КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471299 томов
Объем библиотеки - 690 Гб.
Всего авторов - 219812
Пользователей - 102150

Впечатления

Serg55 про Ланцов: Воевода (Альтернативная история)

надеюсь автор не задержит продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любаня про Колесников: Залётчики поневоле. Дилогия (СИ) (Боевая фантастика)

Замечательно написано, интересно. Попаданцы, приключения, всё как я люблю. Читаешь и герои оживают. Отлично написано. Продолжения не нашла. Жаль. Книга на 5.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Придите и воззрите на них (fb2)

- Придите и воззрите на них (пер. А. Дмитриев) 27 Кб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Элджис Бадрис

Настройки текста:



Алгис Будрис
Придите и воззрите на них[1]
Мы потратили немало времени, разыскивая наугад, покуда не наткнулись, наконец, на нужное направление. Мы знали, что на их корабле вышла из строя силовая установка; знали, в каком именно секторе пространства это произошло; однако внутри сектора место происшествия пришлось нащупывать долго; ну а после этого просто оставалось идти по следу их ионных атмосферных двигателей. Они запустили эти двигатели, прекрасно понимая, что на посадку горючего все равно не хватит, и надеясь таким образом хотя бы дотянуть до Солнечной системы и войти в нее. Итак, мы шли по следу, размытому звездными излучениями и всеми другими невидимыми и неосязаемыми силами Вселенной, теряли его добрый десяток раз — но в конце концов нашли их. Но слишком поздно. И я рад, что мы опоздали.

Среди астрофизиков института Лью и Нора Гарвей были, вероятно, лучшей исследовательской командой — а уж что самой любимой, это точно. Они были молоды, веселы и не пребывали в постоянном восхищении собственными знаниями и способностями. Нора была девушкой хорошенькой — синие глаза оттенялись черными волосами, а великоватый рот скрадывала неизменная улыбка. Она была высокой, гибкой, грациозной — век не забуду, как в первый раз танцевал с нею, а Лью дежурил тем временем при девушке, за которой ухаживал в то время я.

Танцевала Нора легко, словно балерина, подумал я тогда и тут же поправил себя: видимость обманчива, и холодная, грациозная, элегантная фигура, движения которой доведены до совершенства бесконечными репетициями, ничем не напоминали Нору, являлись скорее ее противоположностью. Нора источала тепло и вовсе не была эфирным созданием — наоборот, вполне земным существом, податливым, упругим, легким, но весомым. В ней удивительно сочетались молодость и приземленность — вы всегда понимали, что перед вами женщина, и постигали, что такое женщина. Разум ее взывал к вашему интеллекту, ее молодость откликалась на вашу, а ее женственность пробуждала в вас столь глубокие свойства мужского естества, что оставалось лишь диву даваться: вы-то давным-давно уже уверились, будто все эти качества вылиняли, погребены и унесены анемичной жидкостью, которая заменяет цивилизованным народам кровь.

Такой была Нора. А Лью был человеком спокойным, этак на полсантиметра ниже ростом, со старчески-юным лицом, уже изрезанном морщинами, и задумчивыми, глубоко посаженными глазами.

Он был замкнут, глубокомыслен — и битком набит запасом возмутительно неприличных анекдотов, которые он один мог рискнуть рассказывать, не боясь показаться вульгарным. Лью обладал актерским даром и способностью рассказывать с наибесстрастнейшим лицом, без малейшего намека на улыбку. Свои коротенькие автобиографические истории он именовал анекдотами, разумея под этим, что все они происходили в действительности, а не являются плодом искусного сочинительства.

Возможно, так оно и было. Порой могло показаться, что у него попросту не должно было найтись времени для посещений занятий в колледже или минимально необходимого всякому молодому, растущему организму сна — если разумеется, все эти истории в самом деле происходили с ним самим.

Они дополняли друг друга, и идеально. Лью был ориентирован внутрь себя, Нора — вовне. Лью любил ее с тихой страстью, близкой к безрассудству: присмотревшись, это можно было легко определить по его глазам. Нора любила его щедро и великодушно.

Я уже говорил, что среди астрофизиков института они были лучшей исследовательской командой. Двух мнений тут быть не может. Лью был доктором-астрофизиком. Нора — инженером-метрографом и статаналитиком. Ни ее веселость, ни актерские дарования Лью не имели ничего общего с тем, что им ничего не стоило провести полгода вдвоем на исследовательском корабле, дрейфуя в облаках межзвездной пыли — и принести на базу в полтора раза больше данных, чем любая другая команда. А впрочем, может, и имели — не знаю. Когда кто-нибудь в институте спрашивал об этом, Лью уклончиво и медленно отвечал:

— В этих жестянках место для танцплощадок не предусмотрено. Так что и поработать можно…

Мы всегда полагали, что это — одно из наиболее широко цитируемых высказываний Лью. Большинство исследовательских команд состоит из тех, кого люди, пробавляющиеся торговлей сахарином, называют впервые замужем, и вы сами можете представить, какие шуточки могли последовать за этими словами на институтской вечеринке.

Кстати, вечеринки у нас были достаточно часто. Полгода уединения заставляют всех нас жаждать шума и толпы — самой большой, какую только можно собрать; методика же срочного сбора была отработана у нас почище, чем в армии. Каждой возвращающейся команде устраивалась поистине королевская встреча, а каждой отбывающей предоставлялась пара дней, чтобы прийти в себя после излишеств общения — для c`p`mrhh, что институтские медики найдут их годными для дальнейшего прохождения службы. Мы образовывали что-то вроде Ордена Праздника и Голода — все из академической среды, у всех очень мало сторонних знакомств, которые мы, впрочем, и не искали. Большинство из нас были женаты. Или близки к этому. Наше братство искателей, как выразился однажды Лью, пополнялось парами.

Стихийные силы Вселенной унесли немногих из нас. И потому исчезновение Норы и Лью по нам ударило. Даже Совет попечителей, ведавший исследовательской программой и с олимпийским спокойствием оповещавший мир о ее успехах, на этот раз смягчился и сумел-таки изыскать финансы для одновременной отправки десятка кораблей.

Официально — для ускорения работ по программе и, таким образом, ради дальнейшего накопления человеческих знаний о Вселенной; однако оказавшимся на борту этих кораблей как-то стало известно, что если на этот раз будет получено не слишком много рутинных научных данных — это является всего лишь естественным временным падением извечно нестабильной кривой человеческого прогресса.

Итак, мы убрали с кораблей большую часть исследовательской аппаратуры, освободив тем самым место для третьего наблюдателя и необходимых ему запасов воздуха и продовольствия. Задачка была не их легких, но решение ее означало, что мы сможем провести более долгий поиск и быть несколько повнимательнее. Оснащенные таким образом, мы оставили институт далеко позади и сосредоточились в секторе, где исчезли Гарвеи — секторе глубиной в какую-то сотню светолет, содержащим, по нашей оценке, до ста тысяч небесных тел, на которых мог потерпеть крушение их корабль. И начались поиски.

Там, где, по идее, вообще ничего не должно было быть, мы наткнулись на блуждающую глыбу. Она слепо перла сквозь бесконечность — каменюга диаметром в добрую тысячу миль. По мере того, как мы приближались к ней, показатели ее массы менялись самым диким образом. Доззен, наш дополнительный наблюдатель, показал мне цифры.

Статный и чисто выбритый, он был еще совсем юнцом, только-только из училища — даже назначения не успел получить, когда произошла эта катастрофа.

— Приборы засбоили, Гарри, — сказал он. Посмотри: вот показания массы на каждую тысячу мил приближения.

— Все правильно, — мельком взглянув, буркнул я.

— Брось, Гарри — как такое может быть?

— Если внутрь этого астероида засунут гравигенератор.

— Генератор гравитации? Что за чушь, Гарри!

Не возьмусь утверждать, что когда-либо я испытывал особые симпатии к людям шумным и самоуверенным. Я внимательно посмотрел нацарапанные в его блокноте показания.

— Никогда не говорите, будто то, что предстало глазам вашим, не существует, поскольку никто и никогда ничего подобного не видел, — я мог бы и дальше развивать любимую тему, язвительно и гневно обличая исследователей, противящихся собственным открытиям, да что толку? — Взгляните на эти показатели: атмосфера на сто процентов состоит из инертных газов, в основном, из иона. Кроме того, она флюоресцирует.

На природное явление не слишком похоже. Можете также заметить, что на поверхности лежит тонкий слой неонового снега. А ведь подлая температура приближается к абсолютному нулю. Так почему же не вся атмосфера громоздится в сугробах? А потому, я бы сказал, что так оно и было — до совсем недавнего времени, когда что-то, крушение космического корабля, например, пробудило к действию механизмы, которые принялись поднимать температуру и всякими другими способами переводить здешнюю экологию из спящего состояния в активное.

Сомневаюсь, чтобы природа, создавая планетоиды, закладывала в них подобные механизмы. Более вероятно, что все это, там, внизу, представляет собой некую машину или, скорее, комплекс, предназначенный для выполнения определенных задач.

Доззен уставился на меня, как на психа. А я на него — как на тупицу. Когда-нибудь экспедиция, оснащенная рекордерами вместо наших простых анализаторов, доберется сюда и докажет, кто прав. Но я в эту экспедицию не хочу. Если Доззену невтерпеж — пусть отправляется и ловит свой кайф.

Чем бы это ни было — природной аномалией или остатками исчезнувшей (чему я рад!) цивилизации — мы совершили там посадку, выбрав в этих ужасных краях мало-мальски ровное местечко. Небо над нами пылало желтым, и его флюоресценция могла быть рабочим освещением для давно исчезнувших машин. Повторяю, строить теории относительно истории сего места невозможно, отправляться же для этого туда было бы роковой ошибкой. Насколько я могу предположить, внешне астероид выглядел совсем иначе, когда корабль Норы и Лью Гарвеев сорвался с неба и размазался по поверхности, как муха по ветровому стеклу. Но если когда-либо здесь существовала какая-нибудь жизнь, ей можно только посочувствовать.

Ибо место это внушало ужас. Это был ад. Повсюду вокруг нас зияли nap{b{ и громоздились хребты мрачного, изъеденного коррозией металла, такие заброшенные, так безжалостно разорванные и скрученные в немыслимые формы, что на секунду я совершенно всерьез прислушался, пытаясь различить висящий в воздухе агонический вопль.

Свет был — но не тепло. Невероятная стужа этого места уже охватила корабль, и нагреватели в рубке и каютах яростно жужжали.

Мазохистский ландшафт, открывавшийся за иллюминаторами, настолько оскорблял взор, что нас невольно пробила дрожь.

Не все в природе прекрасно — даже посвятившему себя науке исследователю внушает порою отвращение особо противный образчик ее творения. Однако все они, даже самые отвратные, несут на себе отпечаток какой-то органической целесообразности. В каждой образуемой природой форме можно проследить проявления причинности — даже если на дух не переносишь тот или иной ее архитектурный стиль.

Но только не здесь. Если вам случалось видеть жестянку — ржавевшую битый год, с дырами в стенках, состоящей из хлопьев ржавчины, то в какой-то мере вы способны представить себе здешний ландшафт. Но — в малой. Если вам приходилось видеть гигантский метеорит, изуродованный и изъязвленный, полурасплавленный и застывший комьями, в которых невозможно уловить тени того, что было когда-то изначальной его формой, то вы испытали часть внушенных нам этим местом чувств. Но — не слишком большую.

Среди всего этого разбитый корабль Гарвеев являл собой островок разума. Обломки его были рассеяны по округе, но если сложить их вместе, они составили бы целое.

Приземлиться близко к месту аварии мы не могли — нам пришлось посадить корабль в шести милях. Мы долго стояли у иллюминаторов, разглядывая окрестности, пока я наконец не сказал:

— Пора идти.

— Сейчас достану скафандры, — отозвалась моя постоянная напарница, Дорис.

Она принесла все три. Думаю, у каждого из нас где-то в глубине души гнездился иррациональный страх, опасение, что в наше отсутствие с кораблем может что-то произойти. Но еще страшнее было разделиться в этом месте — чтобы избежать этого, мы, не сговариваясь, решили отправиться все вместе, даже рискуя остаться тут навсегда. Не больно-то здравое решение, однако в этом диком месте нервы убеждали доходчивее, чем интеллект. Итак, мы загерметизировали скафандры и, защищенные ими от любых внешних воздействий, сошли по трапу.

— Сюда, — сказал я, посмотрев на свой указатель направления, и зашагал.

Смотреть я старался только прямо перед собой. Дорис и Доззен следовали за мной в некотором удалении, держась близко друг к другу.

Я завидовал им, потому что чувствовал себя очень одиноко.

Я давно уже ждал, когда Дорис найдет себе компаньона получше.

Мне было не в внове терять таким образом подругу по команде, хотя до сих пор такое никогда не происходило в моем присутствии. Если Нора и Лью были известны своим постоянством, то я был в равной степени знаменит его отсутствием. Помощницы мои держались одну, максимум две экспедиции. Будь в моих многочисленных расставаниях что-то яркое и эффективное, Совет директоров давным-давно выставил бы меня вон. Но это были спокойные, дружеские расставания временных партнеров по работе. Скандальными их никто не считал, хотя в институте сплетни имеют то же хождение, как и во всем остальном мире. Каждая новая смена полуэкипажа служила лишь лишним поводом тому, что Гарри Бейкер все никак не может найти подходящую девушку — или девушка не может обнаружить в Гарри Бейкере героя своего романа.

Добрый старый Гарри Бейкер, приличный парень, ничего в нем худого нет, отменный компаньон — можно добавить, во всех отношениях — но, очевидно, совсем не тот, кто нужен Дорис… Или — Сильвии…

Или — Джоан… Или — Розмари…

— Гарри!

Я пробирался вдоль рваной волны изъязвленного металла, и крик Дорис чуть не заставил меня споткнуться об острый, как бритва, угол.

Я восстановил равновесие и обернулся: Дорис стояла, прижавшись к Доззену, и в позе ее ощущался явный испуг.

— Гарри, я что-то видела… — голос ее постепенно совсем затих, а потом постепенно немного окреп вновь. — Ох, нет, ничего я не видела, — она слабо, смущенно засмеялась. — Прости, это все девичьи нервы. Вот эта формация, справа от тебя, — на секунду она показалась мне живой. Я видела ее только краем глаза, это и сыграло со мной шуточку… — Дорис старалась говорить беспечно, но я чувствовал, насколько она потрясена.

Я посмотрел по сторонам, но ничего не сказал. Я старался избегать формулировок, но вместо меня облек в слова увиденное Доззен:

— Вон еще одно, — произнес он. А вон там еще несколько. Тик-втик зоопарк лунатика. Ими тут все усыпано.

Так оно и было. И сущность явления определить было невозможно — ни тогда, ни потом.

Звери крались вокруг нас — замороженные навеки, они тем не менее подкрадывались к нам. Незаконченные, уродливые, невероятно искаженные, они скалили на нас зубы и тянули когти — и мгновенно превращались в груды искореженного металла, стоило посмотреть на них в упор. Все время мы видели их по сторонам и чуть сзади — причем не только зверей, но также и города, ими опустошенные, селения, уничтоженные их нашествием, выпотрошенные ими дома, улицы, которые они усеяли остатками своего пиршества. Мы проходили меж них, а они следовали за нами, видимые лишь на самом краю поля зрения, а стоило нам повернуться, чтобы рассмотреть их получше — и они враз исчезали, делались совершенно незаметными там, куда падал взгляд.

— Обычный обман зрения, — неуверенно проговорил Доззен.

— Да, — поддержал я, продолжая прокладывать путь сквозь их строй.

— Ужасное место! — вздохнула Дорис.

Таким оно и было.

— Смотрите! — воскликнул Доззен.

Среди обломков уцелела целая секция. На ее обшивке были заметны свежие следы сварки. Может, в момент катастрофы она и получила повреждения, но сейчас герметичность была восстановлена. Рядом возвышалась сложенная из камней пирамидка, завершающаяся сваренными из каких-то обломков крестом.

Кто из них? — подумал я. — Кто из них? И рванулся вперед, карабкаясь через груды покореженного искаженного металла и задыхаясь от спешки. Добежав до подножия пирамидки, я упал у подножия креста, чтобы прочесть едва видную, нацарапанную чем-то надпись: Лью Гарвей, исследователь. Соскользнув с пирамидки в сопровождении целой лавины обломков, я бросился к секции и замолотил в запертый люк.

— Нора! Нора! Нора! — кричал я, пока не подошли Дорис и Доззен и не оттащили меня.

Пока они вскрывали люк, я сидел, отвернувшись. Они заглянули внутрь — и увидели ее, лежащей в скафандре. Мне было бы не по силам ни то, ни другое. Войдя, они осторожно подняли ее и уложили на койку — скафандр был обесточен, лицевой щиток покрылся изнутри инеем, скафандр спался — почти совсем, однако для пустого был слишком тяжел, хоть и мелькнула у меня дурацкая надежда.

Рядом с местом, где упала Нора, мы нашли магнитофон, и тут же ondjk~whkh его к нашим наушникам. Услышав ее голос, я онемел.

Последний рапорт, — с трудом, совершенно изнеможенным голосом говорила Нора. — Запасы энергии быстро иссякают. Сейчас я в скафандре, и когда его аккумуляторы сядут, наступит конец. Я не знаю, где мы находимся. Но чем бы ни оказался этот планетоид, в этот сектор его просто занесло. Понятия не имею, какую цель могла преследовать разумная раса, создавая такую машину, — она на секунду смолкла, и вздох ее был похож на всхлип.

Я представил ее себе — задыхающуюся, замерзшую, в этом разбитом при падении отсеке — и опять вспомнил ту ночь, когда она впервые танцевала со мной.

Изменения снаружи все еще продолжаются, — вновь заговорила Нора, но уже значительно медленнее. — Думаю, скоро прекратятся совсем. Я вижу, как они силятся, силятся завершить себя, им это не удается, и они начинают сызнова. Но с каждым разом все медленнее, следующая попытка каждый раз слабее предыдущей. Хотела бы я понять, что побуждает их к этому… И еще я хотела бы, чтобы здесь оказался Лью, — задумчиво проговорила она.

Сомневаться в том, что надежды у нее вовсе не осталось, было уже нельзя. Свой отчет она продолжала для более великого, нежели наш институт.

Я любила тебя, Лью — тихо и безмятежно сказала Нора, — пусть даже ты мне не верил. Пусть даже временами ты меня ненавидел. Я любила тебя. И если я не смогла доказать тебе этого единственно возможным путем — все равно, я любила тебя, — голос ее заметно слабел. — Надеюсь, мы с тобой еще встретимся, и тогда первыми словами, которые я скажу тебе, будут: “Я люблю тебя!”.

И это было все. Она умерла. Дорис выключила магнитофон.

Последовало долгое молчание. Первым нарушил его Доззен.

— Вряд ли кому-нибудь еще стоит это слушать, — сказал он со вздохом. — Все равно ничего не понять. Может, сохранились еще ранние записи, когда она еще могла ясно мыслить?

— Возможно, — согласился я.

Дорис внимательно наблюдала за мной. Я посмотрел на нее и подумал, что был не таким уж умником, как я считал — во всяком случае не настолько, чтобы скрыть от женщин то, что сумел сохранить в тайне от себя самого.

Подойдя к койке, я поднял Нору на руки и вынес наружу. Может, Доззен и попытался последовать за мной, но если так, то Дорис sdepf`k` его. Я должен был сделать это один.

Рядом с первой я воздвиг новую пирамидку, с помощью штатных инструментов скафандра сварил крест и вырезал на нем ее имя. Из поверхности этого машинного мира я повыдергивал все комки зубастого металла, чтобы сделать последнее ложе Норы поудобнее, а потом открыл лицевой щиток ее шлема — пусть инертная атмосфера проникнет внутрь и вымоет последние остатки углекислого газа и кислорода, тогда в этом вечном холоде Нора останется навеки прекрасной.

Наконец, все было сделано, и я вернулся к отсеку. Дорис ждала меня. Взяв меня под руку, она прикоснулась своим шлемом к моему, чтобы Доззену наш разговор не был слышен.

— Гарри, — сказала она, — самые женственные женщины — это чаще всего те…

— Кто совсем не женщины?

— Очень жестоко сказано, — заметила она тихо. — Не знаю, может, и Лью так думал? Может, он вконец измучил себя потому, что выбрал самую жесткую точку зрения? Ты знал Нору — она была теплым, дружелюбным, удивительным человеком. И кто теперь вправе сказать, что могло или не могло случиться, когда она еще только становилась женщиной? Если Лью считал ее олицетворением лжи, то должен был догадаться, что она лжет и себе. Будь он к ней подобрее…

— Не говори обо всем этом мне! — с горечью сказал я и тут же почувствовал себя виноватым. — Я не был на ней женат.

— Ты жалеешь об этом, Гарри? Или радуешься? — спокойно спросила она.

Тогда я и сам не знал.

На обратном пути к нашему кораблю Дорис дотронулась до моей руки.

— Гарри… Смотри!

Я оглянулся — и увидел, что зверей не стало.

Изменение было неуловимым — сдвиг плоскостей, движение изгибов… Пока не больше. Но мы не остались, чтобы понаблюдать процесс до конца. Он происходил слишком медленно, и мы не могли больше вытерпеть.

Снегопад прекратился, а лежавший на земле снег стал испаряться, и завитки пара обволокли нас искрящимся туманом, словно сюда наконец добралась весна.

Металл повсюду по-прежнему казался искореженным и оплавленным, в язвах, прорехах и оспинах; это все еще был твердый и холодный ler`kk. Но зверей не стало: все эти перекрученные кошмары неудач и разочарований исчезли с началом перемен. Повсюду — в пределах бокового зрения шла борьба. Иллюзии, как бы сказал Доззен — да и сказал, дуралей, — смягчились, принимая спокойные, дружеские очертания. Злоба и ненависть ушли, нам виднелись теперь минареты и шпили, хрупкие укрепления сказочных городов, местами — живые изгороди и деревья, а в какой-то миг — я видел их, чтобы там ни говорил Доззен, а Дорис и словом не обмолвилась — я заметил двух обнявшихся любовников.

— Каким все становится прекрасным! — вздохнула Дорис.

И это было воистину так. Во многих очертаниях появилась необузданная, сверхъестественная фантазия: может, не все они были тонки и грациозны, как мечта косметолога, но повсюду вибрировала в своем зарождении жизнь.

Вскоре мы стартовали. Было что-то в этом месте, раз даже Доззена вышибло из колеи, а Дорис так просто поверглась в уныние. Ну а у меня с ним слишком много связано…

Доззен составил официальный рапорт — избегая пользоваться показаниями анализаторов, которые сделали бы ненужными подверженное ошибкам человеческое восприятие. Мы с Дорис подписали его — и я вовек не узнаю, была ли она на свой лад столь же уклончива, как я.

Мы никогда об этом не говорили, потому что о чем было говорить?

Обман зрения — это феномен субъективный, и два разных человека не могут увидеть в проплывающих облаках очертания одного и того же лица; там, где одному в контурах гранитной осыпи на склоне видится контур льва, другому чудится овца. Подобные образы — лишь отражение собственной личности наблюдателя. Как можно измерять и сопоставлять все это?

Рапорт Доззена гласил, что поверхность планетоида покрыта обломками, которым разум легко придает знакомые очертания, отыскивая привычные формы там, где их не существует в помине. Это все, что он позволил себе написать, хотя прекрасно понимал, что в действительности видел куда больше — вполне достаточно, чтобы почувствовать себя несчастным. Но в то же время он знал, что объективная истина ему неизвестна, и потому не заставлял себя заглядывать за грань, до которой еще мог сохранять душевное равновесие.

Лично я полагаю, что знаю, для чего могла быть создана машина планетарных размеров, хотя и не в силах вообразить расу, выбравшую ler`kk в инертной атмосфере как средства для попытки сотворения жизни.

Думаю, мы нашли именно это. Скорее всего, любая раса, достигнув расцвета своего величия и могущества, должна прийти к чему-нибудь подобному. Скорее всего, цивилизация, создавшая эту машину, потерпела неудачу и вымерла, иначе нам здесь не нашлось бы сегодня места. Но, похоже, эта цивилизация была очень, очень близка к успеху, когда отправляла в космос свое творение — посланца и сосуд почти сбывшейся надежды. Вероятно, они пропустили лишь один какой-нибудь ингредиент жизни — даже выбрав для ее зарождения такую странную материю, как металл…

Полагаю, что понимаю, почему вскоре после нашего появления там начался снегопад. Нора похоронила Лью — и не в скафандре, поскольку скафандр его по-прежнему висел на своем месте, когда мы пришли. И тогда, после погребения Лью, машина планетоида вновь начала приходить в действие, вбирая в себя то, чего ей всегда не доставало, без чего она чуть не погибла. И теперь, получив эту искру, она начала меняться — снова искать пути к достижению своей цели, пробираться путем бесконечных проб и ошибок, но экспериментировать и экспериментировать, несмотря ни на что, используя до конца все, полученное от Лью Гарвея. Потерпев неудачу и возвращаясь в вечную свою полудрему, она оставила лишь незавершенные творения, преследовавшие нас по дороге к месту катастрофы. Что бы ни получили они от измученного, так и не реализовавшего себя Лью Гарвея — этого оказалось достаточно.

Я не хочу утверждать, будто скафандр Марк-4 способен захватить и удержать некую субстанцию, необходимую для сотворения жизни… или что мертвая девушка может сказать: Я люблю тебя! Но вслед за тем, как я вскрыл скафандр Норы, перестал идти снег, а звери исчезли. И я, наконец, увидел развитие в металле этой планетки. Вряд ли то была лишь игра света или завихрений испаряющегося снега.

Думаю, когда мы с Дорис когда-нибудь снова окажемся там, нас встретит… кто-то? что-то? Мне кажется, и она думает так же, хотя мы никогда не говорили об этом и не строили никаких планов. Да и что строить, если это все равно невозможно? Но порой мне становится интересно — могла ли эта великая древняя цивилизация оказаться настолько беспечной, чтобы потерпеть неудачу? Или у них существовали замыслы куда более обширные, в которые мой разум отказывается верить? Надеюсь, что нет. Скорее, я готов допустить, что j`r`khg`rnpnl оказался слепой случай. По крайней мере, в этом есть своего рода надежда…

Я напуган, горд и взволнован. Я думаю о том, что могло бы случиться, полюби Нора меня, встреться она со мною раньше, чем со Лью Гарвеем. Думал я и том, что было между ними — о чем мы никогда не подозревали, а они ничем не давали понять. И теперь я рад за них, хотя порой меня и охватывает ужас при мысли о Вселенной Человека.

Ибо в космических безднах, которые мы исследуем, рано или поздно мы встретим, я думаю, потомков Лью и Норы Гарвеев.

Примечания

1

Go and Behold Them © Copyright 1958 by Fantasy House, Inc.; first appeared in Astounding Science Fiction.

Придите — и воззрите на них — в этом названии содержится отсылка к пятому стиху 65-го псалма: Придите и воззрите на дела Бога, страшного в делах над сынами человеческими.

(обратно)

Оглавление

  • *** Примечания ***