. Это будет через два дня. Бывало, мы и дольше друг друга не видели.

Все сделали вид, что поверили в это, и взяли себя в руки. Разговор пошел более спокойный, а Макс тем временем воевал с покоробившимися ржавыми дверями фургона, вспоминая сложные указания Фрэнка насчет того, как их нужно закрывать, с использованием кулака, пинка и любого ругательства, которое придет в голову.

Тим стоял у ворот, якобы следя за тем, чтобы никто из девятерых детей не бросился под машину (или молоковоз, единственное транспортное средство в это время). Но на самом деле ему хотелось уединиться, чтобы подумать. Ибо невозможно думать дома с четырьмя детьми и беременной женой, которая становится все более раздражительной и требовательной. Как ни странно, только в более оживленной обстановке, вроде этой, он мог ускользнуть и погрузиться в размышления.

Было о чем подумать. Или, скорее, думать ему хотелось только об одном, но сколько всяких мыслей вокруг этого возникало. Он вспоминал об обеде с Элисон.


Они сразу узнали друг друга, и это удивило обоих. Прежде чем их провели к столику, они несколько неловко обнялись и тотчас погрузились в ностальгический туман, который был одновременно и радостным, и печальным.

— А ты ничуть не изменилась! — воскликнул он, и то же самое тотчас повторила она.

Оба смущенно рассмеялись от этого совпадения.

— Знаю, что это звучит банально, но это правда, — просто сказала Элисон.

Тим согласно кивнул:

— А мне кажется, что я изменился физически, потому что все изменилось вокруг меня.

Элисон подалась вперед:

— И я чувствую то же самое. То есть, если подумать, сколько всего мы сделали за последние двадцать лет…

Оба откинулись на стульях и мысленно пробежали по житейским историям, которыми делились в последние недели по электронной почте. Тиму показалось непростым делом приукрашивать свою биографию: его смутило, сколь скудны его взрослые достижения, тогда как в восемнадцать лет его возможности казались неограниченными (по крайней мере, для него и для Элисон).

Приличная степень по математике в приличном университете из красного кирпича, пара лет усовершенствования компьютерных навыков, после чего его прикрепили к большой корпорации с устойчивой репутацией. Женитьба на Милли в двадцать восемь лет (которую он описал в электронной версии своей биографии как женщину интересную и сложную), четверо детей за пять лет. Вот и все.

Он поймал себя на том, что ничего не упомянул о ребенке, который скоро должен родиться, и не стал анализировать причины подобного упущения.

Ему следовало бы добавить что-то личное, чтобы доказать Элисон, что он по-прежнему представляет собою содержательного человека. Но он не знал, что сказать, не солгав при этом. Он играл в гольф, но не хотел признаваться в этом из боязни показаться человеком средних лет, каковым он, собственно, и являлся. Он был членом общества «Друзья Ковент-Гардена» и регулярно ходил в оперу и на балет, но не хотел выглядеть представителем среднего класса. А был таковым. Он получал современную литературу из книжного клуба, а вина Нового Света — из винного клуба, но не считал себя гурманом. Хотя был им.

Если честно, то ее замечание о том, что он не изменился, было ему приятно. Он усердно и неустанно трудился над тем, чтобы его внешность оставалась прежней. Вероятно, это последняя составляющая его жизни, которую он еще контролировал. Он до сих пор считал, что лучшее, хотя и сложное время его жизни — это когда ему было восемнадцать лет. Не изменяя излюбленной прическе с резко очерченным пробором посередине и тонкой челкой, оставаясь все таким же долговязым, он заблуждался, думая, что в любое время, когда захочет, может вернуться в те дни. Он и оправу выбирал по моде времен своей юности, несмотря на то что круглые очки, как у Джона Леннона, не шли ему, даже когда он был подростком, а теперь он выглядел в них и вовсе нелепо.

Поскольку был рабочий день, он надел костюм, однако Элисон удивилась бы, узнав, что по выходным Тим одевается так же, как и раньше, — в плохо сидящие на нем джинсы, мешковатые рубашки и свисающие, не заправленные за пояс белые футболки. А одевается он так потому, что Элисон когда-то, когда они впервые встретились, сказала ему, что он хорошо выглядит. Поскольку в дальнейшем никто не говорил ему таких комплиментов, когда он экспериментировал с другими стилями, то он вернулся к тому внешнему виду, который когда-то был для него выигрышным.

— Я удивилась, что ты ответил на мое электронное письмо, — сказала Элисон, нарушая молчание.

— Почему?

Элисон посмотрела вдаль:

— Несколько лет назад я не стала бы искать контакта. Я слышала, на этих сайтах люди ищут друг друга только потому, что…

Она заколебалась.

— И почему же? — спросил Тим, готовый выступить в свою защиту.

Элисон не сразу подобрала подходящие слова.

— Потому, что не удовлетворены, — нашлась она наконец и с беспокойством посмотрела на него — уж не обидела ли?

Тим скорее удивился, чем обиделся. До того, как она произнесла эти слова, он и не задумывался об этом. Вероятно, чувство неудовлетворенности руководило им так давно, что он и забыл, что можно пребывать в каком-то другом состоянии.

Однако верность Милли вместе с нежеланием признавать, что его жизнь отнюдь не так блистательна, вынудили его отринуть это обвинение.

— Если честно, не могу сказать, что я озабочен этим. Меня, по большому счету, жизнь не разочаровала. («Скажи ей, что скоро у тебя будет еще один ребенок, — будто услышал он вдруг чей-то громкий голос, — скажи, в какой восторг ты приходишь оттого, что у тебя беспрестанно увеличивается семья и постоянно рожает жена».) Просто я был рад услышать о тебе и подумал, что будет приятно увидеть тебя.

Он понял, что его слова прозвучали неубедительно. Ну и что? Значит, он слабак.

— Ну а ты? Ты ведь первая вышла на связь. Ты тоже сделала это потому, что чем-то не удовлетворена?

— Да, — просто ответила Элисон.

Тим был сбит с толку ее откровенностью, но тут вспомнил, что именно это ему всегда в ней и нравилось.

— Ты улыбаешься, — сказала Элисон.

Тим немедленно перестал улыбаться.

— Ну вот, так-то лучше, — поддразнила она его, и двадцать лет тотчас улетучились.

Парень: восемнадцать лет, отличник, плохая (улучшающаяся) кожа и плохое (ухудшающееся) зрение, скромный, усердный, ожидающий, что в его жизни произойдет что-то интересное, но ничего для этого не предпринимающий и живущий в надежде, что завтра, должно быть, будет больше возможностей, чем сегодня.

Плюс:

Девушка: почти восемнадцать лет, прекрасная кожа и зрение, обыкновенные черты лица, энергичная, общительная, трудолюбивая, хватающаяся сегодня за любую возможность из страха, что завтра она исчезнет.

Когда Элисон начала оказывать ему знаки внимания, Тим не мог поверить своему счастью. Поначалу он думал, что она делает это, приняв чей-то вызов или на спор, поэтому избегал ее, поскольку прыщи и очки и без того приносили ему в жизни немало унижений.

— Почему ты не обращаешь на меня внимания? — спросила она у него наконец.

— А почему ты преследуешь меня? — спросил он, неожиданно для себя ощутив прилив смелости.

— Потому что ты играешь на саксофоне, — ответила она тогда.

Тима это озадачило. Он не хвастался своими музыкальными способностями, когда рассказывал о себе, а о том, что саксофон является для женщин сексуальным символом, и не знал. Он играл на саксофоне только потому, что папа занимался с ним и он, и все его братья и сестры были вынуждены этому учиться. Физические усилия, требовавшиеся от него во время игры, доставляли ему удовольствие, а вот музыка не трогала.

— Но я не очень хорошо на нем играю, — запротестовал он. — Гэри Чишольм имеет награды за игру на скрипке, а слышала ли ты, как играет на фортепьяно Кит Уилсон?

Элисон с сожалением покачала головой:

— Ты что, ничего не понимаешь?

Тим и вправду ничего не понимал.

Тогда она просветила его:

— Ничто не сравнится с саксофоном, ничто. Такой глубокий звук, такой таинственный, полный значения, смысла, такой…

Элисон, съежившись и закрыв лицо руками в притворной стыдливости, вспомнила себя, такую юную.

— Не поверю, что я могла так говорить!

— И я тогда не мог в это поверить, — сказал Тим. — Я понятия не имел, о чем ты.

— А ты ведь не только саксофон имел в виду, а? — поддразнила его Элисон.

Теперь пришла очередь Тима закрыть глаза.

— Ты была для меня каким-то неведомым созданием, — признался он. — Все мои друзья были вроде меня, обыкновенные подростки, совершенно не приспособленные к жизни, делавшие вид, будто слушают рок-группу «Генезис», тогда как втайне предпочитали дуэт «Карпентерс», и тратившие все заработанные за субботу деньги на средства от прыщей. Никто из нас не разбирался ни в чем, что не относилось к школьным экзаменам.

— И я была такой же, — созналась Элисон. — Просто мне удавалось притворяться, будто я другая.

Тим посмотрел на семнадцатилетнюю девушку глазами тридцативосьмилетнего человека и понял, что их разделяет все такая же широкая пропасть. Прошло двадцать лет, а он так и не научился казаться другим. Он был таким же, как все, хотя что-то внутри ему подсказывало, что рожден он не для того, чтобы приспосабливаться, да и ни один человек не создан для этого.

— У тебя это очень хорошо получалось, — признал он. — В тебе все было другое. Ты была так уверена насчет всего того, что всех нас смущало.

— Да я просто играла роль, — повторила Элисон.

Но Тим знал, что это было не так. Никто не может играть роль всю жизнь. А Элисон была на редкость последовательна, если судить по тому, как сложилась ее судьба.

Она три года путешествовала по миру, научилась говорить на полудюжине языков, заработала гастрит и познакомилась с бразильским врачом. Вернувшись в Англию, поступила в медицинский колледж. Еще попутешествовала. Сделалась врачом общей практики и начала работать в небольшой деревне с бразильцем, ставшим ее мужем. Затем стала писать книги для женщин, желающих помочь себе, а в тридцать восьмой день рождения забралась на Эверест. Умопомрачительное восхождение, от которого у Тима закружилась голова.

Он обратил внимание на то, что в ее отчете нет детей, но ничего не сказал. Она тоже.

— Так что же заставило тебя разыскать меня? — снова спросил он.

— Я бросила своего мужа.

— Сожалею, Элай, — сказал Тим и взял ее за руку. То был его первый пробный шаг за пределы эмоционального барьера безопасности. И сразу в зону риска.


«Вы въезжаете на территорию, свободную от наркотиков», — увидели новоселы оптимистичную надпись, когда фургон повернул на нужную им улицу. Веселые изображения почти не помогли Тесс и Максу избавиться от мрачного настроения, которое завладело ими, как только они пополнили население Дерьмовой долины.

— Мы эту вывеску видели, когда были тут в последний раз? — спросила Тесс.

Макс крепче сжал руль:

— Не спрашивай. Ты ведь уже поселилась здесь и обзавелась подругой.

Мнение Тесс о переезде слегка изменилось в лучшую сторону после того, как она сошлась с Хитер. Хотя «в лучшую», возможно, и сильно сказано. Однако приближение конца света теперь представлялось ей далеким мерцанием, а не ослепительным лучом прожектора, направленным прямо ей в голову.

Макса всегда раздражало непостоянство Тесс. Он пережил множество неприятных минут, подвергаясь нападкам с ее стороны и обвинениям, будто он разрушил их жизнь. Теперь же, услышав из ее уст заключение о том, что переезд — это не так уж и плохо, он вышел из себя.

Он воспринял ее согласие на переезд как знак того, что часть ответственности она берет на себя. Макс надеялся, что они быстро вернутся к прежним отношениям, когда каждый будет делать вид, что сила на его стороне, и при этом оба будут знать, что это не так.

— Раньше мы здесь никогда не ездили, — заметила Тесс, пытаясь избежать ссоры, особенно такой, которая может произойти по ее вине, как это в последнее время чаще всего и бывало.

— Это потому, что раньше мы ездили на машине с подвеской, которой не страшны ухабы даже на скорости. А теперь я веду фургон, у которого выхлопная труба подвязана шарфом с изображением Хрустального дворца[21].

«И это тоже моя вина?» — с горечью подумала Тесс.

В конце концов, у них не было иного выхода, как подъехать к дому по весьма скверной неровной дороге. Они пытались удержать в себе завтрак, так же как фургон старался не потерять свою выхлопную трубу, когда машина преодолевала ухабы и слышалось зловещее скрежетание. Тесс и Макс пытались не обращать на них внимания, а вот Ларе, которая не думала о том, какой задаток заплатили Фрэнку, владельцу всех дешевых фургонов в Южном Лондоне, эта тряска доставляла удовольствие.

— Вот это фургон! Мы можем оставить его себе, раз у нас нет больше «рейнджровера»?

Тесс улыбнулась, а за ней и Макс. Так редко и ненадолго возникали у них минуты единения, позволявшие им продолжать фантазировать насчет того, что их союз крепок, как и прежде, что ничто не сможет разрушить единство их семьи.

Но это продолжалось недолго. Когда они свернули на свою улицу, то увидели нечто такое, что издалека казалось похожим на разукрашенную платформу на колесах. Но это был их дом, или, скорее, их квартира, занимавшая первый этаж. К входной двери, окнам и к печально умирающему дереву, стоявшему на тротуаре, были привязаны шарики.

— Смотри-ка, мама! А у нас в доме вечеринка! Вот здорово!

Лара так и не поняла до конца, что они собираются жить только в части дома «Она еще многого не понимает», — подумала Тесс, надеясь, что неведение дочери не будет разрушено слишком жестоко, когда их стесненные обстоятельства скажутся в полной мере.

Остановившись у обочины, они увидели плакат, прикрепленный к верхней части двери. На пожелтевшем листе бумаги, вырванном откуда-то, глянцевой краской было выведено: «Женщины, любительницы йоги из Хивербери, приветствуют Тесс и ее семью!»

— Мило, не правда ли? — неуверенно произнесла Тесс.

— На твой взгляд, может, и мило, — проворчал Макс. — Но ведь это тебя приветствуют. Мы же с Ларой просто семья. Твоя подруга Хитер будто вовсе не знакома с нами и знать не знает, как нас зовут.

Тесс благоразумно пропустила эту колкость мимо ушей и быстро выскочила из фургона вслед за Ларой. Ее несколько озадачило то, что женщины, любительницы йоги из Хивербери, достаточно хорошо организованы, чтобы по первому зову собраться в одном месте с материалом для плаката и создать нечто подобное, пусть и неэстетичное.

Она предполагала, что до этого женщины занимались пением или чем-нибудь в этом роде, а записаться на курсы йоги забежали по пути на работу. Она не ожидала, что при этом они еще и общаются друг с другом. Это было уже слишком.

Тесс и сама как-то записывалась на подобные занятия, но так и не смогла усвоить ничего из того, чему довольно неумело учила костлявая модель, выступающая в качестве преподавательницы. Разумеется, она никогда не жаловалась, на тот случай, если выяснится, что все остальные совершенно счастливы иметь такую наставницу, а все проблемы, которые испытывала Тесс, следует приписать ее собственной неспособности к чему-либо.

Этот принцип она и собиралась использовать, пытаясь убедить своих учениц, будто она опытная преподавательница йоги или, на худой конец, человек, который может достать до пальцев ног.

Но теперь она поняла, что все эти женщины связаны друг с другом, чему после знакомства с Хитер вряд ли стоило удивляться.

Нужно было срочно менять план. Первый урок завтра. Может, броситься с лестницы и сломать ногу?

И, быть может, она принялась бы обдумывать это более серьезно, если бы так сильно не боялась боли. К тому же из-за перелома она совсем не сможет взяться за преподавание, а других идей насчет того, как найти работу на неполный рабочий день, которая не включала бы в себя разноску своих визиток по телефонным будкам[22], у нее не было.

Однако это подтолкнуло ее к одной мысли. Вовсе не обязательно ломать конечность. Можно ведь просто притвориться: перевязать ногу эластичным бинтом и смело хромать, что тоже отличная идея.


— Идея ужасная, — сказал Грэм Тиму, когда они попытались протиснуться с огромным диваном в дверь.

— Но почему? — спросил Тим. — Я не сделал ничего предосудительного. Это ведь была просто встреча со старой школьной приятельницей. Мы пообедали вместе, но довольно быстро, потому что Элисон нужно было успеть на пригородный поезд. И в этот раз будет то же самое, только обедать мы будем на природе.

Грэм покачал головой, озадаченный как глупостью Тима, так и невозможностью когда-либо вынести из дома эту громоздкую мебель.

— Ты же отлично знаешь, что это совсем не так. Если бы речь шла о двух мужчинах, тогда понятно, вы могли бы договориться встретиться еще раз, но не на пикнике. И ты сказал бы об этом Милли.

Слово «пикник» он произнес, как бы заостряя на нем внимание, и Тим тотчас подхватил его.

— Я все понимаю и именно поэтому считаю неразумным что-то говорить Милли. Во всяком случае в ее нынешнем состоянии. А если даже ты считаешь, что в слове «пикник» заведомо есть что-то подозрительное, то представь себе, что подумает Милли, когда ее и так все нервирует. По-моему, слово «пикник» тебя настораживает. Тогда что скажешь насчет того, что мы собираемся встретиться, чтобы просто полакомиться пирогом со свининой? Если Элисон осталась такой, какой была раньше, то она скорее предпочтет пирог со свининой, чем станет макать клубнику в сливки, налитые мне в пупок, в качестве десерта к копченому лососю. Или же ты остаешься при своем убеждении?

Грэма затошнило при мысли о том, что кто-то ест из его пупка, и в очередной раз он порадовался тому, что женился на Фионе, а не на какой-нибудь другой женщине с причудами.

Они отложили спор и принялись сопоставлять размеры дивана и двери, при этом ни один не собирался признавать, что диван физически не может пройти в дверь. Они упрямо возобновили попытки, являя собой яркую иллюстрацию к известной пословице: «Сила есть — ума не надо». Казалось, они работали, полагая, что сами законы физики не устоят под неукротимым напором двух таких богатырей.

Женщины со злорадством наблюдали за ними. Фиона повернулась к подруге и предложила:

— Давай скажем им, что для того, чтобы вынести эту штуку, будет эффективнее произнести «абракадабра», чем так корячиться.

Милли подняла брови:

— Прошу тебя, не порти мне удовольствие. Тим теперь так часто отлучается, что я уже давно лишена радости наблюдать за тем, как он мучается.

В завершение тирады она криво улыбнулась. Однако улыбка вышла неуместной, а Фиона удивилась неожиданному проявлению злобы.

— Как прошел его обед? — тихо спросила она.

— Не знаю, — ответила Милли. — Я его не спрашивала.

— Почему? Неужели тебе не хочется узнать? Мне было бы интересно, — изумилась Фиона самообладанию Милли.

— Конечно, мне хочется узнать. Но я хочу, чтобы он сам рассказал, без расспросов.

Фиона покачала головой:

— По-моему, это слишком сложно. То есть ты, разумеется, знаешь Тима лучше, чем я, но он всегда казался мне человеком, из которого нужно все вытягивать.

У Милли был такой вид, будто она вот-вот расплачется.

— Он не умеет обманывать. А спрашивать его я не хочу — вдруг соврет. Или скажет правду, а она мне не понравится. Нет, уж пусть лучше сам расскажет, когда созреет.

Фиона была рада тому, что недостаточно выдержанна, чтобы играть в такие игры с Грэмом. Ей казалось, что так вести себя в браке опасно.

— Однако я очень внимательно слежу за ним, — продолжала Милли. — Очень внимательно.


Грэм возобновил свои нерешительные попытки указать Тиму на двусмысленность его поведения. К тому же он начал завидовать приятелю, выслушав его восторженный отчет о свидании с порядочной и нестареющей Элисон. Грэму не хотелось признавать, что подобный опыт, добавляющий новые краски в жизнь, ему самому уже вряд ли доведется испытать. Да он и не решился бы.

— Мне кажется, что она просто использует тебя, чтобы пережить разрыв с мужем, — сказал он, вспоминая какие-то банальности, которые был вынужден выслушивать, присутствуя при бесконечных разговорах Фионы с подругами. — Для нее это развлечение, при этом терять ей нечего, тогда как ты можешь потерять все.

Он кивнул головой в сторону Милли, которая, к несчастью, в ту минуту не казалась таким уж большим сокровищем и которая пристально смотрела на мужчин, точно знала, что они говорят о ней.

Грэм почувствовал себя неловко, споткнулся, ударился локтем о дверной косяк и от боли выпустил диван.

— Осторожно, Грэм! — закричал Тим.

— Именно это я и хотел сказать тебе, Тим, — ответил Грэм, глядя ему прямо в глаза.


Дафна Гуинн с неодобрением наблюдала за тем, как двое молодых людей укладывают ее вещи в коробки.

— Поосторожнее, это антиквариат, — громко сказала она.

Молодой человек Номер Один, на бэйдже которого было написано: «Меня зовут Макка. Чем могу помочь?» — выругался про себя.

— Я все слышу! Не вздумай грубить, а то доложу твоему начальству. Мой старший сын — юрист, так что и не думай, что можешь что-нибудь украсть или разбить и тебе это сойдет с рук.

Макка повернулся к молодому человеку Номер Два («Меня зовут Трев, переезжаем вместе») и бросил на него тревожный взгляд, в котором среди прочих глубоких философских вопросов о смысле жизни читался и такой: «Можно ли распознать намерения человека, упаковывающего в картонные коробки коллекцию декоративных миниатюрных чайников для сварливой старухи?»

— И смени выражение на своем лице, — продолжала Дафна. — «Мы работаем с улыбкой, — вот что мне сказали, когда я звонила. — Мы жизнерадостные и надежные». Сейчас я ничего такого не вижу. Вы опоздали на пять минут и только тем и занимаетесь, что ходите кругами и жалуетесь то на одно, то на другое, да еще и с недовольным видом, точно испорченные подростки, когда что-то не по ним.

Эта тирада подстегнула Макку и Трева, которым захотелось завершить работу в рекордное время и убежать от этой женщины. Нескончаемые придирки Дафны довели их до того, что на следующий день оба уволились и открыли собственное дело по оказанию помощи в переезде только молодым людям, категорически не старше пятидесяти лет.

Дафна осторожно опустилась в удобное кресло. Ей хотелось извиниться перед молодыми людьми. Она вовсе не собиралась продолжать в том же духе, просто у нее все время очень болели ноги и спина. Единственный способ унять боль — принять лекарство, которое успокаивало ее и давало возможность жить дальше.

«В постель не лягу, во всяком случае, не сейчас, — говорила она самой себе, в то время как боль терзала ее спину, точно серия электрических ударов. — У Фионы мне станет легче. Я помогу в доме с детьми, да и выходить мне много не придется. Может, пригожусь им. Это моя последняя возможность быть полезной и последняя возможность сделать так, чтобы дочь простила меня».

— Глупая старая корова. Ты только посмотри на ее лицо, — пробормотал Макка Треву, глядя, как Дафна старается перебороть физическую и душевную боль.


— А почему это обязательно должен быть пикник? — спросил Грэм.

Теперь они с Тимом пытались протиснуть диван в нижнее окно. Грэм был внутри дома, Тим — снаружи.

Тим простонал:

— Я уже начинаю жалеть, что рассказал тебе об этом. А что тут такого? Элисон работает в Кенте, я — в Сити. Взять отгул я вряд ли смогу, а выходные в подобных обстоятельствах… — сокрушенно указал он на детей, половина из которых была его.

— Но мы оба можем выделить пару часов в середине дня, чтобы встретиться где-то на природе, — продолжал он. — И пикник лучше, чем паб или ресторан.

«И романтичнее», — мрачно подумал Грэм.

«И романтичнее», — с надеждой подумал Тим.

— Что это вы делаете? — спросил Макс, который вернулся с фургоном и с интересом наблюдал за ними.

Грэм и Тим прекратили возню с диваном и уставились на него.

— Что-то не так? — спросил Грэм.

— Таким образом вы его в окно не протолкнете, — сказал Макс.

— Да мы уже пробовали вытащить его в дверь, но это совершенно невозможно, — сказал Тим.

— Конечно, так ничего не выйдет, — согласился Макс. — Нужно снять внизу крючок, и диван сложится пополам. Тогда будет просто.

Грэм и Тим заглянули под диван и обнаружили крючок вместе с подробной инструкцией, в которой было расписано, как сложить диван, чтобы облегчить его перемещение. Не говоря ни слова, они оставили диван в оконном проеме и направились в полупустую кухню. В холодильнике их дожидалась начатая бутылка бургундского. Разлив ее на два больших бокала, они выпили за свою феноменальную выдержку, которая не позволила им протолкнуть диван в окно и уронить его Максу на голову.

Их быстро разобрало от такого количества вина, принятого на пустые, по причине воскресного утра, желудки.

— За твой пикник, — тихо и как-то странно произнес Грэм, поднимая свой бокал.

Тим не отвечал. Мысленно он был уже там. Где угодно, только не здесь.


— Ну вот мы и здесь, — сказала Тесс Максу несколько позднее в тот же вечер.

Они пили горячий шоколад, собрав последние крошки из банки дорогого чистого шоколада, купленной в Бельгии.

— Вот мы и здесь, — откликнулся Макс.

В квартире было тепло, хотя стояла самая холодная ночь в году. Накануне Тесс включила систему отопления на полную мощность, чтобы было уютно, когда они переедут. Только теперь она задумалась о том, сколько будет стоить поддержание тепла днем и ночью, отметив, что это ее раньше не занимало.

Она окинула взглядом квартиру, не в силах удержаться от того, чтобы не сравнить ее с только что покинутым семейным очагом. Даже когда она глядела в окно в попытке избежать столкновения с реалиями своего нового дома, ощущение того, что они в чужом месте, не покидало ее.

Как ни странно, по числу викторианских и эдвардианских домов эта улица ничем не отличалась от той, которую они только что покинули. Тогда почему же это место наводит такое уныние? Тесс надеялась, что подобного рода простые вопросы наведут ее на мысль, как улучшить ситуацию.

Однако проблемы были такими всеобъемлющими, что казались непреодолимыми. Облупившаяся краска на дверях, пыльные окна, наполовину закрытые занавесками, ободранные автомобили с предупреждениями от муниципального совета, прижатыми «дворниками», ванна в пятнах, лежащая в саду перед соседним домом, — это были просто семечки по сравнению с пугающим «завтра».

Тесс остановила взгляд на странном доме, который явно был приобретен семьей, принадлежащей к среднему классу, надеявшейся, что высокий уровень жизни доберется и до Хивербери, пока они молоды. На это указывал прицеп, загруженный строительными материалами, несколько автомобилей и идущая полным ходом перестройка чердака. Она прониклась оптимизмом от сознания того, что другие люди, такого же возраста, как она, поставили, очевидно, добровольно свое будущее счастье (и качество жизни) на это место.

Но едва ее взгляд переместился внутрь дома, как настроение упало. Крошечная гостиная была до отказа забита чересчур громоздкой мебелью. Нелепая обстановка совершенно не сочеталась с обоями, напоминавшими о старомодном индийском ресторане. В результате получалась некая пародия на их прежнюю жизнь, издевательски напоминавшая им о том, как все было прежде. Она решила для себя, что было бы разумнее, если бы они убрали все эти вещи в кладовку и купили в эту квартиру дешевую мебель, бывшую в употреблении. Переход от прежней жизни был бы более разительным, но такой шаг был бы уместнее.

— О чем ты думаешь? — спросил Макс.

«Осторожнее, — посоветовала себе Тесс. — На самом деле ему не интересно, о чем я думаю; он хочет, чтобы я поддержала его. И говорила только о положительном».

— Просто я думала о том, как добры были Фиона с Грэмом, одолжив нам машину.

К сожалению, Макс не увидел в этом ничего особенного.

— Ну, не такая уж это и большая жертва. У них ведь их три, даже четыре, если считать машину матери Фионы, которая тоже скоро у них будет. Если нам повезет, то они одолжат нам и мамашу. Она прекрасно впишется сюда со своим всегдашним остроумием и легкостью в обращении.

Тесс подумала, что неплохо было бы дать Максу большую книгу о йоге и попросить его, чтобы он забил ее этой книгой насмерть. Все лучше, чем убивать сарказмом. Что бы Макс ни говорил, она была тронута предложением Фионы, искренним и без всяких условностей.

— Возьми ее, — настойчиво говорила Фиона. — Зачем она мне? Она только занимает место в гараже, а нам нужно туда и мамину машину поставить, когда она приедет. Не думаю, что она еще долго будет ездить, но расставаться с ней не хочет.

Тесс удивлялась тому, как в ее сумбурной жизни, когда все идет наперекосяк, вдруг возникает что-то кстати. Только ситуация начинает казаться непреодолимой, только приближается роковая черта, как в последнюю минуту происходит чудо.

Все ее друзья, как старые, так и новые, оказались на редкость великодушны. Фиона не только одолжила им машину, на которой Макс собирался работать в такси, а Милли не просто списала все долги из ее небольшого личного вклада в «Органик»: обе приглашали ее заходить в любое время и брать все, что нужно.

Тесс обрадовалась, узнав о том, что Хитер живет на соседней улице. Она решительно не хотела злоупотреблять добротой Хитер, но была уверена, что будет ежедневно навещать ее, если не для того, чтобы воспользоваться ее помощью, то хотя бы для поддержания духа.

— Если только не будешь ей говорить, что и наш дом открыт для нее, — сказал Макс, когда она попыталась склонить его на сторону Хитер.

— С каких это пор ты стал таким злым? — спросила его Тесс.

— Как только щедрость перестала давать всходы, — ответил он.

Но в этот вечер они объявили о прекращении огня; при этом оба надеялись продержаться дольше нескольких часов, как это бывало раньше.

— Хорошо, что Лара устраивается так быстро, — сказала Тесс, переводя разговор на безопасную тему о дочери.

Макса отпустило.

— Меня она удивляет. Но зато нам удалось оградить ее почти от всего плохого.

«Ты хочешь сказать, что это мне удалось оградить ее, — подумала Тесс. — Похоже, я только этим и занимаюсь. Ты лишь один-единственный раз за все время нашей совместной жизни решился сознательно оградить меня от чего-то, и чем это закончилось?»

Макс смотрел на жену, и ему казалось, что ее губы слегка шевелятся. «Клянусь, я знаю, что у тебя на уме, — думал он, — но лучше бы ты сказала это вслух».

В последнее время он много думал о своем браке. Хотя он и привык к тому, что Тесс что-то скрывает от него, да и от всех, сейчас она ушла в себя еще больше. Макс полагал, что они вместе должны были поддерживать шаткие стены, пока они не начнут разрушаться под грузом небрежения. Тесс, по его мнению, не прикладывала почти никаких усилий к этому, и Макс был серьезно озабочен тем, что ему уже не удастся вернуть прежние отношения. А в итоге он окажется в затруднительном положении.

Однако он ничего не сказал. Как и Тесс, он принял невольное решение избегать разговоров на скользкие темы, пока неминуемый кризис не разрешится. К сожалению, у них осталось очень мало тем для разговоров, а поскольку кризис вряд ли пройдет в ближайшем будущем, то и о нем не скоро можно будет поговорить.

— И во сколько ты завтра начинаешь развоз? — спросила Тесс бодрым голосом, отметив про себя, что нужно вычеркнуть еще один пункт из перечня безопасных тем. Список быстро сокращался, так что скоро в нем останутся только Лара погода и их совместная нелюбовь ко всем фильмам, в которых снимался Кевин Костнер.

— Прости, если мой вопрос прозвучал негативно, — осторожно сказала Тесс. — Я этого не хотела. Мне правда интересно. Помимо всего прочего, мне нужно составить на завтра свое расписание, поэтому мне хотелось бы знать, когда ты будешь дома, а когда нет.

Макс успокоился. Почти.

— Я забираю семью в половине одиннадцатого утра. В Станстед[23] я поеду часа за полтора на тот случай, если будут проблемы на дорогах. Если они не успеют на самолет, то не заплатят.

— Я уверена, что все будет в порядке, — произнесла Тесс с улыбкой, которая, как она надеялась, была более ободряющей, чем ее голос.

— Ну конечно, — отозвался Макс.

После столь удачного обмена репликами он отважился испробовать такой же подход к жене:

— А во сколько начинаются твои занятия?

— В одиннадцать. И продлятся полтора часа, — неуверенно прибавила она.

Макс скептически улыбнулся:

— Хотелось бы, чтобы у тебя все прошло хорошо, но не представляю себе, как это возможно.

Тесс бросила в него подушку и похвасталась:

— А я уже кое-что придумала на этот счет.

Макс с удивлением посмотрел на нее:

— Вот как? И что же тебе пришло в голову?

Тесс понимала, что не может ему этого сказать. Ей стыдно было признаваться в том, что она решила воспользоваться уловкой со сломанной ногой. Она не могла допустить, чтобы Макс перестал уважать ее.

Но она быстро нашлась:

— Я скажу им, что нам нужно начать с самых основ, чтобы мне стало ясно, какого они все уровня; потом разобью их по группам в зависимости от того, кому что нужно. Я буду придерживаться самых простых движений, с которыми даже и сама смогу справиться.

Макс был изумлен. Как и Тесс. Почему это раньше не пришло ей в голову?

— А ты не хотела бы испытать некоторые свои идеи на мне? — предложил Макс.

— Ты шутишь!

Он поднял руки:

— Подумай. Если уж я смогу усвоить твой урок, — я, неуклюжий верзила десяти футов ростом, то завтра у тебя все пойдет гладко с твоими натренированными дамами.

Тесс содрогнулась при мысли о том, что ученицы могут оказаться тренированными или хотя бы отчасти ловкими. Однако она приняла вызов Макса.

— Хорошо. Для начала встань, опусти руки по бокам и очень, очень медленно наклони голову вперед. Медленнее, медленнее…

Макс обнаружил удивительные способности к йоге, строго следуя указаниям Тесс.

— Теперь опускай подбородок на грудь. Медленно, медленно, медленно…

Тесс решила, что это отличный прием, который можно растянуть минут на десять, не меньше. Однако она была вынуждена пересмотреть эту оценку, когда Макс, не разобравшись толком, как подбородок должен опускаться на грудь, резко дернул головой, потерял равновесие и плюхнулся на кофейный столик, рухнувший под его солидным весом.

«Медленно, медленно, медленно» поднимаясь и потирая подбородок, на котором выступила кровь, он насмешливо сказал:

— Если тебе удастся полтора часа заставлять женщин тянуть подбородок, то все будет в порядке.

6

«Сегодня первый день остатка твоей жизни!»

Тесс спрятала улыбку, разглядывая неуклюжие, но старательно выведенные блестящими буквами слова на открытке.

— О Лара, какая прелесть! Спасибо тебе.

— Здорово, правда? Я прочитала это в книге. Никогда не забуду эти слова!

Макс осоловелыми глазами взглянул на открытку (он плохо спал сегодня) и сказал:

— Замечательно. Это очень любезно с твоей стороны, радость моя.

Они изложили Ларе тщательно отредактированную версию того, по каким причинам у них сложились новые обстоятельства. Тесс старалась не взваливать вину на Макса, а тот из кожи вон лез, дабы защитить дочку от незнакомой доселе ей нищеты. Ее веселое расположение духа до сих пор говорило о том, что они хорошо постарались.

Как только Лара выбежала, чтобы надеть свою новую школьную форму (или, по крайней мере, самое лучшее платье из секонд-хэнда, которое ее родители смогли себе позволить), как Макс повернулся к Тесс.

— Хотя, если ей нужна была какая-нибудь подходящая избитая фраза, то лучше бы она остановилась на такой: «Здесь работают только ненормальные, но ведь работают».

Тесс игриво шлепнула его, почувствовав облегчение оттого, что в голосе Макса не слышалось и намека на жалость к самому себе. Она ненадолго прижалась к нему, прежде чем утренние заботы захватили их обоих, и сказала:

— Самое странное в избитых фразах то, что они точны.

Макс отпрянул и внимательно посмотрел на Тесс, точно она представляла собою нечто экзотическое.

— Да ты ли это? Что сталось с моей женой, которая всегда ненавидела банальности? Уж не собираешься ли ты теперь общаться на языке рождественских открыток?

Тесс состроила гримасу:

— Просто я подумала о том, что когда происходит что-то действительно важное…

И оба поняли, что затронута очень серьезная тема.

— …то мы не готовы к этому. У нас нет опыта, мы не знаем слов. Я могу двадцатью различными способами сказать следующее: «Прости, наша помощница по хозяйству разбила хрустальную вазу-баккара[24], которая дорога тебе как память и которая случайно оказалась в посудомоечной машине», но я не знаю, что сказать тебе перед твоим первым выездом на машине. И не знаю, что сказать самой себе, когда мне больше всего на свете хочется забраться под пуховое одеяло и не высовывать оттуда носа, пока все не станет таким же, как было раньше.

Макс крепко обнял ее.

— Давай включим радио, может, там звучит какая-нибудь подходящая песня, которая заставит нас печально улыбнуться и послужит добрым знаком того, что мы сможем все это пережить. Так всегда происходит в кино.

Тесс не очень-то в это верила, но не собиралась отвергать это оптимистическое предложение. Она включила приемник возле кровати, настроенный на «Радио-2» в соответствии с их нынешним положением: они были слишком старыми для «Радио-1», слишком неподготовленными для «Радио-3», а теперь и недостаточно обеспеченными для «Радио-4».

Передавали знаменитую легкую инструментальную композицию, но ни один из них не мог вспомнить ее название.

— Это вещь группы «Флитвуд Мак», я точно знаю, — сказал Макс.

Тесс прищурила глаза, стараясь извлечь из памяти название. И только в конце, когда Терри Уоган[25] назвал запись, оба щелкнули пальцами, вспомнив его. И тут же принялись размышлять над тем, какое оно несет значение. Песня называлась «Альбатрос».


Милли было все равно, что наступил понедельник. Для ее душевного состояния это не имело никакого значения. Каждый новый день был так же плох, как и предыдущий, и так продолжалось с тех пор, как она узнала, что беременна.

— Да дело не только в беременности, — сказала она. — Хотя это и некстати. Да тут еще и эта женщина появилась откуда ни возьмись, в самое неподходящее время. У меня сейчас такое состояние, что даже волосами своими не могу заняться, не говоря уже о муже, который так странно себя ведет.

— Он уже рассказывал что-нибудь об этой своей старой подруге? — спросила Фиона, решив сама затронуть эту тему.

Милли покачала головой:

— Меня это действительно тревожит. Если бы дело ограничилось одним ужином, не думаю, что я стала бы переживать, но за этим многое стоит. Уже несколько месяцев, а может, и лет все и без того идет не очень хорошо. Не знаю.

Она отрезала большой кусок морковного пирога и протянула его Фионе. «Органик» закрылся неделю назад, но у Милли в холодильнике все еще было много пирожных и пирогов. Поскольку в последнее время она потеряла интерес к сладкому, то потчевала гостей огромными порциями, хотели они того или нет.

Как только Фионе передалась депрессия Милли, она тотчас утратила аппетит.

— Милли, все дело в твоих гормонах, ты должна это знать, хотя тебе и не нравится, что я тебе это говорю. Когда речь заходит о гормонах, все предстает в черном цвете.

Милли покачала головой.

— Нет, тут кроется нечто гораздо большее. Когда у тебя четверо детей, беда в том, что у тебя уже нет возможности думать о чем-то другом.

Пока Милли произносила эту фразу, Фиона подцепила вилкой большой кусок пирога и отправила его в рот.

— Так вот, хотя меня и мучило подозрение, что Тим несчастлив, — продолжала Милли, — оно всегда оказывалось в конце списка, который я составляла. Ну, тебе же известны такие списки, которые начинаются с напоминания «не забыть накормить детей». А также собрать все необходимое в бассейн, дать денег на школьную экскурсию, купить подарки, когда пойдем в гости, зайти в химчистку и так далее. К сожалению, этот список такой длинный, что я никогда не дохожу до того места, где говорится: «Спроси своего мужа, доволен ли он жизнью». Скажи, ведь и у тебя так же?

Фионе хотелось согласиться, просто чтобы Милли стало легче, но ей показалось, что это собьет ее с толку, а может, и помешает предпринять какие-то действия, чтобы исправить положение.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь об этих списках. Грэм тоже почти все время оказывается в его конце. Но если что-то не так, я сразу передвигаю его наверх.

— А как ты догадываешься, что что-то не так? — спросила Милли. — Я настолько устаю, что успеваю только следить за тем, все ли есть у детей. Я всегда надеялась, что как только дети подрастут, я смогу снова быть поближе к Тиму. Я думала, он понимает, что это временный хаос.

— Может, он это и понимал, но известие о том, что будет еще один ребенок, подкосило его. А между тем твой «временный хаос» продлится еще лет пять. Не думаю, чтобы Грэму это понравилось.

Милли недоверчиво посмотрела на нее:

— Значит, по-твоему, я просто заблуждалась, что это продолжается гораздо дольше?

Фиона не была в этом уверена. Она заметила, что Тим в последнее время стал спокойнее. Разумеется, трудно определить точнее, потому что он не из тех, кто часто отлучается из дома. Но он держался на расстоянии от Фионы, так что она чувствовала некоторую неловкость, когда хотела заговорить с ним. У нее было такое ощущение, будто она прерывает его разговор с кем-то, хотя на самом деле он был погружен в себя. Тщательно подбирая слова, она передала эту мысль Милли.

— Какой смысл строить догадки? Все дело в том, что у тебя будет ребенок, а Тим несчастлив. Когда ребенок родится, Тим не станет счастливее, может, даже почувствует себя еще хуже, так что я бы попробовала выяснить с ним отношения сейчас, пока все относительно спокойно.

Милли обдумала услышанное.

— Я собиралась отложить это до отпуска. Осталось лишь несколько месяцев. Когда мы уезжаем, у нас всегда есть время побыть наедине, а Тим всегда расслабляется, когда покидает Лондон.

— Какого еще отпуска? — непонимающе спросила Фиона.

— В Провансе, — ответила Милли. — Я думала, все решено.

— Было решено, — согласилась Фиона, — пока Тесс с Максом не вышли из игры. По-моему, я уже говорила, что ехать без них не совсем порядочно.

У Милли был такой вид, точно она вот-вот разрыдается.

— Когда это мы об этом говорили? Тесс наверняка не будет обижаться, что мы вместе проводим отпуск. Мы делаем все возможное, чтобы поддержать ее, но я уверена, что она не хочет, чтобы мы отказались от своих планов только ради того, чтобы можно было страдать всем вместе.

— Будь я Тесс, именно об этом я и мечтала бы! — непринужденно произнесла Фиона.

— Да, но Тесс не такая, как ты, — не подумав, сказала Милли.

Ну вот, — протянула Фиона. — Может, ты и права, но я все же думаю, что ее это заденет, и предлагаю подождать, а может, и отложить до середины октября.

У Милли вытянулось лицо.

— Но я рассчитывала на это. Ничего не изменится, пока мы торчим здесь, а если мы будем ждать до октября, то к тому времени родится ребенок, и тогда все станет еще сложнее. Только в июле!

Фиону насторожил румянец, разливавшийся по лицу Милли.

— Ладно, может, мы двумя семьями и сможем немного отдохнуть до лета — скажем, растянем выходные или придумаем еще что-то в этом духе.

Милли с восторгом ухватилась за это предложение.

— Отличная мысль! И я уверена, что Тесс не станет возражать.

Фиона уже ни в чем не была уверена. Она хотела было взять еще один кусок пирога, но тут заметила, что, разнервничавшись, она съела все. Отлично, так можно и в толстушку превратиться.

Милли незамедлительно подбросила еще один большой кусок на ее тарелку. Фиона тотчас принялась за него. Напряжение отпустило ее. «Теперь я хоть понимаю толк в обжорстве, — подумала она. — Я сделаюсь женщиной с округлыми формами и смогу участвовать в дневных телевизионных передачах в прямом эфире, в которых в последнее время затрагиваются не только вопросы измены с мужем сестры, но и неправильного питания».

Милли принялась наблюдать, как она ест, и у Фионы тотчас пропал аппетит. Она глубоко вздохнула, что было нелегко сделать, поскольку ее рот все еще был забит морковным пирогом.

— Вот что я тебе скажу. Я переговорю с Тесс, прощупаю почву, посмотрю, как она к этому отнесется. Если ее это не слишком огорчит, то, может, и поедем.

Милли просияла, но Фиона предупреждающе подняла палец:

— Однако разговор с Тимом я бы не откладывала до июля. Если сейчас все плохо, то как знать, что случится до того времени. Я бы на твоем месте что-нибудь предприняла.


«Что-нибудь предприняла? Что, например? Дела в настоящее время обстоят так, что если я выйду на улицу в одинаковых туфлях, то это уже будет означать, будто я многого достигла. Но может, Фиона и права. Может, гораздо лучше что-то сделать, чем сказать. Ситуация такова, что Тим просто скажет, что все в порядке, если я спрошу его.

А может, нанять частного детектива? Тогда если у Тима что-то будет с этой женщиной, то я устрою так, чтобы ее прикончили самым жестоким способом. Вероятно, и Тесс сможет в этом помочь: она, должно быть, уже познакомилась с наемными убийцами, живущими по соседству».

Прежде чем звонить Квентину Тарантино и спрашивать у него совета, она приготовила себе чашку чая, чтобы успокоить расходившиеся нервы.

Более или менее придя в себя, она попыталась понять сквозь царивший в голове туман, в чем ее трудности. В результате все свелось к старой как мир проблеме: она сходит с ума от ревности, потому что Тим встречается со старой подругой.

Взглянув на ситуацию с этой стороны, она пришла к решению настолько простому, что от него захватило дух: нужно отомстить ему и сделать то же самое, чтобы он понял, какую боль ей причиняет его поведение.

Теперь осталось только найти старого друга. Трудновато, потому что до Тима у нее не было бойфренда.


Таким счастливым Тим не чувствовал себя уже несколько месяцев. Он понимал, что это иллюзия. Но реальность неожиданно сделалась ближе по мере приближения пикника с его первой возлюбленной. Это была фантазия, но в его жизни не хватало романтики уже… да с тех пор, как они были вместе с Элисон.

— Поедем со мной! — сказала она ему двадцать лет назад.

— Не могу, — отвечал тогда Тим. — В октябре я получу место в Саутгемптоне.

— Можешь отложить на год, а если захочешь вернуться, то снова получишь его.

— У меня нет денег, — возражал Тим.

— Мы будем путешествовать и работать, — уговаривала Элисон.

У Элисон были убедительные доводы на все его отговорки. Он объяснял, почему не может удаляться от дома, даже тем, что у него начинает болеть горло. Он понимал, что это звучит неубедительно, но ничего не мог с собою поделать.

В конце концов Элисон перестала с ним спорить и просто уставилась на него.

— Дело во мне или в окружающем мире? — спросила она.

— Что?

— Ты боишься меня или мира?

Он не смог ей ответить, потому что не знал как. Это был непредвиденный вопрос, и он не был к нему готов. Он не надеялся, что они с Элисон вместе поступят в университет, будут учиться, поженятся, а остальное уже не имело значения.

В Элисон он нашел то, что не смог развить в самом себе. Она была его уверенностью, воображением, смелостью и определенностью. Будучи закомплексованным подростком без чувства собственного достоинства, он полагал, что в нем нет ни одного из этих качеств. Ему нужно было приобрести их, как джинсы удачного покроя, и в Элисон он нашел то, чего ему не хватало.

Но он никогда не надеялся, что ее честолюбие ограничится тем, чтобы только восполнить недостающие сорок процентов личности неуверенного в себе прыщавого юноши.

А он не мог просто изменить свои планы и отправиться за Элисон по миру, потому что глубоко внутри никогда всерьез не верил, что она может полюбить человека, который лишь на шестьдесят процентов представляет собою личность. Годы спустя Милли сказала ему, что всего у него, возможно, и нет, но есть то, что имеет для нее значение. И в конце концов он понял, что не более ущербен, чем другие, поскольку все в той или иной мере несовершенны.

Это самопознание теперь отличало его от того юноши, которым он был тогда. Оно давало ему возможность снова приблизиться к Элисон, но теперь он был другим человеком, и это заставляло его размышлять, пусть и не всерьез, как сложатся их возобновленные отношения.

Тим внес изменения в свой утренний график, перенеся как можно больше встреч на вторую половину дня, чтобы не занимать обеденное время. Этот приступ активности вызвал оживление у его коллег. Обычно он был олицетворением тихой, неспешной работы, эдаким чудаковатым своим парнем в неформальной среде этой компании, занимавшейся дизайном компьютерных систем. В фирме шутили, что по времени, которое уходит на обед Тима, можно сверять часы. Обеденный перерыв всегда продолжался ровно час, даже если Тим в это время посещал зубного врача.

Однако все, что он делал сегодня, было необычно, точно он пытался доказать, что его эволюция еще не завершилась.

— Не знаю, когда вернусь, — сказал он секретарше, уходя в четверть первого. — Но мой мобильник будет включен.

Все с удивлением смотрели ему вслед.

— Наверное, переговоры, — таково было мнение сотрудников фирмы.

— Уж точно женщина тут не замешана! — рассмеялись все. — На него это не похоже, — таков был единодушный вердикт.

Между тем Тим напряженно работал над собой и пока и сам не знал, каким человеком станет.


Макс стал тем, кем стал. Он волновался, очень волновался. Он никак не собирался развозить незнакомых людей по аэропортам и беседовать с ними об их отпусках. И дело было даже не в машине, хотя он чувствовал себя не на своем месте, сидя за рулем «рено-клио», принадлежавшего Фионе, которой он был очень благодарен. Два ранее незнакомых ему чувства переполняли его тревогой.

Около часа он обсуждал в прокуренной каморке маршруты со своими новыми подельниками (слово «коллеги» прозвучало бы неуместно в этой обстановке).

Максу было не по себе в аккуратно отглаженных джинсах со стрелками и майке по фигуре. Но он всегда так одевался. Хотя никакая одежда не могла скрыть его несколько неуклюжее телосложение, он заботился о том, чтобы всегда выглядеть безупречно. Это было одно из немногих убеждений, которые он разделял с Тесс. Оба считали необходимым придерживаться правил приличия. И хотя его жизнь делала резкий поворот в неизведанное и у него внутри все переворачивалось от дурного предчувствия, ему казалось особенно важным внешне оставаться неизменным.

Он удивился, какие разные люди собрались в конторе. Несмотря на то что некоторые из них вполне соответствовали стереотипу городского водителя такси — непонятный акцент, бегающие глазки, подозрительные пятна на сиденьях их машин, — другие выглядели вроде него. Это были мужчины, согласные на случайную, неплохо оплачиваемую работу в ожидании, когда их доля изменится к лучшему.

Его шефа звали Арчи. Это был человек, которому можно было дать от пятидесяти до семидесяти, с пепельно-желтым лицом, возможно от курения, возможно от алкоголя, но, вполне вероятно, от нелегкой жизни или от возраста. Нельзя было сказать, жизнерадостный он человек или мрачный; вокруг рта и глаз у него было слишком много морщин, чтобы определить, какие чувства стали их причиной.

Копна густых темных волос, чуть тронутая сединой, позволила Максу предположить, что Арчи не такой и старый, каким кажется. Но одежда…

Коричневые джинсы были затянуты под мягко выступающим животом, а поверх клетчатой грубой рубашки была надета черная жилетка. Не хватало только гитары и ковбойских сапог, чтобы сойти за завсегдатая бара в Нэшвилле, где танцуют, обнявшись, и кричат «и-хо!».

Макс чуть не улыбнулся, представив себе эту картину.

Строго изложив Максу правила своего заведения, Арчи повел себя вслед за тем вполне дружелюбно, тогда как поначалу ему казалось, что если он когда-нибудь застрянет на трассе М25, то ему приставят пистолет к виску.

— Имей большой запас времени, не гони, не заводи клиентов, и все будет в порядке, — сказал Арчи.

— А если клиенты сами будут создавать мне проблемы? — осторожно спросил Макс.

Остальные водители рассмеялись над его неопытностью.

— Ты должен вычислить того, кто создает проблемы, прежде чем он сядет в твою машину. Иначе разбирайся сам. Впрочем, это не часто происходит, во всяком случае не с такими, как ты. Посмотреть на тебя, так ты и сам с кем угодно справишься.

Получив этот совет, Макс решил не причесываться, сутки не бриться и попробовать не улыбаться.

— Самая большая проблема — это когда пьяного тошнит в твоей машине, — сказал ему один из водителей.

Макс представил машину Фионы и быстро помолился про себя: «Господи, я буду возить торговцев наркотиками, убийц, орудующих топорами, тех, кто отказывается платить, но, пожалуйста, сделай так, чтобы никого не вытошнило на чехлы Фионы». Он подумал, а не добавить ли «аминь» к этой просьбе, но ему показалось, что это будет чересчур глупо. Тем не менее он гордился тем, что прибег к молитве, пусть и нетрадиционной. Он уже не столь высокомерно смотрел на то, чтобы отправиться в следующее воскресенье с Тесс и Ларой в церковь.

После долгих споров его удалось уговорить поехать в аэропорт Станстед по трассе М11, поскольку он плохо ориентировался и у него не было уверенности, что он сможет воспользоваться объездными дорогами, как предлагали некоторые другие водители.

Поначалу все шло гладко. Семья из четырех человек направлялась в Диснейленд. Вот только мальчишки резвились так, что Макс стал опасаться за антенну. Он также с ужасом вспомнил о том, что Лару стошнило, когда они впервые отправились во Флориду.

«Может, мне еще раз помолиться? — спросил он у самого себя. — А это помогает? Надо будет спросить у Бесподобного священника Хитер, когда увижусь с ним». Он опять помолился о том, чтобы поездка прошла без неожиданностей, — так, на всякий случай. «Сверху ведь никого не тошнит оттого, что слишком много молятся», — к такому заключению он пришел, будучи непросвещенным в вопросах религии.

— Не волнуйтесь, — сказал отец семейства, точно читая мысли Макса. — Детям дали таблетки от тошноты, и скоро они заснут.

Макс подумал, что по возвращении домой нужно составить список того, что может понадобиться в дороге.

Дети были слишком возбуждены, чтобы уснуть, но и вправду успокоились, и никого не стошнило. Максу казалось странным, что он везет не свою семью. Ему все время хотелось попросить у женщины мятную конфетку. А когда один из мальчиков вдруг выкрикнул, что его брат дурак, Макс, не подумав, одернул его:

— Нельзя говорить «дурак».

Он покраснел и быстро извинился.

— Да вы не переживайте, — сказала их мать. — Я рада тому, что кто-то еще ради разнообразия выговаривает им. Может, вас они скорее послушаются.

Максу понравилось, что даже на этой недостойной работе можно встретить воспитанных людей. Он думал так до тех пор, пока не высадил семью в аэропорту и не обнаружил жевательную резинку, приклеенную к ручке Двери, на которой ногтем было нацарапано: «Дурак».

Но даже это не смогло омрачить радость от получения сорока пяти фунтов наличными, вырученных за двухчасовую работу. Хотя Макс и знал, что какую-то часть придется отдать комиссионными Арчи, все равно такого подъема он не чувствовал с того времени, когда в тринадцать лет впервые получил деньги, разнося газеты. Он быстро произвел подсчеты. Пара таких клиентов, несколько ночных поездок в аэропорт, за которые платят еще лучше, и у него еще останется время, чтобы поискать более приличное место.

Решив отметить удачное начало, они с Тесс заглянули в новый паб со ставнями, которые были, похоже, пуленепробиваемыми, где заказали бутылочку вполне сносного австралийского «Пино Нуар»[26]. Пока бармен ходил за сдачей, Макс оглядел помещение и признал, что его, вероятно, не пригласят сюда на дегустацию новых вин высшего качества из Нового Света, как это бывало в том заведении, где он раньше был завсегдатаем.

Вместо плакатов с рекомендациями, какова должна быть точная температура, при которой следует подавать те или другие вина, стены этого паба были увешаны написанными от руки объявлениями, которые гласили: «Украдешь у нас что-нибудь — разыщем с собаками!»; «В кассе только мелочь — банкноты хранятся в подсобке вместе с бейсбольной битой и голодным бультерьером!».

Макс вычеркнул это заведение из числа мест, которые можно грабить, если ему когда-нибудь придется встать на путь преступления.

Бармен-азиат вернулся со сдачей и широкой улыбкой. «Наверное, это самая дорогая бутылка вина, которую он продал за последнее время», — подумал Макс.

— Вам нравится хорошее вино? — нетерпеливо спросил тот.

— Да, но я и о сдаче не забываю, — извиняющимся тоном проговорил Макс.

— Меня зовут Рав, — сказал мужчина, протягивая руку, которую Макс пожал.

Это был невысокий человек, пяти футов и нескольких дюймов ростом, но он казался выше, поскольку держался гордо. Одет был строго, но нелепо: на нем были тщательно отутюженные брюки и толстый хлопчатобумажный свитер с изображением игрока в гольф, вышитым на груди. И тем не менее от него исходила какая-то радость — это единственное слово, которое Макс смог подобрать для описания того чувства благополучия, которое этот человек ему внушал.

«Он мне нравится», — подумал Макс неожиданно для себя. Этот маленький шаг к позитивному мышлению позволил ему хотя бы отчасти избавиться от мрачного состояния, в которое он был погружен.

Рав тепло улыбнулся:

— Приходите еще, и я угощу вас чем-то особенным.

Макс отметил про себя, что сделал неправильное заключение об этом простом заведении, которое было все-таки не без претензий.

— С удовольствием, — с благодарностью ответил он. — А что у вас особенного?

— Вина, которые производит моя семья, а это единственное место в Англии, где они продаются, — с гордостью ответил хозяин.

Макс озадаченно посмотрел на него:

— Ваша семья? Не хотите ли вы сказать…

Рав кивнул:

— Бомбей! А вы ведь и не знали, что в Бомбее производят вина, правда?

Макс точно знал, что там их не производят, но не собирался спорить с человеком, у которого есть бейсбольная бита и бультерьер.

— Знаю, о чем вы подумали, — продолжал Рав. — Но я вас еще удивлю. В следующий раз. Вот увидите.

Макс ушел, испытывая странное предчувствие, что ему еще захочется увидеть Рава и отведать индийского вина.

В этот «первый день остатка своей жизни» он определенно начал чувствовать себя космополитом. Его социальные и профессиональные навыки расширились далеко за пределы прежде строго очерченного радиуса. Он находил общий язык с людьми и такими обстоятельствами, с которыми раньше не сталкивался. Он всем справлялся один, и Тесс не приходилось каждый час твердить ему, что все будет хорошо.

«Да все идет не так уж и плохо», — гордо подумал он.


«Все хуже, чем я думала». Тесс ощущала боль в легких, а все мышцы тела ныли так, что терпеть было невозможно. Все было бы не так страшно, если бы ей не нужно было скрывать свое состояние перед посетительницами занятий. Откровенно говоря, у всех женщин был такой вид, будто они на последнем издыхании. Но так и было задумано. Преподаватель должен выглядеть так, будто все это рутина, не требующая никаких усилий, особенно для женщины с ее опытом.

Хитер тепло поприветствовала всех, стоя перед аудиторией, и представила ее:

— Дамы, уверена, вам будет приятно познакомиться с нашим новым преподавателем йоги. Она не только сразу же согласилась помочь нам, но и готова учить наших детей. Тесс Кин!

Все зааплодировали и заулыбались. Их теплый прием был таким искренним, что Тесс не знала, как и реагировать. В Клэпхэме такого не было. Там женщины тихо переговаривались на занятиях с подругами, тщательно следили за тем, чтобы не испортить прическу, или демонстрировали упругость, манерно изгибаясь. Преподавательница была всего лишь членом клуба здоровья. Подругами там не становились.

Между тем ее ученицы отличались от людей, которых обыкновенно встречаешь в частных клубах. Начать с того, что все они выглядели по-разному, не вписываясь в аморфное сборище обычно стройных, загорелых женщин, которые всегда выставляют себя для всеобщего обозрения, утверждая при этом, что они крайне нуждаются в самосовершенствовании. В спортзал они ходят главным образом затем, чтобы показать, как красиво они смотрятся в костюмах фирмы «Рибок».

Нет, эти жительницы Хивербери и в самом деле хотели стать лучше. Нужно им это было или нет, трудно сказать, поскольку на всех были майки больших размеров и мешковатые спортивные брюки. Там было и несколько крупных дамочек, однако некоторые из тех, что постройнее, с изможденными лицами, казались хуже подготовленными физически. Возраст был представлен от двадцати с небольшим до той неопределенной стадии, которая когда-то называлась средним возрастом, а теперь длится столько, сколько женщина этого хочет.

Она решила, что не подведет своих подопечных. Для нее это, возможно, способ заработать деньги, но для них — кое-что поважнее. Просто она жалела, что не приняла этого решения несколькими днями раньше, чтобы лучше подготовиться.

— Давайте начнем с разминки, — дрожащим голосом объявила она, а потом откашлялась и повторила то же самое более уверенно.

Женщины повторили ее движение головой — медленно, медленно, медленно, — при этом никто не потерял равновесия.

Есть!

Однако на это ушло лишь полторы минуты, а Тесс знала, что не способна к импровизации. И тогда она быстро приняла решение. Вместо того чтобы делать простые упражнения и не вызывать у женщин беспокойства или подозрения, она пошла на другую крайность. Она решила заставить их выполнять такие сложные упражнения, чтобы они не заметили, насколько неподготовлена их преподавательница, поскольку сами будут вовсю стараться совершить невозможное.

Это должно было сработать.

— Отлично, теперь все лягте на пол и закройте глаза, — скомандовала Тесс.

Все повиновались. Тесс пробормотала спокойным голосом, чтобы они дышали ровно и расслабились, и достала из спортивной сумки книгу «Йога для чайников», которую припасла именно для такого случая.

Она заглянула в конец книги в поисках чего-нибудь захватывающего, после чего подняла своих учениц для выполнения нового задания.

— Отлично. Я у вас впервые и поначалу хотела было дать вам несколько простых упражнений, чтобы оценить ваш уровень, но подумала, что это будет очень скучно!

Гул одобрения убедил ее, что решение верное. Она продолжала:

— Вот почему я хочу осторожно подвести вас к более сложным упражнениям, а там посмотрим, что у нас получится. Я не хочу, чтобы кто-то терпел боль, поэтому не будет ничего такого, чего вы не сможете выполнить или, по крайней мере, попытаться сделать.

Так было написано на обложке книги. Ей оставалось верить, что так и есть. Когда Хитер спросила ее насчет социального страхования, Тесс глупо улыбнулась и сказала, что, конечно же, у нее есть страховка и она предъявит бумаги комитету районного общественного центра, как только разберет все коробки и найдет ее. Ту же отговорку она преподнесла и мисс Блоуэрс в школе, когда та поинтересовалась лицензией Тесс на преподавание.

Она решила разобраться со всем этим, как только преодолеет страх перед первым занятием. А пока ей приходилось следить за тем, чтобы ученицы не получили травм.

Она оставила книгу за сумкой, чтобы никто ее не видел.

— Отлично. Теперь давайте все станем на колени лицом к окну и вытянем как можно дальше руки вдоль пола. Теперь вытянем левую ногу…

Как только женщины застонали и запыхтели, она вскочила и принялась ходить кругами по помещению, как бы проверяя, все ли правильно выполняют ее задание. Только ей показалось, что сейчас они перестанут выполнять это упражнение и попросят ее показать им, как нужно делать, как она увидела, что поза Хитер оказалась почти точной копией того, что было изображено на фото в книге. От удивления она захлопала в ладоши.

— Все посмотрите на Хитер! Видите, ведь можно это сделать!

Оставшееся время она выполняла роль кукловода, заставив Хитер встать перед занимающимися и выполнять самые невероятные упражнения, которые находила в книге. Это не было запланировано, но сработало эффективнее, чем если бы ей пришлось демонстрировать упражнения самой. Так, во всяком случае, она считала.

И все равно физически для Тесс это было утомительно, потому что она не могла не принимать участия в некоторых упражнениях. Ей приходилось делать что-то чуточку лучше остальных, еще что-то чуточку интенсивнее, чем другие, тогда как тело сопротивлялось. Однако она справилась, и у нее даже оставались силы передвигаться, если собрать волю в кулак, и дышать, превозмогая боль.

В конце занятий она заставила всех лечь на пол, чтобы женщины смогли отдышаться и расслабиться. Она тоже сделала это упражнение, поскольку у нее разболелась голова от напряжения, ибо ей пришлось больше часа делать хорошую мину при плохой игре.

Оказалось, что у нее настоящий дар расслабляться и медитировать, и она и сама задремала на минутку. К счастью, проснулась она до конца занятий, будучи убеждена, что никто ничего не заметил.

Осторожно подняв учениц, чтобы у тех не закружилась голова (в книге это было выделено крупными буквами, поэтому она решила, что это важно), она приняла восторженные аплодисменты выбившихся из сил женщин.

— Все прошло здорово, — сказала одна из них. — Наша последняя преподавательница не разрешала нам делать ничего подобного, говорила, что это слишком опасно.

Тесс стало не по себе от этих слов, но она скрыла неловкость, чем успешно занималась последние полтора часа.

Хитер тепло обняла ее:

— Вот видишь! Не так все плохо, а?

Тесс была ей благодарна.

— С новой группой всегда немного нервничаешь. Но мы привыкнем друг к другу.

— Ну конечно, привыкнем, — согласилась Хитер. — Ты пойдешь с нами обедать?

Тесс задумалась. В последнее время, прежде чем что-то предпринять, она прежде всего вспоминала о деньгах. Хитер прочитала ее мысли:

— Не беспокойся. Тут чертовски дешево. Это один из плюсов здешней жизни.

Все женщины принялись упрашивать Тесс, пока она не сдалась и не согласилась пойти с ними.

«Не так уж это отличается от моей прежней жизни», — радостно подумала она.

* * *

Тесс никогда в жизни не приходилось бывать в таком заведении. Она не знала, как и назвать его: слишком большое для кафе, но слишком обшарпанное, чтобы быть рестораном. На вывеске при входе было написано «У Картера». Такого длинного меню она никогда не видела — на двенадцати страницах помещались все возможные сочетания мяса и овощей, которые только может пожелать зашедший пообедать англичанин.

— Здесь не указаны цены, — прошептала Тесс, обращаясь к Хитер.

— Это потому, что любое блюдо стоит фунт девяносто девять. Любое, а также пудинг и чашка чая.

Тесс пришла в ужас, будучи совершенно уверена, что то, что стоит так дешево, окажется несъедобным. И еда наверняка будет не натуральной. Она пробежала глазами меню в поисках самого безопасного блюда.

— Возьмите спагетти «Болонезе», — предложила одна из женщин. — Здесь их всегда хорошо готовят.

Тесс подумала о том, что соус «Болонезе» может скрыть любую мерзость, которую выдают за мясо. Хитер, похоже, снова прочитала ее мысли.

— Говядина здесь высшего сорта. Видишь Кэрол, вон там? — спросила она, указав на крупную жизнерадостную женщину в конце стола — Ее муж, мясник, со скидкой поставляет мясо Картеру. Обещаю, конины тут нет!

Тесс слегка покраснела и заказала спагетти Картеру, которому было лет сто пятьдесят. Его волосы были тщательно покрыты «Брилкримом»[27], а черный вечерний костюм лоснился от старости. В последнее время Тесс стала осторожнее в знакомствах с новыми людьми, поскольку ее старые друзья, кроме, разумеется, Фионы и Милли, могли их не принять. Картер был слегка сутул, человек, который перенес большое горе или много работал, а может, и то, и другое. Но на его лице было написано, что он принимал все то, что жизнь давала ему, а теплые глаза искрились юмором. Когда он заговорил, Тесс обратила внимание, что зубы у него немного крупноваты для его рта Видимо, от этого улыбка получалась широкой и приятной. Тесс он понравился.

— Как тебе всегда удается угадать, о чем я думаю? — спросила она у Хитер. — Это какой-то дар?

Хитер фыркнула:

— Боюсь, ничего сверхъестественного. Я уже говорила тебе, что когда-то была в таком же положении, как ты. Все новое кажется странным и подозрительным. Когда я сюда переехала, то встретила человека, который помог мне обжиться. Я была так ему благодарна, что теперь с радостью оказываю такую же услугу тебе.

Тесс почувствовала, как слезы наворачиваются ей на глаза, но на этот раз не из жалости к самой себе. Это были слезы благодарности за доброту, проявленную к ней почти незнакомым человеком.

— Спасибо, — просто сказала она.

Когда принесли блюда, Тесс была поражена размерами порции.

— Мне столько не съесть!

— Придется, а то обидишь Картера, — предупредили ее.

Тесс осторожно попробовала макароны и воскликнула:

— Да это… просто великолепно!

Если честно, это было не самое лучшее, что она в жизни пробовала особенно после всех отпусков в Италии, но вкус точно был как у лучшей еды домашнего приготовления. Такого она давно не пробовала. Чай был такой же, как у Хитер, — темно-коричневый и крепкий. Но Тесс и он уже нравился.

Она с удовольствием съела всю порцию и откинулась на стуле, расстегнув верхнюю пуговицу на джинсах.

— Как он умудряется получать доход при таких ценах? — спросила она у Хитер.

— По вечерам он берет больше, и все равно у него много народа.

Тесс была разочарована.

— Жаль. Мне бы хотелось пригласить сюда Макса, но если здесь дорого…

— Тебе вчера вечером подсунули под дверь местную газету? — спросила Хитер.

— Да, — ответила Тесс. — Но я еще не успела просмотреть ее.

— Вот когда раскроешь, то увидишь много разных купонов со скидками, по которым можно приходить сюда по вечерам. Ты найдешь их только в нашей газете. Таким образом Картер благодарит общественный центр за то, что здесь заведен обычай обедать у него, и за все услуги, которые оказывают ему местные коммерсанты.

— Пудинг, дамы? — спросил Картер, размахивая еще одним меню, в котором на двух страницах предлагались пудинги со сливками, мороженым или сладким кремом, либо с любым сочетанием вышеперечисленного.

Тесс не хотелось больше есть, но она умудрилась проглотить еще и пудинг с вареньем и сладким кремом.

— А вот это точно самое вкусное, что я когда-либо пробовала! — объявила она.

Хитер сияла от удовольствия, поскольку ее приятельницу, как и Хитер, когда она была здесь в первый раз, покорили яства Картера. Все это говорило о том, что Тесс впишется в их компанию.

А Тесс тем временем думала о своих старых подругах: «Может, мы сможем сюда как-нибудь зайти? Если мне здесь по душе, я уверена, что и Фионе с Милли тоже понравится».


Объевшись пирогами на кухне Милли, Фиона отправилась домой. Она с недоумением осмотрела грузовичок возле своего дома и пару недовольных молодых людей, которые разгружали коробки, не очень-то беспокоясь об их содержимом.

«О нет!» — подумала Фиона. Она побежала по улице и, ворвавшись в дом, увидела свою помощницу по хозяйству, Вальбургу, которая сидела, съежившись, на кухне и выслушивала лекцию матери Фионы о том, как нужно правильно заваривать чай.

— Сначала разогрей чайник, а то чайные листья отказываются отдавать аромат.

Вальбурга перевела про себя услышанное и сделала вывод, что эта женщина не в своем уме, раз говорит о чайных листьях как о живых существах. Однако она понимающе кивнула и поклялась, что ее ноги больше не будет на кухне, если эта ненормальная окажется здесь.

— Тогда приступай, девочка!

Вальбурга поняла, чего от нее ждут, и бросилась заваривать чай. Она не была уверена, что должна слушаться приказаний матери хозяйки, однако у нее не хватило храбрости отказаться. Она взяла чайник и поставила его на плиту.

— Что ты делаешь? — завопила Дафна.

— Подогреваю чайник, — нервно ответила Вальбурга. — Как вы мне сказали.

— Глупая, бестолковая девчонка. Сначала сполосни его кипятком, чтобы согрелся.

Вальбурга разрыдалась. Фиона уже объясняла ей, чтобы она никогда не называла ее детей «глупыми», потому что это очень вредное словечко. И девушка стала воспринимать его как ужасное оскорбление, к которому прибегают, когда речь заходит о самом недостойном поведении. И вот ее называют «глупой», когда она делает то, что ей сказали! Вальбурга выбежала из кухни и помчалась мимо Фионы.

«Прости!» — хотела крикнуть ей вслед Дафна, но не могла этого сделать. Она никогда не просила прощения ни у мужа, ни у детей, и уж тем более у незнакомых людей. Она всегда считала, что люди сами должны понимать, когда ты виноват перед ними, а не ждать, пока им это скажут. Разумеется, она не собиралась обижать помощницу по хозяйству, и девушка наверняка это понимала. Просто ей очень хотелось выпить чаю; она уже несколько часов только об этом и думала, потому что ее чайник упаковали еще утром. И ей хотелось, чтобы он был приготовлен как надо. Вот и все.

— Что ты сказала ей, мама? — осуждающе спросила Фиона.

— Ничего особенного. Просто я ей объяснила, как в Англии заваривают чай. Мне казалось, ты говорила, что домработницы здесь затем, чтобы изучать наш язык и нашу культуру. И я понимаю, что ты с твоим увлечением чайными пакетиками не станешь ее этому учить.

— И вовсе это не увлечение. Большинство людей в наши дни заваривают чай в пакетиках, потому что так удобнее. Ты же не станешь говорить, что это их увлечение?

— Наверное, не все воспитаны так, как ты, чтобы все делать правильно.

Фиона прикусила язык, губу, внутреннюю сторону губы, все, что можно, лишь бы только не заводить Дафну еще больше. Та пробыла здесь всего пять минут, и посмотрите, что уже наделала.

— Как скажешь, мама.

— И не надо меня опекать. У меня нет старческого маразма.

Какое-то время Фиона стояла неподвижно, стараясь взять себя в руки, а затем сосредоточилась на приготовлении чая тем способом, который нравился матери больше всего. Будь Дафна в другой комнате, Фиона бы использовала пакетик и солгала, сказав, что заварила чай в чайнике. Она уже проделывала это, и Дафна ничего не заметила. Но поскольку мать следила за каждым ее движением, она должна была все делать «правильно».

— Я рассчитывала, что ты приедешь к вечеру, — сказала Фиона, тщательно следя за тем, чтобы в голос не вкрались осуждающие нотки.

— Уж не думаешь ли ты, что я должна была сидеть на полу в нетопленом доме без занавесок, чтобы не расстроить твои планы? — спросила Дафна.

«Зачем я все это говорю? — в отчаянии спросила она у самой себя. — Почему я не могу просто пожаловаться дочери, что у меня все болит, что я больше не могу принимать обезболивающие таблетки но два часа подряд, и мне нужно что-то делать, иначе я расплачусь. Почему я не могу просто сказать — не обращай на меня внимания, это моя боль говорит».

Но ей не хотелось, чтобы Фиона обращалась с ней, как со старухой-инвалидом. А как Фионе следует с ней обращаться, она и сама не знала. Ей хотелось повернуть время вспять и начать их отношения с нуля. На сей раз она поговорит с дочкой и выслушает ее. Она не будет все время осуждать ее за то, что та поступает по-своему, потому что давно поняла — это не имеет никакого значения. Фиона все равно будет делать, что хочет, однако с благословения матери им будет житься гораздо спокойнее.

Но она не могла повернуть стрелки часов вспять. Нужно начинать здесь и сейчас, как бы это ни было трудно. Но пока в спине не утихнет боль, она не сможет думать ни о чем положительном.

— Ты хорошо себя чувствуешь, мама? — с тревогой спросила Фиона. — Может, у тебя опять болит спина?

С того времени, как Фиону пригласили в больницу и сказали, что у ее матери ужасные боли в спине, она всякий раз выходила из себя, когда мать решительно заявляла, что у нее нет проблем.

К несчастью, упрямство Дафны принесло свои плоды, и Фиона поверила в то, что мать справляется с болью. Будь они чуть более открыты по отношению друг к другу, Фиона поняла бы причину постоянной раздражительности матери и не заводилась бы с полоборота.

— И не надо об этом! У меня в спине нет решительно ничего такого, что не смогла бы вылечить чашка хорошего чая, — огрызнулась Дафна.

— Вот и отлично, — сказала Фиона.

Приготовив матери чай, который с ворчанием был принят как сносный, Фиона помогла ей подняться в ее комнату. Дафна осторожно опустилась на кровать, легла и медленно вытянулась.

— Я пока вздремну, — резко произнесла она, но едва дочь вышла, как Дафна заплакала.

Спустившись вниз, Фиона позвонила Грэму на работу.

— Приехала, — коротко сказала она.

Грэм ответил не сразу:

— Ты хочешь, чтобы я пришел домой?

В глубине души Фиона была ему благодарна, зная, что он придет, если она попросит его об этом. Да, он предпочтет посидеть в пабе, надеясь, что к нему подойдет наемный убийца и предложит свои услуги, как это, кажется, бывает с журналистами из воскресных газет. Однако она собиралась справиться со всем сама так что придется к этому привыкать.

— Все нормально. Но за предложение спасибо. Просто мне хотелось услышать твой голос.

Она рассказала ему про Вальбургу и чай. Грэм что-то сочувственно пробормотал. Фиона поймала себя на том, что она вслушивается в его голос, пытаясь уловить в нем жалость к себе. Она подумала, что это из-за матери она сомневается в собственном муже и в самой себе.

— Я на твоей стороне, Фай, — произнес наконец Грэм.

Он именно это и имел в виду, но убедить жену ему не удалось.

Он так и не сумел полностью войти в роль мужа, который поддерживает свою жену, хотя ему этого очень хотелось. Просто его волновали другие вещи. Начав мысленно готовиться к испытанию, которое ждало его дома, он думал о письме, которое только что пришло по электронной почте. Оно было уже пятым за месяц, и он не знал, что с ним делать.

«Хорошо, что сейчас хоть кто-то на моей стороне», — печально подумал он.

7

— Ну и как прошел пикник? — спросил Грэм.

— Если ты собрался прочитать мне еще одну лекцию, то можешь не утруждать себя, — вызывающе произнес Тим. — Я рад, что согласился, и ничуть не чувствую себя виноватым.

— Нет-нет, я не за этим тебе позвонил. Мне правда интересно. Я ведь несу кое-какую ответственность. В конце концов, это я рассказал тебе о сайте, — как можно безразличнее сказал Грэм.

Тим ощетинился:

— Не надо представлять дело так, будто я не слышал об этом. Насколько мне известно, ты первый это сделал.

Ему не понравилось, что Грэм ставит себе в заслугу то, что Тим впервые в своей взрослой жизни, да вообще в жизни, добровольно решился на мужественный шаг.

— Ну ладно, и все-таки, как прошел пикник?

Тим глубоко вздохнул, набрав полную грудь воспоминаний, которые приятно волновали его со вчерашнего дня.

— Невероятно, — ответил он. — Замечательно.

Грэм простонал в душе. Он не это собирался услышать. Ему нужны были подробности, аналитический разбор встречи, описание чувств и, самое главное, — какие у Тима остались впечатления.

Однако Тим превратился в школьника-подростка, который так и сыплет прилагательными в своем первом любовном письме: «Она такая красивая…»

— Извини, что перебил, — сказал Грэм.

Ему не нравились беседы такого рода, но раз уж он находился в офисе, в окружении коллег, которые молча работали, ему хотелось, чтобы разговор был как можно более коротким и содержательным. Он даже надел свой самый неинтересный галстук со сдержанным логотипом компании мобильных телефонов, который выиграл в лотерею, чтобы избежать внимания к своим телефонным переговорам. Между тем все коллеги смотрели на него через стекло офисной двери.

— Так что же произошло? — спросил он.

Что произошло? Да Тим ни о чем другом и не думал.


Элисон встретила его у вокзала и отвезла в парк, находившийся в пяти минутах езды.

— Это мой дом, — небрежно бросила она, когда они проезжали мимо крошечного коттеджа.

Тим выгнул шею, но мельком увидел лишь заднюю часть дома, который они быстро оставили за спиной. Таково было намерение Элисон — мучить его неизвестностью.

Тиму понравилась поездка. Он воспользовался случаем, чтобы всмотреться в лицо Элисон, пока она вела машину. После их первого обеда он отметил, что тогда не обратил никакого внимания на ее внешность. Это его позабавило. Он все еще представлял себе ее подростком.

Однако при ближайшем рассмотрении стало заметно, что она постарела чуть больше, чем он сам. Вокруг рта и глаз прочно обосновались мимические морщинки. Глаза, которые, как он когда-то думал, были цвета чистого шоколада, потускнели. Эффектная черная подводка и коричневые тени отвлекали внимание от ее слабого рта. Но хотя Тим и видел в ней физические недостатки, он по-прежнему был во власти своих представлений о ее красоте.

На Элисон было длинное красное вельветовое платье, которое отлично подходило к ее волосам. Волосы! Только сейчас Тим заметил, что она их красит. Ядовитый рыжий цвет свидетельствовал о чрезмерном увлечении хной, из-за которой волосы стали похожи на сухую солому. Однако то, что она красится, свидетельствовало о ее стремлении к постоянным переменам, чего он не любил.

— Что это с твоей прической? — с огорчением спросил он.

Элисон весело покачала головой:

— Не поверю, что ты только сейчас заметил. На прошлой неделе ты час сидел напротив меня и не обратил внимания, что я уже не брюнетка!

Тим и сам этому удивился.

— Это потому, что твоя внешность никогда не имела для меня значения. То, что ты красивая, это, конечно, плюс, но особенной тебя делало все остальное.

Элисон игриво нахмурилась:

— Я могла бы и рассердиться на это. Большинству женщин, вопреки современному феминистскому учению, нравится, когда на их внешность обращают внимание.

— Прости, — растерялся Тим.

Он давно свыкся с тем, что Милли и ее подруги превратились в клонов после рождения первого ребенка. Если не считать редких вечеринок, все решения относительно внешности, казалось, диктовались практичностью.

Удобные туфли, простые прически, неброская одежда, — все дорогое, все выполняет двоякую роль: женщина заявляет о своей приверженности конформистскому стилю жизни и получает возможность уничтожить все до последнего проявления индивидуальности.

Но все это не волновало Тима, совсем не волновало. Даже если бы Милли носила желтые юбки-плиссе, это не поколебало бы его убежденности в том, что брак у него не сложился.

Элисон всему придавала значение. Она была все такой же сильной, самоуверенной, упрямой и решительной девушкой, как и в восемнадцать лет. И была так же красива. А детали не важны.

— Да ты не волнуйся, — слегка коснулась она его руки. — Я помню, что ты за человек. Не нужно мне ничего объяснять.

Тим почувствовал невыразимое облегчение. Пока Элисон не произнесла эти слова, он и не знал, что уже много лет ждет, чтобы кто-то сказал их, чтобы кто-то освободил его от необходимости что-то объяснять.

Конечно, Милли хорошо его знала. Но ей всегда хотелось еще и понять его. Она постоянно задавала ему вопросы, на которые он не хотел отвечать, и всегда пыталась найти сложную мотивацию, тогда как он был неизменно прост. Ему пришло в голову, что какое-то время назад она перестала на него давить. «Вот и хорошо», — язвительно подумал он.

Элисон провела его по тропинке к небольшой, поросшей травой просеке, окруженной высокими деревьями. Деревья стояли так близко друг к другу, что это создавало впечатление стены.

— Тут как в помещении, но под открытым небом, — с удивлением произнес Тим.

— Проходи, садись, — сказала Элисон. — Я умираю от голода.

Она раскрыла сумку от «Теско», где накупила сандвичей, салатов и пирожных, которых хватило бы для пирушки на компанию по меньшей мере человек из восьми. Пирогов со свининой не было, как не было и клубники. Тим понял, что ему будет что рассказать Грэму.

— Фантастика! — смеясь, сказал он.

— А что тут смешного?

— Тут нет ничего домашнего, низкокалорийного или натурального. И ты все это купила. И даже не у «Маркса и Спенсера»! Милли не назвала бы это пикником. Если в процессе приготовления пищи или ее потребления обошлось без мук, то у моей жены возникает ощущение, что она не состоялась как хозяйка, мать и всеобщая кормилица. Меня удивило, как все просто.

И тотчас Тим почувствовал неловкость. Он впервые заговорил с Элисон о Милли, и заговорил неуважительно. Он попытался вспомнить что-нибудь положительное, чтобы загладить вину. Он даже подумал, что если сумеет в разговоре с Элисон сформулировать проблемы своего брака, то им с Милли будет легче над ними работать, но сам не поверил в это.

— Все в порядке, — сказала Элисон, на сей раз касаясь его руки чуть более настойчиво. — Ты не предаешь свою жену, если считаешь, что я лучше организую пикники!

Однако оба знали, что он имел в виду нечто гораздо большее.

— Просто я слишком занята, чтобы тратить время на то, что люди умеют делать лучше меня, например, на приготовление пищи, — продолжала она. — В конце концов, это просто еда.

Но еда была великолепная, а то, что ее купили в магазине, избавляло Тима от необходимости нахваливать ее. Это давало ему возможность больше внимания уделять Элисон.

Элисон очень хорошо это понимала и не забыла об этом, когда готовилась к пикнику.

— То, что после всех твоих путешествий ты живешь в маленькой деревушке, не вызывает у тебя боязни замкнутого пространства? — спросил Тим, откинувшись на траву.

Элисон тоже прилегла рядом с ним.

— Именно потому, что путешествовала, я и смогла наконец осесть. Твой выбор не показался мне привлекательным — сразу после школы поступить в университет, а потом замкнуться на обустройстве частной жизни: жениться, обзавестись имуществом и все прочее. Разве у тебя никогда не возникало желания узнать, что происходит за рамками твоего мирка?

Тим посерьезнел:

— Конечно возникало. Но всюду не успеешь. Это никому не дано.

— А вот я успела. Во всяком случае, сделала то, что хотела. Да и ты мог бы попутешествовать со мной, а потом вернуться. Компьютерный мир подождал бы. Ты успел бы встретиться с Милли и нарожать детей. Но у тебя остались бы роскошные воспоминания, к которым можно было бы возвращаться, а не куча разного рода «если бы, да кабы».

— Может, твои воспоминания не были бы такими роскошными, если бы я отправился с тобой.

Элисон приподняла бровь:

— Не понимаю, как тебе такое в голову пришло. Мы же были лучшими друзьями. Никогда не спорили, ладили. Нам нравились одни и те же вещи, мы хотели одного и того же.

— В то время у меня было все, что необходимо. Мне не нужно было путешествовать по миру, чтобы осуществить свои желания. А вот тебе меня определенно было мало.

Элисон взглянула на него:

— У тебя всегда находились отговорки. А для меня ты был важен прежде всего.

Какое-то время они просто с удовольствием угощались. Тим ел, что хотел, не чувствуя себя обязанным доесть все, чтобы кого-то не обидеть. Он наслаждался покоем. Не нужно было следить за детьми, стирать с брюк пятна от варенья или вежливо смеяться над шутками подруг Милли. Он понимал, что даже думать так нечестно по отношению к жене, но ничего не мог поделать.

Когда он вновь встретился с Элисон, у него в голове точно произошло короткое замыкание, и теперь он мыслил по-новому.

Тим перемотал назад пленку своей жизни до того момента, когда позволил Элисон уйти. В переснятых кадрах он отправился с ней в путешествие. И та жизнь оказалась лучше, чем эта, гораздо лучше. Путешествие не только расширило его кругозор, оно добавило ему новые черты, позволив усовершенствоваться. И теперь он не стремился оправдывать ожидания других людей да и свои собственные.

Они с Элисон становились все ближе друг к другу по мере того, как вместе познавали мир. Она смягчалась, училась подстраиваться под него, умеряла свои амбиции.

И вот наконец они возвратились в Англию, поженились, и у них…

— Почему у тебя нет детей, Элай? — с любопытством спросил он.

Элисон стала собирать то, что осталось из еды, и складывать все в сумку.

— Мы не хотели детей, — сказала она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Ну, идем? У меня операция во второй половине дня, а ты еще должен успеть на поезд.

— Извини, если я огорчил тебя, — сказал Тим. Ему не хотелось, чтобы Элисон торопилась. — Мне не нужно было спрашивать. Прости.

Он взял обе ее руки в свои и крепко стиснул их, ожидая, когда она посмотрит ему в глаза.

— Прости, — снова произнес он.

— Не нужно извиняться. Нет причины.

— Ты сказала «мы». Значит, это было обоюдное решение?

Элисон задумалась, хотя уже много размышляла над этим вопросом. Ей хотелось дать Тиму правильный ответ. Это было важно.

— В браке не бывает обоюдных решений. Это ты должен знать. Нельзя ожидать, что вклад партнера в принятие каждого решения будет составлять ровно пятьдесят процентов. Мой опыт подсказывает мне, что у одного из супругов всегда решающий голос.

— Значит, это он — не знаю, как его зовут — не хотел детей? А ты хотела?

— Его зовут Габриэль. И все было не так просто. Когда мы познакомились, я сказала ему, что мне никогда не захочется иметь семью. Даже когда мы поженились, я была убеждена, что не захочу завести детей. Мы собирались поработать в Англии несколько лет, накопить какие-то деньги, а потом путешествовать с международной организацией «Врачи без границ», чтобы применить свои знания там, где это по-настоящему нужно.

Тиму показалось, будто он слушает молодую Эдисон, которая строит планы со своим идеальным бразильцем.

— И что же изменилось?

— Я изменилась, — ответила Элисон. — Не знаю, откуда это взялось. Может, сказалось влияние новых разработок в области деторождения, а может, это просто затикали мои биологические часы. Я надеялась, что и Габриэль чувствует то же самое. Но ошиблась.

Тим потянулся к ней и спросил:

— И что ты сделала?

Элисон вздохнула:

— Мы несколько месяцев обсуждали это, но найти компромисс было невозможно. Мне нужен был ребенок — и скорее, а ему не нужен — и никогда. В конце концов все кончилось плохо. Две недели назад он ушел.

Тим задумался о том, что было две недели назад. Тогда она впервые попыталась связаться с ним. Более восприимчивого человека насторожило бы совпадение, не исключающее возможности того, что женщина явно впала в депрессию. Однако Тиму это показалось всего-навсего логической цепочкой событий: брак непоправимо распадается — делай следующий шаг. Он поступил бы так же.

— И какие у тебя теперь планы?

Элисон взглянула на него:

— Не знаю. А у тебя?

Однако Тиму нужно было успеть на поезд в центр Лондона. Вопрос отправился вместе с ним, хотя он и умолчал о нем в своем рассказе Грэму. Как и о детях. Просто-напросто забыл.


— И какие у тебя планы? — спросила Тесс у Макса.

Макс потянулся и зевнул. Съездив ночью в аэропорт «Гэтвик», он лег спать в три часа.

— Думал подежурить в офисе. Тому, кто там находится, дают право первым выбрать работу получше. Да и с ребятами надо бы поближе познакомиться.

— С ребятами? — с удивлением спросила Тесс. — С каких это пор ты стал говорить «ребята»?

Макс пропустил ее слова мимо ушей.

— А у тебя какие планы? Собираешься бежать марафон?

Тесс проигнорировала его вопрос. Каким-то образом ей удалось подняться с кровати, но выпрямить спину и ноги она не смогла. Пошатываясь, она прошла в гостиную, где большая часть коробок все еще ждала, когда на них обратят внимание. Она порылась сверху, отчаянно надеясь найти парацетамол, или спиртное, или еще что-нибудь, что могло бы притупить боль.

— Я думала, у меня хватит сил, — сказала она Максу, который пошел за ней в гостиную и теперь наслаждался, глядя, как его жена ковыляет в согбенном положении. — Наверное, я все-таки неплохой преподаватель. Я обнаружила в себе мышцы, о существовании которых и не подозревала. Вот ты, например, знаешь, что у тебя есть мышцы в кончиках пальцев? А ведь они так болят!

Макс постарался сделать вид, будто всерьез воспринимает ее слова.

— Если бы я захотел поспорить, то мог бы сказать, что хороший преподаватель не довел бы своих учеников до паралича.

Если бы Тесс владела своими руками, то швырнула бы в него чем-нибудь. В эту минуту в комнату вошла Лара, уже в школьной форме.

Родителей ее появление ошеломило.

— Не могу поверить, — сказал Макс. — Что это случилось с девочкой, которую мы раньше вытаскивали из кровати с помощью угроз, лести и нечестных, но умелых уловок?

Лара закатила глаза. «Вот черт, — подумала Тесс. — И я могла бы сделать такой театральный жест». И она закатила глаза, просто чтобы убедиться, что они не болят.

Лара положила себе в тарелку рисовые хлопья.

— Просто не хочу опоздать в школу, — сказала она — Мы с девочками договорились встретиться до линейки, обменяться наклейками.

Макс и Тесс растаяли от восхищения — как легко и непринужденно их дочь обжилась в новой школе после столь драматического переезда.

Лара отправила в рот полную ложку хлопьев.

— А после школы мы все пойдем в магазин, чтобы купить блестящие колготки. Пять фунтов дайте, пожалуйста.

Хоп! Тесс и Макс тотчас спустились на землю. Они в отчаянии переглянулись. Ларе никогда ни в чем не отказывали, и хотя они знали, что скоро это произойдет, ни один из них не хотел первым знакомить ее с новой суровой реальностью.

— Вот, возьми, Лара, — протянул ей деньги отец, опустив голову.

— Спасибо, папа.

Тесс сверкнула глазами, с трудом сдерживая ярость. Значит, ей придется это делать, так? Она знала, что ей надо бы выхватить пятифунтовую банкноту из рук Лары, но не могла этого сделать. «Потом, — устало подумала она, — сейчас я слишком утомлена, чтобы бороться».

Пережив первый день бедности с относительной легкостью, оба проснулись в приподнятом настроении. Макс был истощен, а Тесс почти не чувствовала свое тело, однако то были новые ощущения и, как ни странно, естественные, тогда как все остальное в их жизни было таким непривычным. Стычка из-за денег была неизбежной, но Тесс решила не портить день.

— Я к тебе потом зайду, — сказала она дочери.

— Зачем? — нахмурилась Лара, которой не нравилось, когда мама вторгалась на ее территорию.

— Я, кажется, тебе уже говорила. Я преподаю йогу. Вообще-то это не йога, просто легкие упражнения, техника дыхания и все такое. В начальной школе ее не бывает.

— Это то же, чем ты занимаешься с другими женщинами? Все эти упражнения?

Тесс кивнула.

— А ты уверена, что можешь это делать? — с сомнением спросила Лара — В моей прежней школе ты ничем подобным не занималась.

— Это потому, что меня об этом не просили, — кое-как вывернулась Тесс.

Они с Максом уже обсуждали, что следует говорить Ларе о новой работе матери. Сказать ей правду и надеяться на то, что она будет держать все при себе, они не могли. Ей было десять лет, она была маленькой женщиной и создана чтобы болтать. Поэтому они сочинили легенду о том, что Тесс до рождения Лары была преподавательницей йоги и только сейчас у нее появилось время возобновить эти занятия.

Лара, как и большинство детей, не могла поверить в то, что кто-то из родителей вел сколько-нибудь осмысленное существование до ее рождения. Эта убедительная история показалась ей довольно скучной, так что со стороны дочери не последовало дальнейших расспросов.

— Обещай мне только одно, мама, — серьезно произнесла Лара.

Тесс выжидающе смотрела на нее.

— Говори.

— Обещай, что не наденешь больше ни эти леопардовые леггинсы, ни майку, через которую виден бюстгальтер, ни свои полосатые колготки или что-нибудь с блестками. Все это так неприкольно!

Тесс неожиданно задела эта просьба. Лара перечислила любимую одежду своей мамы, ее домашний наряд. Все эти вещи она покупала, когда рядом с ней никого не было, а надевала их, когда оставалась одна или когда они были в отпуске без друзей. Это была ее гражданская одежда — неуместная и немодная, намеренно не подходящая к ее обычным безликим вещам.

Иногда Тесс задумывалась: а не отказаться ли от несвойственного ей стиля, который, насколько помнится, она никогда не выбирала сознательно, и не перейти ли постепенно к эксцентричной одежде, которую предпочитала? Но она знала, что не сможет этого сделать. Слишком много возникнет вопросов.

Она чувствовала себя в своей тарелке, когда одевалась вопреки общепринятому, однако дочери было неловко за свою мать. Это задевало ее. Тесс загоняли обратно в клетку, из которой в последние дни она сделала несколько пробных вылазок.

— Ну разумеется, — мягко ответила она Ларе.

Ей хотелось, чтобы дочь гордилась ею, что было даже важнее, нежели испытывать гордость за саму себя. И, проходя мимо Лары, Тесс прибавила серьезным тоном:

— Я, пожалуй, похожу в твоей майке.

— Мама! — закричала Лара.

— Я пошутила.

Но Тесс хотелось бы, чтобы это было взаправду. Она подозревала, что Хитер с радостью явилась бы в школу в прозрачной кофточке, и ее не волновало бы, что скажут дети.

Они услышали, как стукнула крышка почтового ящика, и на пол упала корреспонденция. Лара побежала, чтобы забрать ее. Она была еще не в том возрасте, чтобы интересоваться всей почтой. Но иногда там попадались бесплатные подарки, вроде наклеек и ручек. Все остальное было скучно. Одни коричневые конверты. Она протянула их Максу, который взглянул на них и сказал недоумевающее:

— Мы живем здесь два дня. За что же у нас могут быть счета?

— Открой конверты, — с тревогой произнесла Тесс. — Может, это рекламные листовки или еще что-нибудь в этом духе?

— Подождем, пока Лара уйдет, — прошептал Макс.

Тесс вздрогнула. Разумеется, им не следует этого делать при Ларе, но лучше бы она сказала это сама; ей было неприятно, что Макс терял лицо.

— Пока, мама! — громко сказала Лара.

Тесс посмотрела на часы:

— Ты уже уходишь?

Лара глубоко вздохнула, как это делают дети, которых раздражают бестолковые родители.

— Я тебе уже говорила, мама, что хочу прийти в школу пораньше.

Макс тоже глубоко вздохнул:

— Она тебе это уже говорила, мама.

Тесс бросила на него сердитый взгляд:

— Хорошо, милая. Желаю тебе хорошо провести день.

Лара быстро поцеловала родителей и ушла.

Тесс повернулась к Максу:

— Ты можешь поверить, что еще на прошлой неделе она сама не ходила в школу и мы всегда отвозили ее на машине? Хотя теперь школа метрах, наверное, в двадцати отсюда. Глупо было бы ехать туда на машине.

Макс почувствовал, что она гордится своей дочерью и вместе с тем ей грустно оттого, что та взрослеет.

— Теперь наша девочка живет в незнакомом районе, ходит в школу, где никого не знает, и счастлива, как никогда.

Тесс улыбнулась:

— Мы всегда говорили, что ей было бы полезно ходить в школу пешком.

— Ну вот! — оживленно воскликнул Макс. — Иногда лучшие решения — это те, которые мы вынуждены принимать.

— Может быть. Посмотрим, как ты заговоришь после того, как вскроешь конверты.

Макс сел, неторопливо открыл конверты и пробежал глазами счета (как это ни печально, но рекламных листовок не было), после чего аккуратно положил бланки на стол.

— Ну? — с тревогой спросила Тесс.

Макс глубоко вздохнул:

— У нас очень, очень большая проблема.

Тесс закрыла глаза. Короткий курортный роман с бедностью закончился. Пока он длился, было забавно, а теперь, как говорится, «танцевали — веселились, подсчитали — прослезились».

«Что же нам теперь делать?» — спросила Тесс у самой себя.

Она знала, что надо бы поинтересоваться об этом у Макса, но у того был слишком озабоченный вид. Тесс решила, что она спросит у него потом. Она подошла к мужу и мягко обняла за плечи. Она хотела было помассировать их, но мышцы рук у нее болели, как и все остальное.

— Мы все уладим, — сказала она.

— Как?

В голосе Макса появились панические нотки.

— Сегодня нам нужно на работу. Поговорим об этом потом.

Макс слегка приободрился при упоминании о работе. Ему нравилось, когда нужно было предпринимать какие-либо конкретные действия. И он всегда лучше справлялся с практическими затруднениями, нежели с проблемами эмоционального свойства, например, когда речь заходила о ребенке. Он плохо воспринимал рекомендации вроде «живи сегодняшним днем», «мысли позитивно» или «веди счет благим делам». Он предпочитал иное.

«Почему бы мне не съездить в аэропорт Станстед? Интересно, сколько я на этом заработаю? — думал Макс. — Мне нравится общаться с людьми, которые ничего обо мне не знают, которые не ждут от меня какого-то определенного поведения. При них я могу сделать вид, будто у меня все в порядке, что я вполне уверенно чувствую себя в жизни и мне не нужна поддержка ни моей жены, ни кого-либо еще».

Он вспомнил, каким любезным стал Арчи, когда Макс согласился взять ночные рейсы, от которых все отказывались. Хитрый парень этот Арчи. Вряд ли будет его защищать или спросит, как он собирается выпутываться из долгов.

Вот с кем ему хотелось бы сейчас быть. С Арчи.

Он вскочил:

— Быстро приму душ и пойду. Возможно, еще успею подобрать одного бизнесмена, которому нужно в аэропорт.

И он небрежно снял с плеч руки Тесс.

Тесс знала, что даже если весь следующий месяц он будет возить бизнесменов в аэропорт каждые два часа, это вряд ли заполнит брешь в их финансовых проблемах. Она с негодованием подумала о том, что ей одной придется нести на себе груз ответственности за сложившуюся ситуацию.

«Что ж, такую роль я выбрала в браке, — подумала она. — Придется играть ее. Но кто поможет мне с моими проблемами? Кто выслушает меня и даст совет? Макс обращается ко мне. А мне кому пожаловаться?

Мне нужна Хитер».


— По-моему, у нас проблема, — сказала Милли.

Тим прикусил губу. В последнее время он всякий раз с негодованием воспринимал вторжение жены в свои мысли. Он не имел ничего против, если она заговаривала о чем-то необходимом, о том, что касается детей, спрашивала, когда он придет домой, или рассуждала о своих несчастных приятельницах. В таких случаях он включал автопилот и старался к месту произносить «гм», «ага», а иногда и «представляю себе», когда Милли явно ждала проявления интереса с его стороны. Но все, что требовало от него полного внимания, он расценивал как вторжение.

— Что еще? — непонимающе спросил он.

Заметив, что Милли съежилась, он смягчился:

— Извини за резкость, проблемы на работе.

— Ты не говорил, что у тебя проблемы, — сказала она, искренне встревожившись. — Что случилось?

«Отлично, — подумал Тим. — Теперь я буду придумывать проблемы. Будто мне мало тех, что у меня уже есть».

— Да ничего особенного, просто трудный клиент попался. Но я справлюсь.

Он изобразил улыбку, которая сделала его похожим на Джека Николсона в фильме «Сияние», когда тот сошел с ума и принялся бегать по лабиринту с ножом. Одного взгляда на эту улыбку было достаточно, чтобы Милли передумала делиться с мужем плохими новостями. Лучше пока это оставить при себе, подождать, пока он станет менее воинственным, только тогда они смогут по-настоящему поговорить. А ведь у них есть нечто важное, о чем нужно поговорить, хотя он этого и не знает.

У Тима уже челюсть заболела оттого, что он продолжал улыбаться.

— Ну давай, говори, что у тебя за новость?

Милли похлопала его по руке, точно он был ребенком, требующим внимания:

— Это может подождать. Иди, работай.

Она поцеловала его в макушку и бросилась в ванную, едва сдерживая тошноту.

«Ненавижу, когда она это делает, — подумал Тим, которого передернуло от этого проявления нежности. — Я для нее точно пятый ребенок. Разговаривает и обращается со мной, как с подростком. Противно. Хочу снова стать взрослым. Хочу вести взрослые разговоры со взрослыми людьми. Хочу рассказать кому-нибудь о своих больших проблемах. И больше всего на свете я хочу говорить о том, что не имеет никакого отношения к детям.

Мне нужна Элисон».


— Да, кстати! — крикнула Милли из ванной.

Что там еще? Тим прикрыл глаза, чувствуя, как терпение покидает его.

— Да, дорогая?

Милли глубоко вздохнула. «Ну, давай же!» — сказала она себе.

— Я хотела тебя предупредить. Ты сегодня должен вовремя вернуться. Мне нужно уйти.

— Куда?

— У меня встреча с одним старым приятелем, — как можно более таинственно ответила Милли, стараясь справиться с подступающей дурнотой.

Тим пожал плечами и ушел. Милли слышала, как закрылась дверь. Пожалуй, зерно заронено.

Она сидела на полу ванной. Такой изнурительной утренней тошноты у нее еще не было. Уж не переживания ли из-за Тима ухудшили состояние? Она чувствовала, что что-то не так, и знала — что бы это ни было, беременность тут ни при чем.

«Да мне от этого ничуть не легче, — с горечью думала она. — Я с нетерпением ждала, когда снова стану сама собой: не просто матерью, а самостоятельным человеком. Я забыла многие приемы: как говорить, чтобы голос не был визгливым, а улыбка чтоб была не как у Мэри Поппинс; как смотреть на кого-то, чтобы глаза при этом не бегали от стараний уследить то за одним ребенком, то за другим; и как говорить на темы, не имеющие отношения к детям.

Это трудно, поскольку десять лет я была матерью и больше ничего не делала. Но я буду работать над собой. Да я уже начала. Даже нашла время, чтобы читать газету каждое утро, чего не могла себе позволить, когда дети были дома.

Но теперь этому пришел конец. Все утро меня тошнит, а остальную часть дня я буду заниматься тем, что должна была сделать утром. А потом мне надо притвориться, будто я куда-то ухожу, чтобы вызвать у Тима ревность.

Кажется, я схожу с ума. Мне нужно с кем-то поговорить. Чтобы кто-то выслушал, какие у меня проблемы. Чтобы этот человек видел не только какая у меня прическа. Чтобы кто-то сказал мне, что я поступаю правильно, а если нет, то предложил бы что-то другое.

Мне нужна Фиона».


Фиона сидела на кухне и держала в руках чашку теплого чая, который она заварила себе из пакетика. Она получила от этого какое-то извращенное удовольствие, однако оно не вполне компенсировало огорчения минувшего вечера.

Грэм пришел домой с двумя букетами цветов — один для нее, другой для Дафны. Фиона посмотрела на него с удивлением. Она знала, чего стоил ему подобный жест великодушия, поскольку он ненавидел ее мать. Она тепло обняла мужа, пытаясь заглушить настойчивый голос, вопрошавший, не перестарался ли он, а если да, то зачем.

— Смотри-ка, мама! Смотри, что Грэм тебе купил.

Особенно впечатляющий букет лилий Грэм вручил Дафне, которая неловко сидела на стуле с прямой спинкой. Он быстро поцеловал ее в щеку, после чего подал цветы.

«Такие красивые», — подумала Дафна. Ей захотелось расплакаться от этого знака внимания, особенно учитывая то, что зятю, должно быть, ненавистен ее приезд. Но она не имела права расслабляться. Стоит только потерять контроль над собой, как знать, что она потом скажет или сделает? Поэтому она крепко поджала губы и взяла цветы.

— Спасибо, — сказала она. — Но я не могу находиться рядом с ними. Пыльца лилий оставляет ужасные пятна. Их ничем не вывести. Фиона, поставь цветы в вазу и убери подальше, чтобы они ничего не испачкали.

Это прозвучало резче, чем она предполагала. Так всегда происходило, а почему — она и сама не знала. В шесть вечера она приняла лекарство, боль поутихла, и Дафна, видно, решила возместить недавнее проявление слабости, сообщив голосу твердые нотки. Ей просто не хотелось, чтобы Фиона подумала, будто она совсем ослабла и выжила из ума.

Но дело всегда кончалось тем, что она говорила самые настоящие грубости. Она пыталась изменить себя, но не могла. «В моем возрасте это невозможно», — мысленно обращалась она к членам своей семьи, когда они смотрели на нее, будто сожалея о ее затянувшемся пребывании на этой планете. Но она молчала. Она никогда не разговаривала на эту тему ни с кем из своих детей, а теперь уже было слишком поздно начинать.

Грэм проглотил обвинения в неблагодарности, которые грозили выплеснуться наружу. Ему хотелось сказать, что Дафна склочная женщина и ужасная мать, но он пожалел Фиону.

А вот Фиона не собиралась оставлять это просто так.

— Почему ты хотя бы раз не можешь быть любезной с Грэмом? Почему бы тебе просто не сказать: «Они красивые. Большое тебе спасибо за то, что ты приветил меня в своем доме. Спасибо за то, что переделал весь дом, чтобы мне было удобно. Спасибо, что не отослал меня в дом для престарелых». Между прочим, все твои сыновья и невестки просто мечтают тебя туда отправить.

Дафна и сама собиралась поблагодарить зятя, но не могла, особенно теперь, когда Фиона опередила ее. Только начнешь делать и говорить, что тебе велят, — конец твоей независимости. Потом можешь просто умирать.

— Я сказала «спасибо», — сдержанно проговорила она. — Прошу прощения, если вы ожидали восторженных речей. Я и не знала, что нужно благодарить членов своей семьи за каждый пустяк, который они для меня делают. Не помню, чтобы ты благодарила меня за все то, что я сделала для тебя.

Это было обычное вступление к типичной ссоре между матерью и детьми. Фиона знала его наизусть. Иногда у нее появлялся соблазн записать на пленку свой текст, чтобы в следующий раз, когда возникнет конфликт, можно было просто включить запись, и пусть она звучит, чтобы ей не нужно было утруждаться или даже находиться в этой комнате.

Но она решила, что не даст испортить сегодняшний вечер. Весело не будет, но пусть он хоть пройдет цивилизованно. Надо позвать детей. Они точно смогут сдержать Дафну.

— Раз уж это твой первый вечер у нас, то давай поужинаем вместе, — непринужденно произнесла она. — Дети! Накрывайте, пожалуйста, на стол!

Веселый топот четырех пар ног, раздавшийся на лестнице, снял напряжение у собравшихся на кухне. Фиона включила плиту, чтобы та разогревалась.

На кухню вошла Ребекка, их старшая, и лицо Дафны расплылось в улыбке.

— Привет, дорогая. Ты сделала домашнее задание?

— Да, бабушка. Мама, у меня есть время до ужина сыграть с бабушкой в карты?

— Конечно, целых десять минут.

Дафна проворно поднялась и пошла за своей ненаглядной внучкой в гостиную.

— Тебе не кажется забавным, что Ребекка — ее любимица, а ведь именно она похожа на тебя больше других? — спросил Грэм, впервые осознав этот факт.

— Не говори глупости! Просто Ребекка ведет себя с ней терпеливее других и не раздражает ее. Всем нравятся послушные дети. Поэтому она никогда не любила меня. И до сих пор не любит.

Грэм обнял ее:

— Любит. Только не знает, как это сказать или показать. Но это ее потеря.

— А что она потеряла?

— Тебя.

Фиона закрыла глаза, не зная, что ответить. Иногда доброта мужа казалась ей чрезмерной. Это было нежелательное наследство ее матери, которая тоже не умела с благодарностью принимать, что дают. Все годы замужества она настраивала себя на то, что должна просто позволить Грэму любить себя. Однако в присутствии матери это казалось трудноосуществимым. Она уже засомневалась в его любви. Прервав размышления, Фиона игриво подтолкнула его к двери:

— Иди переоденься. Вот попадет пыльца от лилий на твой костюм, что будем делать?

Прежде чем оставить ее одну на кухне, Грэм сделал вид, что обиделся. Этот вечер прошел не лучше других, хотя ужин был замечательный. Дафна была снисходительна по отношению к детям, хотя те вели себя хорошо. Вместе с тем она то и дело задевала Фиону и Грэма, отменяя все их замечания, чтобы дети доедали все, что у них на тарелках, не разговаривали во время еды и вообще вели себя как люди, а не как существа в каком-нибудь документальном фильме Дэвида Аттенборо.

После ужина Дафна зашла к каждому ребенку в комнату и прочитала сказку. Фиона слышала голос матери по «радио-няне»[28], которая включалась на ночь. Она вспомнила, как мать читала ей по вечерам. Интересно, когда это прекратилось и почему?

Дафна тоже вспоминала те вечера, но она-то знала, когда это закончилось. Однажды, когда Фионе было восемь лет, она пришла из школы и заявила, что теперь сама умеет читать и не хочет, чтобы это делала мама.

То была обычная детская жестокость, которую родители хотя и ожидают от своих чад, но, тем не менее, обижаются. Вот почему Дафна столь дорожила возможностью возобновить эту традицию с внуками.

Потом она спустилась к Грэму и Фионе, которые все еще сидели в гостиной, обсуждая, как прошел день у Грэма. Когда Дафна вошла, оба умолкли, тотчас дав ей почувствовать, что она здесь чужая. Она не завидовала их близости. Даже была рада за Фиону. Все ее сыновья сделали довольно скучный выбор, и она наблюдала, как они преждевременно старятся, понимая, что довольствуются посредственностью и ничего не могут с этим поделать.

— Ладно, я пошла спать, — коротко произнесла она.

— Но еще только полдевятого, — возразила Фиона. — Ты ведь, кажется, не ложишься раньше одиннадцати-двенадцати?

Но Дафна уже поднималась по лестнице, с трудом преодолевая каждую ступеньку.

— Вы же не хотите, чтобы я вам мешала. Мне и в моей комнате будет неплохо, — бросила она на прощание.

Ей послышались скулящие нотки в своем голосе, и она возненавидела себя за это, да так, как вряд ли это удалось бы кому-либо другому. Это вышло непроизвольно. Все свои усилия она направляла на то, чтобы ее непослушные конечности двигались так, как она этого хочет. А голос мог бы и сам о себе позаботиться, а если он прозвучал жалостливым и одиноким, что ж, она старая женщина, ей и самой не доставляет радости быть такой.

Остаток вечера Фиона изливала свое раздражение на Грэма, который воспринимал это недовольство как часть семейной жизни, к которому давно привык. На следующее утро она подумала, что не надо было так набрасываться на него. Ему ведь труднее, наверное, еще и потому, что это не его мать. Но он так хорошо умеет слушать и так терпелив.

Ее снова поразило, как он далек был от нее весь вечер. Тогда она решила приписать это перспективе совместного проживания с Дафной, но сейчас не была в этом уверена. Обычно, когда речь заходила о теще, он произносил ничего не значащие слова, обязуясь терпеть ее выходки и поддерживать жену во время этого испытания, однако она ожидала и вспышки неповиновения.

Какой смысл спрашивать его, что произошло. Он все равно ничего не скажет. Если только проблема не из тех, что может иметь какие-то последствия для Фионы или детей. Пусть он разберется с нею сам.

И пожалуй, было бы совсем неплохо, если бы это оказалось чем-то несущественным. Но все равно ей лучше быть в курсе, потому что, как показывает опыт, несущественные проблемы имеют обыкновение разрастаться, если их не подавить в самом начале.

Фионе захотелось с кем-то поговорить об этом, узнать, не кажутся ли со стороны ее опасения глупыми. Вот Милли тревожилась насчет Тима и чуть не сошла с ума. Нужно, чтобы за это дело взялся тот, кто знает и ее, и Грэма. Нужно выплеснуть все это, не подвергая цензуре и не фильтруя, и даже не пытаясь самой во всем этом разобраться.

«Мне нужен человек, который направит поток сознания в связное русло всех моих нынешних переживаний, — думала Фиона. — И еще мне нужно, чтобы этот человек подсказал мне, что делать.

Мне нужна Тесс».


Грэм согласился с тем, что Фионе совершенно необходимо делиться всеми подробностями своей жизни с ним, а также со своими подругами. И с домработницей. И с парикмахером. И с любым совершенно незнакомым человеком, который находится рядом с ней больше полуминуты.

Но он-то другой. Она всегда это за ним замечала. Он никогда не скрывал своей нелюбви к бесконечным признаниям, поэтому ей не нужно удивляться, что он сейчас не готов делиться с ней своей недавно обозначившейся проблемой. И потом, даже если он и из тех, кто все выкладывает своей жене, об этом он ей не расскажет.

Придя на работу, он обнаружил еще одно письмо на свое имя. Он открыл его, страшась непредвиденного, но не в силах стереть сообщение, не прочитав. А именно это ему и следовало бы сделать.


Привет, Грэм!

Не знаю, получаешь ли ты эти сообщения. Мне приходится посылать их через компьютерную фирму, потому что прямо на твой электронный адрес они не попадают.

Я полагаю, что ты читаешь их, но не хочешь отвечать. Ладно, может, тебя это совсем не интересует. Тогда просто ответь мне электронным письмом и так и скажи, тогда я перестану преследовать тебя. Уж я-то помню, как ты ненавидел, когда я доставала тебя!

Но если ты беспокоишься насчет встречи, то не стоит. Мне хочется, чтобы ты просто написал мне, хочется узнать, что сталось с твоей жизнью (твоя биография на сайте довольно скудная!) и не жалеешь ли ты о чем-нибудь. А вот я жалею.

Просто мне кажется, что если мы проясним ситуацию относительно того, что произошло так много лет назад, я смогу жить дальше. Сейчас я немного притормозила. Дела идут не блестяще, и это неизбежно заставляет меня оглянуться на то время, когда все было так хорошо, что лучше и не бывает.

Ну да ладно, это моя последняя попытка. Если напишу снова, то, наверное, приближусь на опасное расстояние к территории сталкера! Так что теперь сам решай.

С любовью, Кристина


«Будь дома все хорошо, мне бы, наверное, легче было сопротивляться, — подумал он. — И дело не в том, что у меня не было возможности помешать Дафне перебраться к нам. В конце концов, это было мое решение. Я сделал это ради Фионы, потому что люблю ее. Да, не так, как Кристину, но это настоящая, зрелая любовь.

Просто мне хочется поговорить с кем-то обо всем этом. Да, знаю, я всегда утверждал, что не приемлю всех этих разговоров о собственных чувствах, считающихся обязательными в нашем поколении. Но, возможно, будет полезно что-то прояснить в голове, разложить все проблемы по полочкам, каждой отвести свое место, пока они, сваленные в кучу, не принялись влиять друг на друга самым пагубным образом.

Фиону в это я точно не смогу посвятить, ведь она начнет переживать насчет Кристины. Еще подумает, что это нечто новое в наших отношениях, и будет ждать, что я только это и буду с ней обсуждать. Упаси бог.

С Тимом я не могу говорить, потому что он настолько увяз в своих собственных возвратах в прошлое, что непременно станет подзуживать меня, чтобы и я делал то же самое.

Макс? Макс мне нравится. Он немного похож на меня, держится сам по себе и позволяет Тесс командовать. Но ему меньше всего хочется иметь дело с чужими проблемами.

Это должен быть человек не из нашего круга. Человек, который знает меня, но не будет в дальнейшем оказывать давления на мою жизнь. Вообще-то был только один человек, которому я полностью открывался. Разумеется, я поплатился за это, так что не готов снова рисковать. Но вот открытости мне не хватает.

Мне не хватает Кристины».

8

— Ну и как прошел урок? — спросила Хитер.

Тесс тяжело вздохнула:

— По-моему, учителей начальной школы нужно канонизировать. Если только они не принимают наркотики, что, судя по статистике, маловероятно, терпением они наделены сверхъестественным. Не пойму, почему они не избивают половину детей до потери сознания.

— Наверное, потому, что это противозаконно, — заметила Хитер. — Может, они мысленно и колотят их до потери сознания, а свой гнев, как и все другие люди, вымещают на супругах.

— Звучит правдоподобно, — сказала Тесс.

У нее были занятия со вторым классом, с шести- и семилетками. Мисс Блоуэрс рассказала ей, на что эти дети способны.

— Многого от них не ждите, — предупредила ее директриса. — Детишки довольно живые, и мы лишь пытаемся их угомонить с помощью некоторых несложных упражнений. Попробуйте научить их контролировать свое дыхание. Пусть это будет весело и просто, и успех обеспечен!

Тесс это понравилось. Она была уверена, что после требовательных женщин, с которыми проводила занятие накануне, это будет легкой прогулкой. Она приветствовала класс голосом, с которым матери обращаются к своим детям.

— Итак, ребята, меня зовут миссис Кин. Давайте Дружно поздороваемся: «Доброе утро, миссис Кин».

— Доброе утро, миссис Кин, — произнесли дети.

Им было скучно, но они подчинились. Тесс показалось, что с ними можно будет справиться.

— А теперь я хочу, чтобы вы все попробовали стать деревьями, поэтому встаньте и поднимите руки как можно выше. Ну, давайте, выше, выше, выше.

Но едва она попыталась сама поднять руки, как боль заставила их опуститься. Она и забыла, что еще не пришла в себя после своей первой попытки преподавать. И тогда она решила прибегнуть к уловке, которая так удалась с женщинами. Подбодряя и поправляя учеников, она прошла по классу, пока не выделила одного из них.

— А теперь посмотрите на… как тебя зовут, дорогая?

— Давакурунибаджети, — ответила девочка.

Тесс показалось, что она услышала именно это.

— Какое красивое имя! — сказала она, не решаясь повторить его. «И почему тебя не зовут Джулией, или Кэтуизл, или как-нибудь еще, чтобы я могла обратиться к тебе по имени?»

— Все посмотрите на… эту умную девочку.

Ученики послушно посмотрели на умную девочку, которая тянулась вверх и одновременно наклонялась вперед.

Наконец какой-то мальчик поднял руку:

— Мисс!

— Да? — откликнулась Тесс, радуясь возможности отвлечься от девочки с самым длинным именем на свете.

— А вы можете завести ноги за уши? Моя мама говорит, что последняя преподавательница йоги могла это сделать. И я тоже могу. Смотрите.

Он сел, поднял ноги и небрежно завел их за голову. Тесс стало не по себе. Она вспомнила, какую боль испытывает, даже когда поворачивает голову.

— Ты очень умный мальчик, — сказала Тесс, возненавидев и этого ребенка, и его мать.

— А моя мама вчера была у вас на занятиях и сказала, что вы никуда не годитесь, — заговорила другая девочка. — Она считает, что сами вы ничего не можете, поэтому заставляете все делать других.

«И этого ребенка ненавижу, и его мать тоже, — подумала Тесс. — Вот и провалился мой замысел».

— Иногда мамы говорят не то, что имеют в виду, — произнесла она слащавым голосом.

Девочка с сомнением посмотрела на нее:

— Моя мама именно это и имела в виду. Она рассказала об этом моему папе, а она всегда говорит «именно это я имею в виду», когда разговаривает с ним.

Тесс задышала так глубоко, как еще никогда не дышала. И тут у нее возникла мысль.

— А я вам сейчас покажу то, что ваши мамы не умеют делать.

Она скрестила пальцы и проверила теорию Макса о молчаливой молитве, о которой он накануне упомянул вскользь.

— Все лягте и закройте глаза. Руки положите на животики. Чувствуете, как они колышутся, когда вы вдыхаете воздух и выдыхаете его. А теперь дышите медленнее…

Чрез три минуты все ученики спали. Она села на пол и достала спрей для мышц, который купила по дороге в школу. Обрызгавшись им с головы до пят, она ощутила еще большую боль, чем испытывала до сих пор. Вслед за тем она приняла болеутоляющее средство, из тех, что «действуют быстро», как было написано на упаковке, и, сидя на полу, стала ждать, когда ее разбитое тело вернется к нормальному состоянию. Когда до окончания занятий оставалось несколько минут, она осторожно разбудила детей.

— Вы чувствуете, что отдохнули? — спросила она.

Дети не отвечали, потому что еще не отошли ото сна. Было такое впечатление, будто они в ступоре. «Вот и хорошо, — подумала Тесс. — На следующем уроке будут вести себя потише». Ребятишки вышли из зала в полуобморочном состоянии и направились в свой класс.

Тесс нагнулась, чтобы собрать в сумочку свои многочисленные лекарства, и тут у нее в спине что-то кольнуло, словно злой гоблин принялся быстро тыкать ее ножом — раз, раз, раз! Она тотчас выпрямилась. То есть мысленно выпрямилась. Ее тело упорно оставалось в согбенной позе старухи, отказываясь подчиняться.

— Помогите, — тихо произнесла она, ни к кому, в общем-то, не обращаясь.

— Стойте спокойно, — последовал ответ.

«Это я умерла, и за мной явился ангел, — подумала Тесс, вне себя от колик. — Надеюсь, через минуту я спущусь по этому туннелю к свету, и боль прекратится. Скорее же! Я уже готова умереть!»

Она почувствовала, как сзади ее обхватили двумя руками и бережно подвели к стулу, который чудесным образом появился у нее за спиной. Она с облегчением откинулась на жесткую спинку. И наконец открыла глаза, чтобы посмотреть в лицо своему спасителю.

Это был не ангел (если только «Френч коннекшн»[29] еще не начал поставлять майки для херувимов), но впечатление тем не менее производил весьма хорошее. Все лицо, по-видимому, было в морщинках незнакомца оттого, что он много смеялся, а волосы непослушно топорщились. Немного похож на Макса — таково было первое впечатление Тесс. Однако она быстро изменила свое мнение, пристальнее приглядевшись к нему.

Черные волосы ее спасителя, пусть и непослушные, были скорее курчавые, чем просто нечесаные, и были подстрижены так, чтобы казалось, будто они естественно ниспадают на уши. И хотя морщинки точно отражали его всегдашнюю готовность улыбнуться, темно-голубые глаза выдавали другую, более опасную готовность — к риску, к тому, чтобы решительно взяться за дело и зайти очень далеко. Ничего подобного у Макса не было.

Незнакомец был лишь на несколько дюймов выше Тесс, и она удивилась, насколько успокаивающе на нее подействовало то, что они почти одного роста. Годами задирая голову, чтобы взглянуть на Макса, она поняла, что различие в их с мужем росте стало казаться симптомом неравного положения в браке.

— Вы в порядке? — с тревогой спросил незнакомец, опускаясь перед Тесс на колени.

Тесс робко подняла голову и покачала ею из стороны в сторону, потом медленно выпрямила спину, сдержав стон. Собственную кончину она решила ненадолго отложить, хотя по-прежнему испытывала муки.

— Все хорошо, — прошептала она. — По-моему, я что-то растянула.

Мужчина посмотрел в сторону двери, в которую, ссутулившись, выходили последние коматозные дети.

— Знаете, а это мои ученики. Мне, пожалуй, пора. Стоит оставить их больше чем на несколько секунд, как они начинают ломать столы на дрова.

«Нет, сегодня они этого делать не будут, — гордо подумала Тесс. — Еще хорошо, если дойдут до своего класса, не потеряв сознание».

— Вы идите, — сказала она — Через минуту я приду в себя.

«Только ты уйдешь, и я съем еще несколько таблеток. У меня их много, должна же я найти сочетание, которое меня не убьет. А если убьет, значит, так и надо».

Мужчина, похоже, не хотел уходить, однако поднялся.

— Если вы уверены… Между прочим, меня зовут Джерри Ньютон. Мы не представились друг другу.

— Тесс Кин. Я бы пожала вашу руку, но не могу поднять свою. Вам пришлось бы сесть мне на колени, но в таком случае я закричала бы, потому что и это причиняет мне боль.

— Не соблазняйте меня, — сказал Джерри, потом подмигнул и ушел.

Тесс с удивлением смотрела ему вслед. Он шел походкой парня не робкого десятка. Джерри обернулся и посмотрел на нее, не удивившись тому, что она так пристально провожает его глазами. Только сейчас Тесс обратила внимание, как крепко он сбит, что тоже подействовало на нее успокаивающе. Если Макс всегда довлел над ней, глядя на нее сверху, этот мужчина, казалось, мог согреть ее, прижавшись к ней, как ребенок.

Она покачала головой, вытесняя этот образ и чувствуя себя немного виноватой оттого, что позволила ему флиртовать с ней. Она даже забыла о боли. Болеутоляющее средство заволакивало сознание приятным дурманом, и она поймала себя на том, что думает об этом мужчине. И тут же перестала о нем думать, потому что с ее стороны это было несерьезно. Она ведь замужем. И снова стала думать о нем.


— По-моему, с твоей стороны это было очень изобретательно, — с восхищением произнесла Хитер.

Тесс изложила укороченную версию случившейся с ней катастрофы, ничего не сказав о своей боли и диком обвинении чьей-то матери относительно неумения Тесс преподавать йогу. Ах да, и о Джерри Ньютоне она тоже умолчала.

— Просто мне показалось, что им нужно успокоиться. Попривыкнут ко мне, вот тогда начну предпринимать дальнейшие шаги, — прибавила Тесс из опасения, что покажется недостаточно профессиональной, каковой и была на самом деле.

Замечания маленькой девочки все не давали ей покоя. Она знала, что ей придется столкнуться с чем-нибудь подобным, если у нее достанет уверенности (или наглости) продолжать начатое.

Тесс глубоко вздохнула:

— Я хочу, чтобы ты была совершенно честной со мной. Как, по-твоему, прошли вчерашние занятия?

Хитер обдумала вопрос:

— Не «супер», но и не плохо. Для тебя это был первый раз, поэтому, я думаю, все нужно приписать нервам. Ты, кажется, говорила, что не занималась преподаванием после того, как забеременела?

Тесс кивнула, стараясь не покраснеть, поскольку ей повторили ее же лживые высказывания.

Хитер пожала плечами:

— У тебя мало практики. Чтобы вернуться к нормальному ходу вещей, тебе понадобится несколько недель, а у дам уйдет несколько недель на то, чтобы привыкнуть к тебе. Последняя преподавательница была как цирковая акробатка, она могла вывернуться буквально наизнанку.

Тесс помрачнела при мысли о том, что и ей придется повторить подобное. Неудивительно, что она кажется настолько безнадежной. Но и по меркам любительницы она тоже никуда не годится.

Хитер заметила, что у Тесс вытянулось лицо.

— Нет-нет, ты так не думай. Нам всем казалось, что мы совершенно ни на что не способны. Да никто из нас никогда не повторит то, что делала она. Просто мы иначе скроены. Поэтому лучше заниматься с человеком, которому мы можем подражать.

— Я думаю, не все женщины так считают, — жалко произнесла Тесс.

Доброта Хитер расстроила ее. Ей сделалось еще хуже оттого, что она так долго обманывает людей. Она захотела во всем сознаться и сказать, что из нее такая же преподавательница йоги, как летчик-испытатель.

Но потом она вспомнила о куче пришедших счетов. Потребность семьи в деньгах важнее принципов. Если они с Максом когда-нибудь заработают достаточно денег, чтобы начать снова придерживаться принципов, то первое, что она сделает, это посоветует на свое место опытную преподавательницу йоги. А потом пригласит всех учениц на ужин. И попросит у Хитер прощения.

Но денежная проблема пока существует.

— А в чем проблема? — спросила Хитер.

Тесс насторожило очередное проявление способности Хитер читать чужие мысли.

— Да у тебя же все на лице написано, — улыбнувшись, сказала Хитер.

— Раньше я и не думала, что мои мысли можно прочитать на лице, — сказала Тесс. — Уверена, что кое-кто догадывался о них иным способом.

Хитер пожала плечами:

— Может, другие не слишком большое внимание обращали на твое лицо. А может, тебя просто слушали, полагая, будто все то, что ты говоришь, и есть точное выражение твоих мыслей.

Тесс удивилась:

— А может, именно так и было?

— У тебя такая забавная привычка делать паузу, ну очень небольшую, прежде чем отвечать на вопрос, будто тебе нужно получить одобрение откуда-то свыше.

— Нет, не нужно, — сказала Тесс, как бы оправдываясь.

И тут она вспомнила о своем неосознанном решении не говорить о знакомстве с учителем, обернувшимся легким флиртом. «Неужели я все время так делаю — сама того не ведая, подвергаю цензуре свои ответы?» — подумала она.

— Да, именно это ты и делаешь, — настойчиво продолжала Хитер. — Мой муж все время так поступал и, как и ты, отрицал это. Он не осознавал этого, просто такая у него была привычка. Единственная разница в том, по какой причине вы оба это делаете. Мой муж это делал потому, что был фантазером и вруном. И кончилось дело огромными денежными проблемами. Он настолько привык фильтровать слова, боясь изобличить себя, что стал делать это механически. Он поступал так даже тогда, когда нечего было скрывать.

— Ну, а почему же я это делаю? — спросила Тесс, все еще не уверенная, что так и есть на самом деле.

— Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы ответить на этот вопрос, хотя и убеждена, что не в силу таких же скрытых причин. Тут тебе самой решать.

«Отлично, — подумала Тесс. — Еще и это я должна решить».


— Привет, это я!

Тим чуть трубку не выронил. Он как раз думал об Элисон, а она взяла и позвонила. Это убедило его в том, что между ними существует какая-то космическая связь. Если бы он раскинул мозгами, то понял бы, что думает об Элисон постоянно, к тому же она говорила, что позвонит сегодня, так что совпадение было практически гарантировано.

— Я думал о тебе, — сказал он, понизив голос, чтобы товарищи по работе не могли слышать его.

— Знаю.

Путешествие Тима в романтическое безумие продолжалось.

— Правда? Это удивительно. Мы все время делали это в школе, помнишь?

— И не только тогда. Когда я ушла от тебя, то иногда оказывалась в самом неподходящем месте, в пустыне или высоко в горах. Я думала о тебе и воображала, что и ты делаешь то же самое.

Поскольку после того, как Элисон ушла от него, Тим два года только о ней и думал, он не удивился услышанному, увидев в этом доказательство того, что сама судьба или какая-то другая сила не разлучала их столь долгое время.

— Когда освободишься, подойди на минутку, Тим!

Голос одного из директоров прозвучал так, точно иголка заскользила по пластинке с сентиментальной музыкой, звучавшей во время этой сцены.

— Извини, Элай, не могу долго говорить. У нас тут много дел.

— Понимаю. У меня тоже всего несколько минут. Я лишь хотела спросить, когда мы снова встретимся.

Романтическая мелодия, звучавшая в голове, тотчас сменилась заставкой к фильму «Челюсти». Ибо если Тим и вел себя, как подросток, его внутренний музыкальный редактор всесторонне анализировал происходящее и точно знал, что происходит.

— Я еще об этом не думал, — сказал он.

То была заведомая ложь, поскольку за личиной безумца, пытающегося сыграть роль героя-любовника, ловко скрывался другой Тим, терпеливо ожидавший взаперти, когда его выпустят на свободу.

Кто из них настоящий Тим — вот вопрос, в котором оба Тима должны были разобраться, прежде чем принимать судьбоносные решения.

У Тима перед глазами вдруг возник образ Милли. Даже когда он закрывал глаза, тот не исчезал. Это была старая фотография, сделанная еще до того, как у них появились дети. Тим едва узнал ее. Как это ни смешно, но она немного похожа на Элисон. Раньше он этого никогда не замечал, а заметив, забеспокоился.

Интересно, с кем это она встречается сегодня вечером? У них общие знакомые. Обычно она говорит: «У меня встреча с Тесс и Фионой» или: «Я встречаюсь с Джилл, с которой раньше работала». И никогда — «со старым приятелем». Странно. Но потом образ исчез так же быстро, как появился.

Возникла другая картинка. Семейный снимок — четверо детей и он. Всюду руки, ноги. Неразбериха. Он помнил, когда сделали эту фотографию. Когда они все были счастливы. Это было в отпуске. Все были загорелые, непричесанные и беспечные.

Он мысленно закрыл пальцем свое изображение на фотографии, просто чтобы посмотреть, как остальные будут выглядеть без него и каково ему без них. Он почувствовал, что что-то не так. Но и не совсем плохо.

— Ты меня слушаешь, Тим?

Как только он услышал голос Элисон, все картинки исчезли.

— Извини, я задумался. Мне все это кажется не очень хорошей идеей.

В трубке замолчали.

— Алло? — произнес он.

— Теперь я задумалась, — печально произнесла Элисон. — Я понимаю, что тебе это трудно. Это моя вина. Прости.

И она положила трубку.

Тим пришел в ужас и немедленно перезвонил.

— Прошу тебя, не вешай трубку! Это я должен извиняться. Я такой неуравновешенный, но это ты уже знаешь.

Элисон ничего не сказала. Тим торопливо продолжал:

— Мы ведь не делаем ничего предосудительного, правда? Просто разговариваем, вспоминаем старые времена. Так что давай еще раз встретимся. Может, завтра?

На этот раз, отбросив нерешительность, Тим сказал, что попытается отпроситься на всю вторую половину дня. Элисон, к его облегчению, казалось, была довольна.

На самом деле она была более чем довольна. Повесив трубку первой, она поняла, что это было похоже на игру, но игра удалась, и Тим перезвонил ей, преисполненный энтузиазма.

«Он изменился, — подумала она. — Вот и хорошо. Я всегда смогу заставить его делать то, что захочу».

* * *

— Привет, Тесс, это Фиона. Сейчас десять часов. Может, перезвонишь мне, когда вернешься? Спасибо.

— Это снова я. Сейчас половина двенадцатого. Твой мобильник отключен. Так мы увидимся? Перезвони мне, я дома.

— Правильно догадалась, это опять я. Одна из нас ошиблась, возможно, это я. Я думала, мы встретимся сегодня, а ты собиралась позвонить, чтобы назначить время, как только разберешься со своими делами. Все равно перезвони мне, я бы хотела поболтать.

«Черт, черт, черт. Это моя ошибка, а не твоя», — подумала Тесс. Она совсем забыла, что надо бы пригласить Фиону с Милли. Переехав в конце недели, она утратила всякое чувство времени. Заведенный порядок нарушился, все прежние связи оказались оборваны.

Она и сама не понимала, как стала зависеть от программы, к которой была привязана с утра. В течение нескольких лет она и Фиона (а иногда и Милли) жили по заранее составленному расписанию: по понедельникам — кофе в «Органик», по вторникам — совместный поход в большой продуктовый магазин, по средам — кофе у одной из них дома, по четвергам — домашняя скука, по пятницам — обед в каком-нибудь приличном месте.

Даже на то, чтобы сообразить, что сегодня вторник, у нее ушло несколько секунд. Теперь она каждый день проводила в каком-нибудь новом месте. Она полагалась на Хитер, которая взяла на себя труд помочь ей обжиться в новом районе, показать, где что, подсказать, куда можно ходить, а куда не следует. Но она полагалась на Хитер и в другом смысле тоже. Хитер была ее подругой здесь. Фиона — подругой в другом месте. Ей было необходимо разделить их. Она любила Фиону как сестру, но не могла обсуждать с ней свои нынешние проблемы.

Если бы она рассказала ей о новых счетах, которые пришли этим утром, Фионе бы просто захотелось дать ей денег, а это могло бы повредить их дружбе. А что касается йоги, то ей показалось бы это чересчур странным — Тесс по-прежнему испытывала на этот счет чувство неловкости. И еще она думала, что будет нечестно по отношению к Максу, если она скажет о нем что-нибудь негативное, когда пары знают друг друга так хорошо.

Но это не повод, чтобы забыть о договоренности. Она тотчас подняла трубку.

— Алло? — ответила Дафна, явно задыхаясь.

Тесс поняла, что она и о Дафне забыла.

— Миссис Гуинн! Здравствуйте! Это Тесс, подруга Фионы. Как вы устроились?

— Я знаю, кто вы. Мне бы не хотелось, чтобы вы все обращались со мной как с дурой.

Теперь Тесс поняла, почему Фиона так стремилась увидеться с ней. Ее удивляло, что Дафна все еще жива. Любая дочь уже давно задушила бы эту женщину.

— Фиона дома? — терпеливо спросила она.

— Нет, ее нет.

— А вы не знаете, где она?

— Она не обязана мне докладывать. Я не тюремный надзиратель.

— Попробую позвонить по мобильному. До свидания.

Тесс положила трубку, прежде чем высказать все, что она думает об этой женщине.

«Почему я так себя с ней вела? — спросила Дафна у самой себя. — Почему мне обязательно нужно было говорить гадости? Но это не моя вина. Я почувствовала это в ее голосе, как с ребенком со мной разговаривала. Вот это-то меня и разозлило. Почему подруги Фионы не могут общаться со мной нормально? Спросили бы у меня, что я думаю о том, об этом, что читаю, еще что-нибудь. А она вообразила, будто я жалкая старая кляча. А ведь это не так. Совсем не так».

«Жалкая старая кляча», — думала Тесс, набирая номер мобильного телефона Фионы, которая сразу же ответила.

— Фай! Это Тесс. Слушай, прости меня насчет сегодня. Тут столько всяких дел. Я еще не разобрала вещи, Макса никогда нет дома, а я ищу работу.

— Все в порядке, — ответила Фиона. — Я понимаю. Мы можем встретиться, когда ты со всем разберешься.

«Это у нее холодок в голосе или мне так показалось?» — подумала Тесс и спросила:

— А ты сейчас где? Если недалеко, может, встретимся?

— Я у Милли. Давай пока отложим. Пока ты сюда доберешься, нам нужно будет идти в школу. Встретимся как-нибудь на этой неделе.

— Тогда ладно, пока.

Вешая трубку, Тесс почувствовала себя оскорбленной. Думая о Фионе и Милли, она чувствовала себя еще и отвергнутой, что было уже слишком, потому что Тесс и с Фионой дружила, да и со своей новой приятельницей поддерживала отношения.

«Связи на стороне у меня никогда не будет, — думала Тесс. — Столько из-за этого сложностей». Она взглянула на счета, лежавшие на столе. Казалось, на всех черными чернилами поверх больших сумм было написано: «Оплатить немедленно».

«Но при этом у меня такое чувство, будто интрижка — единственная сложность, которой мне сейчас в жизни и не хватает», — подумала она.


— Как по-твоему, а у Грэма нет интрижки?

Милли рассмеялась, но тут же посерьезнела, увидев озабоченное лицо Фионы.

— Я могу тебе ответить, не зная фактов. У Грэма нет ничего подобного. И никогда не будет. Если бы мне пришлось выбирать мужчину, который не из таких, то это был бы Грэм.

— Ты хочешь сказать, что никто его не захочет? Или что Грэм зануда? — возмутилась Фиона, заступаясь за мужа.

Она всегда подозревала, что ее подругам он казался скучным.

— Ну конечно нет, — ответила Милли.

Ее утомляло то, что все время нужно кого-то поддерживать. Она от этого изводилась, особенно потому, что и сама нуждалась в серьезной поддержке. Почему бы Фионе не излить душу Тесс?

— Прости, Милли. Мне не хотелось тебе грубить. Я знаю, о чем ты. Я и в самом деле не думаю, что он способен на что-нибудь подобное, но он явно чем-то увлечен. Просто ума не приложу, чем он озабочен. Если только это не любовница, что, я согласна, маловероятно.

Милли пристально посмотрела на нее:

— Когда я говорила тебе, что меня беспокоит Тим, ты посоветовала, чтобы я побеседовала с ним, провела с ним какое-то время. Ты дала мне почувствовать, будто это моя вина, что я не нахожу с ним контакта. Теперь ты оказалась в таком же положении, и я могу только повторить твои слова.

Трудно сказать, кто из них больше ужаснулся этой злобе. Это была первая неприятная вещь, которую Фиона когда-либо слышала из уст Милли, и ей не понравилось, что агрессия направлена против нее.

— Ради бога, Фиона, прости меня. Мне не нужно было этого говорить. Я не это имела в виду.

Вообще-то именно это она и имела в виду, просто не сдержалась.

Фиона решила быть снисходительной и приняла извинения.

— Значит, Тим все еще немного увлечен? — мягко спросила она.

Милли жалко кивнула:

— Все гораздо хуже.

Она уже собралась было рассказать Фионе, что задумала, но не нашла в себе сил сопротивляться неизбежным возражениям со стороны подруги.

— Может, это просто кризис среднего возраста? — высказала предположение Фиона, потому что чем больше она думала об этом, тем более вероятным ей это казалось.

— Если подумать, наши мужья одного возраста, у обоих четверо детей, оба давно на одной и той же работе, оба вынуждены заниматься переездом. Любой другой мужчина в их положении сбился бы с пути и увлекся бы кем-нибудь, но если такого выбора нет, то что им остается делать?

У Милли был озадаченный вид.

— А что, они не могут заняться тем, чем занимаемся мы? Пить кофе и есть пирожные, пока не затошнит?

— С мужчинами такого не проходит. Они иначе устроены. Вечно что-то замышляют. Да у них и выхода нет. Им бы только развлечься и не чувствовать себя виноватыми.

— Я все еще не понимаю, к чему ты клонишь, — сказала Милли, которую насторожили эти слова.

— А мы чем хуже? Они могли бы увлечься нами!

— То есть мы должны обменяться мужьями? — в ужасе произнесла Милли.

Фиона отпрянула:

— Ты что, с ума сошла? Конечно нет! Я говорю о том, чтобы добавить перца во взаимоотношения, вернуть романтику.

Милли сморщила нос:

— То есть не распускать живот и причесываться, прежде чем лечь спать?

Фиона пришла в отчаяние от того, как Милли представляет себе романтику, и глубоко посочувствовала Тиму.

— Это хорошее начало, — осторожно произнесла она.

Милли недоверчиво смотрела на нее. Ей не хотелось говорить, что она это уже пробовала, и как результат — ее растущий живот. Когда закончится эта беременность, она не станет добавлять перца во взаимоотношения с мужем, пока одного из них не стерилизуют. А может, и обоих, на всякий случай.

Фиона ждала ответа, но Милли уклонилась:

— Думаю, что оставлю это, пока не приедем в Прованс. Да, живот у меня станет еще больше, но в отпуске легче выяснять отношения, меньше нетерпимости.

Фиона подумала, что лучше бы Милли начала выяснять отношения прямо сейчас, но ничего не сказала.

— Ты все еще плохо себя чувствуешь? — спросила она, меняя тему.

— Очень плохо, но это еще не все, — ответила Милли. Она была благодарна, что подруга переключилась на другой предмет. Она села на табуретку и в отчаянии стиснула пальцы рук за головой.

— Что у тебя еще? — спросила Фиона, заволновавшись.

— Я вчера ходила на УЗИ.

Фиона в ужасе открыла рот:

— О боже! С ребенком все в порядке? Это из-за него? Я уже тебе говорила, чтобы ты сходила туда. Но ты меня не слушала…

— Дело в другом, — перебила ее Милли. — Но ты права. На УЗИ мне нужно было сходить раньше. Просто я не видела в этом смысла. К тому же в первые недели мало что можно определить. Я свое тело настолько хорошо знаю, что и сама могла бы сказать, есть ли какие-нибудь проблемы с беременностью, а если бы были какие-нибудь неприятности с ребенком, то они еще не обнаружились бы.

— Если с ребенком все в порядке, то в чем же проблема?

Милли посмотрела на фотографии четверых детей на стене кухни:

— Проблема в том, что у меня будет двойня.

* * *

— И что же это за место, Арчи? — спросил Макс.

— Я уже говорил тебе, это клуб. Называется «У Картера». Нужно туда вступить, но я устрою тебе членство, так что не беспокойся.

Макс усмехнулся. Он и не собирался беспокоиться насчет того, как войти в клуб, члены которого собираются в грязном помещении над рестораном. Да, он всегда о чем-то беспокоился. Все знают, что во время отпуска он мог поволноваться за исход теннисного матча между двумя незнакомыми людьми, но не до такой же степени.

— Налей себе чего-нибудь выпить, — гостеприимно предложил Арчи.

Он широким жестом указал на шаткий стол в углу, на котором стояли электрический чайник, банка растворимого кофе, коробка с чайными пакетиками, сухое молоко и сахар. Картину дополняли щербатые грязные кружки.

— Для бисквитов уже слишком поздно, — извинился Арчи. — Картер выпекает их до открытия ресторана, в двенадцать, но обычно их разбирают в первый час. Пойдем познакомимся с ребятами.

Он подвел Макса к стоявшим полукругом разномастным ветхим стульям, на которых сидели мужчины и обсуждали вчерашний футбольный матч.

— Лен, Гарри, Мики, Терри, Рав, Даврос, Билли, — это Макс, из новеньких.

— Старый приятель!

Макс не сразу узнал в улыбавшемся ему азиате Рава, человека, с которым познакомился в кафе, эксперта мирового класса по бомбейским винам. На этот раз на нем был джемпер с вышитым видом Нью-Йорка; башни-близнецы возвышались над окружающими домами, а значит, джемперу было больше двух лет. «Интересно, — подумал Макс, — вышивает ли это жена Рава или же ему вяжут свитера члены семьи в Бомбее, любящие новшества и освоившие производство уникального вина?»

— Вот мы и снова встретились, — сказал Макс, польщенный тем, что его узнали. — Значит, вы тоже член клуба?

— Да, — гордо сказал Рав. — Сюда приходят все местные предприниматели. Здесь мы создаем свою сеть.

Макс еле сдержал улыбку.

— Налей себе чего-нибудь выпить и бери стул, — сказал ему Арчи.

Макс подошел к столу и приготовил кофе. У него было такое чувство, будто его похитили инопланетяне и теперь он находится в космическом корабле, направляющемся в галактику, куда-то очень, очень далеко. Заливая горячей водой сероватый кофейный порошок, он услышал шепот Арчи:

— Да, он теперь с нами. Настойчивый, упорный парень. Много не говорит, но, по-моему, у него сейчас нелегкие времена. Думаю, надо бы его поддержать, может, даже помочь ему, как только узнаем, чем он занимался. Сразу видно: он не такой, как все.

Макс смутился, услышав ропот одобрения. Эти чужаки, над которыми он с такой легкостью посмеивался, оказались порядочнее, чем он заслуживал. Он судил о них по стульям, на которых они сидели, и по качеству кофе, который они пили. Эту привычку он приобрел за несколько лет изучения посетителей кафе «Органик». И вот куда его это завело.

Макс присоединился к собравшимся, присев на придвинутый для него стул. Он понимал, что это люди другого круга, однако его удивило, насколько легко и непринужденно вошел он в их компанию.

— Может, расскажете нам, чем вы занимались раньше? — спросил Рав.

Макс не сразу поверил, что им это действительно интересно. Однако, рассказывая им историю своего рухнувшего дела и нынешнего финансового кризиса, он утвердился в мысли, что находится среди друзей.

* * *

Дорогая Кристина,

прости, что так долго не отвечал на твои послания. Но ты ведь знаешь — я ничего не делаю импульсивно. Это всегда сводило тебя с ума! Думаю, тебе хочется знать, почему я не ответил раньше и почему наконец пишу сейчас.

Ты наверняка знаешь, что я женат и у меня четверо детей, все это есть на сайте. Я бухгалтер, и это ты тоже знаешь. Если все эти сведения кажутся тебе скудными, то это потому, что я только их решил сделать достоянием гласности. Это стороны моей жизни, которых я меньше всего стыжусь.

Так почему я колебался и не отвечал тебе? Мы оба одного возраста и, полагаю, оба уже покопались в душе, чем, я думаю, занимается всякий человек, когда ему перевалит за сорок. Ты начинаешь бояться старости, лишнего веса, седых волос (ну нет, только не ты!) и поэтому оглядываешься на прошлое. Так гораздо безопаснее!

Но тебе не удастся вспомнить меня, не воскресив воспоминаний о себе и о нас. Если откровенно, Крис, то когда я смотрю назад, прожитое пугает меня. Мне оно не нравится. Да что в нем толку! Назад не вернуться. Так зачем же тратить часы или годы на то, чтобы сокрушаться, насколько лучше сложилась бы наша жизнь, если бы мы были вместе.

Это не имеет смысла. Наша жизнь такая, какая она есть. Я доволен своей. Мне жаль, что твоя не сложилась. И не забывай, что ты сама сделала выбор.

Всего доброго.

Грэм


Он понимал, что письмо может показаться напыщенным и даже обидным, но тщательно все продумал. Ему не хотелось продолжать общение, однако под прошлым он не подводил черту. У него был соблазн возобновить отношения, как Тим, просто чтобы еще раз встретиться. Ему сейчас очень хотелось поговорить с Кристиной. Но здравый смысл удержал его от этой глупости.

«Нет, я поступил правильно, — сказал он про себя. — А теперь сотру ее адрес, чтобы у меня больше не возникало соблазна снова связаться с ней».

Однако это было сильнее его.


Тесс шла по супермаркету с калькулятором. Она прикинула, что не должна тратить на бакалею больше пятидесяти фунтов в неделю, но поскольку не знала, что сколько стоит, ей приходилось считать на ходу.

Она бросала продукты в тележку и думала, что очень скромничает, пока не сосчитала все и не убедилась, что уже набрала товаров на пятьдесят три фунта сорок девять пенсов, а ведь еще не добралась до сыра.

— Черт!

— Я тоже иногда разговариваю сам с собой. Но не с неодушевленными предметами — так далеко я еще не заходил.

Тесс обернулась и увидела учителя, с которым недавно познакомилась. Она покраснела оттого, что мужчина снова застал ее в унизительной ситуации.

— Джерри Ньютон!

— Я потрясен, — сказал он. — Вот уж не думал, что вы могли запомнить мое имя в том состоянии, в каком были сегодня утром.

— У меня отличная память. — (Интересно, до какой степени можно краснеть, чтобы не лопнули сосуды?) — И потом, я пытаюсь доказать, что у меня еще не совсем отшибло память.

— Так в чем же проблема? — указал Джерри на калькулятор.

Тесс стало не по себе. Ну не обсуждать же ей свои финансовые затруднения с этим человеком. Она всегда держалась того мнения, что говорить о деньгах неприлично.

— Попробую отгадать, — сказал Джерри, заметив ее смущение. — Вы набрали половину продуктов из списка, а денег не хватает?

Тесс еще сильнее покраснела. «Но я могу покраснеть еще больше, — подумала она, — это явно не предел. Либо у него развита интуиция, как у героя фильма Тома Хэнкса, либо он уже знает о моем финансовом положении. В учительской, должно быть, только обо мне и говорят».

Она просто зарделась от стыда.

Джерри с любопытством заглянул в ее тележку. Тесс была совершенно уверена, что в обществе так себя не ведут, но после своих недавних выходок не считала себя вправе кого-либо осуждать.

— Сколько вас? — спросил он. — Пятеро? Шестеро?

— Э-э-э… нет, нас трое. Я, мой муж и дочь.

Она и сама не знала, зачем отвечает на назойливые вопросы этого человека, но от него исходила такая неотразимая уверенность. Он взял положение — ее положение! — в свои руки, и она была рада этому натиску.

Джерри покачал головой и заохал.

— И все это для троих! Вы ведь новичок в этом деле, так ведь?

Тесс уставилась на него. Она почувствовала еще большую неловкость, но, по крайней мере, перестала краснеть.

— И часто вы комментируете личную жизнь людей, с которыми едва знакомы? — сердито спросила она.

— Очень часто. Это один из моих недостатков. А если подумать, то вообще один.

Тесс невольно улыбнулась и добродушно пожала плечами. Ситуация для нее была незнакомая, как и все, что происходило с ней в последнее время, но в этот раз, как ни странно, она чувствовала себя спокойно.

Джерри осторожно взял у нее тележку, развернул ее и повез назад, по пути выложив половину продуктов на полки. Тесс, не сопротивляясь, шла за ним и слушала, как он излагает азы науки делать покупки на ограниченные средства.

— Все эти упакованные фрукты и овощи можно вернуть назад. Покупайте их на развес, и на те же деньги их выйдет больше. Не забывайте про них, и ваши порции увеличатся. А о куриных грудках забудьте, берите бедрышки, добавьте морковки, которая выглядит не так красиво, но продается за полцены, и можно будет приготовить и пирог, и запеканку с овощами…

И он продолжал в том же духе, предложив Тесс вести подсчет на калькуляторе. На все это ушло минут двадцать, в ходе которых они несколько раз поспорили насчет плавленых французских сыров и свежевыжатого апельсинового сока, но в результате набрали на неделю еды на сорок семь фунтов двадцать пенсов.

— Вы могли бы на этом зарабатывать, — сказала Тесс изумленно. — Учили бы людей, как прожить на скромный доход.

— У меня уже есть такая работа, — сухо ответил Джерри. — Она называется «Как прожить на зарплату учителя начальной школы, снимая квартиру в центральной части Лондона».

Тесс обратила внимание, что у него нет корзинки.

— А что же вы ничего не покупаете?

— Потом этим займусь. Устал бороться с вашими экстравагантными буржуазными привычками.

Тесс резко обернулась в его сторону, чтобы убедиться, что он шутит. У него был серьезный вид, но вокруг глаз собрались морщинки. Она невольно похлопала его по руке, как это делала, когда Макс поддразнивал ее. Этот интимный жест по отношению к почти незнакомому человеку несколько удивил ее. И взволновал еще больше.

— Не мучайтесь над тем, как отблагодарить меня, — сказал он. — Можете угостить меня здесь кофе с булочкой. После половины пятого это обойдется вам в пятьдесят восемь пенсов, так что вы можете себе это позволить.

Прежде чем Тесс успела что-либо возразить, он подхватил тележку и направился вместе с ней в сторону кафетерия, где взял поднос. Она пошла вслед за ним, рассеянно кивая, когда он указывал ей на пирожные и кофе, а потом смотрела, как он несет поднос в одной руке и ловко направляет тележку к столику, предоставив ей возможность расплатиться.

— Теперь и я зависимый человек, — проговорил он, когда она села рядом с ним. — Всю жизнь об этом мечтал. Да и вы замужем. А это еще лучше!

Тесс перебила его:

— Если вы собираетесь заметить, что я немного старше вас, то я бы вам этого не советовала!

Уголки его рта опустились, придав лицу недовольное выражение, но не испортив его, и он тут же откусил полбулочки. Тесс в восхищении смотрела на него.

— А что, у учителей дела так плохи, что они вынуждены подрабатывать, похищая тележки и выманивая булочки у ничего не подозревающих женщин?

Джерри обдумал эти слова:

— Я и не задумывался об этом раньше. Но теперь точно добавлю этот прием к прочим способам зарабатывания денег помимо учебного расписания, танцев с обручем и продажи своих органов для пересадки. А как насчет вас? У вас такая пустая жизнь, что вы готовы потратить ценный час своего времени на общение с незнакомцем в кафе супермаркета?

Тесс взволновали его слова. Возможно, он произнес их, рассчитывая, что они прозвучат легко, но они потянули за собой серьезные вопросы, которые сама она старалась себе не задавать. Вопросы о ее замужестве или, если точнее, о той части брака, которая не включала Лару. Но это не место для их обсуждения.

— Я познакомилась со своим мужем в кафе, — печально произнесла она и для себя, и для Джерри.

— Уж точно не в таком, как это, — оживленно предположил он.

— Нет, не в таком.

Это была таверна на острове Крит. Оба проводили отпуск в одиночестве. Оказалось, что они единственные англичане в далекой деревне. Они посидели за одним столиком, совершили длительную прогулку в горы, потом сняли крошечную, скудно обставленную комнату на перестроенном сеновале, затем взяли места на чартерный рейс домой, вслед за чем быстро соединили свои одинокие сердца.

«Любовь с первого взгляда, как и курортный роман, — не лучшее начало удачного брака», — предупреждала ее мать да и все знакомые. И Тесс вынуждена была с этим согласиться, когда с каждым годом на их совместном пути встречалось все больше ухабов.

Как и многие другие пары, они связали друг друга обязательствами, все еще наслаждаясь первой влюбленностью и влечением. К тому времени когда они столкнулись с реальностью и обнаружили, что увлечение в основном физическое и преходящее, они уже были женаты.

Они решили уйти в бизнес только потому, что их родители не одобряли этого; они и женились быстро, потому что родители были против. Эти обстоятельства сблизили их по крайней мере в одном: они вознамерились никогда и ничего не запрещать Ларе, чтобы не заставлять девочку принимать необдуманные решения только затем, чтобы заявить о своей независимости.

— Вы когда-нибудь пробовали есть сладкую булочку, не облизывая при этом губы? — весело спросил Джерри, заметив, что ее взгляд неожиданно погрустнел.

Тесс тотчас вернулась в настоящее, которое казалось более обнадеживающим, чем несколькими часами раньше. Ей нравился этот мужчина. У нее еще никогда не было приятеля-мужчины, и она не знала, хорошо это или плохо. Но сейчас ей было хорошо, очень хорошо.

9

— Хорошо, что мы здесь собрались, — сказал Макс, снова чувствуя себя душой компании среди своих старых друзей. Все сидели за столиком в ресторане «У Картера», стоящим в самом центре заведения: Тесс и Макс, Фиона и Грэм, Милли и Тим. И Дафна.

— Вечером здесь все совершенно по-другому, правда? — сказала Тесс, обращаясь к Максу.

Макс огляделся:

— Не знаю. Я был только наверху в клубе.

Тесс хихикала всякий раз, когда он говорил «клуб», а Макса это раздражало.

— Я же не издеваюсь над вами, дамами, когда вы занимаетесь физкультурой и называете это йогой?

— Ты только это и делаешь.

— Ну да, — согласился Макс. — Так что мы квиты.

В зале неожиданно громко зазвучала песня в исполнении Наны Мускури[30], которая пела… впрочем, никто не понял, о чем она пела. Компания дружно решила, что все песни Наны Мускури одинаковы.

— Лучше обрати внимание на то, что слушают твои дети, — осуждающе заметила Дафна Фионе и повернулась к Милли. — А вот мне кажется, что Нана Мускури очень хороша. У нее ведь была серия передач по телевидению, вы это знаете?

Милли вежливо кивнула, не зная, за какие прегрешения ее посадили рядом с возмутительницей спокойствия и знатоком телевизионной чепухи.

— Теперь я знаю, что тогда предвещала песня «Альбатрос», — прошептал Макс жене, заметив, что Дафна испортила настроение собравшимся не только за их столиком, но и за соседним.

— Мама, неужели ты не можешь хотя бы попытаться сделать вид, будто тебе весело? — прошипела Фиона.

— А я не просила, чтобы меня сюда приводили. Я говорила, что вполне могу и с детьми посидеть.

И она была права. После нескольких дней пребывания дома ее боли уменьшились. Она с радостью осталась бы в своей комнате до конца жизни. Она даже старалась казаться более оживленной и не жаловалась, надеясь, что ее оставят одну.

Но эффект оказался противоположным. Утром она подслушала разговор Грэма и Фионы.

— Мы не можем оставить ее одну, — прошептала Фиона.

— Она и не будет одна, ведь здесь же дети, — резонно заметил Грэм.

— Да, но в этом случае ей придется присматривать за ними, а я не знаю, справится ли она.

— Мне кажется, что справится.

У Грэма появились подозрения, что Фиона думает о матери только с худшей стороны. Если откровенно, он был рад ослаблению напряженности в последние несколько дней и отказывался верить в заговор, замышлявшийся в тиши.

— По-моему, она что-то скрывает от нас, — твердо заявила Фиона. — Мне кажется, она больна, очень больна и не хочет тревожить меня.

— Не говори глупости. Просто она пытается притереться к нам.

«Твоими бы устами, Грэм», — подумала Дафна.

Фиону это не убедило.

— Не забывай, что я знаю ее лучше тебя. Последний раз она обнаружила сговорчивость, когда папа бросил ее. Но даже тогда не сумела долго продержаться и заставила нас всех почувствовать, что он ушел из-за нас.

«Неправда! — подумала Дафна, хватаясь за перила — Это так несправедливо! Я все сделала, чтобы защитить детей. Каждый день говорила, что они тут ни при чем. А они сами брали вину на себя. Дети всегда так ведут себя, воображая, будто они центр вселенной. Теперь, став матерью, Фиона и сама должна это понимать».

Но хотя Фиона и была матерью четверых детей, она оставалась ребенком для своих родителей и по-прежнему воображала себя центром мироздания. Она все еще верила, что все, что происходило когда-то, затевалось ею или ее братьями (и, естественно, не думала, что понесет наказание, поскольку она единственная девочка и самая любимая).

Дафна была старше и мудрее Фионы и вынуждена была признать, что представление ее дочери о детстве и истории семьи не меняется со временем. И ей это не нравилось.

Она громко откашлялась, предупреждая о своем появлении, и вслед за тем вошла на кухню.

— Привет, мама, — радостно произнесла Фиона.

Дафна сверкнула глазами в ее сторону, после чего медленно подошла к столу, чтобы взять чайник.

— Я сделаю тебе чаю, — предложила Фиона, забрав его из рук матери. — Иди, садись.

Дафна выхватила у нее чайник:

— Я вполне могу вскипятить воду сама, большое тебе спасибо.

Грэм предостерегающе взглянул на Фиону, и та неохотно отступила.

— Мы как раз разговаривали о сегодняшнем вечере, — сказала Фиона.

— А что будет сегодня вечером? — спросила Дафна, наливая чай и сосредоточившись на том, чтобы ничего не уронить. Ей становилось все труднее удерживать что-либо в руках. «Черт, — думала она, — я разваливаюсь на части. Жаль, не могу свалить вину на Фиону, потому что она, кажется, и так готова принять на свой счет все, что я делаю».

— У нас вечеринка с друзьями, ты их знаешь — Тесс с Максом и Милли с Тимом.

— Хорошо. Желаю приятно провести время. Я присмотрю за детьми, так что вы сможете сэкономить на сиделке, — заговорила она слащавым голосом, насторожившим Фиону.

— Вообще-то мы с Грэмом думали, что было бы замечательно, если бы и ты пошла с нами. Ты никуда не ходила с тех пор, как переехала сюда. Тебе бы пошло на пользу, если бы ты встряхнулась немного.

— Лучше я останусь.

Фиона посмотрела на Грэма, ища у него поддержки, но он на сей раз предпочел держаться подальше.

— Дело в том, что мы уже давно наняли сиделку и не можем так сразу ей отказать. Нам все равно придется платить. Мы хотим сказать, то есть я хочу сказать, что мне бы хотелось, чтобы ты пошла с нами.

— Хорошо, — коротко ответила Дафна.

— Что-что?

— Я сказала «хорошо». Я пойду, если ты настаиваешь на том, что я не способна сама присмотреть за своими внуками. А могла бы.

Она не стала говорить, что ей хочется остаться потому, что дома она лучше себя чувствует, ибо это усилит подозрения Фионы в том, что ее мать действительно серьезно больна. Плохо, когда узнаешь, что твоя мать права насчет чего-то, но еще хуже удостовериться, что права твоя дочь.

И Дафна согласилась пойти с ними.

— А тебе даже «спасибо» сказать не за что, — проворчала Фиона Грэму после того, как ее мать поднялась наверх, чтобы злиться там на всех.

Грэм оторвался от газеты:

— Я на твоей стороне, ты это знаешь, но раз уж ты ведешь себя неправильно, то скажу тебе следующее. Ты упоминала, что проблема твоей матери состоит в том, что твой отец никогда не говорил ей, что она ведет себя неразумно, так что это вошло у нее в привычку. Из-за этого он ее и оставил, а меняться ей было уже слишком поздно.

«Ну вот еще, — подумала Фиона. — Хочет, чтобы я вела себя разумно. Это железное доказательство того, что семейные отношения дали трещину. Разговаривает со мной, как пожилой мужчина с пожилой женщиной. Скоро будет называть меня «дорогая» и подавать халат, когда мне станет зябко».

Она очень гордилась тем, что обнаружила проблему в своем браке, прежде чем та разрослась. Теперь пришло время действовать. «У меня все будет не так, как у Милли и Тима, — решила она. — Мне нужно провести отпуск в Европе, чтобы освободиться от всего того, что меня сдерживает.

Спонтанность — вот чего мне недостает. И элемента неожиданности. В нашем браке должно быть больше сюрпризов. Мне нужно показать ему, что он не все обо мне знает, что я еще в силах удивлять его».

И Фиона начала думать, как, где и когда она сможет поразить своего мужа.


Подобного Тесс никак не ожидала. Она бы меньше изумилась, увидев своего мужа, склонившегося над гладильной доской.

— Четыре с половиной тысячи, — сказала Тесс, по-разному повторяя эту сумму, как бы проверяя, не звучит ли она менее устрашающе, если менять голос. — Как мы могли задолжать кому-то четыре с половиной тысячи помимо всех других долгов, с которыми едва ли сможем расплатиться?

— Это не моя вина, — ответил Макс, проклиная себя за то, что ему в очередной раз пришлось прибегнуть к этой присказке, ставшей уже такой знакомой. — Мне дали цены на то, что было в магазине, но поскольку вещи были проданы на аукционе, нет никакой гарантии, что все полностью окупится.

— И что же нам делать? — произнесла она.

Макс решил, что Тесс обращается к нему, и его воодушевило, что она по-прежнему рассчитывает, что он выпутается из трудностей, которые сам же и создал.

— Работа в такси идет хорошо. Я легко могу заработать сотню фунтов в день, насчет налогов нам какое-то время не надо беспокоиться, потому что это все наличные. Еще есть твоя йога…

— Макс, все это вместе не поможет нам расплатиться с долгами и не позволит жить здесь хорошо. Кроме того, нам нужно достать эти деньги быстро. На свое преподавание я не возлагаю больших надежд. Я купила учебник, видеокассету, потом потратила двадцать три фунта в аптеке «Бута» на массажную щетку, мочалку и средства от боли. Все это мне необходимо.

Она в отчаянии опустилась на диван. Макс бросился к ней.

— Все будет хорошо, — заговорил он.

— Каким образом? — закричала она. — Каким образом все будет хорошо?

Она вскочила на ноги и начала ходить взад-вперед, впервые осознав, как мало можно сделать шагов в крошечной гостиной.

— Я должна найти другую работу — в магазине, в пабе, любую. Завтра же начну искать.

Макс покачал головой:

— В этом нет смысла. Не можем же мы работать целыми сутками, мы ведь и Ларе нужны. И ты никогда не сможешь заработать быстро столько, сколько нужно, во всяком случае, пока делаешь неквалифицированную работу.

— Тогда что же нам делать? Все аукционы закончились. Мы продали все, что у нас было. А процент будет расти с каждым днем.

Макс удержался от того, чтобы сказать очевидное. Он не знал, как она к этому отнесется, поэтому только сидел и смотрел на нее. Она готова была расплакаться, и он знал, что решение за ним. Проблемы возникли из-за него, и ему нужно найти выход. Ей наверняка не понравится, что он собрался предложить, но ничего другого он придумать не смог.

— Мы еще не все продали, — тихо произнес он.

— О чем это ты? — резко спросила Тесс. — Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я продам свои кольца! Даже если бы нас объявили банкротами, у меня бы все равно оставалось право оставить себе кольца, ты и сам меня в этом уверял.

— Разумеется, я не хочу, чтобы ты продавала кольца!

Тесс успокоилась. Почти. Макс колебался, стоит ли ему высказывать свое предложение, но если он этого не сделает, Тесс может подумать, что он все-таки собирался продать ее драгоценности.

— У нас есть и еще кое-что для продажи, — сказал он.

Тесс пристально посмотрела на него и обвела рукой спартански обставленную квартиру:

— Мне больше ничего не приходило в голову. Да ты сам посмотри.

— Не здесь. У нас ведь есть много такого, что мы с собой не захватили.

Тесс не понимала, что он имеет в виду, однако он решил дать ей возможность догадаться самой. И тут до нее дошло.

— Уж не говоришь ли ты обо всех наших вещах, находящихся на хранении? Обо всех?

Макс кивнул, а Тесс в изумлении уставилась на него:

— Но мы не можем все продать.

— Почему?

Тесс вздохнула. Его непонятливость раздражала ее.

— Потому что они нам понадобятся, когда…

И вот тут она окончательно все поняла.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что они нам не понадобятся, потому что мы не собираемся возвращаться?

Макс сел рядом с ней и крепко стиснул ее руки.

— Если ты можешь предложить что-то другое, тогда так и сделаем. Но я не думаю, что есть какое-то другое решение.

Тесс постаралась осмыслить ситуацию. Все, через что они прошли, было терпимо, потому что глубоко внутри они надеялись, что это всего лишь временно. Она всегда думала, что они вернутся в свой старый дом, даже если это произойдет через несколько лет.

К тому же простое сознание, что все их вещи по-прежнему принадлежат им, где-то находятся, служило свидетельством того, что они не совсем расстались со своим прошлым. Для Тесс это было утешением, и, как она надеялась, для Макса тоже. Они об этом не говорили. Нужно было решить столько практических проблем, что не оставалось времени на обсуждение эмоциональных затруднений.

— Все? — слабым голосом спросила Тесс.

Макс вздохнул:

— Разве ты забыла, что мы уже прошли через все это на прошлой неделе?

Боже, это же было всего лишь на прошлой неделе. Было такое чувство, будто они стали на несколько лет старше.

— Все, что важно для нас, мы взяли с собой, — продолжал Макс. — Если мы собирались прожить без остальных вещей несколько лет или даже больше, то, может, нам это вообще не нужно?

— Нужно нам это или нет, не имеет значения, — с необычным для нее раздражением проговорила Тесс. — Просто мне радостно сознавать, что они есть.

— Мне тоже, — терпеливо произнес Макс. — Но другого выбора у нас нет. Совсем нет.

Тесс обдумывала эту фразу и так, и этак, пока не закружилась голова и не подступила тошнота. Она глубоко вздохнула и огляделась.

— У нас не так-то много и останется, чтобы показать, что мы накопили за пятнадцать лет, правда?

Макс улыбнулся:

— Если не считать Лару и брак, который пережил самые тяжелые времена. Не так уж и плохо, а?

— Может быть. А я все думаю, что бы нам еще продать.

Макс поднял руку:

— Из того, что здесь, ничего продавать не надо. Ни твои драгоценности, ни подарки, которые я тебе дарил…

— Я не об этом говорю. Ты помнишь тот магазин, что неподалеку от «Органик»?

Макс непонимающе смотрел на нее.

— Почему я должен помнить о каком-то магазине? Если там не продавались экологически чистые бананы, которые могли составить конкуренцию нашим, то меня он не интересовал. Ну и что этот магазин?

— В основном это модный секонд-хэнд. Но в отличие от благотворительных магазинов, человек, который избавляется от своих вещей, получает процент от проданного товара. Но там дорогая одежда.

— А еще говорят, что филантропия умерла, — скривив губы, заметил Макс.

Тесс не обратила внимания на его сарказм.

— Дело в том, что у меня целый гардероб, полный вещей, которые стоят, наверное, кучу денег. Я надевала эту одежду, только когда ходила в магазин или выпить с кем-то кофе.

— Но не можешь же ты продать свою одежду. Нужно ведь что-то и оставить.

— Да, но я могу купить что-нибудь новое, более практичные вещи, чем те, которые есть у меня сейчас. И поверь мне, я получу хорошие деньги, я знаю, сколько платят за такие наряды.

Макс покачал головой:

— Я не позволю тебе делать это. Эти вещи — часть тебя.

«Потому-то я и хочу избавиться от них», — подумала Тесс.

— Я уже решилась, — твердо заявила она. — Но поступаю я так из эгоизма, поэтому не волнуйся.

Макс приподнял бровь и пошутил:

— Но должен же я хоть из-за чего-то волноваться.

«Мы живем здесь еще только несколько дней, — подумала Тесс. — Полагаю, со временем у тебя будет еще много поводов для беспокойства».


— Чего бы хотели прекрасные дамы?

Фиона, Тесс и Милли жеманно улыбались, пока не догадались, что Картер обращается к Дафне. И тотчас истерически захихикали.

— Фиона, над твоей матерью издеваются! — прошептала Тесс.

— Тсс! — прошипела Фиона. — Она улыбается впервые за десять лет. Не мешайте ей.

Дафна из кожи вон лезла, стараясь не показать, что она польщена вниманием со стороны Картера, но остальных не так-то легко было провести. Румянец появился на ее щеках, чего не было с пятидесятых годов.

— А что вы посоветуете? — спросила она, пробежав глазами огромное меню. Надевать очки она не захотела.

Картер погладил подбородок и посмотрел на Дафну оценивающим взглядом:

— По-моему, вы женщина с утонченным вкусом. Могу я предложить вам палтус с овощами?

— Звучит заманчиво.

— Наверное, это замороженный горошек и морковка, — сказал Тим Грэму.

Тесс посмотрела на него:

— Ты не прав. У Картера договор с фермером в Кенте. Тот доставляет овощи дважды в неделю. Если они и заморожены, то это потому, что выпал снег.

Тим принял упрек. Он не доверял ценам в этом заведении. Даже если учитывать значительное повышение расценок в вечернее время, здесь все равно на удивление дешево. Он попробовал найти что-нибудь еще, к чему можно было придраться. Все, что угодно, лишь бы только отвлечься от мысли о том, что скоро он станет отцом шестерых детей.


— Шестеро детей? Шестеро?

«Уж не произошло ли у мужа какого-то отклонения в психике?» — подумала Милли.

Он не шевелился и не моргал. Просто стоял посреди комнаты и без конца повторял:

— Шестеро детей?

— Я была удивлена не меньше, чем ты, — сказала Милли.

Она надеялась, что поступает правильно, разговаривая с ним. Должно ведь быть какое-то руководство для подобных душевных расстройств, как, например, совет не будить лунатика. Ей не хотелось, чтобы он терял голову, во всяком случае, не сейчас, когда дети в соседней комнате смотрят сериал «Симпсоны». Происходящее казалось ей заимствованным из бульварной газетенки.

— Шестеро? — еще раз повторил Тим.

— Да прекрати ты, ради бога, талдычить одно и то же! — крикнула вышедшая из себя Милли, которую больше не тревожило его душевное состояние. — У меня тоже будет шестеро, и все заботы лягут на мои плечи. Ты все равно будешь уходить каждое утро в офис на девять-десять часов, и никаких хлопот с детьми.

— Помолчи, я должен подумать.

Милли ущипнула его за руку, притом не очень игриво.

— Тогда хорошенько подумай, в ближайшие полгода у тебя будет для этого не очень много времени.

«Не хочу их, — хотелось сказать Тиму. — Совсем не хочу. Хочу исчезнуть отсюда, поездить по миру и вернуться, когда все дети встанут на ноги. Мне нужна такая семейная жизнь, когда один ребенок по вечерам играет на фортепьяно, другой вышивает малиновку, сидящую на бревнышке, а третий восторженно переводит латинскую поэзию. Последний же сидит возле меня и просто молчит, льнет ко мне, любит меня. Разве я многого хочу?»

Он благоразумно оставил этот вопрос при себе, наверное, потому, что знал на него ответ. Но как бы ни был он несчастлив со своей семьей с четырьмя детьми, семья с шестью детьми — это что-то немыслимое.

— Они же не поместятся в машину, — сказал он, когда шок миновал и в голову полезли всевозможные доводы против. — И спален у нас не хватает. Да и детских вещей. У нас их вообще нет. Мы же все раздали после того, как родился Натан.

— Кое-что я оставила, — тихо произнесла Милли.

Тим дернул головой:

— Оставила? Это еще зачем? Мы же решили, что четверых вполне достаточно для любой пары, считающей себя в здравом уме.

— Просто я оставила лучшие вещи, чтобы передать их знакомым, а может, и нашим внукам. Многие из них о чем-то напоминают. Я не могла все отдать в благотворительный магазин.

У Тима задергался левый глаз. Он пристально вглядывался в лицо Милли в поисках доказательств того, что его обманывают.

— Значит, это было запланировано?

Милли захотелось ударить его, но вместо этого она стала просто кричать на него:

— Нет! Если помнишь, это ты тогда увлекся, а не я!

Тима обескуражило это обвинение. Он такого не помнил, да и не хотел. Он уже давно решил, что во всем виновата Милли, и ничто не заставит его изменить это мнение.

Самое скверное, что он ничего не мог с этим поделать. Выбора у него нет. Хотя он и лелеял мечты насчет того, чтобы убежать с Элисон и еще раз пережить молодость, он знал, что это всего лишь фантазия. И все-таки он питал смутную надежду, что пройдет не так уж много лет, прежде чем его дети достигнут возраста, когда он будет не очень им нужен.

И дело не в том, что он сколько-нибудь серьезно раздумывал над тем, чтобы оставить их, хотя мог безболезненно поразмышлять и над такой возможностью. Шестерых детей не оставишь. Они будут нуждаться в нем целую вечность. Как только образование лишит его последнего заработанного им пенса, они начнут жениться, или же им понадобятся залоги на покупку домов, которые нормальные люди не смогут позволить себе купить.

Он будет работать до девяноста лет и даже после этого вынужден будет пойти на неполный рабочий день в магазин «Сделай сам» только для того, чтобы оплачивать подарки на дни рождения для своих семисот внуков и правнуков.

Он видел свое будущее. Оно представлялось ему как дорожка из подгузников, обрывающаяся только у могилы.

— Ты куда? — спросил он у Милли, которая бросилась к двери с прытью, на какую только способна испытывающая тошноту женщина, беременная двойней.

— Я уже говорила тебе, у меня встреча со старым приятелем.

— С каким еще старым приятелем? — настаивал он, раздраженный ее уклончивостью.

— Его зовут Дэниэл, — вылетело у нее.

Милли вспомнила имя мальчика, в которого влюбилась, когда ей было шесть лет. И с этими словами она удалилась.

«Что еще за Дэниэл, черт бы его побрал?» — весь вечер думал Тим.


— Просто здорово, — восторженно произнес Грэм, приступая к огромной порции. — И совсем недалеко от нас. Как так вышло, что мы никогда не слышали об этом месте?

Несколькими неделями раньше кто-то из них отпустил бы очень остроумный комментарий насчет Дерьмовой долины, но теперь они старались тщательнее подбирать выражения. Это же район, где живут Тесс и Макс, их дом.

— Привет, Тесс!

Тесс вздрогнула. Она и забыла, что живет рядом и существует весьма большая вероятность того, что здесь можно встретить человека, с которым она успела познакомиться за короткое время пребывания в Хивербери. Она тотчас пожалела о том, что остановила свой выбор на этом ресторане.

— Привет! — ответила она, узнав женщину, которая приходила на занятия по йоге.

Тесс не знала, как ей выйти из этого положения. Все собравшиеся за столом ждали, когда им представят эту даму.

Незнакомка избавила ее от смущения:

— Тесс не знает моего имени. Меня зовут Сэнди.

Все вежливо пробормотали «здравствуйте, Сэнди», после чего умолкли, ожидая, когда Тесс объяснит им, как они познакомились. Делать было нечего.

— Сэнди ходит со мной на занятия по йоге, — объявила она.

Все закивали, точно это что-то им объясняло. Тесс решила, что друзьям не придет в голову, что она преподает на этих занятиях. С какой стати? Ну вот и все.

— Тесс — отличная преподавательница, — сказала Сэнди.

А вот и не все.

Фиона и Милли смотрели на Тесс в ожидании объяснений. Грэм был слишком поглощен едой. Тим, казалось, разговаривал со своей тарелкой, а Макс был оживлен.

— Потом расскажу, — небрежно бросила Тесс. («Когда подберу нужные слова, чтобы не показаться авантюристкой».)

Как нельзя кстати Картер явился с вином, предоставив ей передышку.

— Не помню, чтобы я заказывал вино, — сказал Макс.

Картер улыбнулся:

— Это от вашего друга.

И он указал на столик возле окна, за которым сидел Рав с двумя аккуратно одетыми детьми, которые образцово себя вели. Рав посмотрел на Макса и поднял бокал, а тот в ответ поднял два больших пальца. Макс заметил, что на Раве в этот вечер не было его фирменного свитера. Вместо этого он щеголял в азиатской рубашке, щедро расшитой золотом и серебром и усеянной блестками.

Пока Картер разливал вино, Грэм попытался прочитать название на этикетке. Он нахмурился, засомневавшись в том, что увидел.

— Да, ты прочитал верно, оно из Бомбея, — произнес Макс со знанием дела.

Грэм посмотрел на него:

— А Бомбей — это где?

— В Индии, глупец, — сказала Дафна.

— Где красота, там и ум, — проворковал Картер, а Дафна кашлянула от смущения.

— Наверное, это какой-то другой Бомбей, — сказал Грэм подчеркнуто терпеливо. — В Индии не делают вино.

— Пойди скажи это моему другу Раву, — предложил Макс.

Все наполнили бокалы и подняли их, чтобы посмотреть, какого вино цвета. Знатоки медлили с оценкой, но не потому, что в ресторане царил полумрак или бокалы были неподходящие, а потому, что никто толком не знал, что нужно было увидеть.

— На вид ничего, — высказал свое мнение Грэм.

Это, видимо, нужно было понимать следующим образом: «Ничего лишнего в нем не плавает, и вино явно красное». Согласившись с этими очевидными фактами, все сделали по глотку.

Никому не хотелось первым выносить суждение. Макс чувствовал, как Рав с волнением наблюдает за дегустацией, и понимал, что должен взять инициативу в свои руки, прежде чем кто-либо из компании скажет что-нибудь такое, что может огорчить его нового друга.

— По-моему, оно весьма… грубое, — сказал Грэм, сделал еще один глоток и ощутил, как сходит с его зубов эмаль и слезает кожа с языка.

Почувствовав, что Макс пристально смотрит на него, Грэм понял намек. Он проглотил вино, надеясь, что еще сможет что-нибудь съесть после того, как эта смесь доберется до его желудка, и прошептал:

— М-м-м… Выдержанное. Много… выдержки.

Тим залпом выпил бокал и объявил:

— На вкус ничего.

— С Тимом что-то случилось? — прошептала Тесс, обращаясь к Фионе.

— Потом расскажу, — так же тихо ответила та.

— А что это Милли так смотрит? — с любопытством спросила Тесс.

Фиона взглянула на Милли, которая отчаянно пыталась взглядом что-то ей напомнить. И тут ее осенило: она же обещала заговорить об отпуске, чтобы проверить, не обидится ли Тесс на то, что две другие пары уезжают без нее.

Фиона была не в ладах с дипломатией. Она скорее являлась человеком, который сначала говорит, потом извиняется. Но она знала, что должна сделать это. Милли рвалась в отпуск до рождения двойняшек, и ей не хотелось ехать только с Тимом и детьми.

Фиона решила пойти напрямик:

— А вы задумывались об отпуске в этом году?

Тесс рассмеялась:

— Мы не задумывались даже о том, что будет через неделю! Прошли времена, когда мы строили планы. Хотя с каждым днем все выглядит менее безнадежно, чем накануне.

Перед этим Тесс думала о том, как бы ей побыстрее освободить гардероб. Однако Фиона истолковала ее задумчивость как возможность того, что они все-таки смогут поехать вместе. Она откинулась на стуле, довольная тем, что сможет потом немного обнадежить Милли. Она чувствовала, что поступала непорядочно, но они с Грэмом уже решили, что лучше не поедут ни с теми, ни с другими. Это было бы неправильно.

Но даже если поездка в Прованс снова стала на повестку дня, Фионе не следовало забывать о Дафне. Та не выдержала бы двенадцатичасовое путешествие на машине во Францию.

— Макс!

Все вздрогнули, услышав этот голос.

— Привет, Арчи! Иди сюда, познакомься с моими друзьями.

Макс поднялся, тепло приветствуя члена своего клуба. Он представил его собравшимся за столом и сказал:

— А ты не говорил, что собирался зайти сюда.

— Да я бываю здесь каждый день. Какой смысл готовить для самого себя, к тому же у меня с Картером особая договоренность: бесплатная еда за бесплатное такси. Еще я вожу фургон, когда ему нужно привезти много продуктов.

— Не можешь же ты ужинать один, — сказал Макс. — Присоединяйся к нам.

Он намеренно не замечал предостерегающих взмахов ресницами, с помощью которых Тесс посылала ему сообщения в разработанной ими за годы супружества системе шифровки.

— Наверное, я буду лишним.

— Ерунда, тут хватит места.

Макс принес стул и поставил его рядом со своим. Не прошло и нескольких секунд, как Картер принес стейк с картошкой и морковью и пирог с почками для Арчи.

— Обслуживают здесь замечательно, — заметил Макс.

— Я всегда беру это по пятницам, — сказал Арчи. — И всегда прихожу сюда в восемь сорок пять. Не могу надолго отлучаться из офиса. У нас это самое напряженное время.

— А чем вы занимаетесь, Арчи? — вежливо спросил Грэм.

— Я диспетчер в такси. Макс недавно начал работать у меня, но уже становится лучшим водителем. За пять дней ни одной жалобы на него — это, можно сказать, рекорд в Южном Лондоне.

Тим уставился на Макса:

— С каких это пор ты водишь такси?

— Арчи только что сказал: пять дней. Почему вы не слушаете? — сказала Дафна, удостоив Тима своего фирменного взгляда, в котором можно было прочитать: «Меня считают дурой, потому что я старая, но я, по крайней мере, слежу за разговором».

«Интересно, — задумался Тим, — а такие люди, как Дафна, не попадались Элисон во время ее путешествий? Возможно, их особо почитали среди первобытных народов. Должна ведь быть причина, в силу которой эволюция дала им возможность выжить, даже размножиться. Не исключено, что в ней есть какая-то изюминка, о которой мы еще узнаем. Пожалуй, я не стану ее трогать, вдруг врачи обнаружат, что ее язвительность может излечивать рак или еще что-нибудь».

— Может кто-нибудь налить мне еще этого вкусного вина? Пожалуйста.

Собравшиеся закрутили головами, чтобы рассмотреть, кто произнес эти волшебные слова. Все считали себя людьми и учтивыми и остроумными, но не до такой же степени.

Оказалось, это снова Дафна.

— Мама, умерь свой сарказм! — прошипела Фиона.

Дафна уставилась на нее:

— Да какой там сарказм! Мне правда хочется еще этого вина. Ты затащила меня на ужин, хотя я вполне счастливо могла бы провести время дома, теперь я прошу — вежливо! — еще немного вина, а ты меня обвиняешь в ехидстве. Теперь я понимаю, как чувствуют себя подростки, когда взрослые постоянно обращаются с ними несправедливо.

— То есть ты действительно считаешь это вино вкусным? — недоверчиво спросила Фиона.

— А зачем я стала бы это говорить, если бы думала иначе? Сарказм — удел молодых людей. С возрастом понимаешь, что жизнь слишком коротка, чтобы пытаться все время умничать и играть словами.

«Неужели она поумнела?» — подумал Грэм, вспомнив, какие глупые и жестокие вещи Дафна говорила Фионе совсем недавно.

Макс заказал Картеру еще одну бутылку.

— У вас очень тонкий вкус, если позволите так выразиться, — заметил Картер, обращаясь к Дафне. — Не всем нравится бомбейское. Тут нужен особый нюх.

Дафна смущенно улыбнулась и опустила глаза. Вообще-то она была согласна с другими, что на вкус вино было совершенно отвратительным. Но после первого бокала по телу разлилась теплота, и ее боль постепенно ушла (вероятно, вместе с онемением основных органов). Не иначе как чудо.

— Вы позволите выпить вместе с вами? — обратился к ней Арчи. — Обычно я не пью по вечерам, потому что не хочу, чтобы Картер открывал бутылку ради одного бокала. Но если я куплю ее и вы окажете мне честь…

Фиона в изумлении смотрела на мать. Она взяла ее с собой, чтобы та убедилась, насколько она слаба, а между тем эта женщина привлекает внимание мужчин, точно постаревшая красотка из журнала. Все принялись меняться местами, чтобы Арчи мог сесть рядом с Дафной.

Грэм направился в туалет и, проходя мимо Фионы, прошептал ей:

— По-моему, нам нужно приходить сюда каждый вечер. К Рождеству можно было бы выдать ее замуж.

Фиону это позабавило, или, во всяком случае, она приняла веселый вид. На самом деле она чувствовала себя неловко. Ее мать выходила за рамки, очерченные для нее. А ей следовало бы оставаться там, пока Фиона не разрешит с ней противоречия, накопившиеся за всю жизнь. Только потом дочь сможет ее отпустить.


«На этот раз я его точно не отпущу», — думала Элисон.

Она сидела у окна своего коттеджа и смотрела в сад. Прежде чем уйти, Гэбриэл наладил освещение вокруг клумб.

— Ничего сажать я не буду, — сказал он тогда, — потому что это затронет корни. Но мы можем любоваться тем, что уже есть.

Они нередко сидели вечерами в саду, наслаждаясь тишиной и бесконечно разговаривая о путешествиях, прежних и будущих. Иногда они прихватывали с собой глобус, крутили его и то и дело останавливали пальцем, а потом гадали: куда лучше поехать — в это место или в то? В их жизни никогда не было покоя, было только движение вперед.

— Гэбриэл, — спросила его Элисон как-то вечером, — а что мы будем делать, когда состаримся?

Он взглянул на нее, словно не понял вопроса.

— Это вполне западное представление, — ответил он. — Ты полагаешь, что с возрастом все должно измениться. А причина тому — странная система выхода на пенсию в шестьдесят или шестьдесят пять лет. В других странах люди работают, пока не умирают или не становятся немощными.

Элисон пожала плечами:

— Хорошо, и что будет, если мы станем немощными прежде, чем умрем? Что мы тогда будем делать?

Гэбриэл участливо погладил ее по руке:

— Мы с тобой всегда будем полны сил. Я видел тебя в горах и в пустыне. Ты боец, вроде меня! Поэтому я и люблю тебя.

И на этом тема была исчерпана, во всяком случае, так считал Гэбриэл. Но Элисон все время думала об этом. Да, она полна сил, она боец, но в последнее время чувствует усталость. Не физическую, просто она устала от необходимости играть, будто она все тот же человек, каким была пятнадцать лет назад.

После возвращения в Англию она читала много женских журналов, стараясь наверстать все те сведения из области массовой культуры, что прошло мимо нее. Казалось, все сводится к одному всеохватному посылу: женщина должна оставаться молодой по крайней мере до шестидесяти лет.

Ей было тридцать восемь, она поднималась на Эверест, многого достигла и заслужила право где-то осесть, начать полнеть и чувствовать умиротворение. Она хотела, чтобы ей было столько, сколько есть, а не столько, сколько было тогда, когда она встретила Гэбриэла. Она не хотела тратить по двадцать минут в день на то, чтобы делать макияж и тем самым скрывать предательские морщинки. И еще она хотела ребенка.

Потребность в ребенке — а это, определенно, была скорее потребность, нежели просто желание родить его, — росла в ней, точно болезнь. Она причиняла ей настоящую боль, унять которую мог только ребенок. Разумеется, она поднимала эту тему в разговорах с Гэбриэлом, преподнося ее с разных сторон, но он и не собирался менять свою позицию.

— Мы же в самом начале договорились, — настаивал он. — Никаких детей. Я ведь весьма ясно дал это понять.

— Но ведь это ничего не изменит, — умоляла Элисон. — Мы могли бы взять ребенка с собой. Вспомни обо всех этих ребятишках, которых мы встречали во время путешествий. У них же чудесное детство — своими глазами познавать мир. И мы могли бы сделать то же самое!

Но Гэбриэл оставался непоколебим:

— Это не то же самое. Мы ведь не можем взять малыша в зону военных действий, а мы договорились, что это будет нашим следующим шагом.

Словно подталкивая ее к принятию окончательного решения, Гэбриэл стал наводить справки насчет рабочих мест во «Врачах без границ» для них обоих. Эта организация с радостью принимала добровольцев, предлагавших свои услуги на неопределенное время в самых опасных регионах.

Элисон отправилась вместе с ним на собеседование, равнодушно выслушала все предостережения, сопряженные с самыми настоящими опасностями, посмотрела документальную съемку о работе, которую вели врачи по всему миру, после чего категорически решила, что не поедет.

— Я уже немолода, — сказала она.

Гэбриэл презрительно посмотрел на нее:

— Не смеши. Ты совсем не старая. Там есть врачи гораздо более преклонного возраста, ты же видела это в фильме.

— Сейчас я еще не состарилась, но наверняка буду старой, когда вернусь. Ты видел, как изматывает эта работа?

Гэбриэл ухватился за эту мысль.

— Но тем-то она и привлекательна, — живо заговорил он. — Нам не нужно возвращаться. Никогда Мы можем все время быть в пути. Люди дряхлеют, когда остаются на одном месте и сравнивают себя с окружающими: они видят, как старятся их дети, как умирают старики.

Однако эти слова убедили ее не поехать, а остаться.

— А я хочу сравнивать себя с другими. Не желаю вечно жить в изоляции. Люди не для этого созданы. Мы ведь именно это поняли, побывав во многих местах по всему миру? Я хочу видеть, как люди старятся. Я хочу и сама чувствовать, как старятся. Я хочу видеть, как растут дети. Больше всего я хочу видеть, как растут мои дети.

Расставание было недружелюбным. Гэбриэлу казалось, что Элисон вышла за него из неискренних побуждений. Он не допускал того, что она могла просто изменить свое мнение.

«Ну вот, — думала она. — Скоро мне сорок, одна и без детей». Было естественно, что она вспомнила о Тиме и связалась с ним, раз это оказалось так легко. Она нашла его в сети и улыбнулась тому, насколько предсказуемо скромная у него биография. Но одно обстоятельство обратило на себя ее внимание. Четверо детей! У него четверо детей.

«А ведь их матерью могла бы быть я, — с горечью подумала она — Я могла бы выйти за него замуж, и у меня было бы четверо детей. Мы жили бы с ним в доме с садом, в котором растут цветы, даже деревья, которые я бы сама и посадила. Я могла бы уставать настолько, насколько захотела, потому что у меня был бы Тим, который ухаживал бы за мной. Он всегда умел это делать. А я смотрела бы, как растут мои дети, и больше ничего бы не делала потому что это было бы моим самым большим достижением».

Она не собиралась разрушать его семью, не собиралась красть Тима у жены и детей. Она была хорошим человеком. Просто она была одержима потребностью иметь детей. И поскольку, как когда-то заметил Гэбриэл, всю свою жизнь она провела в изоляции от других людей, общаясь только с мужем, у нее так и не развилась социальная ответственность. Или бескорыстие. Она никогда не думала о последствиях, да и теперь не брала их в голову. Ей нужны были только Тим и ребенок.

Только Тим и ребенок.


Принесли счет и положили его перед Максом. Начался обычный спор насчет того, кто будет платить.

— Мы берем это на себя, — сказал Грэм. — И никаких разговоров!

Макс, услышав это, покраснел. То, что он не может рассчитаться за ужин, оскорбляло его. Расплатиться, конечно, ему было нечем, но не в этом дело. И еще ему не понравилось то, что Тесс забрала счет. Уж не собирается ли она его полностью оплатить?

Тесс между тем рылась в своей сумочке, пока не извлекла оттуда горсть газетных вырезок. Все с интересом смотрели, как она раскладывает их перед собой на столе.

— Так. Вот реклама: «Закажите основное блюдо, еще одно получите бесплатно». Это относится к нам с Максом. Далее: «Одна бесплатная бутылка бомбейского вина на каждых четверых обедающих, независимо от выбора основного блюда». Вы, четверо, можете отнести это на свой счет. Однако это можно сочетать со следующим: «Десятипроцентная скидка для группы более шести человек», так что разделим это на всех. А вот еще: «Два бесплатных десерта, если два человека потратили больше десяти фунтов». Мне кажется, Тим с Грэмом, пожалуй, потратили больше десяти фунтов, потому что они заказывали стейк, так что если мы и это примем в расчет…

Все смотрели на нее так, будто она вырвала свои глаза из глазниц и теперь катала их по столу. Ее маниакальная одержимость этими бумажками повергла всех в изумление. Макс был до того поражен, что у него было лишь одно желание — смахнуть их со стола, самому заплатить за все и немедленно отвезти Тесс к психиатру.

Но она еще не закончила:

— Поскольку мы впервые пришли сюда вечером, то можем попросить карточку постоянного клиента, которая сразу же даст нам скидку еще на два с половиной процента от общего счета. А Дафне больше шестидесяти лет, так что она получает скидку в пять процентов с еды, но не с вина. Да! Вот еще кое-что любопытное. Тут говорится: «Гости, рассевшиеся до половины седьмого, платят по дневным расценкам за блюда, заказанные до семи часов вечера». Знаю, это к нам не относится, но может пригодиться в следующий раз. Еще мы брали чесночный хлеб, но он бесплатный, если два человека делали заказ по итальянскому меню, не включая эскалоп из телятины…

Прежде чем она прочитала что-то еще из вороха газетных вырезок, который не уменьшался, Грэм спокойно взял счет, приложил к нему свою кредитную карточку «Америкен экспресс» и отнес ее Картеру, который стоял возле кассы с калькулятором.

Перекинувшись с ним несколькими словами, Грэм вернулся.

— Здесь не принимают карточки, — коротко бросил он. — Только наличные.

— А я что говорила? — спросила Тесс.

Ее друзья покачали головами. Им хотелось, чтобы она засунула эти объявления…

Прежде чем они домыслили это пожелание, к ним подошел Картер.

— Можно, я это возьму? — сказал он и, аккуратно собрав в кучу рекламные объявления, возвратился на свое место возле кассы.

Все в страхе следили за тем, как он быстро стучит на своем калькуляторе и записывает каждую сумму на клочках бумаги. Наконец он вернулся и протянул Тесс несколько отдельных счетов, исписанных сложными арифметическими расчетами. В начале каждого было название основного блюда.

— Так, — бодрым голосом заговорила Тесс. — Кто заказывал стейк с перцем? Грэм? С тебя восемь фунтов двадцать четыре пенса. Лазанья?

На это ушло еще пять минут, в продолжение которых Тесс доставала счета один за другим, и лишь раз возник неприятный спор, когда выясняли, ел ли Тим чесночный хлеб.

Все снова превратились в студентов, споря насчет каждого пенса.

— Дело в том, — твердо проговорил Тим, — что за мной записан чесночный хлеб, но я его не ел. Я заказал его для Милли, так что надо переписать хлеб на ее счет.

— Да это неважно, — сказала Дафна, — потому что за него не надо платить, если заказывали два основных итальянских блюда.

Бестолковость Тима вызывала у Дафны раздражение. Ей было все ясно, да к тому же и показалось разумным. Арчи похлопал ее по руке в знак того, что она обнаруживает здравый смысл. Ему это нравилось. Он надеялся, что ему не придется больше жаловаться на то, что ест в одиночестве, раз происходит такое, когда ужинаешь с друзьями.

Когда у всех на руках оказались счета, заговорил Грэм:

— Э-э-э… мне несколько неловко, но при мне нет наличных.

— У меня тоже нет, — сказал Тим, а потом то же самое повторили и Фиона с Милли.

— А мне хватит только чтобы расплатиться за Тесс и за себя, — извиняющимся тоном проговорил Макс.

— Пусть вас это не беспокоит, — сказал Картер. — Я запишу это за вами. Расплатитесь в другой раз. Макс — член этого заведения. Я ему верю.

Тим возмущенно повернулся к Грэму и сказал:

— За мной никогда ничего не записывали. А теперь выясняется, что я еще раз должен сюда прийти! Не думаю, что выдержу еще одно испытание с этими рекламными объявлениями!

Грэма же все это весьма позабавило. Такого еще не было, чтобы он полностью отвлекся и целый вечер не думал о Кристине. До этого момента.


Рав наблюдал за ними, сидя за своим столиком. «Такие милые люди, — думал он. — Приятно видеть друзей, собравшихся вместе. У меня таких друзей нет. Только семья. И члены клуба. И как хорошо, что они пригласили с собой эту пожилую даму. Страдает ужасно, я это вижу, но это даже красит ее. Наверное, ноги, а может, еще и спина. Однако мое вино помогло! Надеюсь, она скоро вернется. Мне бы хотелось еще раз ее увидеть, может, поговорить с ней, выпить вместе».

Заметив катавасию из-за счета, он отвел Картера в сторону:

— Я за все заплачу. Но не говорите, что это сделал я, им будет от этого неловко. Пусть думают, что за ними записано, чтобы им пришлось вернуться.

Картер согласился. А Рав стал с нетерпением ждать новой встречи с интересной дамой.

10

— Мне в нем как-то неловко, — сказал Макс, с неудовольствием завязывая галстук.

В последний раз он надевал костюм, когда ходил к управляющему банком с просьбой о займе.

— Мы уже это обсуждали, — ответила Тесс. — Мы делаем это для Лары. Мы же договорились.

— Знаю, но ведь она сейчас в школе. Ее же не выгонят из-за того, что мы не ходим в церковь. Мне кто-то сказал, что так не делают. Поступил в школу, значит, учись.

Тесс нахмурилась:

— Мы обещали мисс Блоуэрс, что будем ходить в церковь, да и Джону я это сказала. Будет несерьезно, если мы откажемся.

— Джону? С каких это пор священников называют по именам? И с каких пор мы вообще знакомы со священниками?

Тесс благоразумно пропустила его вопрос мимо ушей. Лара бегала по квартире в поисках своей любимой ленты для волос.

— Там все соберутся, мама. Вот здорово! А потом будут пирожные!

Макс вздохнул и проводил жену и дочь до двери.

«Обычно в воскресное утро я позволял себе полежать. После шести дней раннего подъема, когда нужно было работать в магазине, это была моя единственная возможность поспать подольше. Тесс приносила мне кофе, тосты и воскресные газеты, потом они с Ларой тихо чем-нибудь занимались внизу до обеда.

Сегодня первое воскресенье после напряженной недели, а я иду в церковь. Я даже газеты не просмотрел. Неужели нет ничего святого?» — размышлял он.

Снаружи церковь выглядела обыкновенно, что действовало успокаивающе — классическая старая кирпичная кладка, прямой шпиль, витражи и доски объявлений с религиозными текстами, которые могли понять только посвященные. Входя в массивные дубовые двери, Тесс с Максом соответственно настроились, однако представшее их глазам необычное зрелище поразило их.

Они были изумлены при виде толпы, заполнявшей церковь. Люди не сидели на аккуратных скамеечках, склонив головы в молитве, а разговаривали и перекрикивались со знакомыми.

— Ты уверена, что это англиканская церковь? — прошептал Макс. — Здесь не очень-то торжественно. Клянусь, у них тут и тамбурины есть. Я слышал о таких местах.

— Смотри-ка, мама, а вон Рути!

Лара замахала рукой своей новой подружке и побежала к группе детей, сидевших впереди.

— Не может же она там сидеть, она должна быть с нами, — встревоженно сказал Макс.

— Почему? — спросила Тесс.

— Нас увидят без ребенка и решат, что мы здесь по своей воле. Еще подумают, что мы ходим в церковь.

Тесс ободряюще похлопала его по руке:

— По-твоему, нам надо было повесить на шею плакаты: «Мы нечестивые грешники и гордимся этим»?

— Можешь сколько угодно насмехаться, но я не люблю церковь, — сказал Макс. — И особенно мне не нравятся вот такие церкви. Совершенно непонятно, как себя вести, когда все вокруг ходят? И органа нет.

Тесс подвела его к сиденьям и мягко усадила на одно из них. Макс пребывал в самом мрачном расположении духа. Оба вздрогнули, когда звуки органолы заполнили церковь, после чего впечатляюще забили барабаны в стиле «рок». Все тотчас поднялись, повернулись лицами в одну сторону и запели.

Макс и Тесс посмотрели, нет ли где-нибудь книжки с гимнами, но тут кто-то обернулся к ним и указал на большой экран, который спускался с потолка. Слова вспыхивали на экране, но от этого было мало толку, потому что песня была им совершенно незнакома. Они с удивлением смотрели на собравшихся, которые хлопали в ладоши и приплясывали в такт веселой музыке. Тесс поймала себя на том, что тоже притопывает, пока Макс не сверкнул глазами в ее сторону.

Все дети, веселые и шумные, собрались впереди вокруг огромного ящика с музыкальными инструментами — тамбуринами, трещотками и колокольчиками.

— Говорил тебе, что у них есть тамбурины! — прошипел Макс.

Тесс с удовольствием смотрела на оживленных детей. Особенно радовало ее то, что весело Ларе. Она подтолкнула Макса локтем, чтобы и тот посмотрел на свою дочь, и увидела, как его лицо смягчилось.

И тут появился Джон. К облегчению Тесс, священник не был облачен в костюм клоуна, как предсказывал Макс. Он был похож на нормального человека. Его светло-каштановые волосы были аккуратно уложены, но не прилизаны, что тотчас наполнило Макса завистью, а лицо у него было ребяческим и улыбчивым. Ему было лет тридцать пять, а неизбежные стрессы, оставившие следы вокруг глаз Макса и его ровесников, казалось, не тронули Джона, чему Макс также позавидовал. Его успокоило то, что Бесподобный священник по крайней мере имел приличествующий сану вид.

Тесс с Максом только хотели сесть, как снова заиграла музыка. Они вскочили, не зная, что их ожидает. На этот раз всем пришлось не только подпевать, но и выполнять какие-то упражнения. Макс с удивлением смотрел, как взрослые мужчины и женщины трясут руками, то поднимая их, то опуская, вертятся на месте и издают радостные возгласы. К его ужасу, то же самое стала проделывать и Тесс, явно получая от этого удовольствие. Руководил этими действиями Бесподобный священник.

— Тамбурины ведь используют в культовых обрядах, — прошептал Макс жене.

Тесс захихикала при этих словах, решив, что он пошутил. Это еще больше вывело его из себя.

Макс решил было уйти, но пришедшие после него загородили путь к выходу. Они стояли плотными рядами и восторженно пели.

Наконец, к огромному облегчению Макса, прихожане сели. Все стихло, хотя обстановка по-прежнему царила чересчур неформальная. Вслед за тем детей повели в воскресную школу, Лара, проходя мимо родителей, радостно помахала им. Она шла рядом с другими девочками, взяв их под ручки.

Как только дети ушли, Джон стал больше походить на традиционного священника. Он прочитал проповедь, которую Макс и Тесс нашли интересной, хотя и несколько наставительной и даже местами смешной.

Прослушав несколько отрывков из литургии, показавшихся им бессмысленными, хотя и настраивающими на возвышенные думы из-за архаичного языка, оба спели гимн, который знали.

— Ну вот, наконец-то, — прошептал Макс, охотно присоединяясь к песнопению во славу Господа.

Время пролетело довольно быстро, и их вместе с толпой скоро вынесло в ризницу, где, как и предсказывала Лара, были выставлены пирожные с чаем и кофе.

— Может, сразу пойдем? — тихо спросил Макс, надеясь, что Тесс его не услышит.

— Нужно, чтобы нас увидели, — прошептала она в ответ. — Иначе не было смысла приходить. Кажется, я заметила мисс Блоуэрс. Пойду поздороваюсь с ней, а ты поговори со священником. Как только наше присутствие обозначится, мы сможем уйти.

Она оставила Макса в одиночестве с чашкой чая, пирожным и без какого-либо намерения разговаривать со священником — Бесподобным или любым другим.


— Как тебе удалось улизнуть, ведь сегодня воскресенье? — спросила Элисон.

— У меня не много времени, — нервно ответил Тим. — Я сказал Милли, что мне нужно заскочить в офис и взять компьютерные диски, с которыми я должен поработать в выходные. На это у меня есть только пара часов. Я сказал, что это займет столько времени, потому что общественный транспорт по воскресеньям ходит плохо.

— Времени достаточно, — сказала Элисон, как бы нечаянно беря его под руку и ведя через Баттерси-парк. — Я подвезу тебя поближе к дому. Тем самым мы еще немного выиграем.

Тим был рад, что Элисон опирается о его руку, но все еще чувствовал себя нехорошо оттого, что солгал не только Милли, но и детям.

— Но, папа, ты же говорил, что поиграешь с нами в «Монополию»! — заплакала Карли.

— А мне сказал, что починишь велосипед, — обвинил его Натан.

— И мы собирались сделать робота, — сквозь слезы проговорила Люси.

— А мне обещал помочь с докладом о Христофоре Колумбе! — прибавила Элли.

Милли ничего не сказала. Если уж его не тронули слезы детей, если уж он так легко их подводит, то его наверняка оставят равнодушным и ее обещания обидеться на него.

Воскресенье — день семейный. Так было всегда, это было правилом. Иногда они проводили его вместе с близкими друзьями, но это все равно что расширить понятие «семейный». Тим никогда, никогда не ходил на работу в воскресенье. Да и никто из его коллег тоже, насколько было известно Милли. Ей было ясно, что он лжет, но она боялась узнать правду.

Она понимала, что он обескуражен известием о двойне, — она и сама была этому не очень-то рада — и надеялась, что ему просто нужно какое-то время побыть одному. Пройдет несколько месяцев, и они больше не будут принадлежать себе. Другого варианта она не рассматривала.

Но когда Милли думала об этом, перед глазами у нее возникал образ Тима и другой женщины. Та, другая, была красивой и серьезной, с совершенно плоским животом. Тим — спокойным и расслабленным. Детей на этой картине не было, именно поэтому, как подозревала Милли, она и возникала. Милли никогда не видела фотографий Элисон, и Тим никогда не описывал ее, так что она могла воображать самое худшее.

Вывод было сделать нетрудно: Тим несчастлив. Пару недель назад он обедал с женщиной, которую когда-то любил, теперь начинает уходить из дома и находит для этого причины, которые никак не назовешь убедительными.

Милли было тошно весь день: утром от токсикоза, остальное время от страха. Она по-прежнему боялась заговорить с ним. Поэтому она прикусила язык, не расспрашивала и не пилила его и продолжила свою плохо спланированную кампанию по разжиганию в нем ревности из-за воображаемого любовника.

Когда он собирался уходить и делал это, как заметила Милли, слишком уж тщательно, она как бы между прочим зашла в спальню, чтобы взять какие-то выглаженные вещи.

— Да, пока не забыла, завтра вечером я опять уйду.

Тим с удивлением посмотрел на нее и заметил:

— Это второй раз за неделю.

— Неужели?

— И опять с… э-э-э… Дэниэлом?

— Да.

Милли вышла из комнаты. Ее односложные ответы сводили Тима с ума. Подобная стратегия произвела бы впечатление даже на такую опытную и ловкую интриганку, как Элисон. Однако Милли все упрощала, потому что была не в самой лучшей форме для игры, во всяком случае не теперь, когда в ней бились три сердца.

Тим не стал давать волю воображению, но задумался, отчего Милли смотрела на него в это утро с незнакомым выражением лица. Он решил, что это подозрение. А может, что-то другое. Он не знал, чем она живет сейчас. У него не было ни времени, ни желания разбираться в этом, но он знал, что она действительно страдает физически. Он тоже чувствовал себя плохо, возненавидев себя за то, что предает семью. И за то, что ее предает.

— Ты винишь себя за то, что подводишь свою семью? — спросила Элисон.

Тим вздрогнул:

— Ты всегда догадываешься, о чем я думаю!

Элисон улыбнулась про себя. Она была рада, что Тим женился совсем молодым, не имея большого опыта общения с женщинами. Это значит, что он все еще невинен и им легко управлять. Она подумала, что Милли повезло и надо быть дурой, чтобы не понять этого и не найти способа удержать его.

— Я всегда видела тебя насквозь, — мягко произнесла она. — А знаешь, не вини себя. У тебя ведь есть право распоряжаться собой. Ты всю неделю работаешь, а потом все выходные посвящаешь семье. Даже Милли находит время для себя, когда дети в школе.

— Вот именно! А я и не думал об этом, — с возмущением произнес Тим. — Она только и говорит, что у нее не хватает времени, чтобы успеть все сделать за день, а вот на обед или кофе с приятельницами часок-другой у нее всегда находится.

— Тогда и ты можешь пойти выпить кофе со своим другом.

— И то верно. Разве у меня не может быть друга? Я вполне могу распоряжаться своими выходными, как хочу.

— Тебя что-то тревожит? — спросила Элисон, решив, что он имеет в виду возрастающий объем работы.

Тим отвернулся. Он вспомнил, что так и не сказал Элисон о беременности Милли, сам не зная, почему. Инстинктивно он чувствовал, что Элисон это не понравится, но сказать ей об этом он должен. Ему необходимо откровенно поговорить с кем-нибудь. А она оказалась с ним рядом в этот момент.

— Милли беременна, — сказал он. — Двойней.

Элисон вдруг почувствовала, что у нее перехватило дыхание. Пациенты часто говорили ей о том, что такое случается, а она всегда отвечала, что они себе это воображают. Но теперь она поняла, что это правда. Ее сердце перестало биться, голова отказывалась соображать.

Это не входило в ее планы. Что он там написал в своей биографии на сайте? «Четверо детей до десяти лет, но последний с радостью пошел в школу. Собираюсь вновь начать цивилизованную жизнь».

Она бы ни за что не вышла на него, если бы знала, что будет еще один ребенок. А особенно двойня. И не потому, что у нее слишком высокие принципы, чтобы красть мужа у беременной женщины, а потому, что это самый настоящий вызов. Соблазнительница из нее не бог весть какая. Тим был единственным мужчиной, который находил ее красивой. Гэбриэл всегда говорил ей, что любит ее за дух. Она надеялась, что старая влюбленность поможет ей вновь обрести Тима, поскольку он теперь не так связан детьми и намерен начать новую жизнь. Это вытекало из его биографии.

Но тот Тим, которого она помнила, был слишком порядочен, чтобы уйти из семьи, где должны появиться еще двое детей. Элисон молча шла рядом с ним.

Ему нравилось это молчание. Как это чудесно, особенно в сравнении с семейной кутерьмой, которая обычно сопровождает их воскресные прогулки по парку. Один ребенок залезет на дерево, другой попытается столкнуть его, третий начнет кидать мячом в хрупкую пожилую женщину, а четвертый исчезнет из виду, и Милли, истерически крича, будет бегать вокруг.

Элисон тоже нравилось молчание, потому что у нее была возможность привести в порядок свои мысли.

— Знаю, о чем ты думаешь, — гордо произнес Тим.

Элисон насторожилась, однако ей тут же пришло в голову, что он никак не может этого знать. Будучи подростком, он не отличался проницательностью и, видимо, не приобрел это качество и в последующие годы.

— Ну и о чем же?

— Ты думаешь, как могла бы сложиться твоя жизнь, если бы ты осталась со мной вместо того, чтобы ехать в Азию.

— Ты прав, — тепло улыбнулась Элисон. — А как ты догадался?

— Я думал о том же. Спрашивал себя, чем бы мы с тобой занимались в эту самую минуту, если бы ты тогда сделала другой выбор.

— И чем же, по-твоему?

— Мы были бы в таком месте, которого нет на карте, вдвоем, в палатке. Мы смотрели бы на удивительных птиц, пролетающих над головой, которых никогда не фотографировали. Был бы закат, красок которого мы никогда не видели прежде. Мы бы забыли о том, какое сегодня число, забыли бы о времени. И держались бы за руки. Мы всегда держались бы за руки.

«Вау, — подумала Элисон. — Ему все еще восемнадцать, он никогда не повзрослеет».

— И мы все еще были бы вместе? — беззаботно спросила она.

— О да! Мы бы никогда не надоели друг другу, ведь мы бы все время путешествовали.

— А четверых детей ты не видишь на этой картине?

— Нет! Дети нам с тобой были бы не нужны. Мы были бы счастливы друг с другом.

Они продолжали идти рядом. Тим был рад, что может поделиться своей мечтой с Элисон, надеясь, что это короткое ощущение счастья поддержит его в последующие годы. С шестью детьми.

Элисон удовлетворенности не испытывала. Ей нужно было все переосмыслить. Жену Тим ни за что не оставит. Но даже если бы он и сделал это, Элисон не верилось, что она сможет жить с ним. Он оставался все таким же слезливо-сентиментальным, каким был прежде, когда она знала его.

В школе он обратил на себя ее внимание только потому, что она переживала период подросткового самоутверждения. Было что-то вызывающее в том, что она в шестом классе приударила за самым непопулярным мальчиком. Он играл на саксофоне, что было довольно мило, но совершенно не сочеталось с постером группы «Осмонд»[31] на стене его спальни.

Надо признаться, что впоследствии она и вправду увлеклась им. Он был настолько предан, что ей это льстило, и она знала, что после школьных выпускных экзаменов уедет за границу, прежде чем влюбленность начнет раздражать ее.

Она и сама не понимала, почему попросила его поехать вместе с ней. Наверное, ради компании. Она была уверена, что бросит его, как только встретит более интересных товарищей по путешествию. Но он тогда отверг ее предложение, и это изумило ее. Он сказал, что пойдет за ней на край света, но она не смогла заставить его поехать с ней даже до Болоньи.

То, что ее отвергли, — а это было уже дважды в ее жизни, — заставило ее еще сильнее упрашивать его, хотя он и не поддавался на уговоры. Его решимость была первым привлекательным качеством, которое она в нем разглядела. Но этого было недостаточно, чтобы ей захотелось остаться. И теперь она видела, что он успокоился; она с облегчением поняла, что так было лучше для обоих.

Значит, Тим ей не достанется. Но даже если бы и достался, он ясно дал ей понять, что не хочет больше детей. А ей хотелось ребенка, на горизонте никого не было. Думай, Элисон, думай!

Она пришла к единственно верному, как ей казалось, решению: у нее будет ребенок от Тима, но она ему об этом не скажет. Она мягко откажет ему, и он сможет возвратиться к своей жене и огромной семье. Восстановив силы после небольшого загула, он проведет остаток жизни, счастливо сознавая, что наконец-то разделался со своим прошлым.

И никто не пострадает. Все будет замечательно.


Только не ко мне. Только не ко мне. О Боже, сделай так, чтобы он пошел в другую сторону… Слишком поздно.

— Вы, должно быть, Макс Кин? — спросил священник и протянул ему руку.

Макс осторожно пожал ее и заговорил:

— Я потрясен! Вот что называется мастерством священника. Уж не свыше ли вам дан эпитет Бесподобный?

«Что за глупости я говорю?» — спросил Макс у самого себя.

— Боюсь, ничего особенно умного. Ваша жена направила меня к вам.

Макс оглянулся через плечо на Тесс, которая озорно помахала ему рукой. «Ну вот, — подумал он, — к такому наказанию я не готов. Может, я и испортил ей жизнь, но священника она не должна была посылать. Долг теперь выплачен сполна».

Внешний вид Тесс на минуту сбил его с толку. Утром он был сильно огорчен необходимостью идти в церковь и не заметил, что на жене новая одежда, весьма отличающаяся от ее обычного стиля.

Накануне утром она почти полностью вычистила свой гардероб и отнесла его содержимое прямиком в секонд-хэнд.

— Возможно, вещи продадут только через несколько недель, а пока мне нужна какая-то другая одежда.

— Никаких проблем, — ответил Макс. — Вчера был хороший день. На, возьми.

И он достал из заднего кармана пачку купюр. Тесс уставилась сначала на банкноты, потом на него.

— Сколько у тебя тут? — с изумлением спросила она.

— Двести пятьдесят фунтов, — гордо ответил он. — Я работал больше четырнадцати часов, дважды ночью съездил в аэропорт. Похоже, Арчи сейчас придерживает для меня самые выгодные заказы. Он мне очень помогает с тех пор, как я стал членом клуба. И я все рассказал ему о своем рухнувшем бизнесе. И о том, как пытался вызволить семью из неприятностей, скрывая все от тебя. И о том, что больше всего хочу доказать моей жене, что могу защитить ее. И о том, что моя жена не знает и половины проблем, от которых я пытаюсь ее защитить.

Он и сам не мог понять, как все это из него выплеснулось. Но с начала кризиса ему не с кем было поделиться. Говорить об этом с Грэмом или Тимом он стыдился. В основании их дружбы лежали одинаковые интересы, а делились они успехами и планами на будущее. Он чувствовал, что друзья так же не готовы к неудаче, как и он.

А вот Арчи и другие мужчины в клубе посочувствовали ему и оказались людьми практичными. Арчи собирался еще больше загрузить его работой, при условии, что Макс докажет свою надежность, а Картер как-то вклинился в их беседу и сказал, что хотел бы переговорить с Максом насчет пары идей, которые у него возникли.

И у Макса появились надежды, он буквально переполнился ими. А то, что он смог дать своей жене деньги, заработанные честным образом, чтобы она потратила их на одежду, доставляло ему такое же удовольствие, как и тогда, когда он купил ей «кольцо вечности»[32] за пять тысяч фунтов на рождение Лары. С другой стороны, он помнил, что это кольцо — знак любви и благодарности, тогда как сейчас, когда он давал ей деньги, им руководило прежде всего чувство вины.

— Вот здорово, — захихикала Тесс. — Лара! Хочешь пойти со мной в магазин?

Не успела она закончить фразу, как дочь была тут как тут и уже в пальто. У нее было шестое чувство на то редкое сочетание, когда слова «мать», «полный кошелек» и «магазин» выстраивались в один ряд.

— И деньги есть? — нетерпеливо спросила Лара.

Тесс переживала за своего ребенка, которому то и дело приходилось сталкиваться с очередной трудностью. На смену радостному известию о переезде быстро пришло сознание того, что она лишается почти всего, чем увлекалась раньше. От занятий в спортзале пришлось отказаться, закончились балетные классы, и ей перестали давать десять фунтов на блестки для волос, объясняя, что надо подождать.

Макс понимал, почему не обратил внимания на новую Тесс до того, как они пошли в церковь. На ней не было ни лайкровой мини-юбки, ни топика с блестками, едва прикрывающего грудь. Но она явно ушла от классических канонов, которых придерживалась так много лет.

Она надела черную широкую юбку и красный джемпер, придававшие ей несколько богемный вид. Прическу удерживали два украшенных разноцветными камешками зажима, а не привычный коричневый деревянный обруч.

В ней было нечто неукротимое, напоминавшее Максу ту Тесс, которую он встретил впервые, Тесс задолго до рождения Лары и последующих десяти лет умиротворенности, которое, как они полагали, будет сопровождать их до выхода на пенсию.

«Интересно, знает ли она, что одевается теперь так же, как и раньше», — размышлял он.

Макс сделал еще глоток чая и тут сообразил, что стоявший рядом с ним священник, вероятно, пытается вести с ним какую-нибудь нравоучительную беседу, которую Макс пропустил, пока любовался своей женой.

Он решил искупить свою неучтивость заинтересованностью.

— Значит, нынче все церкви такие? — спросил он.

— Какие? — откликнулся Джон. — Популярные? Шумные? Веселые? Процветающие?

Макс был обескуражен:

— Нет, я хотел сказать… современные.

Джон рассмеялся:

— Вам, полагаю, не нравятся все эти новые песни или то, что дети танцуют?

— Просто я не понимаю, чем плохи обычные церкви, где поют обычные гимны, а дети сидят со своими родителями. Думаю, люди вроде меня чувствуют себя более уверенно, когда преобладает традиция. Это взывает к нашему чувству истории.

Он был весьма горд, обнаружив подобное красноречие.

— Значит, обычно вы в такие церкви и ходили? — весело спросил Джон.

Макс пожалел, что вообще затронул эту тему.

— Нет, но если бы и ходил, то определенно выбрал бы что-нибудь в этом духе.

Он ощущал неловкость от сознания того, что Бесподобный священник загоняет его в угол.

Джон кивнул:

— Так всегда говорят те, кто не ходит в церковь.

Макс покраснел, а Джон рассмеялся и покачал головой:

— Простите, это неучтиво с моей стороны. Знаю, вас притащили сюда помимо вашей воли, к тому же вы еще, наверное, боялись, что вас загонит в угол священник. Обычный кошмар.

— Нет-нет, вовсе не так, — запинаясь, заговорил Макс, тогда как мысленно он взывал: «Помогите! Тесс, спаси меня! Интересно, уместно ли в подобных обстоятельствах начать читать любую молитву, не относящуюся к какому-либо вероисповеданию, чтобы в этот раз испросить освобождения от мучений, которые доставляет мне общение со священником англиканской церкви?»

Но он не был уверен, как у Бога англиканской церкви обстоят дела с юмором, поэтому решил отказаться от своей затеи.

— Мне пора, — сказал Джон и еще раз пожал Максу руку.

«Ну и ну, — подумал Макс. — У меня что-то стало получаться. Стоит мне только о чем-то подумать, как это тотчас происходит. Даже «аминь» не надо говорить. Жаль, я этого не знал, когда мой бизнес начал разваливаться».

— До свидания, — сказал он, на сей раз теплее, поскольку священник уже уходил.

— Быть может, увидимся как-нибудь у Картера, — прибавил Джон.

— Что вы хотите этим сказать?

— Разве Арчи не говорил вам? Я один из членов-основателей мужского клуба.

«Замечательно, — мрачно подумал Макс. — Теперь остается только принять туда Дафну, эту старуху с косой, и моя радость от пребывания в клубе будет полной».


— Прости, мама, что ты сказала? — Фиона уставилась на свою мать, будто та заявила, что собирается голосовать за партию зеленых.

— Я сказала, что позднее за мной заедет Арчи и возьмет меня на прогулку. Ты оглохла или поглупела?

Дафне хотелось, чтобы дочь оставила ее одну и дала ей спокойно собраться. Она распределила прием болеутоляющих средств таким образом, чтобы чувствовать себя комфортно час-другой, пока будет вне дома. Теперь ей нужно было подобрать подходящую для свидания одежду и немного подкраситься, чтобы выглядеть прилично.

— Но ты же не знаешь его, — возразила Фиона.

Дафна вздохнула:

— Ты ведь и сама его видела. Он обедал с нами. Приятель твоего мужа работает у него. Он предложил мне прогуляться по Баттерси-парку и выпить чашечку чая в кафе. Долго мы отсутствовать не будем, потому что ему нужно вернуться на работу. Если к вечеру не возвращусь, можешь считать меня убитой и причитать: «Я ведь ей говорила». А пока не могла бы ты выйти и дать мне собраться?

Фиона в изумлении спустилась вниз.

— Ты слышал? — спросила она у Грэма.

— По-моему, это замечательно, — ответил он. — Как только твой отец наконец развелся с ней, я говорил, что самым лучшим для нее будет снова выйти замуж. Да и у тебя гора с плеч.

Он едва не сказал «у нас» и поздравил себя с самоконтролем.

— Да что ты такое говоришь? По-твоему, мама должна выйти замуж за водителя такси? Ты в своем уме?

— Он не водитель, а диспетчер. На самом деле он владеет этой фирмой, за обедом он рассказывал мне про нее. Это делает его местным предпринимателем, если по-твоему это звучит лучше.

Грэм нежно поцеловал жену и поспешил наверх, чтобы разрешить яростный спор относительно того, кто взял чей носок.

Фиона решила, что во всем виновата Тесс. Если бы она не притащила Дафну в пятницу в это заведение, то ничего подобного не случилось бы. Она подняла трубку и набрала новый номер подруги. Заговорил автоответчик, и Фиона положила трубку.

Да куда они все подевались в воскресное утро, черт побери?


— Хитер!

Тесс увидела свою приятельницу, выходящую из церкви, и окликнула ее. Они тепло обнялись.

— Я не видела тебя внутри, — сказала Тесс.

— На мне были ясли. Я занимаюсь этим раз в месяц. Рекомендую это как лучшее средство от молчаливости. Сюда приносят около двадцати грудных детей, и кажется, будто все подпевают гимнам!

Тесс вежливо улыбнулась. У нее было правило — держаться подальше от грудных детей, поскольку она чувствовала, как в ее сердце открываются ноющие раны. Она никогда не говорила об этом с Хитер и не собиралась начинать этот разговор сейчас.

— А что ты теперь будешь делать? — спросила Тесс.

— Обычно мы все идем обедать. Почему бы тебе не пойти с нами?

Тесс вопросительно посмотрела на Макса:

— Э-э-э… нет, мы решили устроить семейный день. Это наше первое воскресенье в новой квартире.

— Разве я не говорил? Я буду работать всю вторую половину дня, — сказал Макс, удивленный тем, что Тесс не поняла его.

— Нет, не говорил, — строго ответила Тесс. — Ты что, вечно собираешься работать семь дней в неделю?

— Если придется, то да. Я привел семью к такому положению, я и выведу из него. Арчи хочет, чтобы я руководил конторой, когда он отлучится. За это мне заплатят дополнительно. К тому же по воскресеньям хорошо работать ночью: на всех маршрутах расценки на двадцать процентов выше.

Тесс почувствовала себя неловко. Похоже, с этого момента они начали двигаться в обратном направлении. Как и в первые годы супружества, когда оба делали карьеру и пытались завести ребенка. У них не было времени, чтобы просто побыть вместе и поговорить. Тесс про себя заключила, что они намеренно ушли в работу, чтобы не изливать друг другу свои проблемы. Если бы не появилась Лара, они бы почти наверняка разошлись.

Потом Лара стала ходить в школу на целый день, и они попали в очередную яму, из которой выкарабкались, начав бизнес. Они снова погрузились в работу, дабы избегать друг друга. Все те годы, что был открыт «Органик», Тесс и Макс говорили, наверное, только о работе и Ларе.

«Неужели тебе не знакомо все это, глупец? — произнесла Тесс про себя. — Ведь опять то же самое. Мы снова не бываем вместе, и ты стараешься вызволить нас из трудного положения… упорным трудом, таким упорным, что у нас вообще не остается времени поговорить друг с другом. Отличная мысль, Макс».

— Ты могла бы пообедать с Хитер, — сказал Макс. — Я перехвачу что-нибудь в клубе.

При упоминании о клубе Тесс нетерпеливо закрыла глаза. Ей представлялось, что там очень мило, когда Макс впервые рассказал о нем. Теперь же все это казалось ей смешным.

— Отлично, — разочарованно произнесла она. — Делай что хочешь.

Макс пожал плечами, поцеловал Тесс и ушел. Это было ужасно, точно поцелуй Иуды.


Макс сидел в конторе и размышлял, как бы получше выкрутиться из этого положения, надеясь, что поступает правильно. Проблема в том, что он лгал Тесс. И довольно часто. Его, так же как и ее, шокировали все эти счета, пришедшие на прошлой неделе. Его, наверное, даже больше, потому что он успел перехватить и спрятать гораздо большее их количество.

Он совершенно запутался. Он не знал, где ошибся, но где-то в своих расчетах перепутал цифры и вычел, когда нужно было прибавить. Тесс предлагала ему просмотреть бумаги, все перепроверить, но он отказался, поскольку еще не отошел от провала бизнеса. Он надеялся, что при продаже магазина на аукционе сумма будет гораздо больше их расчетов. Это помогло бы немного. Но разница стала катастрофой.

Он не знал, как сказать ей об этом, о том, как обстоят дела: если только они не заработают много денег и очень быстро, их объявят банкротами. Если это произойдет, дом перепродадут с убытком вместе со всеми их вещами, оставленными на хранении. Вот почему он стремился продать как можно больше, прежде чем у них все это отберут.

Если в ближайшем будущем не произойдет чуда, они окажутся в положении, из которого даже Бесподобный священник не сможет их вызволить.


Грэм услышал писк своего мобильного телефона, давший ему понять, что пришло сообщение. Он настроил его так, чтобы телефон предупреждал его всякий раз, когда в течение рабочего дня приходит электронное письмо, которое он может потом прочитать дома на компьютере.

Он вздохнул и достал телефон, чтобы выяснить подробности. Ничего важного он не ждал, но иногда возникали проблемы на иностранных биржах, о которых он мог узнать не иначе как после выходных.

Между тем это сообщение не имело никакого отношения к работе. Кристина снова написала ему. И он удивился тому удовольствию, которое испытал, увидев это.

— Что там?

Он вздрогнул, услышав голос Фионы за спиной, и быстро удалил послание на трубке.

— Ничего, это по работе. Лучше бы ты не подкрадывалась ко мне сзади.

Фиона быстро нашлась:

— А ведь когда-то тебе нравилось, что я подкрадываюсь сзади. Разве не помнишь?

Грэм все еще был под впечатлением того, что ему пришло сообщение. Дома он старался даже не думать о Кристине. Это было меньше похоже на предательство, когда он скрывал все, что касается ее, от Фионы и семьи. Ему всегда довольно хорошо удавалось раскладывать все свои затруднения по отдельным полочкам. В отличие от Фионы, которая выкладывала все на стол, а потом выставляла напоказ всякому встречному-поперечному, приговаривая: «Видите? Все здесь! Все обо мне! Хотите — любите меня, хотите — оставьте!»

В случае с Фионой это срабатывало, потому что большинство любило ее; он точно любил. Но сам побаивался, что если он когда-нибудь закричит: «Вот я каков! Хотите — любите меня, хотите — оставьте!», то Фиона действительно может его оставить. Поэтому он не был готов к тому, чтобы рисковать.

— Прости, — сказал он и потянулся к ее руке, которую она убрала.

— Забудем об этом, — сказала Фиона и зашагала на кухню, где заварила своей матери чай из пакетика, просто чтобы досадить ей.

Успокоившись, она поняла, что не может больше откладывать то, что должна была сделать.

«Завтра, — решила она. — Завтра так его удивлю, как он еще в жизни не удивлялся».


Хитер была совсем не рада тому, что ей пришлось стать свидетельницей семейной сцены:

— Прости, что я наговорила лишнего.

— Не надо извиняться, — сказала Тесс. — Это не твоя вина. Да и потом, не хочу, чтобы сегодняшний день был испорчен. Пошли. И куда вы ходите обедать? Нет, позволь, сама отгадаю. К Картеру?

— Правильно! А где дети?

Они поискали глазами и увидели Лару и двух сыновей Хитер, которые играли в футбол шоколадной булочкой.

— Пошли, ребята! — крикнула Хитер.

Дети подбежали к ней, и все отправились к Картеру.

— Один человек составит нам компанию, — сказала Хитер. — Надеюсь, ты не будешь возражать.

Тесс взглянула на Хитер:

— Ты имеешь в виду мужчину?

Хитер кивнула, почувствовав неловкость.

— Да ведь это замечательно! — вскричала Тесс. — Кто это? Когда вы с ним познакомились? Чем он занимается?

Хитер застонала под градом вопросов:

— Не надо поднимать столько шума. У нас все еще только начинается. Я знаю его целую вечность, но встречаемся мы только пару месяцев.

— А почему ты раньше ничего не говорила?

— Хотела подождать, пока не станет ясно, что он не отступит перед первым же препятствием. Но у меня появляется ощущение, что он именно тот, кто мне нужен.

— Да ведь это здорово! Я очень рада за тебя.

— К черту, — рассмеялась Хитер, увидев мужчину, который вышел из-за угла и направился к ним.

Тесс собиралась хорошенько рассмотреть человека, который, как она надеялась, сделает Хитер счастливой. И тут же нахмурилась, прищурив глаза, чтобы убедиться в том, что не обозналась. Но ошибки не было. Бой-френдом Хитер, «тем, кто нужен», оказался Джерри Ньютон — учитель, пришедший Тесс на помощь после ее первого занятия по йоге. Ее первый друг-мужчина. Тот, о ком она старалась не думать целую неделю.

Без особого успеха.

11

— И давно ты встречаешься с Джерри? — спросила Тесс как можно равнодушнее.

— Да месяца два, — ответила Хитер. — Мы знакомы пару лет, с тех пор как дети пошли в школу, но подружились только после того, как я стала помогать в родительском комитете.

Они шли к районному общественному центру на занятия йогой. На этот раз Тесс подготовилась. Она заранее напичкала себя лекарствами. Две капсулы ибупрофена медленного действия, спрей, снимающий напряжение, часовое отмокание в горячей ванне накануне и аутотренинг, прямо как в «Роки-4».

— И как он тебе показался? — робко спросила Хитер.

— По-моему, приятный, — сказала безразлично Тесс, чтобы скрыть то обстоятельство, что Джерри ей небезразличен.

На самом деле если бы ее до сегодняшнего дня спросили, что она о нем думает, вопрос показался бы ей непростым. То, что к уравнению добавилась Хитер, сделало задачу еще более сложной.

Насчет Джерри она пока ничего не решила, а может, еще не разобралась. Разумеется, ей нравилось его общество, ей было легко с ним, она не испытывала неловкости, которая обычно возникает при знакомстве. Но она не могла скрыть того факта, что он понравился ей, и это было ее первое увлечение после того, как она вышла замуж.

Конечно, она обращала внимание на других мужчин и даже допускала, что в иных обстоятельствах вполне могла бы пофлиртовать. Но еще ни разу она не заходила так далеко. Проще говоря, она не думала, что с ней может случиться такое.

Даже когда ее брак оказался под угрозой, у нее так и не появилось соблазна обмануть своего мужа. Напротив, она вообще стала держаться подальше от мужчин и искала утешения в обществе приятельниц.

Начинающаяся дружба с мужчиной была для нее новостью, и приятной. Ей понравились как поход по супермаркету, так и кофе после него. Ей нравилось его легкое подтрунивание и флирт, что давало ей новые ощущения.

И ей нравилось общаться с ним. Они с Максом тоже раньше так разговаривали, когда каждому из них было интересно мнение другого. Она была поражена, когда поняла, что ухудшающиеся отношения с мужем свидетельствуют еще и о том, что они больше не уважают друг друга. Они уже давно оставили попытки наладить взаимопонимание, проявлять интерес друг к другу, беспокоиться друг о друге. И общение с Джерри напомнило ей о вакууме в ее жизни.

Разумеется, она задумывалась, как далеко зайдут их отношения. Чисто теоретически, конечно. Просто так. Она вовсе не собиралась заводить интрижку или даже выходить за пределы флирта. Ну уж нет.

Хотя подумать об этом можно, ничего дурного в этом нет. И она читала статьи о том, как фантазии могут благотворно сказаться на браке, особенно на таком непрочном, как их.

Но когда она увидела Хитер с Джерри, ей показалось, будто внутри нее нажали на кнопку и открыли люк, который она годами держала закрытым. Стоит упасть в него, и все. Как только попадешь в люк, так и просидишь там до конца пьесы. И тебе останется только следить за ходом действия наверху и проклинать себя, что оказался не в том месте.

— Джерри, это Тесс. Тесс, а это Джерри.

— Я могла бы сказать, что слышала о вас, но Хитер держала это в тайне, — произнесла Тесс, не зная, какую играть роль, и давая Джерри возможность взять ситуацию в свои руки.

— Я тоже, — сказал Джерри.

«Что ж, пусть так, — подумала Тесс. — Мы не будем говорить о том, что знакомы, что он дважды меня спас, что проводили время вдвоем, а что касается меня, то я еще и много думала об этом».

Решение было принято и одобрено, но отношения между Тесс и Джерри дали трещину и перешли в область… да просто отношений.

— Вы, наверное, знакомы по школе, — продолжала Хитер. — Вообще-то я удивлена, как вы раньше не встретились.

Тесс и Джерри обменялись короткими взглядами. Они понимали, что врать совершенно не нужно, но раз уж солгали, то на какое-то время будут связаны друг с другом обманом.

Обед прошел в неловкой обстановке. В присутствии Джерри Хитер казалась другой — более легкой и не столь категоричной. Тесс одолевали противоречивые чувства — удовольствие (оттого, что ее новая подруга нашла счастье после продолжительного и трудного одиночества) и ревность (оттого, что это счастье было с Джерри).

«Слишком сложно, — заключила она. — Да возьми же себя в руки! Ты встречалась с этим человеком два раза, и не было ничего особенного, что запомнилось бы, как музыка Рахманинова. Не было волшебных минут, когда таишь дыхание, не было душевных разговоров. Он усадил тебя на стул, когда ты сорвала спину, познакомил тебя с дешевой морковью в супермаркете, а потом заставил купить ему булочку. Совсем не так, как в фильме «Короткая встреча». Это скорее кем-то наспех снятая серия «мыльной оперы» для оживления падающего рейтинга. Если бы это происходило в телесериале, то все закончилось бы кровавой баней перед входом в заведение Картера, где Хитер кричала бы над телами Тесс и Джерри, исколотых ржавым ножом мясника».

— Что это тебя рассмешило? — спросила Хитер.

Тесс и сама не знала, почему смеется. Лара брезгливо посмотрела на свою мать:

— Мама, можно я сяду с Рути? Она вон там, со своими родителями. В следующем году мы вместе поедем в Швейцарию!

Не успела Тесс ответить, как та убежала.

— В Швейцарию? — слабо спросила она.

Хитер кивнула:

— В шестом классе туда ездят покататься на лыжах. Пока ты не спросила, отвечу — для семей, которые не могут себе этого позволить, существует фонд поддержки малоимущих.

Фонд поддержки малоимущих? Тесс захотелось расплакаться оттого, что и на ней теперь стоит это клеймо. «Вот и мы официально оказались среди тех, кто нуждается в благотворительности, — подумала она. — Да Макс с ума сойдет». Но стоит ли ей обращать внимание на Макса? Их объединяет обязательство думать прежде всего о счастье Лары, а не о своей гордости или о каких-то личных потребностях. Ему придется согласиться с этим, как это сделала она.

Ей стало вдвойне неловко, когда, думая о благополучии дочери, она сидела напротив Джерри и размышляла о том, что точно не добавило бы Ларе счастья.

Все это казалось Тесс очень сложным, а Джерри, казалось, был спокоен. Его забавляла двусмысленная ситуация, когда Тесс знала, что эго был обман. Казалось, он даже вознамерился привести ее в ярость.

— А чем вы, Тесс, занимаетесь в школе? — спросил он с выражением полнейшей невинности.

— Преподаю йогу.

Она почувствовала, как знакомая краска снова подбирается к лицу. «И почему я краснею так легко? — подумала она. — Хитер наверняка это заметит и спросит, в чем дело. И что я тогда буду говорить?»

— Кто-нибудь хочет вина? — неожиданно спросила она.

Хитер удивленно посмотрела на нее:

— Ты, кажется, отказалась от выпивки. Поэтому мы и не заказывали спиртного. Красного или белого?

— Красного, — быстро ответила Тесс, а сама подумала: «Блестящая мысль! Быстро выпью бокал, а потом, когда покраснею, припишу это вину. Да я умнее, чем думала».

К сожалению, это было не так. Решив сначала притвориться преподавательницей йоги, а потом напиться, Тесс явно обнаружила признаки женщины не в своем уме. К тому же она забыла, какое действие на нее обычно производит алкоголь, особенно если она дернет бокал-другой дешевого вина. Краснеть, может, она и не будет, но добавится еще одна проблема — ее уже ничто не остановит.

Не прошло и пяти минут, как Картер принес им бутылку бомбейского красного, от которого у кого угодно немедленно расширятся сосуды при одном только его виде. Тесс залпом выпила бокал и принялась бодро притопывать в такт песне Нани Мускури.

— А что, у Картера нет других записей? — спросила, она, не замечая, что с каждым глотком ее голос становится все громче.

Хитер охотно откликнулась:

— Он любит Нани Мускури. Раньше он с женой, Марией, все время танцевал под ее пластинки. Когда Мария умерла, он больше не мог выносить эту музыку. И вот с полгода назад решил, что достаточно погоревал, и с тех пор только и слушает старые записи. Мы все надеемся, что этот период скоро пройдет.

— Мне это нравится, — сказал Джерри. — Такая верность, пока смерть не разлучит — это так редко в наши дни.

Хитер нежно взяла его за руку:

— Джерри и сам своего рода редкость, Тесс: одинокий мужчина, никогда не был женат, все ждал, когда появится та единственная.

Зная его, Тесс думала иначе. То, с какой легкостью он заигрывал с ней, заставило ее предположить, что он относится к противоположному типу — дамским угодникам. Мысль о том, что он флиртовал просто так, без каких-либо намерений, огорчила ее. «Будто мне нужно что-то еще», — подумала она.

— Повезло тебе, Хитер, — сказала она, собираясь произнести эти слова беспечно, а вышло горько.

Хитер уставилась на нее. Тесс выругала себя за неосторожность, но ревновать не перестала. Она указала на бутылку:

— Не обращайте на меня внимания, это все вино. А Макс превращается в заводик по производству денег. Я его совсем не вижу. Да и когда мы видимся, все не так уж и хорошо.

Она стиснула зубы и подумала: «Если я начинаю говорить о своем браке, значит, быть беде».

Теперь уже Хитер улыбалась.

— Пусть это и будет ответ, — загадочно произнесла она.

— Ответ на что?

Хитер повернулась к Джерри.

— У вас с Тесс есть что-то общее, — сказала она.

Джерри не шелохнулся, а вот Тесс вздрогнула. «Пусть я выдам что-то еще, но выпью бомбейского красного», — решила она.

— Ты о чем? — спросил Джерри.

— Вы оба любите что-то скрывать от остальных, пытаясь убедить других, что вы такие неглубокие, что не стоит и пытаться копнуть поглубже.

Тесс заметила, как улыбка едва не слиняла с лица Джерри. Но тут Хитер повернулась к ней:

— А Тесс так и не научилась скрывать свои чувства. Она всегда задумывается, прежде чем что-то сказать, иногда буквально видишь, как мысли шевелятся у нее в голове, особенно если заданный вопрос кажется ей личным.

Теперь Джерри увидел, как Тесс смущенно съежилась.

— Если вам нужно хорошее оправдание, — сказал он ей, — могу дать частный урок.

Хитер не обратила внимания на то, что ее перебили.

— Но я только сейчас поняла, что механизм самообладания Тесс ломается после бокала вина. Мы впервые выпиваем вместе, поэтому раньше я этого не замечала. Надо бы как-нибудь напоить ее, тогда посмотрим, что она еще расскажет!

Тесс не стала больше пить. До конца обеда это еще можно использовать как оправдание того, что она покраснела. Но ей не следует выпивать с Хитер, по крайней мере до тех пор, пока Джерри не вернется туда, где ему место — в коробку, помеченную словом «чужое».


Открывая на следующий день двери общественного центра, Хитер повернулась к Тесс:

— Я чувствую себя виноватой за вчерашнее. Я ведь не дала тебе выпить?

Тесс покачала головой.

— Да нет, дело не в тебе, — солгала она. — У меня от вина голова разболелась. Просто я пила слишком быстро. А все потому, что разозлилась на Макса. Но ты права, я действительно слишком много начинаю говорить, когда выпью.

Хитер ужаснулась:

— Я не об этом! Я имела в виду совсем другое. Не думаю, что надо что-то держать в себе. Наверное, для того и нужны друзья, чтобы откровенничать с ними и делиться тем, что не можешь сказать мужу или матери!

«К сожалению, — подумала Тесс, — то единственное, что я сейчас держу при себе, тебе я никак не могу рассказать, даже не рискну. Макс — еще одна причина, почему осложнились отношения между нами, и без того трудные. Похоже, они вот-вот разорвутся».


В это утро Макс был особенно внимателен по отношению к Тесс. Это могло бы насторожить ее, не будь она так озабочена.

— Давай-ка я сделаю тебе массаж, — настоял он.

Тесс послушно легла лицом вниз и сцепила зубы в ответ на его чересчур вдохновенные попытки. Она думала, что если сможет такое выдержать, то ей будут не страшны полтора часа суперсложных упражнений, способных сразить женщин. И справиться с тремя классами гиперактивных детей, которые увидят слово «жертва», будто вытатуированное у нее на лбу, ей не составит никакого труда.

— Как вчера прошел обед? — спросил Макс.

Он пришел домой в три часа ночи. Другая жена поинтересовалась бы, чем он занимался до этого времени. Но когда он наконец забрался в постель, Тесс ненадолго проснулась от стойкого запаха пятнадцатичасовой смены.

Сильный дымный смрад говорил о часах в конторе такси, а синтетический запах хвои, приставший к его волосам, свидетельствовал о часах, проведенных в машине. Макс постоянно задевал головой освежитель воздуха в виде сосенки, призванный отбивать запах пота немытых пассажиров.

Он надеялся, что она не почует его страх. Каждую минуту работы он постоянно вел в голове расчеты и прибавлял цифры к текущему счету. После долгого, долгого дня работы почти без перерыва он понял, что заработал недостаточно, чтобы оплатить проценты, скопившиеся на их счетах только за один день.

Он еще никогда не оказывался в подобной ситуации. До сих пор он обеспечивал свою семью. Пусть Макс и не составил состояние, когда магазин приносил наибольшую прибыль, но зарабатывал он достаточно, чтобы оплачивать закладные, платить за частную школу Лары и за тот стиль жизни, который, как он думал, нравится Тесс. Теперь он примирился с тем фактом, что может работать круглые сутки, но не в состоянии оградить семью от угрозы банкротства Ему стало плохо от своей беспомощности.

Тесс ничего не замечала. Она пребывала в страхе оттого, что Макс может почуять ее предательство.

«Но ведь я ничего не сделала, — успокаивала она себя, прибегая к тем же приемам, которые использовала так много лет, чтобы скрыть от Макса несущественные проблемы. — В брачном договоре ничего не говорится о том, что нельзя угощаться булочками с другими мужчинами, также, к примеру, как и о том, что лучше воздерживаться от кондиционеров для волос.

Вот и все мои прегрешения. Все остальное в моей голове, и если я смогу удержать в ней фантазии (что, несомненно, мне удастся, если не буду пить в обществе индийское вино), значит, я не причиню Максу зла».

Проблем нет; и не было бы вообще никаких сложностей, если бы Хитер не сказала ей, что на минувшей неделе Джерри сделал ей предложение.


— Не говорите ему, что я здесь, — прошептала Фиона секретарше Грэма. — Я хочу сделать ему сюрприз.

Энни, лишенная воображения, но преданная помощница Грэма в течение пяти лет, встревожилась такому неожиданному повороту событий. Начальника она знала так же хорошо, как и своего мужа. Ей было известно, что он не любит сюрпризы; более того, она знала, что он боится их. И в то же время она сочувствовала Фионе.

Энни заметила, что в последнее время Грэм ведет себя странно. Но не так, чтобы и другие обратили на это внимание. Он не выщипывал себе брови и не делал инъекции ботокса[33], но двери его кабинета все чаще оказывались закрытыми. Она сделала предположение, что у него проблемы домашнего свойства, поскольку все знала о его работе, а та шла гладко, как всегда.

Появление Фионы в офисе без предупреждения укрепило ее подозрения. Это классическое поведение, когда брак в беде. Обычно это признак того, что жена подозревает своего мужа в обмане и хочет поймать его, когда он меньше всего этого ожидает.

Она не могла поверить, что Фиона не доверяет Грэму. Помимо всего прочего, у него не было никаких возможностей встречаться с женщинами. Компания была печально известна тем, что отдавала предпочтение сотрудникам только одного пола, и женщин редко брали на работу выше уровня младшего помощника бухгалтера.

Энни на минуту охватило волнение, когда она подумала о том, что Фиона, возможно, подозревает что-то между Грэмом и ею — боссом и секретаршей. Но она быстро успокоилась. Никому из тех, кто знал обоих, такое и в голову бы не пришло. И Энни продолжила размышления.

«Есть еще один сценарий, который подходит к этому случаю», — заключила она. В свое время Энни прочитала множество книг и журнальных статей о любви по просьбе своего жениха. Там говорилось, что как только жена начинает снова «обхаживать» своего мужа, привнося в брак новые краски, это обычно означает, что именно она была неверна, поэтому и чувствует себя ужасно виноватой.

Энни представить себе не могла, как можно изменить Грэму, который, по ее понятиям, был идеальным мужчиной. А раз так, нужно помочь ему, если эта бесцеремонная женщина вздумает оскорблять его.

— Энни! Вы меня слышите?

Энни тщательно откашлялась:

— Простите. Мне неловко, но ничего не могу сделать. Когда он пришел сегодня утром, то закрыл дверь, позвонил мне и попросил его не беспокоить.

«Вот как? — подумала Фиона. — Кажется, я пришла как раз вовремя».

— Хорошо, — сказала она. — Уверена, он не станет возражать, когда увидит, что это я.


Грэм сидел в своем кабинете, уставясь на экран монитора. Он открыл письмо Кристины, как только пришел, и прочитал его раз двадцать, выискивая в каждом предложении подтекст, а в каждом слове — двойной смысл. Если он собирался отвечать, а он все-таки собирался, ему нельзя забывать о том, что было. Однажды Кристина его уже обидела, и очень сильно, и хотя он вряд ли позволит ей сделать это еще раз, она может вывести его из равновесия, а этого ему вовсе не хотелось.


Дорогой Грэм!

Не могу передать тебе, как я была счастлива получить твое послание. Как хочешь, но я не собираюсь обращать внимание на все твои намеки по поводу того, что ты не хочешь, чтобы это продолжалось. Знаю, ты не имел этого в виду. Тебе кажется, что да, но на самом деле это не так.

У тебя есть вопросы, должны быть. Я специально не сказала тебе, почему я сделала то, что сделала. Быть может, есть какие-то вещи, о которых тебе лучше не знать, и это твое право. Но если ты достаточно смел, чтобы услышать некоторые вещи, я готова дать тебе ответ.

Ты писал, что не хочешь возвращаться в прошлое и говорить о том, как сложились бы наши жизни. Но мне это занятие не кажется пустым. По-моему, оно может быть полезным: при условии, что мы будем правдивы и не станем делать вид, будто все было бы прекрасно.

Просто мне кажется, что если мы вернемся на восемнадцать лет назад и выясним, что произошло с каждым из нас, как эти годы повлияли на нас обоих, то сможем наконец оставить их позади. Раз и навсегда. И не говори, что ты уже оставил их. Будь это так, ты бы не колебался, отвечая на мое первое письмо, тебе нечего было бы опасаться.

Наверное, у меня есть и эгоистические соображения: мне тоже нужно твое прощение. Надеюсь, я не поступаю подло, взывая к твоей честной натуре, которая, уверена, осталась такой же, какой была всегда.

Так что давай, Грэм, спрашивай меня обо всем, что хочешь узнать, и тогда, возможно, ты сможешь простить меня. Для меня это будет огромным облегчением, к тому же в последнее время я и сама много об этом думала!

С любовью, Крис


Утром он потратил почти два часа, играя умными словами и конструируя предложения, которые ранили бы ее так же метко, как она ранила его и как задевает до сих пор. Потом испробовал искренний вариант, который явно не собирался посылать, но который, как он надеялся, мог бы принести ему облегчение:


Дорогая Кристина!

Мне не хочется думать о том, как сложились бы наши жизни, потому что я несколько лет размышлял об этом, и мне это было чертовски больно. Я позволил тебе узнать меня настолько, насколько никогда и никому не открывался, а ты отвергла меня. Кажется, ты написала в той открытке — «ничего личного». Да разве бывает что-то более личное?

А что, если?.. Если бы мы остались вместе, я был бы совершенно счастлив, вполне состоялся бы, был бы всем доволен. Возможно, кое-кто и способен забыть о подобных потерях, приписать их мечтам молодости, первой любви и всякое такое. Счастья хватит на всех и так далее. Но я был не такой. Да и сейчас я не такой.

Ты была единственной, моей единственной. После того как ты ушла, я еще долго жил со шрамом, причем таким, что, когда Фиона познакомилась со мной, она имела дело с увечным человеком. С ней все было не так, потому что ты взяла часть меня с собой.

Так есть ли у меня вопросы? Да, есть. Я хочу знать, почему…


— Сюрприз!

Грэм резко ударил рукой по клавиатуре в отчаянной попытке убрать текст с экрана. Его мозг с трудом находил объяснение этому сочетанию — Фиона, его кабинет и слово «сюрприз», с которым к нему громко обратились, когда он совершал свое мучительное мысленное путешествие в прошлое, с трудом пробираясь через густой туман в надежде спасти хоть что-то из того, что когда-то было ему так дорого, а теперь стало недоступно.

Он не мог посмотреть Фионе в глаза, пока не придал своему лицу знакомое ей выражение — спокойное, обнадеживающее, строгое, уверенное и стабильное. Ему показалось, что на это ушла целая вечность, хотя на самом деле ему понадобилось несколько секунд.

— О боже! — вырвалось у него, как только он, наконец, взглянул на Фиону.

Он произнес это невольно. Но даже если бы ему дали час для подготовки ответа, он сомневался, что смог бы придумать что-нибудь другое.

Ибо его жена была в расстегнутом плаще от Берберри[34], а под ним на ней была лишь коротенькая ночная рубашка с вышитыми спереди словами: «Возьми меня, мой тигренок».


— Это был самый унизительный момент в моей жизни, — сказала она, сделав глоток обжигающего чая и стараясь больше не плакать.

— Не надо, Фай! — воскликнула Тесс, бросившись к ней через кухню (размером в целых два шага), чтобы утешить свою подругу. — Но что это нашло на тебя? Если бы я так поступила с Максом, он бы просто ужаснулся. Да и потом, это так неожиданно. Не уверена, что мужчинам — или женщинам — так уж нужны сюрпризы. Мне — нет. Ты не можешь обвинять Грэма в том, что он не знал, как ему нужно реагировать.

— Лучше бы ты сказала мне это до того, как я выставила себя дурой.

Скрытый упрек заставил Тесс задуматься.

— Мне так жаль, что ничем не могла помочь тебе на прошлой неделе, Фай. Больше не будет оправданий, и пытаться не буду. Не за сотню миль друг от друга живем. И именно из-за меня вышли неприятности в прошлый вторник, когда мы должны были быть вместе. Я беру на себя всю ответственность за происшедшее, если тебе от этого сколько-нибудь легче.

— Ну да, я скажу это Грэму, когда он придет сегодня вечером домой и не сможет смотреть мне в глаза. Чай отвратительный, Тесс! По сравнению с ним даже то, что ты готовила в «Органике», кажется лучше.

— Скоро ты и к этому привыкнешь, — уверила ее Тесс.

Фиона смирилась и продолжала пить. Ей хотелось бы чего-нибудь покрепче, но раз уж Тесс не предложила ей бокал вина, то она подумала, что это из-за денежных затруднений, и не стала настаивать.

На самом деле Тесс старалась совсем не употреблять алкоголь после того, как поняла, что обвинение Хитер справедливое. Пока у нее такая бурная жизнь, ей надо держать язык под контролем, а пить она будет лучше чай, который так помогает Хитер.

Фиона все не могла успокоиться:

— Я вовсе не ждала от него, что он ловко смахнет все со стола, швырнет меня на кожаный диван и насладится мною! Но я надеялась, что он хотя бы рассмеется!

И Тесс отлично понимала, что имелось в виду. Если бы ей когда-нибудь довелось отколоть коленце вроде того, что сотворила Фиона, то она имела бы полное право ожидать, что Макс рухнет замертво. Ибо смех — вещь несравненно более интимная, нежели наигранная бурная страсть, которая обыкновенно сопровождает подобные сцены в плохих фильмах.

Грэм попросту пришел в ужас. Он сидел, уставившись на жену. Ему хотелось вскочить и запахнуть на ней плащ, но он был не в силах сделать это.

— Скажи же что-нибудь, — нервно прошептала Фиона, кутаясь в плащ, словно ей стало ужасно холодно. Внутри у нее действительно все заледенело.

«А что я должен сказать? — думал Грэм. — Если я правильно понял ее намерения, то у меня должен быть подобающий ответ. Мы женаты двенадцать лет; я думал, что знаком со всеми ее штучками, настроениями. Я знаю, когда мне нужно притихнуть, как успокоить ее, когда она жаждет ссоры. Но это же совсем другое.

Это, наверное, нечто грандиозное, и потому она ждет, чтобы я сказал то, что нужно. Но в чем суть-то, черт возьми?»

— Отлично, тогда ничего не говори, — коротко бросила Фиона, после чего повернулась и вышла из кабинета, захлопнув за собой дверь.

Ему хотелось броситься за ней, но это означало, что весь офис будет вовлечен в эту катавасию. Нет уж, лучше подождать, пока он доберется до дома. К тому времени он, может, и поймет, что к чему, Фиона угомонится или сорвет свое раздражение на матери, и тогда они смогут поговорить. А может, и нет.

Он коснулся рукой мышки, чтобы засветился экран. Его слова были еще там, те самые, которые он никогда не отошлет Кристине. Надо бы удалить их, пока опять не случилось что-нибудь. Он стер все, что написал раньше, и начал снова.

На новый вариант ушло две минуты.


Дорогая Кристина,

Ты права, у меня действительно есть вопросы. Вот они:

1) Почему ты сказала, что хочешь выйти за меня, когда у тебя были сомнения?

2) Почему ты не сказала мне до дня нашей свадьбы, что можешь передумать?

3) Ты родила нашего ребенка?

Грэм


— Что же ты мне не сказала, что тревожишься насчет Грэма? — спросила Тесс.

— А что бы ты могла сделать? — жалко спросила Фиона.

— Пригласила бы вас на ужин и понаблюдала бы за ним, задала бы в лоб кое-какие вопросы, и всякое такое.

— А может, еще можно это сделать? — спросила Фиона. — От Милли никакого толку, да и бог с ней. Она убеждена, что у Тима интрижка со старой подружкой. Может, и так. Но я думаю, из-за того, что она потеряла голову, я и настроилась на такой лад.

Тесс фыркнула:

— Грэм никогда тебя не обманет.

— Ну да, рассказывай, он не из таких.

Фиона вскочила и, подойдя к окну, стала смотреть на крошечный садик. Пустынная картина за окном напомнила ей, что и у Тесс хватает проблем.

— Прости меня, Тесс! Словно я пришла упрекать тебя в том, что ты не приходишь, а ведь на самом деле это не твоя вина.

Тесс от ее извинений захотелось расплакаться. В последнее время у нее постоянно были глаза на мокром месте. От хрустящей боли во всем теле ей хотелось лечь и умереть. После более чем впечатляющего успеха от первого урока она решила, что на этот раз построит занятия по-другому.

Сделав несколько движений, она убедилась, что у нее очень гибкие руки и их можно довольно далеко заводить назад. «Отлично, — подумала она, — большую часть урока будем делать упражнения с руками. Я потрясу их своей виртуозностью».

Ее коварный план заключался в том, чтобы за час до занятий провести разминку, разогревая мышцы рук, пока они не растянутся настолько, насколько им позволит ее онемевшее тело. А потом, когда дело дойдет до упражнений на растяжение, она будет повторять свои же разминочные упражнения.

План сработал бы, если бы женщины были в порядке, а не в таком же состоянии, как и она. Чтобы избежать серьезных травм, им требовалась более продолжительная разминка. Большинство из них всю неделю тянулись не дальше пульта управления телевизора на кофейном столике.

После пары легких упражнений на гибкость Тесс предложила им нагнуться вперед, сплести пальцы рук, поднять руки над головой и завести назад. Она впечатляюще продемонстрировала это упражнение и в награду увидела восхищенные лица. Все последовали ее примеру, после чего вдруг закряхтели, застонали и разом повалились.

— Все целы? — в тревоге вскричала Тесс, слишком быстро прервав упражнение на растяжку, что отдалось болью в плечах. Она бросилась к женщинам, проверяя каждую по очереди. К счастью, ни одна, кажется, не пострадала. Постанывая и потирая больные места, они медленно поднялись на ноги.

У Тесс появилось желание отказаться от занятий, но ей нужны были деньги, которые она собиралась на следующий день дать Ларе на поездку. Просить деньги у Макса она не хотела, во всяком случае не сейчас, когда он столь явно нервничал.

Вспомнив свой потрясающий успех в начальной школе, она заставила женщин лечь на пол и убаюкала их. Уснуть самой ей на этот раз не удалось; она была слишком напугана тем, что чуть было не причинила вред здоровью этих женщин своей некомпетентностью. Тесс решила, что лучше воздержаться от дальнейших упражнений, пока никто не получил увечья.

— А я бы не стала об этом волноваться, — сказала ей Хитер, — они сами виноваты.

— Это почему же? — спросила Тесс. — Ведь за безопасность учеников несет ответственность преподаватель?

— Они решили, что ты подготовлена ничуть не лучше, чем они, поэтому просто повторили упражнение, подумав, что оно простое, раз ты делаешь его так легко. Вообще-то они удивились. Мне кажется, ты расположила их к себе.

«Отлично, — подумала Тесс. — Значит, так и надо делать — причинять боль и этим завоевывать уважение. Еще один вариант политики кнута и пряника, которую так любят подростки и недоразвитые мужчины».

Однако, несмотря на разминку, Тесс все-таки получила свое за то, что пренебрегла осторожностью. У нее потом целый день дрожали руки.

Она обо всем рассказала Фионе, начиная с того момента, когда впервые встретилась с Хитер, хотя и солгала ей насчет своего умения преподавать.

— По-моему, это нечто! — воскликнула Фиона. — Я бы никогда на такое не решилась.

— Это потому, что ты благоразумнее меня.

Фиона в изумлении раскрыла рот:

— Вот теперь я точно знаю, что мир сошел с ума! И что ты намерена делать?

— О чем это ты?

— Ну ведь не можешь же ты и дальше так продолжать. Если не считать того, что и до сорока не дотянешь, если будешь так сильно изматываться, то это, по-моему, и денег не приносит, каких ты ожидаешь.

Тесс растерялась:

— Вообще-то я думала о том, чтобы взять еще какую-то работу, предложить свои услуги другим местным школам и общественным центрам. Если я наберу достаточно контрактов, то вполне смогу зарабатывать на то, чтобы мы могли жить достойно.

Фиона с удивлением покачала головой:

— По-моему, это безумие! Ты ведь наверняка могла бы заняться чем-то другим.

— Скажи, Фай, а что бы ты сделала в моем положении?

Но стоило Фионе задуматься об этом, как она и сама столкнулась с тем же неприятным фактом, что не умеет решительно ничего. Естественной реакцией на это тревожное обстоятельство было желание немедленно выбросить это из головы.

— Ну и как ты собираешься учить детей? — спросила она.

Этот вопрос заставил Тесс задуматься о том, о чем она старалась не думать. Она знала, что не сможет рассказать Фионе о Джерри, отчасти потому, что неловко признаваться в том, что на самом деле это не больше, чем увлечение, но еще и потому, что и брак Фионы пошатнулся и ей не захочется слушать о чьих-то сложностях. Фиона всегда ставила в пример прочность семьи Тесс и Макса, и ей вряд ли приятно было бы узнать, что они столкнулись с теми же проблемами, перед лицом которых оказалась Милли.

— Ребятишки не очень-то подготовлены, так что мне удается гнуть свою линию. Они сравнивают меня скорее со своим учителем физкультуры, чем с какой-то накачанной культуристкой, так что многого от меня они не ожидают. Они дерзкие, но Лара меня к этому уже приучила. В целом, — подытожила она, — я с ними справляюсь.

Ну разумеется, ведь спрашивать в первую очередь следует с учителей.


— Вы должны поделиться со мной своим секретом, — прошептал кто-то ей на ухо. — И я бы с удовольствием спал каждый день по часу во время занятий.

Тесс вздрогнула. Она и не слышала, как Джерри вошел в зал.

— Это ведь не ваш класс? — спросила она. — Я думала, у вас второклассники.

Джерри кивнул:

— Я заставил их сосчитать до тысячи с закрытыми глазами, а пока решил заскочить и поздороваться.

«И все?» — подумала Тесс и недовольно буркнула:

— Привет.

— Вы сердитесь насчет вчерашнего, — заметил он. — Извините, что так вышло. Но вы могли бы признаться, что мы знакомы.

— Я не знала, что ответить. Я ждала, что скажете вы.

Джерри пожал плечами:

— Я импровизировал. На самом деле я был совершенно сражен тем, что вы подруга Хитер.

— Подруга — это сильно сказано, — предательски повела себя Тесс. — Мы недавно познакомились.

Проснувшаяся было совесть заговорила о том, что некрасиво отбивать жениха у близкой подруги.

«Заткнись, — сказала Тесс своей совести, — я не это имела в виду».

— Я весь вечер об этом думал, и мне было нехорошо, — сказал Джерри первую серьезную фразу за все время их знакомства — Да я и сам не знаю, зачем соврал.

— Вряд ли это можно назвать враньем, — успокоила его Тесс, понимая, что это и есть самое настоящее вранье.

Джерри приподнял бровь. Тесс почувствовала, как краска отправилась в путь по ставшему уже привычным маршруту от шеи к лицу. «Купи этот зеленый тональный крем, скрывающий красноту, — сказала она себе. — Да возьми флакон побольше, если собираешься и дальше работать в этой школе».

Тесс посмотрела на часы. Пора начинать расшевеливать класс. Ей не хотелось, чтобы все учителя знали, что она заставляет детей спать во время уроков. То была вынужденная мера: надо дать телу привыкнуть к физическим нагрузкам. Сейчас боль отступала не меньше, чем через пару дней после каждого занятия.

Джерри заметил, что она чем-то обеспокоена.

— Давайте пообедаем вместе?

«Нет», — подумала Тесс и быстро сказала:

— Да. Где?

— Где угодно, только не у Картера.

Тесс вспомнила, что ее женская группа по йоге обедает там по понедельникам. Взявшись преподавать в школе после занятий с ними, она не может составить им компанию.

— Как насчет кафе в общественном центре? — предложила Тесс.

Это было единственное известное ей место, находившееся неподалеку, которое любой из ее друзей обошел бы стороной. Слишком грязное, неухоженное и слишком дешевое. «Из знакомых меня там никто не увидит, — думала она. — И дело не в том, что я что-то скрываю. Просто это обед со знакомым, вот и все. Меньше будет сложностей, если мы встретимся без посторонних глаз».


— Кстати, я тебе уже звонила, но тебя не было, — сказала Фиона, уходя, чтобы забрать детей из школы. — А твой мобильник был выключен.

— Я обедала с двумя женщинами, которые занимаются у меня йогой, — уже привычно солгала Тесс.

Она не могла поступить по-другому, потому что во время этого обеда они с Джерри (они заранее договорились, что никому о нем не расскажут) поняли, что случайное знакомство мало-помалу перерастает во что-то более существенное.

Тесс первой спросила у Джерри насчет предложения, сделанного им Хитер.


Грэм сошел с поезда на две остановки раньше, чтобы можно было пешком пройтись до дома и выпить. К тому же ему хотелось ненадолго отложить встречу с Фионой. Отослав письмо Кристине и тотчас пожалев об этом, он уже не смог сосредоточиться на работе.

Энни регулярно стучала в дверь кабинета, предлагая ему чай, кофе и сандвичи. Многолетнее чтение любовных романов, в которых речь шла именно о подобных супружеских проблемах, пошло ей на пользу. Она все больше выводила босса из себя, и наконец к концу дня он огрызнулся на нее.

«Завтра принесу ей цветы и извинюсь, — сказал он про себя. — Может, и Фионе принесу. Хотя и не знаю, за что мне нужно извиняться». Прогуливаясь по улице, он рассматривал витрины магазинов, пока наконец не решил, что нет смысла и дальше мучиться над этим: он целый день размышлял о том, как ему быть, и никуда не продвинулся.

Грэм прошел мимо нового бара, который присмотрел, когда в последний раз проходил по этой улице. Бар недавно открылся и еще не стал популярным. Посетителей было мало. Он и сам не знал, зачем заглянул в окно, однако успел заметить женщину, одиноко сидящую за дальним столиком.

Это была Милли.


Фиона в сотый раз задернула занавеску. Его не было. Он никогда не опаздывал, или почти никогда. Ей хотелось позвонить ему по мобильному телефону, но она чувствовала, что с утра она уже наделала таких дел, что пора угомониться.

Дафна наблюдала за дочерью, переживала за нее, но не решалась утешать, потому что знала, что Фионе это не понравится. «Да будь он проклят! — думала Дафна. — Вот и мой муж был такой же. Все начиналось с такой преданности, порядочности, надежности. Всем-то он нравился, любая мать мечтала бы о таком для своей дочери. А потом, когда появились дети, его понесло в сторону. Он приходил домой все позже и позже, отговорки были все более неправдоподобные, пока он совсем не перестал появляться. Он оставил меня с детьми ради своей подружки и никогда больше не видел нас».

Это была одна из причин, почему Дафна никогда не доверяла Грэму. Да, он кажется надежным как скала. Ей бы не хотелось, чтобы Фиона была замужем за каким-то пустым ловеласом, который наверняка сделает ее несчастной. Но Грэм куда опаснее. Он ведь может ввести Фиону в заблуждение, заставив ее поверить, что она на всю жизнь будет за ним как за каменной стеной, а потом, когда он все-таки предаст ее, боль будет нестерпимой.

А после того, что она видела вчера, перспектива еще одного расстроенного брака занимала все мысли Дафны.


— И почему вы больше не вышли замуж? — спросил Арчи у Дафны.

— Это вопрос несколько личный! Вы ведь меня едва знаете, а спрашиваете подобное.

— Мне шестьдесят три года. В этом возрасте нет лишнего времени.

Дафна была изумлена. Его манера одеваться так, как одеваются люди моложе его лет на пятнадцать, сработала. Она еще не встречала мужчину старше пятидесяти лет, который носил бы джинсы.

Арчи продолжал:

— Если вопросы оставлять на потом, а не задавать их тогда, когда они приходят тебе в голову, то другой возможности может и не представиться.

— Я то же самое на днях говорила своей дочери, — припомнила Дафна. — Она ничего не поняла. Ей кажется, что я просто придираюсь.

— Мои взрослые дети думают, что я старый пень с дурным характером. А мне все равно.

Арчи взял руку Дафны, продел ее в свою и ободряюще похлопал, после чего они отправились на прогулку. Едва он проделал это, как Дафна испытала редкое чувство: она совершенно забыла о боли, и ей захотелось еще немного пожить. Мужчину под руку она не брала, пожалуй, больше двадцати лет, если не считать санитаров, которые помогали ей спускаться и подниматься по лестнице в больницах.

— Мне казалось, что это будет несправедливо по отношению к детям, — сказала она, отвечая на его вопрос спустя пять минут. — Для них это было ужасное время, когда наш брак разваливался, все эти скандалы и слезы. А потом, когда их отец ушел, оказалось, что я им так нужна. Если бы я нашла кого-то другого, то, наверное, это было все равно, что и мать бросила их. Кроме того, если бы я вышла замуж, то и этот брак мог бы не сложиться, и тогда им пришлось бы потерять еще одного отца! Я не могла рисковать.

Арчи, судя по всему, обдумывал услышанное.

— Смешно, но, по-моему, у меня было то же самое, хотя я никогда не задумывался над причинами. Мне все что-то не нравилось.

— Вы жалеете об этом? — спросила у него Дафна.

— Все время, — не колеблясь, ответил Арчи. — А вы?

— Все время, — с улыбкой призналась она.

Минут через десять Арчи почувствовал, как Дафна взяла его под руку покрепче.

— Я бы не отказался от чашечки чая, — сказал он. — Я не в такой форме, как вы. Как вам это?

Дафна почувствовала такое облегчение, что ей захотелось обнять его.

— Никогда не говорю «нет» чашечке чая.

Они свернули на дорожку, ведущую к кафе. Когда они подошли поближе, Дафна увидела парочку, оживленно беседующую за столиком у окна. Они держались за руки и явно никого не замечали.

Дафна вдруг потянула Арчи за руку:

— Подождите. Кажется, я увидела знакомого.

Арчи взглянул в сторону кафе:

— Кто-то из друзей вашей дочери?

Дафна кивнула:

— Его зовут Тим. У него четверо детей и еще двое на подходе.

Арчи повнимательнее посмотрел на пару:

— Не помню, чтобы я видел эту женщину в пятницу вечером.

— Потому что это не его жена, — произнесла наконец Дафна.

Дафна всегда была уверена в стабильности браков друзей Фионы. Это вселяло в нее надежду на то, что и у Фионы с Грэмом все будет в порядке. И вдруг ее уверенность испарилась. Дафна очутилась на незнакомой территории. Она не знала, как нужно себя вести, когда сталкиваешься с неверностью друга своего взрослого ребенка. Надо что-то сказать или промолчать?

Ответ, в случае с Дафной, осложнялся еще и тем, что она не разговаривала со своей дочерью ни о чем более важном, кроме как о способах заварки чая и преимуществах акриловых свитеров (хорошо стираются, практичные) в сравнении с шерстяными (садятся и скатываются). Поэтому она ничего не могла сказать. Этого случая не было в списке разрешенных тем для разговора.

Однако то, что Грэм стал позволять себе задерживаться, заставляло ее сильно нервничать.


— Вы кого-то ждете?

Милли пролила воду. Меньше всего она ожидала, что кто-то с ней заговорит. «Не смотри в глаза, — твердо сказала она себе. — Не обращай на него никакого внимания».

— Милли?

Она с удивлением посмотрела на говорившего.

Грэм улыбнулся:

— Просто я проходил мимо и увидел, что ты одна. Ты ведь не Фиону ждешь?

Милли покачала головой. Она не ожидала встретить никого из знакомых. Изначально она собиралась побродить пару часов, наслаждаясь собственным обществом, прежде чем идти домой и вести себя непонятно как. Но было слишком холодно, Милли очень устала и больше двадцати минут гулять не смогла. Она наткнулась на это место несколькими днями раньше и решила, что это то, что надо. Вряд ли ее увидит кто-то из знакомых; здесь тихо, так что можно посидеть и почитать книжку.

Грэм увидел книгу и догадался, чем она занималась.

— Ты пришла сюда, чтобы почитать? — спросил он.

— А по-твоему, это глупо?

— Вовсе нет. Я всегда читаю за обедом.

Настала очередь Милли удивляться. Она знала Грэма не настолько хорошо, несмотря на все отпуска, которые они провели вместе, несмотря на то, что он видел, как она кормит грудью ребенка, и на то, что однажды они всю ночь просидели в Италии с больными детьми, меняя постельное белье и одежду, расхаживая взад-вперед и успокаивая как грудных детей, так и еще только учившихся ходить.

Она не знала, что он за человек за пределами дружеского круга. Она знала, что у него за работа, потому что он много помогал им с денежными расчетами. Но она представить себе не могла, чтобы он читал книгу, спорил с Фионой или буйно фантазировал.

— Ты правда читаешь каждый день? — с интересом спросила она.

— Почти каждый день. Раз в две недели хожу в библиотеку. На это уходит обеденный перерыв. Потом за две недели прочитываю четыре книги.

— За последние десять лет я едва ли прочла хоть одну книгу, — сказала Милли. — Вообще-то мне трудно ко всему этому вернуться. Уверена, что вам это кажется сентиментальным.

— Совсем нет. Четверо детей требуют много времени. Вы, наверное, рады каждой свободной минутке. От забот отходить тяжело.

— Вы же справляетесь, — ответила Милли несколько обиженно.

Грэм почувствовал знакомое начало одной из тех ссор, которые Фиона время от времени затевала с ним. Он ловко ушел от конфликта.

— И что Тим думает насчет этих маленьких вылазок?

На сей раз Милли не на шутку встревожилась.

— Он ничего не знает! — вылетело у нее.

Грэм промолчал.

— То есть, разумеется, он знает, что я ухожу. Но он не знает, что я хожу сюда почитать в одиночестве.

И она рассеянно посмотрела на него усталыми глазами, слишком усталыми и рассеянными для того, чтобы лгать.

— А вам я доверяю, — вздохнула она и все рассказала Грэму.

— Вы единственный человек, с кем я поделилась, — произнесла она, изложив запутанную историю. — Даже Фиона не знает, и я прошу вас ей ничего не говорить.

«Отлично. Вот и еще один секрет», — подумал Грэм. Но он был порядочный человек, который не нарушает обещаний.

Он никому не расскажет об их встрече в этот вечер.

12

— И что же все-таки это такое — классические танцы? — спросила Тесс.

Хитер явилась к ней без приглашения в среду утром. Вчера был первый день, когда они не виделись и не разговаривали друг с другом с тех пор, как познакомились. Тесс надеялась, что Хитер ни о чем не подозревает.

— Это здорово! — ответила Хитер с присущим ей восторгом. — Каждый разучивает одни и те же последовательные движения, а потом можно танцевать с кем угодно, потому что все делают одно и то же.

— Когда ты говоришь «танцы», о каких танцах идет речь? — уточнила Тесс, надеясь, что ошибается в своих подозрениях.

— О бальных, латиноамериканских, старинных — самых разных.

Худшие опасения Тесс подтвердились.

— То есть что-то вроде «Приглашаем на бал»[35] — все эти дамы в платьях с десятью тысячами блесток, которые им вышили их мамочки, и мужчины во фраках, с блестящими волосами и в сияющих ботинках?

Она просто умоляла Хитер избавить ее от опасений.

Однако Хитер пребывала в счастливом неведении относительно предчувствий Тесс.

— Именно! Но нынче, разумеется, это не так. И молодые люди занимаются танцами, если ты относишь таких, как мы, к молодым.

Тесс задело то, что ее случайная знакомая решила за нее, что она подходит для занятий бальными танцами, а потом с беспокойством подумала — а может ли она еще называть себя молодой? Наверное, ей нелегко будет отказаться, не задев Хитер, избравшую себе такое хобби.

Хитер не сдавалась.

— Знаю, о чем ты думаешь. Я тоже недоверчиво к этому отнеслась, когда первый раз услышала. Но дети увлекли меня.

— Дети тоже этим занимаются? — спросила Тесс, на этот раз с большим интересом.

— Да туда целыми семьями приходят. Это как раз то, что мы можем делать вместе. Да ведь ты сама только в воскресенье говорила, что у вас с Максом нет общих интересов. Может, поговоришь с ним, чтобы он попробовал? Всего лишь раз в неделю, и обойдется это вам в пять фунтов.

Теперь Тесс воспринимала это все серьезнее. Если они не начнут что-то делать, да что угодно, но вместе, то пропасть между ними будет все расти, пока наконец не станет непреодолимой. После обеда с Джерри в понедельник она была вынуждена посмотреть на свой брак с другой точки зрения.


— Если у тебя с мужем все так хорошо, то что ты делаешь здесь со мной? — спросил тогда ее Джерри.

— А что это ты вдруг заговорил о моем замужестве? Давай лучше тебя послушаем.

— Я еще не женат, — ответил Джерри. — А вот ты замужем. Поэтому спрашиваю тебя еще раз. Почему ты со мной обедаешь? И не надо мне рассказывать, что мы друзья и все так невинно. Мы оба знаем, что ты ничего не скажешь Максу, а я ничего не скажу Хитер.

Тесс точно подкосили. Она ждала еще одного обеда с болтовней и флиртом, этого трепетного часа, который придаст ей сил на целый день, разбудит ее фантазии, к которым она сможет возвращаться, когда ей будет плохо. К чему-то серьезному, куда будут замешаны ее семья и ее будущее, она не была готова.

— Давай сделаем так, — сказала она. — Ты расскажешь мне, почему женишься на Хитер, а я расскажу тебе, почему я все еще замужем за Максом.

Она скрестила пальцы, надеясь, что он не согласится, и тогда они снова смогут вернуться к милой болтовне, как это было на прошлой неделе. Но Джерри оказался смелее Тесс.

— Хорошо, — согласился он. — Я попросил Хитер выйти за меня, потому что это первая женщина из тех, кого я когда-либо встречал, кому я совершенно доверяю. Я восхищаюсь тем, что она находит в себе силы в одиночку воспитывать детей и делает это хорошо, восхищаюсь тем, что их благополучие она ставит выше своего. Мне с ней весело, она порядочная и добрая, она больше делает, чем раздумывает, а я это уважаю, и она хочет еще иметь детей, что для меня важно.

Услышав, как он вскользь говорит о том, что собирается иметь детей, Тесс закрыла глаза. Будто это так же легко, как сделать заказ по каталогу. Но она не собиралась вдаваться в эти подробности. Не сейчас.

— Не самый романтический набор причин, который мне доводилось слышать, — сказала она. — А где же заверения в любви, бессонные ночи и все такое?

— Я люблю ее, — резко ответил Джерри. — Но опять же, я любил всех женщин, с которыми когда-то был, всех до одной. У меня есть один недостаток. Большинство людей, вероятно, рождаются настроенными любить того единственного, кто окажется рядом с ними в определенный момент жизни, возможно, у них есть еще пара запасных вариантов на случай неудачи. Мне же отпущено бессчетное количество влюбленностей, как женщинам — яйцеклеток, пока они способны к оплодотворению.

«Лучше бы он не говорил про оплодотворение», — подумала Тесс.

— Значит, тебе кажется, что ты влюбляешься в каждую женщину, которую встречаешь? А тебе не приходило в голову, что на самом деле ты никого из них не любил, что по-настоящему ты еще не влюблялся и все твои прежние связи — просто обыкновенное увлечение, которое бывает у всех на ранней стадии знакомства?

Джерри улыбнулся:

— Да, я думал об этом. Но это не имеет никакого значения. Если мне кажется, что это по-настоящему, значит, так и есть. Возможно, только такое мне и доступно. Я уже сказал — это генетический недостаток. И как только я смирился с этим и перестал ждать, когда появится та единственная, у меня появились более разумные причины для женитьбы, и теперь я выбираю более рационально.

Тесс рассмеялась:

— Не понимаю, почему ты не обратился в какое-нибудь агентство? Перечислил бы все качества, необходимые для совместимости в твоем понимании, и тебе подобрали бы идеальную женщину. Это все равно, что отнести образчик ткани в мастерскую и попросить их найти что-нибудь такое, что сочетается с ней. Пусть химия тут и ни причем, зато выбор так прост!

— Пробовал, — сказал Джерри, еще раз удивив Тесс. — Я был в трех разных агентствах: мне там пытались подобрать кого-нибудь с помощью компьютера, и я даже несколько раз просматривал колонки «одиноких сердец». Но проблема в том, что люди либо привирают насчет себя, либо не представляют, кто они на самом деле.

— В отличие от тебя, которого так и распирает от самоуверенности? — издевательски спросила Тесс.

— Я знаю, кто я, — ответил он. — А ты?

К счастью, Тесс не пила бургундского уже дня три, поэтому с легкостью пропустила этот вопрос мимо ушей.

— Не хочешь ли ты сказать, что вполне мог бы жениться на любой женщине, и все было бы в порядке?

— При условии, что мы совместимы, да.

— Тогда позволь мне задать тебе совершенно гипотетический вопрос, — пошла Тесс ва-банк, решив, что это у них последний такого рода разговор.

Джерри не стал дожидаться вопроса:

— Ты хочешь узнать, не захотел бы я жениться на тебе вместо Хитер, если бы ты не была замужем, несмотря на то, что мы едва знакомы. И ответ будет — да.

Теперь Тесс захотелось немного красного бомбейского.


— Я решительно, совершенно, категорически отказываюсь заниматься бальными танцами, — сказал Макс.

Ему хотелось спать. Он работал всю ночь, и до следующей смены оставалось только шесть часов. К тому же он обещал заглянуть в клуб, потому что Картер хотел с ним о чем-то поговорить.

— Моя реакция поначалу была точно такой же, — сказала Тесс. — Идея показалась мне совершенно безумной. Но потом Хитер убедила меня, что нашей семье это понравится. И это дешево.

— Ох уж мне эта Хитер, — пробормотал Макс.

С каждым днем эта женщина все меньше нравилась ему, и он по-прежнему считал ее виноватой в том, что Тесс из человека, которого он знал, превратилась в другую женщину, которая быстро изменялась как внутренне, так и внешне.

— Макс, я хочу, чтобы мы занялись этим, — сказала она твердо. — Мне кажется, Ларе будет полезно видеть, что мы опять чем-то занимаемся вместе. Нельзя же бесконечно так упорно работать. Ты заболеешь. Я всего-то прошу один час в неделю.

Макс собрался было снова возразить, но Тесс перебила его:

— Позволь мне высказаться несколько откровеннее, раз ты устал и не все понимаешь. Я очень хочу, чтобы мы за это взялись. Если ты не готов пожертвовать одним часом в неделю, чтобы сделать что-то для семьи, то я сочту это свидетельством того, что ты отказываешься от нас.

Макс уставился на нее:

— Да откуда все это взялось? Я сказал, что не хочу учиться отплясывать с незнакомцами, а ты начинаешь намекать насчет развода.

Тесс умолкла, решив, что на этот раз не будет искать его поддержки. В общем, это не его вина, что он настолько несговорчив. До сих пор он верил в то, что у них только финансовые сложности, тогда как она знала, что их проблемы гораздо глубже. Но поскольку только она одна из них двоих владела всеми фактами, то ей придется сражаться за обоих.

После того как Джерри произнес взволновавшие Тесс слова, ее решимость сохранить брак удвоилась. Ее не увлечь на опасный путь, который предлагал Джерри. Эта тропинка слишком многих привела к беде. Только глупец будет раздумывать над этим.

Максу стало плохо от усталости и давления, которое на него оказывалось.

— Хорошо, — слабо проговорил он. — Как хочешь. Но прошу тебя: не жди, что я буду радоваться только потому, что тебе и твоей доброй подруге Хитер это нравится.

Он отвернулся от нее, пошел в ванную и запер за собою дверь, чуть не хлопнув ею, но в последний момент сдержался.

И тут Тесс осенило: если Хитер там будет, значит ли это, что и Джерри придет?

* * *

Фионе стало чуточку легче оттого, что она поговорила в понедельник с Тесс. Подруга заверила ее в том, что хотя она и вела себя в кабинете Грэма как ненормальная, его потрясение еще ни о чем не говорило. Целый час она пыталась не забывать про это заверение, пока ждала возвращения мужа домой и гнала от себя зловещие предчувствия из-за его опоздания.

Вечер был напряженным, вероятно потому, что всякий раз, когда она набиралась смелости обсудить утреннее фиаско с Грэмом, звонил телефон. Будто некое злобное существо наблюдало за Фионой, выжидая самый подходящий момент, чтобы подбить какую-нибудь ничего не подозревающую душу позвонить ей и поколебать и без того шаткий мир.

— Мама, это тебя! — Фиона впервые возвысила голос.

Она только что сказала Грэму, чтобы он отложил газету, потому что им нужно поговорить. У Дафны ушло не меньше двух минут на то, чтобы спуститься по лестнице и подойти к своей все более выходившей из себя дочери, которая держала для нее трубку.

Фиона вернулась в гостиную. Грэм послушно положил газету, чтобы дать возможность жене учинить ему допрос.

— Так что ты сказала? — спросил он. Ему хотелось побыстрее покончить с этим.

— Тсс! — прошипела Фиона. — Я хочу послушать.

Грэм с любопытством смотрел на Фиону, которая прислушивалась к разговору своей матери, состоявшему, по мнению Фионы, из чересчур большого количества смешков. После того как Дафна положила трубку, дочь позвала ее в гостиную, словно капризная девочка.

— О чем это ты разговаривала? — спросила Фиона, скрестив руки на груди.

Дафна улыбнулась:

— Посмотреть на тебя — так это я двадцать лет назад, когда ты без конца болтала по телефону с кем-нибудь из своих бойфрендов.

— Это немножко не то, мама, — сердито сказала Фиона. — Просто я проявляю интерес к тому, что ты делаешь, и слежу, чтобы все было в порядке.

— Тогда как я старалась испортить тебе удовольствие?

— Не хочешь — не говори.

Дафна вздохнула:

— Ладно. Я бы все равно тебе сказала, не надо было меня допрашивать. Скрывать мне нечего. У меня встреча завтра вечером.

— Опять с Арчи? Вы же только вчера виделись!

Грэм откашлялся, стараясь подавить смешок, который мог перевести огонь на него. С тех пор как Дафна поселилась здесь, он переменил свое мнение о ней. Он видел, что разногласия между ними возникают в основном из-за Фионы, но говорить ей это не собирался. После утреннего стриптиза в его кабинете он был очень осторожен, боясь огорчить Фиону и вызвать очередное яркое проявление… какого-то чувства, которое она, возможно, пытается до него донести. Правда, он надеялся, что слова «возьми меня, мой тигренок» имеют скорее переносный, нежели буквальный смысл.

— Нет, это был не Арчи, — сказала Дафна. — Это Картер, тот приятный мужчина, который владеет рестораном. Ну да ладно, мне пора спать. Спокойной ночи.

— Кто-нибудь может в это поверить? Мы два раза взяли маму с собой, и у нее уже два кавалера. Что это здесь происходит?

— Они явно разглядели в твоей матери больше, чем мы. Да и вообще, если задуматься, она довольно привлекательна для своего возраста.

Фиона пришла в негодование:

— О чем ты говоришь? Разве эта ужасная старуха может быть привлекательной?

— Быть может, ни Арчи, ни Картер не видели ее с ужасной стороны.

— А может, она оставила эту сторону для меня? — простонала Фиона. — Это больше похоже на правду.

Она надолго переключилась на мысли о матери, у которой личная жизнь складывалась лучше, чем у нее, пока с ужасом не вспомнила о том, что произошло в офисе.

— Грэм, — начала она, — я насчет сегодняшнего утра…

Снова зазвонил телефон.

— Это, наверное, почтальон, насчет нашей «привлекательной» мамочки, — раздраженно произнесла Фиона, но на сей раз спрашивали ее.

— А, привет, Милли, как ты? — безучастно поинтересовалась она, недовольная тем, что ей помешали.

— У тебя все в порядке? — спросила Милли, которой показалось, что ее звонок некстати.

Фиона вспомнила, что проблемы Милли, пожалуй, более безотлагательные, чем ее собственные, и смягчила тон.

— Прости. Плохой день, вот и все. Что стряслось?

Милли позвонила просто потому, что хотела удостовериться, что Грэм проникся важностью своего обещания и не рассказал Фионе о ее тайном занятии. Ее крайне беспокоило собственное поведение, но беседа с Грэмом, по-видимому, пошла ей на пользу; она решила, что больше не будет ходить в бар. Если бы она знала, что Фиона сотворила этим утром, то, возможно, не чувствовала бы себя так глупо, но теперь сожалела о том, что открылась Грэму. Она надеялась, что он снимет трубку, но раз уж это сделала Фиона, то решила немного прощупать ее, чтобы узнать, не говорил ли ей Грэм что-нибудь. Потеряв доверие к собственному мужу, она теперь никому не доверяла.

— А как Грэм? — неловко спросила она.

Фиона навострила уши:

— А почему ты спрашиваешь?

— Да просто из вежливости, — сказала Милли, выругав себя за то, что не продумала этот разговор, прежде чем снять трубку.

— Нет, не только из вежливости, — не унималась Фиона.

Она закрыла дверь гостиной, чтобы Грэм не мог их слышать. Но она зря беспокоилась: его никогда не интересовали ее телефонные разговоры. Для него это было блаженное облегчение, дававшее ему мирную передышку и возможность не разговаривать с самой Фионой.

Фиона понизила голос:

— Ты никогда не спрашивала про Грэма, если только он не болен.

Милли не знала, что и отвечать.

— Но мне же известно, что ты беспокоишься о нем. А мы не разговаривали с прошлой недели, и мне просто интересно, понимаешь…

Она быстро теряла волю к жизни, не в силах и дальше терпеть это мучение.

Фиона смягчилась. «Слишком уж я чувствительная, — подумала она. — Милли беременна и к тому же боится, что у Тима интрижка. Вероятно, ей просто хочется удостовериться в том, что и у других есть проблемы».

— Видишь ли, сейчас он ведет себе еще более странно, — сказала Фиона, благодарная, что можно хоть кому-то открыться. — На час опоздал домой после работы, а это совсем на него не похоже.

Ей хотелось рассказать Милли, что она сделала этим утром, но она не могла, потому что чувствовала себя слишком глупо. Однако она была рада, что рассказала Тесс. Тесс поняла.

— А я думала о Тиме и Грэме, — сказала Милли. — Наверное, во всем виновата я сама. Я собираюсь последовать твоему совету и просто поговорить с Тимом. Я думала о том, что ты сказала, ну, чтобы придать пикантности нашему браку, но боюсь, что он неправильно меня поймет и все еще больше запутается.

«Ты как всегда вовремя, — подумала Фиона — Быть может, когда ты в другой раз поймешь, что я предложила глупость, то дашь мне об этом знать, прежде чем я начну действовать».

— Что ж, я рада, что ты собралась выяснить отношения с Тимом. По-моему, это то, что нужно, — сказала она, решив сделать то же самое с Грэмом. Если только телефон не помешает.

— Ну, как там Милли? — спросил Грэм.

— Отлично, — рассеянно ответила Фиона.

— Что она хотела?

И тут Фионе все стало ясно. Возможно, она и поверила, что расспросы Милли насчет Грэма были невинны. Но то, что он интересуется Милли, да при этом задает не меньше двух вопросов кряду, — такого еще не бывало. Он никогда ничего не спрашивал про ее подруг, опасаясь главным образом того, что она ответит. И очень подробно.

Но два эти его несущественные вопроса, если их свести вместе, выливаются в один весьма интересный вопрос, на который у Фионы был только один ответ: между ними что-то есть.

Ей отчаянно хотелось поверить в то, что это смешно. Но чтобы над этим можно было посмеяться, нужно подвергнуть обвинения сомнению, выставить дело таким образом, чтобы их можно было опровергнуть. «Нет, — думала она, — если я что-то скажу и окажусь неправа, то тем самым разрушу свою дружбу с Милли, а что до Грэма, то он воспримет мое недоверие как предательство».

И тут ей пришло в голову, что есть более невинная возможность узнать, в чем дело. Она вспомнила о нескольких тайных телефонных разговорах с Тимом, когда он собирался сделать Милли сюрприз к годовщине их свадьбы. Как выяснилось, Милли ничего не подозревала, и то, что Тим подарил ей кольцо, оказавшееся впору, потрясло ее.

Фиона устало откинулась на стуле, ощутив облегчение оттого, что нашла более правдоподобное объяснение своим тревогам. Всего через месяц у нее день рождения. А Грэм не мог похвастаться своим воображением. Вполне вероятно, что если он захочет подарить ей что-нибудь необычное, то обратится к одной из ее подруг.

К тому же Милли на четвертом месяце беременности. Это не тот период, когда задумываешься над тем, как бы затеять интрижку, если об этом вообще когда-нибудь задумываешься.

— Собирается встретиться с Тесс, — рассеянно проговорила она. Ответ, казалось, удовлетворил его. — Слушай, Грэм, мне правда очень жаль, что…

И она действительно была готова искренне извиниться за безумную утреннюю выходку, за поцелуй и за наряд и перестать переживать и сходить с ума.

Но телефон снова зазвенел.

— Не верю! — в отчаянии воскликнула она.

Грэм вскочил:

— Дай-ка я сниму. Кто бы там ни был, скажу, что ты в ванной, а график выходов твоей матери в свет еще не утвержден.

И, проходя мимо нее, он поцеловал ее в голову.

— Алло?

Фиона прислушалась. Кто бы это мог быть? Все, что ей удалось расслышать, это несколько вздохов и протестующих возгласов, пока Грэм наконец не согласился на то, что ему предлагали.

— Ты что-то купил? — издевательски спросила она, зная, что ему легко можно было продать все, что угодно, но он никогда не бросал трубку, чтобы отвязаться от слишком настойчивой продавщицы.

— Это был Тим, — тихо произнес он.

— Что ему нужно? — удивилась она, поскольку знала, что мужчины их круга никогда не звонили друг другу по личным вопросам.

— Хочет, чтобы я выпил с ним сегодня. Кажется, что-то срочное.


— Не могу встретиться с тобой сегодня, — извиняющимся тоном проговорила Тесс. — У меня занятия весь день. А завтра отправляюсь в центр Лондона, чтобы взять несколько уроков йоги. В качестве ученицы, пока ты еще не спросила! Я решила, что если возьму интенсивный курс, то быстро смогу поднять свой уровень. Я собралась выучить несколько оригинальных позиций, названия которых столь замысловаты, что даже скептики будут посрамлены.

— Мне правда очень нужно с тобой увидеться, — жалобно сказала Фиона.

— Что-то случилось?

— Если я скажу, то это прозвучит глупо, но если объясню все обстоятельства, тогда ты точно поймешь.

Тесс вовсе не хотелось подводить Фиону, тем более что та уже не раз доказывала, что она настоящая подруга.

— Послушай. Если выберешься завтра вечером, то можешь пойти с нами на танцы.

В ответ на это приглашение Фиона повторила все то, что сказала Тесс, когда Хитер впервые ей это предложила, и все то, что высказал Макс в ответ на доводы Тесс.

— Знаю, знаю, Фай. Но если не пойдешь, то мы не сможем встретиться до следующей недели. Пойдем! Будет весело. И у нас обязательно будет возможность поговорить.

Фиона нехотя согласилась. Да у нее и не было выбора. С Милли она не могла это обсуждать, с Грэмом тоже. Разумеется, есть еще мать.

Ха-ха.


— Мы можем вас подвезти, — встряла Дафна.

— Кто это — «мы»?

— Мы с Картером. Он заедет за мной, чтобы отвезти на танцы.

Фиона в ужасе раскрыла рот:

— И ты тоже едешь?

Дафна вздохнула:

— А я разве только что этого не сказала? Так что тебе придется пригласить няню, если и Грэм поедет.

— Разумеется, Грэм не поедет! Не говори глупости, — не сдержавшись, оборвала она мать.

— Я просто спросила, — спокойно произнесла Дафна.

Фиона попыталась обратить это в шутку, издевательским тоном передав Грэму, что теща приглашает его на танцы.

— Интересное предложение, — сказал он. — А почему бы нам не поехать всем вместе?

Фиона внимательно посмотрела на него, чтобы убедиться, что он не из тех злодеев, которые измываются над людьми столь убедительно, что кажется, будто они нормальные люди.

— Ты слышал, что я сказала? — повторила Фиона. — Классические танцы. Не спиной друг к другу, как в фильмах «Крепкий орешек».

— Я ходил на танцы, когда был мальчиком, — сказал он. — Детям это наверняка понравится.

— Ты никогда не говорил мне об этом, — удивилась она, а сама подумала, как мало знает своего мужа.

— Просто случая не было. Да и неловко как-то. Мне всегда казалось, что это не очень модно — ходить на танцы всей семьей. Может, это и сейчас немодно, поэтому я и не предлагал. Но раз уж Тесс пригласила нас, наверное, мысль неплохая. Попробуем.

Фиона перезвонила Тесс и сказала ей, что они все придут.

— Отлично, Фай! Макс не почувствует себя не в своей тарелке, если и Грэм будет там. А как насчет того, чтобы пригласить Милли и Тима?

Фионе этого не хотелось, потому что она собиралась посудачить о них с Тесс. Но раз уж не было причины отказаться, она решила сделать так, чтобы приглашение прозвучало как можно более заманчиво. «Это будет нетрудно сделать, — думала она. — Грэм, наверное, единственный на Западе человек моложе шестидесяти лет, которого вдохновляет перспектива занятий классическими танцами в общественном центре Южного Лондона».

— Вот будет здорово! — восторженно проговорил Тим, когда Фиона предложила ему то же самое, пока Милли купала детей.

«Они что, все с ума посходили?» — подумала про себя Фиона.

— Ты что — действительно хочешь пойти завтра на танцы? Я имею в виду бальные танцы, а не хоровод.

Тим как-то странно рассмеялся и сказал:

— Сам я, конечно, не смогу прийти. Мне нужно закончить один проект. Но Милли полезно будет выбраться.

«Особенно с теми, кому я доверяю, а не с этим парнем Дэниэлем, с которым она встречается тайком».

— Мы и детей с собой берем, — сказала Фиона.

— Это совсем хорошо! — так громко воскликнул Тим, что Фиона убрала трубку от уха.

«Что это с ним? Он разговаривает так, будто выпил. Мне все равно, что ему обещал Грэм, но ради Милли я заставлю его признаться, что случилось».

— Алло, Тим?

Фиона услышала, как на кухню вошла Милли, потом последовала приглушенная перебранка, во время которой Тим пытался зажать рукой микрофон. Какое-то время трубку, препираясь, вырывали друг у друга из рук, но слов нельзя было разобрать.

— Фиона? Это Милли. Что происходит?

Фиона вздохнула и более спокойным тоном пересказала то, о чем уже говорила.

— И Тим сказал, что мы идем? — недоверчиво переспросила Милли.

Фиона почувствовала себя неловко:

— Вообще-то он сказал, что ты идешь, а он останется дома, чтобы доделать какую-то работу.

— Значит, я, похоже, пойду с детьми, — помолчав, произнесла Милли.

Ее мрачный тон сбил Фиону с толку. Она чувствовала, что теперь ей придется догадываться, что происходит. «Я рада, что Милли завтра придет, — подумала она. — Грэм увидит, в каком она состоянии из-за Тима, и, может, предпримет что-нибудь».

«Добрый старина Грэм! — думал Тим. — Сначала отказался помочь мне, а потом взял да и предложил эту блестящую идею и даже сделал так, чтобы Фиона передала ее Милли, чтобы та ничего не заподозрила! А я всего-то и просил — обеспечить меня алиби. Вот уж не ждал, что он найдет способ увезти все мое семейство, так что у меня будет свободный вечер!»


— Нет, я этого не сделаю, — спокойно, но твердо отказал Грэм.

— Но ты меня еще не выслушал, — настаивал Тим. — Я и не говорю, что ты должен что-то сделать. Поверь, как бы ни сложились обстоятельства, я никогда не оставлю Милли и детей. Всех шестерых, — прибавил он, рассчитывая хоть на какое-то понимание, но не дождался сочувствия.

— С твоей стороны это просто верх порядочности, — с сарказмом произнес Грэм, — но как тебе можно верить? Неделю назад ты говорил, что вы с Элисон только пообедаете вместе, потом последовал пикник, теперь вечер вдвоем — нечто интимное. Что ты задумал такое, чего нельзя сделать за обедом? Может, караоке? Или танцы?

— Просто я хочу почувствовать себя с ней, как будто мы нормальная пара. Поболтать, пока не иссякнут темы для разговора…

Грэм рассмеялся:

— Пока не иссякнут темы для разговора? Да твоя Элисон, возможно, еще одна Фиона, а значит, на разговоры уйдет лет двадцать. Всю жизнь в парке просидишь.

— Значит, ты меня не прикроешь? — спросил Тим в последний раз. — Хотя мы и считаемся друзьями?

— Нет. Но раз уж мы считаемся друзьями, я никому ничего об этом не скажу.

— Спасибо, хотя и не за что. Ты просто не понимаешь, что это значит для меня, — обиженно произнес Тим, прежде чем уйти.

«К несчастью, понимаю, — подумал Грэм, — поэтому и не помогаю тебе».


Среди ночи запищал мобильный телефон Грэма. К счастью, Фиона не пошевелилась. Можно было кричать «караул!» ей на ухо, она бы и в этом случае не дернулась. Но стоило только захныкать одному из детей, как она вскакивала с постели и ругала Грэма, что тот не обращает на них внимания.

Он проверил банк сообщений и обнаружил, что пришло электронное письмо. От Кристины.

Грэм спустился вниз в гостиную и включил компьютер. Он решил не ждать и прочитать письмо сейчас, а не завтра на работе. В последнее время ему было трудно сосредоточиться на рабочем месте, и он чувствовал, что пришло время положить конец своим личным заботам и не приносить их в офис.

В ночном чтении этого послания было что-то умиротворяющее: приятно сознавать, что никто тебя не потревожит. Это как ночные телефонные звонки, которыми они с Кристиной обменивались, когда были молодыми.


Дорогой Грэм!

Ты ответил мне, хотя прошло лишь несколько часов. Я поражена! Скоро мы будем разговаривать в режиме он-лайн. Или ты к этому еще не готов? Прости, я пошутила.

У тебя были вопросы, и я обещала ответить на них, что и делаю:

1) Почему я сказала, что выйду за тебя, если сомневалась в этом? Я не сомневалась. Ты, должно быть, это знал, иначе не пришел бы в тот день!

2) Почему накануне дня нашей свадьбы я не сказала тебе, что не выдержу все это? Потому, что и сама не знала.

3) Родила ли я нашего ребенка? Да.

Я знаю, теперь ты решишь, что я тебя обманываю, поскольку не вхожу в подробности. Но это потому, что есть очень много сложностей, которые мешают изложить все короткими предложениями, которых, как я знаю, ты от меня ждешь. Сними трубку и позвони мне. Пожалуйста. Тогда я тебе все расскажу.

С любовью. Крисси.

ХХХХХХХХ[36]


«Жестокая, жестокая женщина, — думал он, пытаясь восстановить дыхание. — Сообщила, что у меня есть ребенок, но не дала знать, мальчик это или девочка. Это совсем не ответы. Она решила поиздеваться надо мной, втянуть меня во что-то. Но меня не проведешь. Ну уж нет.

Он быстро напечатал и, не перечитав, отослал ответ. И лишь потом здравый смысл подсказал ему, что это была плохая затея.


Дорогая Кристина!

То, что начиналось просьбой о помощи, обернулось скверной игрой. Как ты могла так со мной поступить? Ты уже прислала мне шесть писем, но ни в одном из них не упомянула, что у тебя есть ребенок. По-твоему, это неважно?

Если ты когда-нибудь любила меня, тогда ты должна сообщить мне, что случилось. Пожалуйста. Я не могу разговаривать с тобой. Пока. Пожалуйста, не спрашивай меня, почему.

Грэм


Затем он откинулся на стуле и стал думать о том, как же выглядит его двадцатилетний ребенок.

13

Макс приободрился, увидев Арчи, Рава и кое-кого еще из новых друзей. Он оставил Тесс и пошел поговорить с ними. Лара исчезла, как только увидела свою подружку Рути.

— Ну вот мы и снова встретились, — мягко произнес знакомый голос.

На этот раз Тесс не пришлось оборачиваться, чтобы удостовериться, что это Джерри.

— Тебе нравится рисковать? — спросила она. — Вон там Хитер стоит.

Джерри пожал плечами:

— Если только ты не собралась завалить меня на пол и соблазнить у нее на глазах с применением восточных позиций, которые, как говорят, изучает йога, тогда я не уверен, что стоит опасаться. Ага! Вот и он! Румянец!

Тесс чертыхнулась про себя и сказала:

— Будем считать, что я этого не слышала. Ничего, поговорю лучше с Бесподобным священником, он прямо за твоей спиной.

Она увидела, как Джон наливает красное вино в огромную чашу для пунша.

— Разве викарий должен этим заниматься? — спросила она, тотчас позабыв о том, что только что решила не разговаривать больше с Джерри.

— Я не самый знающий теолог, но всегда считал, что христианство имеет преимущество над другими религиями из-за своей любви к хорошему препровождению времени. Знаешь, в Новом Завете больше ссылок на вино, чем на страдания.

Тесс наконец улыбнулась:

— Так вот почему ты здесь. Ради пунша? Или это Хитер притащила тебя?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — живо откликнулся Джерри. — Это я привел Хитер, а не наоборот. Мне нравятся классические танцы. Все делают одни и те же движения. Как только их выучишь, доказывать больше нечего. И приятно сознавать, что можно подойти к любому человеку в любом месте, где танцуют классические танцы, и просто составить ему компанию. Это международный язык, и гораздо более полезный, чем изучение эсперанто.

— Что мне не нравится в мюзиклах, — сказала Тесс, — так это то, что приходится верить, что все знают слова и движения.

— Ну, это то же самое, что быть участником настоящего живого мюзикла. Вот увидишь.

— А как же насчет индивидуальности? — спросила Тесс. — Если все делают одно и то же, где возможности для самовыражения?

— Можно использовать пластику или глаза, — сказал Джерри. — Смотри, вот простой вальс.

Он показал основные движения танца — раз-два-три, два-два-три.

— Ты так можешь?

— Конечно могу, — вызывающе произнесла Тесс и неловко повторила за ним. Однако тут же поняла, что не стоит смущаться, потому что люди вокруг пытались делать то же самое.

— Верно. — И тут Джерри вдруг привлек ее к себе, точно они были танцевальной парой. — А теперь посмотрим, что у нас получится, если мы знаем основные движения.

Он обнял ее чересчур страстно и повел назад; они сделали шесть шагов, и он то крепко прижимался к ней, то едва ли не приподнимал ее над полом. Кто-то в зале присвистнул. Прежде чем оставить ее, Джерри театрально поклонился.

Он отпустил ее, и страсть исчезла, но он еще несколько секунд продолжал держать ее руку.

И в тот самый момент, когда их пальцы соприкоснулись и на ее лице появился предательский румянец, вошла Фиона и увидела их.


— Это не то, о чем ты думаешь, — с беспокойством проговорила Тесс.

— Это как раз то, что плохие сценаристы заставляют говорить своих героев, когда хотят дать понять, насколько те слабы и неразумны. Уж я-то тебя знаю, Тесс, согласись с этим. Забудь о том, что «наши пальцы встретились как бы невзначай». Я вполне готова поверить, что это вышло случайно. Но твои глаза выдают тебя.

Тесс больше не хотелось продолжать бессмысленный спор. Джерри вернулся к Хитер, как только почувствовал на себе ледяной взгляд Фионы.

— В какие игры ты играешь? — спросила подруга, стараясь одновременно уследить за своими четырьмя детьми, куда-то запропастившимися.

И тут она увидела краешком глаза, что они угощаются фруктовым пуншем. Почувствовав облегчение оттого, что дети вне опасности, она сосредоточила свое внимание на Тесс.

— Обещаю тебе, что ничего не было и не будет, — прошептала та. — Просто я сейчас в подвешенном состоянии. Этот последний месяц был просто безумным. Было бы неудивительно, если бы я стала киллером или магазинным воришкой, страдающим клаустрофобией, но я вместо этого предпочла угостить булочками мужчину, который упаковку куриных бедер растягивает на два дня.

Фиона с ужасом смотрела на свою подругу:

— Ты что, опять выпила индийского вина? Несешь полную ерунду, я это только так могу воспринимать.

Затем она улыбнулась, очевидно, прощая ей неосмотрительность, приблизилась к Тесс и зашептала:

— Эта смесь обладает силой, которую мы, простые смертные, не в силах постичь. Моя мать выпила ее на прошлой неделе и с тех пор пользуется большой популярностью у мужчин.

Тесс захихикала, чего не делала с тех пор, как переехала в Хивербери. Она как бы перенеслась назад в тот день, когда они познакомились, и вспомнила о десятилетней дружбе, которую не так просто забыть.

— Ты только посмотри! — Фиона указала на Дафну, которая, прихрамывая, входила в зал, обращая на себя всеобщее внимание.

На ней было светло-вишневое трикотажное одеяние, которое фантастически смотрелось бы на ком угодно.

Не успела Тесс в знак солидарности сказать что-нибудь нелицеприятное о матери Фионы, как к Дафне бросились двое мужчин, точно она была звездой экрана, прибывшей на кинопремьеру. Тесс ждала, что Дафна сейчас достанет сигарету и кавалеры будут бороться за право поднести огонь первым. Прежде чем они подхватили ее под руки, Тесс увидела Картера, который вошел вслед за ней с видом собственника.

— И давно это происходит? — весело спросила Тесс.

— Индус для меня новенький, а вот двое других преследуют ее, по-моему, с прошлой недели. Я уже рассказывала тебе, тут не обошлось без этого вина. Я ей еще ничего не говорила, но нашла бутылку у нее в спальне.

Тесс снова захихикала и предположила:

— Может, от него она становится сговорчивее?

— Пожалуй, да, — неохотно согласилась Фиона.

— Тогда куплю ей ящик, и тебе больше не придется на нее жаловаться, — предложила Тесс.

Они с интересом смотрели, как Дафну вели, словно принцессу, к столику, стоявшему рядом с танцполом. Фиона заметила, что ее дети ведут себя развязнее, чем обычно.

— Надеюсь, в этом пунше нет консервантов, — сказала она.

Тесс догадалась, что происходит, и уже собралась было просветить Фиону насчет компонентов пунша, но увидела, как к ним направляются Хитер и Джерри. Она почувствовала, как Фиона снова напряглась.

— Ничего не говори, — прошипела Тесс.

— Ты нас познакомишь? — спросила Хитер, наблюдавшая за их разговором со стороны.

— Разумеется! — ответила Тесс. — Это Фиона, моя самая старая подруга. Фиона, это Хитер, моя самая новая подруга!

Фиона вежливо улыбнулась Хитер и сверкнула глазами в сторону Джерри. Тесс быстро продолжала:

— А это Джерри, приятель Хитер.

Она смотрела, как Фиона обрабатывает эти обрывочные сведения. Ее лицо красноречиво свидетельствовало о том, что она не одобряет поведение Тесс.

— А где же наша престарелая секс-бомба? — спросил Джерри.

Тесс закрыла глаза, молясь про себя, чтобы он больше не раскрывал рта до конца вечера.

— Это моя мать, — холодно произнесла Фиона.

Джерри улыбнулся:

— Что ж, если в вас есть что-то от нее, то вашему мужу придется держать ухо востро, когда вы будете в ее возрасте.

Фиона невольно улыбнулась.

Не успел Джерри продолжить, как появилась Милли с четырьмя детьми. Вид у нее был усталый и изможденный. Дети немедленно разбежались в разные стороны по огромному залу. Тесс решила, что надо бы дать им всем по большому бокалу алкогольного пунша, чтобы остаток вечера они провели без сознания.

Она тепло обнялась с Милли, прикусив губу, чтобы с языка не слетело, как ужасно та выглядит. Бедняжка, ждет двойню, а у нее уже четверо. Как еще она может выглядеть?

Милли вдруг отпрянула от Тесс:

— Слушай, Тесс, мне очень жаль, но я кое-что забыла. Не присмотришь за детьми, пока я сбегаю домой и возьму то, что мне нужно?

— Но ты ведь только что пришла. Что ты забыла? Я живу за углом. Может, я могу тебе помочь?

— Нет! — нетерпеливо проговорила Милли, но заметив, что на нее обращают внимание, заговорила более сдержанно: — Извини. Это… э-э-э… мне нужны другие очки. От этих у меня голова болит. Я долго не задержусь.

И с этими словами она быстро ушла.

Подошел Грэм с подносом, уставленным напитками.

— Куда это Милли помчалась с такой скоростью? — спросил он.

Тесс пожала плечами:

— Сказала, надо срочно домой. Детей оставила на нас.

А пока главной заботой Тесс были дети, Грэм думал о Милли. Он знал, почему она отправилась домой, и представлял, что она там увидит. Единственное, чего он не знал, это что ему теперь делать.


— Давайте составим два круга: начинающие пусть встанут в центр, а более опытные танцоры — с внешней стороны. Теперь опытные танцоры должны выбрать себе партнеров из малого круга.

Немало времени ушло на то, чтобы люди разобрались в этих указаниях; особенно нелегко это далось Максу и Фионе, которые были здесь самыми неопытными. Но наконец все заняли свои места, и тем, кто стоял во внутреннем круге, оставалось лишь ждать, когда их пригласят.

Не прошло и мгновения, как Джерри бросился через зал и подхватил Тесс. Он надеялся, что Хитер и Макс не заметят этого порыва, тем более что и многие другие соединились не менее страстно.

Грэм галантно пригласил Фиону, а Хитер — Макса. Вокруг Дафны началась неразбериха. Картер, Рав и Арчи спорили, кому приглашать ее первым. Дафна решила, что будет справедливо, если первый танец она станцует с Картером, поскольку это он пригласил ее сюда.

Рав и Арчи нехотя согласились. Спорили они так долго, что им не достались женщины-партнерши, и им пришлось танцевать друг с другом.

— Мужчиной буду я, потому что я старше, — проворчал Арчи.

И танцы начались.


Все шло не так хорошо, как распланировал Тим. Он собирался провести вечер в пустом доме с Элисон. Но он забыл, что это не просто дом. Это семейный дом, их дом с Милли. Сотни фотографий, висевших на стенах и стоявших на полках, рассказывали о совместной жизни, намного более продолжительной, чем год, проведенный Тимом с Элисон.

Решив пригласить ее сюда, он думал, что вечер, возможно, кончится тем, что они займутся любовью. Теперь он понял, что это невозможно. Едва Элисон нечаянно села на рычаг от одной из настольных игр Натана, как сексуальная атмосфера вчера спала.

«Ничего, — утешил он себя. — Ты же собирался только поговорить с ней. Так говори же!»

— Выпьешь чего-нибудь? — неловко спросил он.

— С удовольствием. А что у тебя есть?

Тим открыл холодильник. На полках стояли «Райбина»[37], «Солнечный восторг», цельное молоко, обогащенный витаминами апельсиновый сок и клубничный напиток Томаса Танка-Паровоза[38]. Вина не было. Беременную Милли тошнило от одного запаха вина, поэтому она настояла на том, чтобы его не было в холодильнике. Тиму дозволялось выпить, когда они куда-нибудь ходили. Против вина Милли возражала только дома.

— Апельсиновый сок — это замечательно, — сказала Элисон.

Она стояла за его спиной и с любопытством заглядывала через плечо. Так вот они какие, семейные холодильники.

Тим налил ей сока, чтобы побыстрее уйти из кухни. Это было вроде как частным владением Милли, и он ощущал неловкость оттого, что привел сюда Элисон.

— Пойдем в мое логово, — предложил он.

Элисон улыбнулась.

— О боже, да я говорю как старый извращенец, заманивающий невинную девушку в вертеп, не так ли? Я называю свой кабинет «логовом», потому что это самая маленькая из свободных комнат, там есть письменный стол и…

Элисон приложила палец к его губам, чтобы он перестал болтать.

— С удовольствием посмотрю, где ты обитаешь, — сказала она.

Когда они вошли в кабинет, Тим понял, что и это неудачная затея. Там был только один стул, да и вообще двоим сесть было негде. Они недолго постояли, и Элисон сполна насладилась зрелищем компьютера, письменного стола и стула.

— Теперь куда? — спросила она. — Ты что, собираешься водить меня по всему дому и так и не дашь присесть?

«Что дальше? — лихорадочно соображал Тим. — Пожалуй, опять в гостиную. Самая общественная комната, а потому и самая невинная».

Прежде чем опуститься в одно из удобных кресел, Элисон проверила, нет ли на нем пластмассовых игрушек или раздавленного изюма.

— Извини, я сейчас, — произнес Тим и бросился в туалет, где сел на унитаз, чтобы привести в порядок мысли, теснившиеся в голове: «Что я делаю? О чем я только думал? Милли явится с детьми примерно через час. Надо бы использовать это как предлог, чтобы побыстрее выпроводить Элисон. Может, стоит предложить зайти в винный бар, где можно будет выпить на дорожку? А потом провожу ее до такси».

Но когда он вернулся в гостиную, Элисон сняла блузку; под ней была лишь тонкая майка. «Это майка или все-таки белье?» — спросил он у самого себя, зная, что не поймет различия, а задать этот судьбоносный вопрос ему некому. А впрочем, и некогда.

Потому что в дверь вставили ключ.


— По десятибалльной системе, насколько это вам противно? — спросила Хитер у Макса.

— На триста восемьдесят четыре, — ответил тот.

— Полагаю, это Тесс притащила вас сюда?

— А она вам разве не говорила? По-моему, вы, женщины, рассказываете друг другу все.

— Я сделала что-то что вызвало у вас раздражение, или же вы так агрессивны по отношению ко всем, кому наступаете на ноги?

Макс смягчился:

— Простите! Танцы не по мне. Нет, вы ничего не сделали, чтобы разозлить меня. Просто меня бесит то, что Тесс все обсуждает со своими подругами, но только не со мной.

— А вы уверены, что она не пытается это делать?

Макс снова напрягся. Вот теперь она раздражала его.

— Уверен. А если и пытается, то выбирает самое неподходящее время. Когда показывают футбол, или когда я валюсь с ног, потому что проработал пятнадцать часов, или когда читаю газету, или когда хочу вздремнуть…

Хитер продолжила его список:

— Или когда новолуние, или когда вы телепатируете ей, что не в настроении разговаривать.

Эта особа заводила его все больше. Да к тому же она еще была и слишком рослая. А ему не нравились высокие женщины. Несмотря на то что ей было еще тянуться и тянуться до его огромного роста, она явно покушалась на его личное пространство, что исключало возможность смотреть на нее сверху вниз и не в глаза.

— Значит, с нами не поговоришь, мы не умеем поддерживать отношения, во всем виноваты мужчины — и что же нового?

— А это и есть новое. Общаться с подругами жены.

— Лучше бы я поболтал с кем-нибудь из своих приятелей, — раздраженно произнес Макс.

Хитер едва не вскрикнула, когда он своей огромной ножищей наступил ей на правую ногу. Ей оставалось лишь надеяться, что танец скоро закончится.

Макс думал о том же. Он ухватил ее покрепче, решив вести, хотя и не знал, как это делается. «За последние несколько недель у меня это первая возможность взять хоть что-то под свой контроль», — думал он.

Картер держал Дафну так нежно, что она подумала — уж не боится ли он сделать ей больно?

— Вы слишком торопитесь, — говорил он, когда она начинала делать какое-то движение после первого же объяснения.

— Я уже танцевала это раньше. Ведь всем, кто принадлежит к нашему поколению, это знакомо, не так ли?

— Наверное, — согласился Картер. — Но не у всех это хорошо получалось.

— Уж и не помню, когда я танцевала в последний раз, — сказала Дафна больше себе, чем Картеру.

— У вас что-то болит?

Дафна быстро взглянула на него:

— А что, заметно?

Картер кивнул:

— У моей жены был артрит. Больно было даже смотреть на нее. Но она не принимала сильных лекарств. Говорила, что не хочет все время лежать в постели, это не жизнь.

— Вот и я такая же, — впервые согласилась Дафна. — Это как роды. Знаю, сегодня в моде все эти сильные препараты и уколы, но если не испытываешь хоть какую-то боль, да в общем-то, если не ощутишь ее в полной мере, то не сможешь по-настоящему оценить тот момент, когда боль проходит, а тебе дают твоего ребенка.

— Насчет этого не знаю, — сказал Картер. — Думаю, большинство мужчин предпочло бы общий наркоз, когда зубной врач ставит им пломбу. Мы не очень-то хорошо переносим боль.

Дафна рассмеялась и спросила:

— А вы танцевали со своей женой?

— Да, мы здесь танцевали. Мы были на самом первом вечере, когда тридцать лет назад открылся этот общественный центр. А потом ходили сюда каждый четверг до самого того времени, когда она умерла. Она не обращала внимания на боль, оставалась до последнего танца. Тут бывали мы с Марией, Арчи со своей Эйлин и Рав с Лилой. Хорошее было время.

Дафна позавидовала этим мужчинам и их удачным бракам. Она втайне верила, что счастливые браки все-таки существуют. Ее по-прежнему терзала мысль о том, нужно ли говорить, что она видела приятеля Фионы с другой женщиной в Баттерси-парке. Однако она выбросила это из головы и сосредоточилась на Картере и его счастливых воспоминаниях. Может, так в конце концов сложится и у Грэма с Фионой. Она с тревогой наблюдала за ними.

— Не помню, когда мы танцевали вместе в последний раз, — сказала Фиона мужу.

— Мы всегда танцуем на свадьбах, — возразил Грэм.

Фиона не согласилась с ним:

— Это не танцы. Это либо прыжки на месте под «АББУ», либо бег по кругу по часовой стрелке за чьей-нибудь тетушкой.

— Еще есть танцы-обжиманцы, — сказал Грэм.

— Ах да, ну конечно. Это мы тоже любим, но ведь то, чем мы сейчас занимаемся, несколько отличается.

— В хорошую или плохую сторону?

— Вот сейчас ты танцуешь лучше меня, и я тебе завидую. Но когда я толком во всем разберусь, то, возможно, и мне начнет это нравиться.

— Самое лучшее — это то, что не нужно думать о движениях; как только выучишь их, можно сосредоточиться на человеке, с которым танцуешь, — сказал Грэм Фионе, которая никак не могла разобраться, с какой ноги начинать.

Фиона улыбнулась Грэму:

— Я думала, ты предпочитаешь те танцы, когда нужно думать о движениях, а не разговаривать с партнером.

— Ничего не имею против разговоров. Но у меня не очень-то хорошо это получается. Ты же сама утверждала, что я всегда говорю что-то не то и тем самым всех огорчаю.

«Да, я говорила это, — вспомнила Фиона. — Очень умно с моей стороны. Вот что получается, когда заранее не подумаешь. Если бы я на самом деле хотела, чтобы он хоть раз по-настоящему поговорил со мной, то я бы охотно примирилась с тем, что он сторонится моей семьи и всех наших знакомых».

— Вот почему я не одобряю стерилизацию, — произнесла она, продолжая мыслить вслух.

— Что ты сказала? — в тревоге вскричал Грэм.

Фиона вздрогнула:

— Просто я подумала о стерилизации.

«На самом деле я думала о том, что вот уже много лет невольно подвергаю тебя словесной стерилизации и теперь живу с последствиями».

— С чего это? — спросил Грэм больше из любопытства, чем с тревогой.

Имея четверых детей, они не раз обсуждали тему предохранения. Тогда как Грэм был готов пойти на это (а после того как Милли снова забеременела, он до того распереживался, что начал всерьез об этом задумываться), Фиона не заговаривала об этом уже несколько лет.

Фиона с трудом пыталась направить свои предательские мысли в более приятное русло.

— Просто никто из нас не знает, что будет, и не думаю, что людям не стоит предпринимать что-то такое, что имеет необратимые последствия, на тот случай, если они передумают.

Вид у Грэма был озабоченный. Фиона быстро успокоила его.

— Не обращай на меня внимания, — сказала она, надеясь, что он не воспримет это в буквальном смысле. — Просто я подумала о том, что ты не хочешь общаться, чтобы никого не огорчать. Ко мне это не относится. Я хочу, чтобы со мной ты разговаривал.

— А я что делаю? Мы ведь сейчас разговариваем, правда?

«Не так, как мне бы хотелось», — подумала Фиона и, ударив сама себя по лодыжке, ругнулась потихоньку.


— Так ты весь вечер будешь избегать разговора со мной? — спросил Джерри.

— Я не могу танцевать и одновременно разговаривать.

Тесс была рада, что притворилась преподавательницей йоги, а не учительницей бальных танцев. В танцах гораздо больше возможностей для того, чтобы схитрить.

— Мне казалось, что женщины претендуют на многоплановость. По-моему, все вы можете одновременно готовить еду не хуже Джейми Оливера[39], читать познавательную книгу, шить карнавальный костюм и смотреть телевизор.

— Может, ты помолчишь? Я тебя не понимаю.

Тесс время от времени поглядывала на Макса, который, кажется, нашел общий язык с Хитер.

— Ты думала о том, что я сказал в понедельник? — тихо спросил Джерри.

Тесс неотрывно смотрела на свои ноги, которые были так же ей неподвластны, как и чувства.

— Конечно, думала, — раздраженно ответила она. — Но ты ведь специально это сделал, правда? Чтобы я думала об этом. Ты только тем и занимаешься, что походя делаешь пустые заявления, которые заводят людей. Ни на минуту не поверю, что ты сказал правду.

«А может, он правду сказал?»

— Ты и сама неплохо умеешь себя заводить, — сказал он. — Вся эта болтовня насчет настоящей любви. Мне тоже было о чем подумать.

Тесс слушала его вполуха. Он явно намеревался снова сделать какое-нибудь подстрекательское заявление, которое заставит ее волноваться, пока она позднее не поймет, что для него это всего лишь игра.

— И ты думал?

— А может, ты и права. Потому что у меня разные чувства к тебе и к Хитер. И чем больше я размышлял об этом, тем больше задавался вопросом — не потому ли это так, что одно чувство сильнее другого?

Тесс подняла взгляд со своих ног на лицо Джерри, чтобы по морщинкам возле глаз определить, не шутит ли он. Морщинок не было.

— И к какому же выводу ты пришел? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос прозвучал бесстрастно.

А вот и морщинки появились.

— Пожалуй, я мог бы влюбиться в тебя.


Милли спокойно смотрела на обоих.

— Знаете, а в каком-то смысле — это облегчение. А то я уже начала было думать, что схожу с ума, становлюсь психом. Фиона мне только об этом и говорила.

Элисон съежилась в кресле. Милли преграждала ей отходные пути, чтобы та не могла улизнуть, хотя именно к этому и стремилась. Элисон надеялась, что Милли не станет безумствовать и не начнет бросаться вещами. Подобные сцены она видела в кино: обманутая жена разбивает свадебную фотографию, затем осколком стекла пронзает любовницу и падает на пол, прижимая к себе любимую мягкую игрушку своего ребенка.

А что, если Милли возьмет да и ударит ее рычагом от настольной игры, который находится в опасной близости от нее? Так или иначе, Элисон приготовилась защищаться.

— Все ясно, — продолжала Милли, глядя на Тима с горестным выражением лица. — Ты даже говорил мне, когда собирался встретиться с ней в первый раз.

— Потому что это было совершенно невинно, — пояснил Тим. — И сейчас тоже. Ничего же не было, совсем ничего.

— Тогда почему она сидит в нижнем белье?

«Значит, это все-таки довольно легкомысленная вещь, — подумал Тим. — Теперь буду знать».

— Это не нижнее белье, а очень дорогая майка, — с возмущением заговорила Элисон. — Никогда ее больше не надену. А продавщица еще уверяла меня, что никто не примет ее за комбинацию.

Тим не знал, что и думать. Надо бы потом выяснить.

— И кроме того, он говорит правду. Ничего не было, — прибавила Элисон не в поддержку Тиму, а потому, что ей казалось, что тем самым у нее прибавятся шансы выбраться из дома невредимой.

— А вы бы лучше помолчали, — сказала Милли, не глядя на Элисон.

— Это не было запланировано, — бубнил Тим, который не мог двинуть ни рукой, ни ногой и у которого шевелились только губы. — Когда ты сказала, что уйдешь, я подумал, что мне лучше остаться, чем уйти. Тебя здесь не будет, так что ты бы и не огорчилась…

Элисон закрыла глаза. «Если у меня и будет ребенок от этого человека, Господи, пусть ему достанутся мои мозги, а не его», — подумала она.

— А зачем ты вообще привел ее сюда, раз уж все так невинно? Почему бы вам не пойти в ресторан, где можно пялить глаза друг на дружку и непонятно зачем распинаться о том, что жена не понимает тебя? А если у тебя что-то другое на уме, почему было не снять номер в каком-нибудь грязном отеле с почасовой оплатой? Это было бы куда уместнее.

— Я хотел, чтобы Элисон увидела мой дом, — неловко проговорил Тим.

«Возможно, я много лет прожила в джунглях, очень далеко от цивилизации, — думала Элисон, — но даже я понимаю, что он говорит не то, что нужно в данной ситуации».

— Твой дом? Твой дом? — твердила Милли, держа в руках семейный портрет.

«Ну вот, началось!» — подумала Элисон, прикрываясь своим пальто.

Милли поставила портрет:

— А не наш? Его дом, видите ли.

Элисон взглядом отчаянно подавала Тиму знаки, что тема никуда не годится и ее надо срочно сменить.

— Разумеется, это наш дом, — продолжал разглагольствовать Тим. — И я горжусь этим. Вот почему я и хотел показать его Элисон. Ведь ее-то дом я видел.

Элисон только простонала.

Ее посыл дошел до Тима, но это ему не помогло.

— Конечно, я в нем не был, просто мы проехали мимо него на пикник, совершенно невинный пикник.

— Когда это было? — спросила Милли подозрительно спокойным голосом.

— На прошлой неделе, — ответил Тим.

Он почувствовал облегчение, потому что его заверения, кажется, успокоили Милли.

Жена кивнула, повернулась и вышла из гостиной. Она проверила все комнаты, особое внимание обращая на спальни.

— Туда мы не заходили! — крикнул Тим, желая соблюсти видимость приличий. — Только на кухню. Ну и в гостиную, конечно. Да, и еще в мою берлогу. Но мы там были недолго. Сама знаешь, двоим там тесно.

Элисон воспользовалась возможностью, чтобы собрать свои вещи.

— Я пойду, — тихонько сказала она Тиму.

— Да как ты смеешь шептаться в моем доме, да еще с моим мужем! — закричала Милли, вернувшаяся в гостиную. — Забирай свои вещи и проваливай!

Элисон не нужно было уговаривать. Она ринулась к двери, ни разу не оглянувшись.

Тим смотрел ей вслед чуть ли не с благодарностью за то, что она ушла. Теперь они с Милли смогут разобраться в недоразумении.

— А ты чего ждешь? — закричала на него Милли.

— Я думал, теперь мы сможем поговорить, — потерянно отозвался он.

— Мы уже поговорили. Ты рассказал мне, зачем привел сюда свою подружку, ту самую, которую брал с собой на тайные пикники, ту самую, которая показала тебе свой дом, чтобы ты показал ей наш. Больше говорить не о чем. Пойду возьму детей. Когда вернусь, чтобы тебя здесь не было.

— Да ты кипятишься просто потому, что беременна, — успокаивающе произнес Тим. — И с Натаном то же самое было…

— Убирайся! — заорала она.

Тим наконец понял, что она не шутит. И пошел наверх собирать вещи.

14

— Должен признаться, мне понравился прошлый вечер, — сказал Макс. «Кроме первого танца с твоей чертовой подружкой Хитер», — подумал он, но не произнес этого вслух, поскольку ему не хотелось обострять отношения с Тесс в это утро.

— Я же говорила тебе, что будет здорово.

Тесс еще не пришла в себя после очередного заявления Джерри. Она старалась больше не танцевать с ним в тот вечер, потому что была не в силах вынести еще один полный намеков разговор, после которого не будет спать всю ночь.

— Хотя мне показалось, что Милли вела себя немного странно, — прибавил Макс. — Пришла, бросила на нас своих отпрысков и исчезла, потом к концу вечера снова появилась в возбужденном состоянии и утащила детей, даже не поблагодарив нас за то, что мы присматривали за ними.

— Ей было не за что благодарить нас, — с виноватым видом проговорила Тесс. — Они не доставили нам хлопот.

— Ты права. И это тоже странно. Обычно это настоящие разбойники. Но вчера они просто просидели весь вечер на полу.

— Наверное, устали, — сказала Тесс, надеясь, что большие бокалы пунша, которые она им дала, тут ни при чем.

Она собиралась потом позвонить Милли, просто чтобы убедиться, что все в порядке. Внимания ей в тот вечер она уделила не очень много, поскольку была обременена собственными заботами.

— По-моему, это хорошо, что у нас теперь есть общее увлечение, — сказал Макс. — Ты была права насчет того, что нам нужно побольше времени проводить вместе. И думаю, что разговаривать надо побольше, — прибавил он, вспомнив слова Хитер, хотя они и вызвали тогда у него раздражение.

А у Тесс между тем возникло подозрение. Он не был таким сговорчивым с того времени, как объявил, что они разорены. К тому же ему не очень-то хорошо давались разного рода уловки, к которым прибегают, чтобы добиться своего.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

Он поднял брови, намереваясь защищаться, и тогда Тесс жестом остановила его:

— Только не рассказывай мне, будто я все это вообразила. Я знаю тебя, и мы все это уже проходили. Поэтому просто скажи мне, что у тебя на уме?

Макс натужно раскашлялся, пытаясь выиграть время. Она задала тон разговору, и времени на раскачку у него уже не было.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Думаю, нам нужно сейчас все продать. Ты согласилась на это, и вот теперь пришло время.

Тесс так и села:

— Я согласилась все обдумать и рассмотреть со всех сторон, когда это станет совершенно необходимым. Ты хочешь сказать, что нам прямо сейчас нужны эти деньги?

— Что-то вроде того.

Тесс недовольно застонала:

— И счетов больше не будет? Таких больших, как в последний раз?

Макс сел рядом с ней и положил руку ей на плечо:

— Обещаю, не будет ничего подобного.

— Тогда почему мы должны пойти на это прямо сейчас?

Похоже, ей предстояло важное решение, но ее голова была затуманена заумными играми Джерри.

— Помнишь, ты говорила, что мы должны не оглядываться назад, а вместе строить будущее?

Тесс смутно припомнила одну из нравоучительных лекций, которую читала Максу с неделю назад.

— Кажется, я говорила, что нам важно сосредоточиться на будущем, а не рассчитывать на то, что когда-нибудь мы сможем вернуться к нашей прежней жизни. Я старалась быть практичной.

Макс явно был доволен ее ответом.

— Я принял близко к сердцу то, что ты сказала. Ты была права. Нам нужно двигаться вперед. А после переезда сюда мы просто плыли по течению и зарабатывали столько денег, сколько хватает на то, чтобы только прожить. Но ведь так не может дальше продолжаться?

— Мне кажется, мы согласились, что будем так и делать, пока один из нас, а может, и мы оба, не найдем работу получше.

Макс поднялся, преисполненный гордости:

— Что ж, именно это со мной некоторым образом и случилось.

Тесс не понравились слова «некоторым образом».

— И что же конкретно? — осторожно спросила она.

— Я согласился войти в дело с Картером, Арчи и Равом.


Элисон обессилела. Тим всю ночь не давал ей спать своими разговорами. После столкновения с Милли она только и мечтала о горячей ванне, кружке шоколада и уютной постели.

— Как по-твоему, что она сделает? — спрашивал он ее снова и снова.

— Не знаю, — отвечала она, собирая по крупицам остатки терпения. — Ты же женат на Милли сотню лет. А я с ней только вчера познакомилась.

— Да, но ты женщина. Ты должна знать, как мыслят другие женщины.

— Но я никогда не была в ее положении. «И у меня нет шестерых детей, о которых нужно заботиться. У меня и одного нет, — с горечью подумала она. — И, наверное, никогда не будет, если он по-прежнему собирается спать на диване».

— Будет нечестно, если я буду спать с тобой, — сказал он. — Я же сказал Милли, что у нас ничего не было, и буду повторять это, пока она меня не простит и не примет назад.

— Не хочешь ли ты сказать, что когда вчера вечером пригласил меня к себе домой, то и планов не строил, что что-то должно произойти?

Тим надеялся избежать этого вопроса.

— Не могу отрицать, что, возможно, и надеялся, что, быть может, вероятно, ну, ты сама знаешь.

Элисон передернуло от того, что он неожиданно начал изворачиваться.

— Да будет тебе, — сказала она. — Ты отлично знаешь, что, приглашая меня к себе домой, собирался заняться со мной любовью.

Тим знаком дал ей понять, чтобы она говорила потише, словно Милли могла услышать их через два графства.

— Но как только ты пришла, я понял, что это будет нечестно. Ну не в семейном же доме.

— Значит, дело не в намерении, а в том, что место неподходящее?

— Пожалуй, что так, — сказал Тим, сбитый с толку этим вопросом.

— В таком случае, ты не будешь возражать, если я постелю тебе рядом со мной?

— Поскольку теперь она знает о нас, то все, что мы сделаем, оскорбит ее. Если бы не знала, то можно было бы на это пойти, не причиняя ей боли.

Элисон в изнеможении покачала головой от отчаяния:

— Как хочешь. Но я пошла спать. У меня утром операция.

Тим не слушал ее:

— Как по-твоему, а она не попробует найти мне замену?

— Едва ли она кого-то сможет найти, поскольку беременна двойней.

Тим поднял палец, собираясь ей возразить:

— Однако в поле зрения у нее кто-то есть. Его зовут Дэниэл.

— Кто это? — спросила Элисон почти без интереса.

— Не знаю. Милли окружила его тайной. Но встречалась с ним пару раз.

Эта мысль слегка оживила Элисон.

— Ну, если она и решится таким образом уйти, то какой ей смысл возвращать тебя, а?

Тим медленно покачал головой:

— Теперь я должен очень внимательно продумывать все, что буду предпринимать. Я не могу бросаться в крайности. Нам нужно все обговорить. Самый главный вопрос, который я должен задать самому себе — с кем я хочу остаться.

«А я уже ни о чем не хочу говорить, — подумала Элисон. — Я задала этот вопрос и ответила на него. Ты в моем доме только несколько часов, а уже свел меня с ума. Сделай же мне ребенка и возвращайся к своей ненормальной жене и детям, которые без ума от настольных игр с рычагами!»

Элисон без сил лежала в постели. Ей вдруг захотелось оказаться в зоне боевых действий с Габриэлем, чтобы уклоняться от пуль, а может, и повстречаться с одной из них. Все лучше, чем это.

* * *

— Я вышвырнула его, — сказала она.

Фиона некоторое время переваривала услышанное.

— Ты уверена?

Милли вздохнула:

— Нет, не уверена, наверное, у меня были галлюцинации, это, вероятно, нормально при беременности. Да, я уверена!

Фиона неспешно собралась с мыслями. «Думай, что говоришь», — предупредила она себя.

— Просто мне интересно, как ты догадалась, что что-то было, когда пришла? То есть, они что…

— Застукала ли я их с распростертыми крылышками на раскладном диване? Нет. Но они были вдвоем дома. Она сидела в нижнем белье и пила сок, который я покупаю специально для Люси, а у Тима был виноватый вид.

Фиона осторожно сказала:

— Я понимаю, что он поступил неправильно, пригласив ее, даже если они ничем и не занимались, но я все же думаю, что тебе надо поговорить с ним.

— Ты меня уже уверяла, что я все это себе вообразила, что это кризис среднего возраста, а мне нужно купить сексуальные трусики и все такое. «Просто поговори с ним», — вот твои слова. Что ж, теперь уже поздно.

Фиона не стала на нее давить. Рана была слишком свежая, чтобы можно было спокойно все обдумать.

— И что же ты теперь собираешься делать? — спросила она.

Милли пожала плечами:

— Рожу пару ребятишек. Буду одна воспитывать всех шестерых. Обыкновенное дело. Ладно, я тебе сообщу, что будет новенького. А теперь мне нужно бежать, меня тошнит.

Фиона проклинала Тима за его гнусное поведение по отношению к Милли, да еще в такое время. И еще она сердилась на себя за то, что не восприняла ее опасения более серьезно. Но откуда ей было знать, что эта его старая подруга такая шустрая? Если бы она это предвидела, то смогла бы сделать что-нибудь, запугала бы Тима, чтобы он не заходил так далеко.

И тут она вспомнила про телефонный звонок Тима ее мужу на этой неделе и про их небольшой секрет, который Грэм отказался обсуждать.

Грэм что-то знает, Фиона была уверена в этом. Если он знал насчет Тима и Элисон и ничего не сделал для того, чтобы образумить друга, тогда пусть сам за все и отвечает.


Тесс лежала на диване и прослушивала звонки, которые все до одного были от Джерри.

— Я знаю, что ты дома, Тесс, пожалуйста, сними трубку. «Учителки в ночи, — принялся напевать он, — ду-би-ду-би-ду».

— Слышала анекдот про мужчину, который не на той женился?

— Я позаимствовал твой прием и усыпил весь класс, хотя у меня это и не было запланировано. Они уснули от моего объяснения, что такое гравитация, так что у нас только десять минут. Я бы тебя еще больше удивил, если бы ты только взяла трубку и позволила мне сказать еще несколько глупостей.

— Ты знаешь, что в «Теско» была морковь в отделе с «особым предложением»? Как насчет тайного свидания попозже в отделе овощей и фруктов? Моя очередь покупать булочки.

— Привет, Тесс, это всего лишь я…

Тесс вскочила и сняла трубку:

— Привет, Фиона!

— Фильтруешь звонки? — спросила Фиона. — Кого опасаешься больше всего?

— Вообще-то я была в ванной.

— Лгунья, — ласково произнесла Фиона. — Но теперь это неважно. Думаю, тебе интересно будет это услышать: Милли выгнала Тима.

Тесс в ужасе выслушала всю эту грязную историю до того самого места, когда Милли увидела в гостиной постороннюю женщину в одном дешевом нижнем белье.

— Бедная Милли, — сказала Тесс. — И бедные дети!

— Вот что происходит, когда поступаешь неосмотрительно, забывая о семье.

— Фай. Я понимаю, к чему ты клонишь, но переживать-то не о чем. Ничего подобного не случится.

— А вот мне так не кажется. И я уверена, что Тим тоже был убежден, что ничего не случится. Но ситуация имеет обыкновение выходить из-под контроля, и ты только посмотри, чем кончилось. Ты хочешь то же самое сделать с Ларой?

— Я уже сказала, до этого не дойдет!

Фиона отступила. Она высказала свое мнение; больше она ничего не могла сделать.

— Чем мы можем помочь Милли? — спросила она у Тесс. — На неделе, когда дети в школе, с ней все в порядке, а вот выходные покажутся ей тоскливыми.

— Почему бы нам всем вместе не собраться в воскресенье, как раньше? — предложила Тесс.

Фиона заколебалась:

— Без Тима она почувствует себя необычно.

— Это если мы все не соберемся. А такого еще никогда не было, так что не так будет и заметно, что его нет. Можем пойти к Картеру. Там по воскресеньям отличные обеды.

— Мне больше ничего в голову не приходит, — нехотя проговорила Фиона. — Может, заедем за тобой утром? Пусть дети сполна насладятся Дерьмовой долиной.

Тесс пропустила дружеский прикол мимо ушей.

— Утром мы должны пойти в церковь. Таково требование школы, где учится Лара.

— О господи, прости, Тесс, — сказала Фиона с искренним сочувствием.

Тесс рассмеялась:

— Вообще-то это не так и страшно. Но эта церковь немного отличается от тех, в которые мы ходили, когда были детьми.

— А я вообще никогда в церковь не ходила. Очень уж там скучно.

— Обещаю тебе, что в этой церкви не бывает скучно, — хмыкнула Тесс. — А почему бы нам вместе не пойти? И не сделать это главным событием дня?

— Нас церковь не интересует, — манерно произнесла Фиона. — Уж слишком мы темные.

— А что, если я скажу тебе, что в церкви детей забирают на час в воскресную школу?

Фиона задумалась над этой заманчивой перспективой и тотчас переменила свое мнение.

— Я смогу вздремнуть, пока они там, — сказала она — А Грэм пусть прихватит какую-нибудь книжку и почитает под скамеечкой. Может, не так будет все и плохо.

— Мне кажется, Милли нужен покой, — прибавила Тесс.

Фиона согласилась.

— А бывает такое, что детей не пускают в воскресную школу? — спросила она, вспомнив о четырех юных разбойниках Милли.

— Ну уж не в первый день, это точно, — рассмеялась Тесс. — Ну так как, идем?

— Пожалуй. Позвоню Милли и расскажу ей об этом. И кстати, я не забыла о тебе и твоем поклоннике. Помни о Милли, прежде чем решишься на что-то. Думай о том, что со случайно нанесенной раны начинается резня.

— А что, если это не случайно? Что, если, предположим, я люблю его?

— Может, и Тим любит ту женщину, — резко произнесла Фиона. — И по-твоему, это дает ему право разрушать жизни других людей?

«Не знаю», — подумала Тесс, но ей было слишком стыдно это произнести.


Дорогой Грэм!

Я не хотела рассердить тебя. Правда, я не играю с тобой ни в какие игры. Просто это так важно, что я хотела сказать тебе об этом при встрече. Проще уладить недоразумения, прежде чем они выйдут из-под контроля.

Однако мне следовало бы повнимательнее отнестись к твоим чувствам. Извини.

У нас есть дочь. Ее зовут Элоиза, в честь нашей любимой песни, помнишь? Она родилась 15 ноября 1983 года в 17.33 и весила 8 фунтов 4 унции. Я могла бы принести книгу записей о ее жизни, но придержу все подробности до нашей встречи. Сейчас она учится в университете, в Суссексе, изучает философию. Она умная и красивая.

О тебе она ничего не знает. Вскоре после того, как она родилась, я вышла замуж за человека по имени Дэвид, и она выросла с убеждением, что он ее отец.

Но Дэвид умер в нынешнем году, и Элоиза приняла это слишком близко к сердцу. Не знаю, правильно ли я поступаю, но думаю, ей пора узнать, что он не настоящий ее отец, что у нее еще есть ты.

Знаю, что сейчас ты меня ненавидишь за то, что я все эти годы скрывала от тебя нашу дочь. Но я думала больше о ней, чем о тебе. И даже сейчас она для меня — все. Поэтому, прошу тебя, можешь относиться ко мне, как угодно, но подумай об Элоизе и спроси у себя, есть ли у тебя силы и желание принять какое-либо участие в ее жизни.

Понимаю, что тебе будет нелегко, поэтому терпеливо буду ждать, пока ты со мной свяжешься.

С любовью. Крис

* * *

Зазвонил телефон. Не задумываясь, Грэм снял трубку.

— Ваша жена, — холодно объявила Энни.

— Привет, Фай, — сказал он.

Грэм слышал свой голос, но так и не понял, что он произнес. Он был далеко: в Суссексе, со своей старшей дочерью.

— Прости, что ты сейчас сказала? — спросил он, резко опустившись на землю.

— Тим ушел от Милли, — повторила Фиона. — И, думаю, ты знаешь, почему.

— Откуда мне это знать?

— Он ведь вытащил тебя в понедельник, чтобы выпить, чего никогда раньше не делал, и не думаю, что для того, чтобы обсудить достоинства новой серии автомобилей «БМВ».

— Я не знал, что он собирается предпринять что-то опрометчивое, — сказал Грэм. — Кажется, я его от этого отговорил.

— А вот и нет. Если бы ты мне об этом рассказал, может, я и смогла бы что-нибудь сделать. Но ты не дал мне такой возможности, а теперь слишком поздно.

Грэму стало тошно.

— Как Милли отнеслась к этому?

— А как, по-твоему? Я, со своей стороны, делаю все, что в моих силах, а ты уж постарайся образумить Тима.

— А что я могу сделать? Мы с ним не лучшие друзья.

— Однако вы встречались в понедельник, так ведь? — холодно произнесла Фиона. — Мне все равно, что ты будешь делать. Отчасти это и твоя вина, поэтому лучше тебе найти способ, как вернуть его к Милли, прежде чем бедной женщине придется одной рожать двойню.

— Ладно. — Грэм понял, что обсуждать тут нечего.

— Да, и вот еще что, — прибавила Фиона. — В воскресенье мы идем в церковь.

Грэм не понял, к чему это загадочное замечание, поэтому проигнорировал его и сосредоточился на хорошо знакомом чувстве, признав, что виноват. Он неохотно оторвался от экрана монитора и переключил внимание собственных ошибок на чужие.


— Я удивился не меньше, чем ты, — сказал Макс за обедом.

Он вернулся к продолжению дискуссии, начатой ранее. Тесс надеялась, что все это она вообразила, что уснула среди бесконечных звонков Джерри и ей приснился ужасный кошмар. Но нет, все правда, и Макс снова пытается втянуть ее в бесконечный спор.

Она сидела на диване с чашкой чая, едва ли не таким же черным, как у Хитер. Теперь она понимала, почему ей нравится такой чай. Он до того крепко заварен, что действует почти как наркотик, дешевый, легальный допинг, который успокаивает, да и стоит гораздо дешевле, чем конфеты «Кит-кэт».

Макс рассказал ей о вчерашнем собрании в клубе.

— Думал, там будем только мы с Картером, но Рав с Арчи тоже пришли. И Джон, — прибавил он.

— Что еще за Джон? — спросила Тесс.

Она знала только одного Джона — Бесподобного священника, но Макс не произносил его имени, не сжав кулаки.

— Джон. Священник. Отчасти, очевидно, это была его идея.

«Вот как? — подумала Тесс. — С каких это пор у священников появились идеи? Почему бы им не продолжать навещать бедных и не поощрять пожилых женщин к цветоводству?»

— Как бы там ни было, — продолжал Макс, — я рассказал им все об «Органике», почему дело развалилось, и, похоже, они именно этим заинтересовались. Мы проговорили целую вечность.

— Что? Они собираются начинать дело, которое обречено на провал? Которое ввергнет их в крайнюю нищету? Теперь мне все понятно.</