КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400438 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170287
Пользователей - 91010
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Начал читать, действительно рояль на рояле. НО! Дочитав до момента, когда освобожденный инженер-китаец дает пояснения по поводу того, что предлагаемый арбалет будет стрелять болтами на расстояние до 150 МЕТРОВ, задумался, может не читать дальше? Это в описываемое время 1326 года, притом что метр, как единица измерения, был принят только в семнадцатом веке. До 1660года его вообще не существовало. Логичней было бы определить расстояние какими нибудь локтями.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

2 ZYRA & Гекк
Мой дед таких как вы ОУНовцев пачками убивал. Он в НКВД служил тоже, между войнами.
Я обязательно тоже буду вас убивать, когда придет время, как и мои украинские друзья.
И дети мои, и внуки, будут вас убивать, пока вы не исчезнете с лица Земли.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Гекк про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Успокойтесь, горячие библиотечные парни (или девушки...).
Я вот тоже не могу понять, чего вы сами книжки не пишите? Ну хочется высказаться о голоде в США - выучил английский, написал книжку, раскрыл им глаза, стал губернатором Калифорнии, как Шварц...
Почему украинцы не записывались в СС? Они свободные люди, любят свою родину и убивают оккупантов на своей земле. ОУН-УПА одержала абсолютную победу над НКВД-МГБ-КГБ и СССР в целом в 1991, когда все эти аббревиатуры утратили смысл, а последние члены ОУН вышли из подполья. Справились сами, без СС.
Слава героям!

Досадно, что Stribog73 инвалид с жалкой российской пенсией. Ну, наверное его дедушка чекист много наворовал, вон, у полковника ФСБ кучу денег нашли....

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
ZYRA про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

stribog73: В НКВД говоришь дедуля служил? Я бы таким эпичным позорищем не хвастался бы. Он тебе лично рассказывал что украинцев убивал? Добрый дедушка! Садил внучка на коленки и погладив ему непослушные вихры говорил:" а расскажу я тебе, внучек, как я украинцев убивал пачками". Да? Так было? У твоего, если ты его не выдумал, дедули, руки в крови по плечи. Потому что он убивал людей, а не ОУНовцев. Почему-то никто не хвастается дедом который убивал власовцев, или так называемых казаков, которых на стороне Гитлера воевало около 80 000 человек, а про 400 000 русских воевавших на стороне немцев, почему не вспоминаешь? Да, украинцев воевало против союза около 250 000 человек, но при этом Украина была полностью под окупацией. Сложно представить себе сколько бы русских коллаборационистов появилось, если бы у россии была оккупирована равная с Украиной территория. Вот тебе ссылочки для развития той субстанции что у тебя в голове вместо мозгов. Почитаешь на досуге:http://likbez.org.ua/v-velikuyu-otechestvennuyu-russkie-razgromili-byi-germaniyu-i-bez-uchastiya-ukraintsev.html И еще: http://likbez.org.ua/bandera-never-fought-with-the-germans.html И по поводу того, что ты будешь убивать кого-там. Замучаешься **овно жрать!

Рейтинг: -3 ( 2 за, 5 против).
pva2408 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Никак не могу понять, почему бы американскому историку (родилась 25 июля 1964 года в Вашингтоне) не написать о жертвах Великой депресссии в США, по некоторым подсчетам порядка 5-7 млн человек, и кто в этом виноват?
Еврейке (родилась в еврейской реформисткой семье) польского происхождения и нынешней гражданке Польши (с 2013 года) не написать о том, как "несчастные, уничтожаемые Сталиным" украинцы, тысячами вырезали поляков и евреев, в частности про жертв Волынской резни?

А ещё, ей бы задаться вопросом, почему "моримые голодом" украинцы, за исключением "западенцев", не шли толпами в ОУН-УПА, дивизию СС "Галичина" и прочие свидомые отряды и батальоны, а шли служить в РККА?

Почему, наконец, не поинтересоваться вопросом, по какой причине у немцев не прошла голодоморная тематика в годы Великой Отечественной войны? А заодно, почему о "голодоморе" больше всех визжали и визжат западные украинцы и их американские хозяева?

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).

Император Терний (fb2)

- Император Терний (пер. Анастасия Андреевна Липинская) (а.с. Разрушенная империя-3) (и.с. dark fantasy) 1.63 Мб, 383с. (скачать fb2) - Марк Лоуренс

Настройки текста:



Марк Лоуренс ИМПЕРАТОР ТЕРНИЙ

Посвящается моему сыну Брину

ПРОЛОГ

Кай стоял перед старым камнем — грубо отесанной глыбой, установленной вертикально в те времена, когда люди не знали ни о чем, кроме деревьев, камней и охоты. Или все-таки кое-что знали, коль скоро выставили этот камень на обозрение там, где открывались завесы тайн. Там, где небо было немного ближе и Присягнувшие могли дотянуться до него. Здешние жители называли это место Перстом — по мнению Кая, верно, пусть и не слишком оригинально. Если мыс и правда походил на палец, то камень располагался на костяшке. Перст был метров шестьдесят шириной и где-то на столько же опускался к болоту крутыми каменными ступенями.

Кай глубоко вдохнул и дал холодному воздуху наполнить легкие, успокоился и прислушался к высокому печальному голосу камня, не столько звуку, сколько воспоминанию о нем. Мгновенно все чувства Кая устремились к небу, оставив тело возле камня. Теперь он смотрел из сияющей долины меж облачных берегов и видел себя — маленькую точку на Персте, да и сам мыс казался узенькой полоской земли, выдающейся в широкое Тростниковое море. На таком расстоянии река Рилл выглядела серебряной лентой, бегущей к Стеклянному озеру.

Кай взлетел выше. Земля ушла вниз, с каждым взмахом порожденных сознанием крыльев она была все дальше. Расстилался туман, облака заключали его в прохладные объятия.

«Интересно, смерть действительно такая? Холодная белизна, во веки веков аминь?» — подумал Кай.

Он не дал облакам увлечь себя и снова нашел солнце. Присягнувшим небу было так легко потеряться на его просторах. Многие так и делали — оставляли плоть умирать и устремлялись вверх, в пустоту. Эгоизм не давал Каю отказаться от реальности. Он достаточно хорошо знал себя, чтобы понять это. Давняя алчность, невозможность все отпустить. Должно быть, эта слабость позволяла ему оставаться собой.

Он взмыл над мягким сиянием облаков, прокладывая себе путь меж облачных башен. Хрупкий алебастр прорвал серис, едва заметный даже внутреннему взору Кая. Извивающееся тело длиною в несколько метров и толщиной с туловище человека то появлялось, то исчезало из виду. Кай позвал его. Облачный змей свернулся кольцами и, описывая ленивые круги, приблизился.

— Старый друг, — приветствовал его Кай.

Тучи перед бурей кишели серисами, которые обладали одним знанием на всех, и потому для Кая они все были едины. Вероятно, серисы — это то, что осталось от Присягнувших небу, забывших себя, забывших обо всем, кроме вечного танца среди облаков. А может, они находились здесь всегда и не знали ни рождения, ни смерти.

Серис уставился на Кая прохладными, сияющими голубизной глазами. Человек почувствовал холод от прикосновения к своему сознанию, медленного, любопытствующего.

— Опять женщина?

— Всегда женщина.

Кай смотрел, как свет разливается по облакам. Архитектура облаков, податливая, готовая, чтобы рука Бога сотворила из нее соборы, башни, чудовищ… Его забавляло, что серис думает, будто он всегда приводит на Перст одну и ту же девушку.

«Возможно, серисы считают, что существуют лишь один-единственный мужчина, одна-единственная женщина и множество тел», — подумал Кай.

Серис вился вокруг Кая, создавая кокон, будто тот и впрямь там присутствовал в телесном воплощении.

— Хотел бы быть с ней одной тенью?

Кай улыбнулся. Серисы представляли человеческую любовь как соединение облаков, то легко соприкасающихся, то взвивающихся ввысь, то теряющихся друг в друге — отбрасывающих одну тень.

— Да, одной тенью.

Кай удивился, с каким пылом прозвучали его слова. Ему действительно хотелось не просто поваляться в вереске. Не в этот раз.

— Так стань.

Он кожей ощутил голос сериса, хотя тело осталось далеко внизу.

— Стать? Это не так-то просто.

— Ты не хочешь?

Серис затрепетал. Кай знал: он так смеется.

— Хочу — не то слово.

«Ей достаточно пройти по комнате, и я весь горю. Ее запах! Я закрываю глаза, и вот я в Садах Бетды», — подумалось ему.

— Близится буря.

В голосе сериса послышалась печаль.

Кай задумался. Он-то не заметил признаков грядущей бури.

— Они поднимаются.

— Мертвые?

Былой страх подкрался к Каю.

— Хуже.

Всего одно слово, но как много значит.

— Нежить?

Кай пристально вгляделся, но ничего не увидел. Нежить приходит лишь во тьме.

— Они восстают, — сказал серис.

— Сколько их? — произнес Кай, подумав: «Только бы не все семь! Пожалуйста!»

— Много, как капель в дожде.

Серис исчез. Дымка, из которой было создано его тело, утратила форму. Кай никогда прежде не видел, чтобы серис вот так растворялся. «Стать одной тенью», — голос по-прежнему звучал в воздухе.

Взгляд Кая метнулся к земле. Он нырнул к мысу. Сула стояла на конце Перста, на самом краешке, быстро приближающаяся белая точка. Дух резко вернулся в тело, и Кай рухнул на колени. Неловко поднялся, еще не вполне понимая, где находится, и устремился к Суле. Он настиг ее меньше чем за минуту и склонился, тяжело дыша.

— Тебя долго не было. Я уж думала, ты забыл обо мне, Кай Саммерсом.

— Простите, госпожа, — выдохнул он и широко улыбнулся: ее красота отогнала страх, который казался теперь таким глупым. Оттуда, свысока, он не увидел ничего, что могло бы его встревожить.

Недовольная гримаса Сулы превратилась в улыбку, солнце озарило ее лицо, и на миг Кай забыл о предостережении сериса. Нежить приходит ночью. Он взял девушку за руки, и она подошла ближе. Она пахла цветами. Сула прижалась к груди Кая, заставляя его сердце биться быстрее. На миг он увидел лишь ее глаза и губы. Пальцы одной руки переплелись с ее пальцами, другая скользнула по ее горлу, чувствуя пульсирующий жар.

— Не надо стоять так близко к краю, — сказал Кай, хотя в ее присутствии у него перехватило дыхание.

Всего в метре за ее спиной Перст распадался на десятки метров скал, резко опускающихся в болото.

— Ты говоришь, как мой папа. — Сула вскинула голову и подалась к нему. — Знаешь, он даже просил меня не ходить с тобой сегодня. Сказал, мол, этот Кай Саммерсон — безродное ничтожество. Хотел, чтобы я торчала в Морлтоне, пока он разбирается со своими делами.

— Правда? — Кай отпустил руки Сулы. — Ты уверяла, что он согласен.

Сула хихикнула и заговорила грубым голосом:

— Не допущу, чтобы моя дочь якшалась с капитаном Гвардии!

Она рассмеялась и продолжила своим обычным тоном:

— А ты что, не знал — он считает, что у тебя «дурная репутация»?

У Кая и правда была определенная репутация, и человек вроде Мерика Вайнленда мог изрядно осложнить ему жизнь.

— Послушай, Сула, лучше пойдем отсюда. Нам не нужны неприятности.

Сула нахмурилась, сморщив свой безупречный лоб.

— Неприятности?

— У меня была причина, по которой я привел тебя сюда.

Сула усмехнулась — любая другая девушка покраснела бы.

— Нет, не та. Ну, то есть и та тоже, но мне нужно было проверить окрестности. Оглядеть болото.

— Я смотрела со скалы, пока ждала тебя. Внизу ничего нет! — Сула отвернулась и показала на зеленую бесконечность трясины. И вдруг заметила. — Что это?

Над Тростниковым морем поднималась мгла. Белые струйки простирались с востока, заходящее солнце придавало им кровавый оттенок.

— Они идут, — с трудом проговорил Кай. Наконец он обрел голос и попробовал уверенно улыбнуться, но вышла лишь гримаса. — Сула, нам надо спешить. Мне нужно доложить в Форт Арал. Я переправлю тебя через Мекстенс и оставлю на Красных скалах. Там ты будешь в безопасности. Повозка отвезет тебя в Морлтон.

Дротики пролетели с таким звуком, будто кто-то задул свечи, — несколько коротких выдохов. Три попали Суле в руку. Три тонких черных дротика на фоне белого платья. Кай почувствовал укол в шею, словно укус слепня.

Болотные гули кишели над оконечностью Перста, серые, похожие на пауков, быстрые и бесшумные. Кай рванул из ножен короткий меч. Тот казался тяжелее свинца. Руки уже онемели, и меч выпал из неловко разжавшихся пальцев.

Приближается буря.

1

Я подвел брата. Я висел в терниях, позволил ему умереть, в ту ночь мир переменился к худшему. Я подвел его, и пусть с тех пор я дал многим своим, братьям умереть, та первая боль не утихла. Лучшая часть меня осталась в терновнике. Жизнь может отнять у человека все, выдрать, словно крюками, по частям, оставить с пустыми руками, нищим, на долгие годы. В глубине каждого из нас есть свои тернии. Шрамы от шипов на мне навсегда — каллиграфия насилия, написанное кровью послание, переводить которое придется до конца моих дней.


Золотая Гвардия всегда прибывает на мой день рождения. Они явились на мое шестнадцатилетие, они приезжали к моим отцу и дяде, когда мне минуло двенадцать. Тогда я катался верхом с братьями, и мы видели, как по Большой Западной дороге в Анкрат направляется отряд гвардейцев. Впервые я увидел их, когда мне было лет восемь, — они проскакали в ворота Высокого Замка на белых жеребцах, и мы с Уиллом восхищенно их разглядывали.

Сегодня я смотрел на гвардейцев, и Миана была рядом со мной. Королева Миана. Они с грохотом пронеслись под другими воротами в другой замок, но ощущение было примерно то же — золотой поток. Я подумал: «Интересно, вместит ли их всех Логово?»

— Капитан Харран! — крикнул я вниз. — Хорошо, что приехали. Выпьете эля? — Я показал на импровизированные столы. Я велел заранее перенести наши троны на балкон, чтобы мы могли посмотреть на прибытие Гвардии.

Харран соскочил с седла, великолепный в своей позолоченной стальной броне. За его спиной гвардейцы продолжали въезжать во двор. Сотни. Точнее, семь отрядов по пятьдесят человек. По одному отряду от каждой из моих земель. Когда они приезжали четыре года назад, у меня был лишь один отряд, с Харраном во главе, как и теперь.

— Благодарю, король Йорг! — крикнул он. — Но нам надо уехать до полудня. Дороги на Вьену в худшем состоянии, чем ожидалось. Нам будет непросто добраться до Ворот к началу Конгрессии.

— Неужели вы оторвете короля от празднеств по случаю дня его рождения из-за какой-то Конгрессии? — Я выпил эль и поднял кубок. — Мне сегодня исполняется двадцать, вы же знаете.

Харран виновато пожал плечами и оглянулся, чтобы осмотреть войска. Собралось уже больше двух сотен. Я был бы впечатлен, если бы ему удалось расположить в Логове все три с половиной сотни гвардейцев. Даже с учетом того, что его перестроили и расширили, передний двор едва ли можно было назвать вместительным.

Я склонился к Миане и положил ладонь на ее округлившийся живот.

— Он беспокоится, что, если я туда не поеду, голосование опять не состоится.

Она улыбнулась. В последний раз голосование было хоть сколько-то близко к завершению на второй Конгрессии — едва ли тридцать третья приблизит восхождение императора на трон больше, чем предыдущие тридцать.

Макин въехал во двор позади колонны гвардейцев с дюжиной моих рыцарей — они провожали Харрана через горы. Чисто символический эскорт, учитывая, что ни один разумный человек, более того, мало кто из безумцев решится встать на пути Золотой Гвардии.

— Стало быть, Миана, ты понимаешь, почему мне придется тебя покинуть, пусть даже мой сын почти готов появиться на свет. — Я почувствовал, как он лягнул мою руку. Миана отодвинулась от меня. — Семи отрядам я и правда не могу отказать.

— Один из этих отрядов — для лорда Кенника, верно?

— Для кого? — переспросил я, чтобы подразнить ее.

— Иногда мне кажется, ты жалеешь, что сделал Макина лордом Кенника. — Она бросила на меня быстрый сердитый взгляд.

— Думаю, он тоже об этом жалеет. Едва ли провел здесь хоть месяц за последние два года. Велел перевезти хорошую мебель из Баронского Зала в свои здешние покои.

Мы умолкли, глядя, как гвардейцы стройными рядами двигаются по тесному двору. Их дисциплина могла бы посрамить любое другое войско. Даже дедовская кавалерия с Лошадиного берега смотрелась бы сбродом по сравнению с ними. Когда-то меня восхищала походная гвардия Оррина, но даже она не идет в сравнение с Золотой Гвардией. Все три с половиной сотни сияли на солнце, на доспехах не виднелось ни следа грязи или потертости. У последнего императора были глубокие карманы, и его личная гвардия продолжала там рыться даже через двести лет после его смерти.

— Мне надо спуститься. — Я хотел встать, но не сделал этого — слишком удобно сидел. Меня как-то не прельщали три недели скачки.

— Надо, надо. — Миана жевала перец. В последние несколько месяцев ее вкусы метались от одной крайности к другой. Недавно она перешла на жгучие блюда своей родины на Лошадином берегу. Целовать ее в итоге стало весьма непросто. — Впрочем, сначала я должна отдать тебе подарок.

Я поднял бровь и похлопал ее по животу.

— Что, уже совсем готов?

Миана оттолкнула мою руку и махнула стоявшей в тени зала служанке. Временами она по-прежнему выглядела ребенком, приехавшим в Логово и обнаружившим, что оно окружено и обречено. За месяц до своего пятнадцатилетия она казалась крошкой на фоне даже самых миниатюрных служанок, но по крайней мере беременность придала ее фигуре изгибы, сделала грудь полнее, а щеки — румянее.

Появился Хамлар с каким-то длинным тонким предметом, замотанным в шелк, но слишком коротким для меча. Он протянул мне сверток и слегка поклонился. Двадцать лет служил он моему дяде, но ни разу не посмотрел на меня неприязненно с тех пор, как я освободил его от прежних обязанностей. Я сорвал шелковую ткань.

— Палка? Дорогая, зачем?

Я поджал губы. Ну что, надо сказать, неплохая палка, правда, непонятно, из какого дерева.

Хамлар положил подарок на стол между тронами и удалился.

— Это жезл, — сказала Миана. — Лигнум Витэ, достаточно прочный и тяжелый, чтобы тонуть в воде.

— Палка, которая может утопить меня…

Она снова махнула, и Хамлар вернулся с толстым томом из моей библиотеки, который держал перед собой, открыв на странице, отмеченной разделителем из слоновой кости.

— Здесь написано, что лорд Орланта получил наследственное право носить этот жезл на Конфессии. — Она показала пальцем на соответствующий абзац.

Я взял жезл, заинтересовавшись не на шутку. На ощупь он был как из железа. Будучи королем Высокогорья, Арроу, Белпана, Конахта, Нормардии и Орланта, не говоря уже о Кеннике, я, кажется, имел право брать деревянную палку туда, где все прочие должны появляться без оружия. Подарок моей розовощекой маленькой королевы с эльфийским личиком, моя палка была из железного дерева и могла сокрушить человеческий череп даже сквозь шлем.

— Спасибо, — сказал я.

Нет, я не был склонен к сентиментальности, но мне нравилось думать, что мы достаточно хорошо понимали друг друга, чтобы она знала, чем мне угодить.

Я попробовал взмахнуть жезлом и почувствовал, что теперь готов покинуть трон.

— По пути загляну к Коддину.


Сиделки Коддина ожидали моего появления. Дверь в его покои была открыта, ставни распахнуты, ароматические свечи зажжены. Но, несмотря на все это, от него исходило зловоние. Уже почти два года, как стрела попала в Коддина, но рана продолжала гноиться и не затягивалась.

— Йорг.

Он помахал мне с кровати у окна и приподнялся, чтобы увидеть, как въезжает Гвардия.

— Коддин.

На меня нахлынуло давнее необъяснимое чувство вины.

— Ты с ней попрощался?

— С Мианой? Конечно. Ну…

— Она будет рожать твоего ребенка, Йорг. Одна. Пока ты будешь где-то разъезжать.

— Едва ли она останется одна. У нее не счесть фрейлин и служанок. Да я половины из них в лицо не помню, уже начинает казаться, что каждый день появляется новая.

— Ты сыграл в этом свою роль, Йорг. Она будет знать, что тебя нет, когда время придет, и ей станет тяжело. По крайней мере, тебе надо как следует попрощаться.

Только Коддину позволялось читать мне нотации.

— Я сказал… спасибо. — Я показал свою новую палку. — Вот, подарила.

— Когда выйдешь отсюда, поднимись наверх еще разок. Скажи все, что положено.

Я кивнул, что означало «может быть». Вроде бы его это устроило.

— Не устаю любоваться на этих ребят в седлах, — сказал он, снова бросая взгляд на сияющие ряды всадников.

— С практикой приходит совершенство. Впрочем, им бы лучше учиться сражаться. Конечно, загнать коня крупом вперед в тесный угол — эффектный трюк, но…

— Ну так и наслаждайся трюками! — Он покачал головой, попытался скрыть гримасу и посмотрел на меня. — Что я могу сделать для тебя, мой король?

— Как всегда. Дать совет.

— Едва ли он тебе нужен. Я никогда не бывал во Вьене и даже близ нее. У меня нет ничего, что могло бы помочь в Священном городе. Острый ум и книжная ученость уже неплохо послужат тебе. Ты же пережил прошлую Конфессию, верно?

Я позволил себе легкую улыбку, вспомнив об этом.

— Послушай, старик, я, может статься, и неглуп, но мне нужна твоя мудрость. Я знаю, что сюда приносят книги из моей библиотеки. Люди рассказывают тебе сплетни и разные истории со всего света. Чего мне надо добиться во Вьене? За кого отдать мои семь голосов?

Я подошел ближе по голым камням. Коддин остался солдатом: никаких ковров и мягких подстилок, даже сейчас, когда он был изувечен.

— Ты не захочешь слушать мою мудрость, Йорг, если дело на то пошло.

Коддин снова отвернулся к окну, солнечный свет подчеркнул его возраст и морщины, возникшие от многочисленных страданий.

— Я надеялся, ты передумаешь, — сказал я. — Бывают тропы трудные, а бывают труднейшие.

Теперь, когда я стоял ближе, зловоние чувствовалось сильнее. Разложение начинается уже в час нашего рождения. Запах гнили напоминает, куда приведут нас ноги, в каком бы направлении они ни шли.

— Голосуй, как отец. Будь с ним в мире.

Вкус хороших лекарств зачастую неприятен, но некоторые пилюли бывают слишком горьки, чтобы их проглотить. Я помолчал, чтобы сдержать гнев.

— Я и так едва удержался, чтобы не повести войска на Анкрат и не опустошить его. Если борьба идет за то, чтобы не допустить войны… какой может быть мир?

— Вы похожи друг на друга. Возможно, твой отец чуть холоднее, строже и менее честолюбив, но ты — плод того же древа, и то же зло выковало тебя.

Лишь Коддин мог напомнить мне, что я сын своего отца, и остаться в живых. Лишь человек, который уже умер у меня на службе и теперь лежал и разлагался, все еще служа мне из чувства долга, лишь такой человек мог произнести эту истину.

— Он мне не нужен, — сказал я.

— А разве этот твой призрак, Зодчий, не говорил тебе, что два Анкрата вместе положат конец владычеству потаенных земель? Подумай, Йорг! Сейджес настроил твоего дядю против тебя. Сейджес хотел, чтобы ты и твой брат полегли в землю. Не добившись этого, он поссорил отца и сына. А что может положить конец власти людей вроде Сейджеса, Молчаливой Сестры, Скилфы и им подобных? Мир! Император на троне. Единая власть. Два Анкрата! Думаешь, твой отец все это время предавался праздности — пока ты рос, да и до того? Может, у него нет таких далеко идущих амбиций, как у тебя, но он тоже по-своему непрост. Король Олидан пользуется влиянием при многих дворах. Не сказал бы, что у него есть друзья, но он в равной мере вызывает доверие, уважение и страх. Олидану известны тайны.

— Мне тоже известны тайны. Многие из них я предпочел бы не знать.

— Сотня не последует за сыном, пока перед ними стоит отец.

— Тогда я должен уничтожить его.

— Твой отец пошел по этому пути — и это сделало тебя сильнее.

— Но он начал колебаться. — Я посмотрел на свою руку, вспоминая, как отнял ее от груди, окрашенную кровью. Моя кровь, отцовский нож. — Он колебался. Я не буду.

Если ведьма снов пыталась вбить клин между нами, она хорошо справилась с этой работой. Я не был склонен прощать отца и сомневался, что он принял бы прощение.

— В потаенных землях, может, и думают, что два Анкрата положат конец их власти. А по мне, так и одного будет достаточно. Кориону хватило. Сейджесу хватило. Хватит и остальным, если захотят остановить меня. В любом случае, ты знаешь, как я уважаю пророчество.

Коддин вздохнул.

— Харран ждет тебя. Я дал совет. Возьми его с собой, он тебя не отяготит.


Капитаны моей армии, дворяне Высокогорья, дюжина лордов, явившихся с прошениями из разных уголков семи королевств, и бесчисленные зеваки ждали меня в приемной у дверей. Время, когда я мог просто ускользнуть… скажем так, ускользнуло. Я приветствовал толпу, подняв руку.

— Милорды, воины моего дома, я уезжаю на Конгрессию. Будьте уверены, что я буду защищать там не только свои, но и ваши интересы и представлю их, по обыкновению, тактично и дипломатично.

Послышались смешки. Я обескровил немало народу, чтобы заполучить свой маленький кусочек Империи, и чувствовал перед своим двором обязанность довести игру до конца, коль скоро мне это ничего не стоит. И потом, их интересы совпадали с моими, так что я едва ли соврал.

Я нашел в толпе капитана Мартена, высокого, видавшего виды. В нем ничего не осталось от фермера. Я не даровал ему поста выше капитанского, но этот человек водил в бой пять тысяч солдат и даже больше с моим именем на устах.

— Береги ее, Мартен. Береги их обоих. — Я положил руку ему на плечо. Мне больше нечего было сказать.

Я направился во двор, по бокам шли два рыцаря — сэр Кент и сэр Риккард. Весенний ветерок не успевал относить запах конского пота, и три с лишним сотни лошадей грозили утонить двор в навозе. Полагаю, большие кавалерийские отряды всегда лучше созерцать на некотором расстоянии.

Макин пробрался к нам верхом на коне.

— Долгих лет жизни, король Йорг!

— Поживем — увидим, — сказал я.

Все это казалось слишком уютным. Счастливая семья, моя маленькая королева там, наверху. Поздравления с днем рождения и золотой отряд внизу. Такая тихая жизнь и покой могут задушить не хуже веревки.

Макин поднял бровь, но ничего не сказал, улыбка не сходила с его лица.

— Ваши советники готовы пуститься в путь, сир.

Кент привык называть меня «сир» — кажется, ему так было приятнее.

— Взять бы вам умников, а не вояк, — произнес Макин.

— А кого взяли бы вы, лорд Макин? — Я решил позволить ему выбрать единственного советника, которого позволяло ему привезти на Конгрессию его право голоса.

Он указал через весь двор на тощего старика с острым лицом, за спиной которого развевался алый плащ.

— Оссер Гант. Управляющий покойного барона Кенника. Когда меня спросят, сколько стоит мой голос, Оссер будет тем, кто точно знает истинную ценность Кенника.

Я невольно улыбнулся. Он мог притворяться, что это не так, но часть старины Макина хотела сыграть новую роль одного из Сотни как можно величественнее. Оставалось неясным, по какому образцу он собирался строить свое правление — моего отца или принца Оррина.

— Кенник — это же сплошь одни болота, а болотам нужен лес. Сваи, чтобы ваши грязные крестьянские домишки не потонули ночью. А я даю их вам. Так что пусть ваш человек об этом не забывает.

Макин кашлянул, словно глотнул болотного воздуха.

— Так кого именно вы берете в качестве советников?

Выбрать было нетрудно. Последняя поездка Коддина случилась, когда его привезли с гор после битвы за Логово. Больше путешествовать ему было не суждено. При дворе полно седых голов, но ни одной, чье содержимое я бы ценил.

— Да ты видишь двоих из них перед собой. — Я кивнул на сэров Кента и Риккарда. — Райк и Грумлоу ждут снаружи, Кеппен и Горгот с ними.

— Боже, Йорг! Не может быть, чтобы ты взял Райка! Мы же говорим об императорском дворе! А Горгот? Ты ему даже не нравишься.

Я обнажил меч, блеснул клинок, и сотни золотых шлемов повернулись, чтобы проследить за его движением. Я поднял меч над головой и повернул, чтобы поймать солнечные лучи.

— Я уже бывал на Конгрессии, Макин. Я знаю, в какие игры там играют. В этом году мы сыграем в новую игру. Мою. И я беру с собой то, что нужно.

2

Несколько сотен всадников подняли целые тучи пыли. Под этим покровом, нами же и созданным, мы покинули Маттеракс; Золотая Гвардия растянулась на полмили по извилистой горной тропе. Блеск ее потускнел, и на равнину мы спустились уже серыми.

Макин и я ехали вместе по изгибам дороги, на которой некогда встретили принца Оррина, направлявшегося к моим воротам. Макин теперь выглядел старше, в черных волосах пробивалась седина, тревоги проложили морщины на лбу. В дороге Макин всегда казался счастливым. С тех пор как у нас появились богатство, слава, замки, он проявлял склонность к беспокойству.

— Будешь скучать по ней? — спросил он.

Целый час был слышен лишь стук копыт по камням, и вдруг ниоткуда это «Будешь скучать по ней?».

— Не знаю.

Я привязался к своей маленькой королеве. Она могла возбудить меня, когда хотела, как могло бы большинство женщин: я нетребователен. Но я не сгорал от страсти, не нуждался в ней. Я не просто привязался к Миане, она мне нравилась, я уважал ее быстрый ум и безжалостность. Но я не любил ее, не испытывал ту дурацкую безрассудную любовь, которая может охватить мужчину, унести его к неизвестным берегам.

— Не знаешь?

— Поживем — увидим, разве не так? — ответил я.

Макин покачал головой.

— Едва ли ты поборник истинной любви, лорд Макин, — сказал я ему.

За шесть лет, проведенных в Логове, при нем не было женщины, а если и имелась любовница или даже шлюха-фаворитка, он ее хорошо прятал.

Он пожал плечами.

— Я потерял себя в пути, Йорг. Для меня то были черные годы. Для интересующих меня женщин я плохая компания.

— Что? А я?

Я обернулся, чтобы посмотреть на него.

— Ты был совсем юн. Мальчишка. Грех не липнет к ребенку, как он липнет к мужчине.

На этот раз пожал плечами уже я. Ему, казалось, было приятнее грабить и убивать, чем вспоминать об этом в сводчатых залах. Возможно, ему снова был нужен повод для беспокойства, чтобы наконец перестать беспокоиться.

— Она хорошая женщина, Йорг. И скоро подарит тебе ребенка. Ты об этом не думал?

— Нет. Что-то позабыл.

Вообще-то это занимало мои мысли непрестанно, даже во сне. Я не знал, как ухватить эту мысль, и она правда ускользала от меня. Скоро появится орущий младенец, но что это будет значить для меня — что значит быть отцом, — я не имел понятия. Коддин говорил, что я почувствую интуитивно, инстинкты подскажут. Что это записано у меня в крови. Возможно, это будет все равно что перец, рассыпанный в воздухе, и до тех пор, пока я не чихну, не смогу понять, с чем имею дело.

— Возможно, ты будешь хорошим отцом, — сказал Макин.

— Нет.

Пойму я это или нет, но хорошим отцом не стану. Я подвел брата и, несомненно, подведу сына. Каким-то образом проклятье, наложенное на меня Олиданом из Анкрата, вероятнее всего, унаследованное им от собственного родителя, поразит всех моих детей.

Макин поджал губы, но ему хватило то ли такта, то ли ума не спорить.


Не такая уж большая часть Высокогорья Ренар годится для земледелия, но ближе к границе рельеф становится наконец достаточно ровным, чтобы там можно было что-то выращивать или строить города. Например, Годд, мою столицу. Он выступал пятном на горизонте.

— Разобьем лагерь здесь, — произнес я.

Макин нагнулся в седле, чтобы сказать что-то сэру Риккарду, и поднял копье с моим флагом.

— Мы могли бы добраться до Годда, — сказал Макин. — Будем там где-то через час после заката.

— Скверные койки, ухмыляющиеся чиновники и блохи. — Я соскочил с Брейта. — Лучше уж спать в палатке.

Горгот сел, предоставив гвардейцам хлопотать вокруг него, стреноживать и кормить коней, ставить палатки, каждая на шестерых, с развевающимися на крыше двумя лентами императорских цветов — черной и золотой. Кеппен и Грумлоу бросили седельные сумки рядом с левкротом и сели на них, чтобы поиграть в кости.

— Нам надо бы по крайней мере завтра проехать через город, Йорг. — Макин привязал мешок с кормом на морду своего коня и повернулся ко мне спиной. — Народ любит смотреть, как проезжает Гвардия. По крайней мере это ты можешь им дать?

Я пожал плечами.

— Хватит и того, что я держу двор на Высокогорье. Думаешь, они забыли, что мой дворец в Арроу больше всего Годда?

Макин посмотрел мне в глаза.

— Иногда кажется, что это ты позабыл, Йорг.

Я отвернулся и присел на корточки посмотреть на кости. Бедра болели — я явно провел слишком много времени на троне, в постели и пиршественном зале. Макин был прав, я должен был ездить по своим семи королевствам хотя бы для того, чтобы не забывать, что значит быть в дороге.

— Сукин сын! — сплюнул Кеппен.

Все пять костей Грумлоу выпали шестерками вверх. Кеппен принялся опустошать кошелек, снова сплюнул и вывалил все к ногам Грумлоу. Я покачал головой. Так разбрасываться удачей ради кошеля монет.

— Не растрать всю свою удачу, брат Грумлоу. Она может понадобиться тебе позже.

Я снова встал и прикусил губу: ноги нещадно болели.

Мне никогда не хотелось жить во дворце, выстроенном принцем Оррином для Катрин. Я провел там несколько недель после того, как мы обеспечили себе верность всех уцелевших лордов Арроу. Здание напоминало мне об Оррине, суровое, но великолепное, с высокими арками, колоннами из белого камня, его словно скопировали с дворцов Македонии, где вырос, чтобы стать великим, Александр. Я носился по многочисленным комнатам со своими братьями в качестве охраны, мои капитаны планировали захват оставшихся территорий Арроу. Во дворце было пустынно, несмотря на несколько сотен слуг, сплошь чужеземцев. В конце концов я радовался, что уезжал на завоевание Нормардии, оно принесло облегчение, хоть и стало самой кровавой кампанией за ту весну.

Если жизнь в Логове изнежила меня до того, что день в седле оказался тяжким испытанием, стоило избегать роскоши этого дворца. Лучше горы, чем равнины, лучше вой ветра над заснеженными пиками, чем вонючий воздух с Тихого моря, приносящий запах Затонувших Островов. И потом, в Анкрате и Ренаре кровь моего рода была гуще всего. Я, может, и не нуждаюсь в семейном тепле, но в трудное время разумнее быть окруженным подданными, которые следуют за тобой по привычке, а не из-за вновь обретенного страха.

Закапал дождик, свет померк. Я крепче запахнул плащ и приблизился к одному из костров.

— Палатку королю! — крикнул сэр Риккард, хватая проходящего мимо гвардейца за руку.

— Немного сырости мне не повредит, — сказал я.

Риккард был хорошим мечником, смельчаком, но слишком много командовал.

Проводить время у костра среди солдат мне больше по нраву, чем созерцать хлопающие на ветру стены палатки и представлять, что же за ними такое. Я смотрел, как Гвардия разбивает лагерь, и вдыхал аромат жаркого.

Если отряд насчитывает больше трехсот человек — это уже маленькая армия, и ей необходима дисциплина. Нужно выкопать канавы для справления малой нужды, организовать охрану по периметру, напоить и отправить пастись коней. Где та простота, которой хватало нам, братьям, на дорогах моего детства? Масштаб меняет все.

Капитан Гвардии принес мне кресло, складное, походное, с обитыми медью углами, умещающееся в плоском тюке и способное уцелеть на дорожных ухабах. Капитан Харран застал меня сидящим в нем и поедающим оленину с картофелем, провизию из моих кладовых в Логове. Гвардия же кормилась по пути, фактически грабя на большой дороге, но на законных основаниях — последние отголоски имперских порядков.

— Вас хочет видеть священник, — сказал Харран.

Я подождал, пока он прибавит «король Йорг». Капитаны Золотой Гвардии относятся к Сотне с презрением и, скрытые своими блестящими шлемами, смеются над нашими титулами.

— Священник? Может, епископ Годда?

Золотая Гвардия не слишком жалует Римскую церковь. Это последствия многовековой грызни императоров с папами. Для сторонников императора Вьена — священный город, а Рим — одно недоразумение.

— Да, епископ, — кивнул Харран.

— Дурацкая шапка выдает его с головой, — сказал я. — Сэр Кент, прошу, проводите отца Гомста в наш благочестивый круг. Не хотелось бы, чтобы Гвардия обидела его.

Я откинулся в кресле и отпил эля из кружки, которую мне принесли, — та еще кислятина из пивоварен Ост-Рейха. Райк присматривал за костром и обгладывал кость. Многие смотрят на огонь так, будто ищут ответ в таинстве его ослепительного танца. Райк просто хмурился. Горгот подошел и локтями расчистил себе достаточно места, чтобы огонь осветил его. Как и я, он кое-что понимал, когда смотрел на пламя. Магия, позаимствованная у Гога, выгорела из меня, когда мы прогнали людей Арроу из Логова, — она никогда не принадлежала мне по-настоящему. Однако же, полагаю, Горгот намочил руки там, где плавал Гог. Он не являлся Присягнувшим огню, как Гог, но в его крови что-то такое было.

Грумлоу сообщил нам о прибытии епископа Гомста, показав на митру, качающуюся над головами гвардейцев, выстроившихся перед столовой палаткой. Мы смотрели, как он выходит, в полном облачении, опираясь на посох и шаркая ногами, хотя лет ему было не больше, чем Кеппену, который мог взбежать на гору перед обедом, буде возникнет необходимость.

— Отец Гомст, — сказал я.

Я называл его так с тех пор, как вообще смог хоть как-то его называть, и не усматривал причины что-то менять просто потому, что у него теперь была другая шапка.

— Король Йорг.

Он склонил голову. Дождь полил сильнее.

— Что же привело сюда епископа Годда дождливой ночью, когда он мог греться у свечей в соборе?

Больное место: собор был построен лишь наполовину. Я все еще дразнил старого Гомсти, словно он застрял в той клетке, в которой мы нашли его много лет назад на Дороге Нежити. Мой дядя переоценил себя, когда заказал проект собора — непродуманный план, родившийся в тот же год, когда моя мать вытолкнула меня на свет. Возможно, очередное неудачное решение. В любом случае, деньги кончились. Соборы обходятся недешево, даже в Годде.

— Мне было нужно поговорить с тобой, мой король. Лучше здесь, чем в городе.

Гомст стоял под дождем, вода капала с его посоха и стекала по пышному облачению.

— Принесите ему кресло, — крикнул я. — Нельзя допустить, чтобы божий человек стоял в грязи. — И уже тише: — Говорите, отец Гомст.

Гомст не спеша уселся, поправил рясу, подол которой был весь в грязи. Я ожидал, что он придет с одним-двумя священниками, хотя бы с мальчиком-служкой, который понесет шлейф, но епископ сидел передо мной один, темный от дождя, и казался старше своих лет.

— Было время, когда моря поднялись, король Йорг.

Он сжал посох так крепко, что побелели костяшки, и уставился на другую руку, лежащую у него на коленях. Гомст никогда не рассказывал истории. Он бичевал или льстил, в зависимости от того, во что одета публика.

— Моря поднимаются каждый день, отец Гомст, — сказал я. — Луна притягивает глубокие воды, как она притягивает женскую кровь.

Я знал, что он говорил о Потопе, но не мог не помучить его.

— В незапамятные времена моря лежали ниже, и Затонувшие Острова были великой землей Бреттанией, а Земли Нигде-и-Никогда кормили Империю, прежде чем Тихое море украло их. Но воды поднялись, и тысяча городов потонула.

— И вы думаете, что океаны готовы к очередному рывку? — усмехнулся я и поднял руку, ловя капли дождя. — Будет лить сорок дней и сорок ночей?

— Вам было видение?

Вопрос вырвался из обожженных легких Красного Кента. Он подошел и присел у кресла Гомста. Выжив в огненном аду Логова, сэр Кент ударился в религию.

— Похоже, я правильно сделал, что разместил свой двор в горах, — произнес я. — Возможно, Высокогорье станет богатейшим островным королевством нового мира.

Сэр Риккард рассмеялся. Редкая из моих шуток не встречает в нем понимания. Макин криво усмехнулся. Это меня больше убедило.

— Я говорю о другом подъеме — о темном приливе, — сказал Гомст. Похоже, он вознамерился поиграть в пророка. — Отовсюду приходят вести: изо всех монастырей, из Арроу, Белпана, Нормардии, с холодного севера и из Королевств Порты. Самые благочестивые монахини видят сны об этом. Отшельники покидают свои пещеры, чтобы рассказать о том, что принесла им ночь, иконы кровоточат, свидетельствуя истину. Мертвый Король готовится. Черные корабли ждут на якоре. Могилы пустеют.

— Мы уже сражались с мертвыми и одержали победу.

От дождя стало холодно.

— Мертвый Король одолел последних лордов Бреттании и теперь правит всеми Островами. Его флот ждет отплытия. Святые видят приближение черного прилива.

Гомст поднял глаза и встретился со мной взглядом.

— Ты видел это, Гомст? — спросил я.

— Я не святой.

Это, по крайней мере, убедило меня, что он верит и боится. Я знал Гомста головорезом, развратником с козлиной бородой, любителем комфорта и пышных, но пустых речей. Его честность была красноречивее честности любого другого человека.

— Вы поедете на Конгрессию со мной. Сообщите все это Сотне.

Его глаза расширились, капли дождя задрожали на губах.

— Я… мне там нет места.

— Вы поедете как один из моих советников. Сэр Риккард уступит вам свое место.

Я встал и стряхнул воду с волос.

— Чертов дождь. Харран! Покажи мне мою палатку. Сэр Кент, Риккард, проводите епископа обратно в церковь. Не хватало еще, чтобы по пути его потревожил гуль или призрак.

Капитан Харран ждал у соседнего костра и теперь провел меня к павильону, большему, чем палатки Гвардии, устланному внутри шкурами, с черными и золотыми подушками. Макин вошел следом за мной, кашляя и отряхиваясь от дождя, — мой телохранитель, хотя для него как для барона Кенника поставили отдельную палатку. Я сбросил насквозь мокрый плащ, и тот с хлюпаньем упал.

— Гомст пожелал нам сладких снов, — сказал я, оглядываясь.

Слева от меня стоял сундук с провизией, по другую сторону — комод. Серебряные лампы с бездымным маслом освещали кровать из резного дерева с четырьмя столбиками — сборную, в походе ее несли по частям двенадцать гвардейцев.

— Я не верю снам. — Макин снял плащ и отряхнулся, как собака. — И епископу.

На тонкой работы прикроватном столике стояли шахматы с доской из черного и белого мрамора и серебряными фигурами, украшенными рубинами и изумрудами.

— У Гвардии палатки шикарнее, чем мои покои в Логове, — сказал я.

Макин склонил голову.

— Я не верю снам, — повторил он.

— Женщины Годда не носят синего.

Я начал отстегивать нагрудник кирасы. Это мог сделать и паж, но слуги — болезнь, влекущая за собой беспомощность.

— Ты стал следить за модой?

Макин, все еще мокрый до нитки, снимал с себя доспехи.

— Цены на олово выросли в четыре раза с тех пор, когда я занял трон своего дяди.

Макин ухмыльнулся.

— Я пропустил прибытие гостя? Ты говоришь с кем-то еще, не со мной.

— Этот твой человек, Оссер Ганг, — он бы меня понял.

Я оставил броню лежать там, где она упала. Взгляд мой вернулся к шахматной доске. Такую приносили, когда я в прошлый раз ездил на Конгрессию. Каждый вечер. Будто нельзя претендовать на трон, не будучи искусным игроком.

— Ты привел меня к воде, но не даешь пить. Скажи напрямую, Йорг. Я простой человек.

— Торговля, лорд Макин. — Я на пробу двинул пешку. Пешку с рубиновыми глазами, служанку черной королевы. — Мы не торгуем с Островами, не покупаем ни олово, ни вайду, ни бреттанские сети, ни их знаменитые хитрые топоры, ни крепких низкорослых овечек. У нас нет торговли, черные корабли уходят из Конахта в Тихое море, но никогда не возвращаются в порт.

— Были войны. Лорды Бреттании вечно враждуют. — Макин пожал плечами.

— Челла говорила о Мертвом Короле. Я не верю снам, но доверяю слову врага, который думает, что я полностью в его власти. Болотные мертвяки не давали покоя армиям моего отца на границах. Мы с отцом охотно вернули бы те годы ожидания, если бы он не был вынужден так держаться за то, что у него есть.

Макин кивнул.

— Кенник тоже страдает. Все воины, что подчиняются мне, заняты — удерживают мертвяков в болотах. А их армия? Король?

— Челла была королевой той армии, которую собрала в Кантанлонии.

— А корабли? Завоевания?

— На земле и на небе полно вещей, Макин, недоступных даже мудрецу вроде тебя. — Я сел на кровать и развернул шахматную доску так, что на него теперь смотрела белая королева и ее армия. — Твой ход.


Макин выиграл шесть партий, прежде чем я отправил его задуть лампы. То, что он после шести выигрышей спал на полу, а я после своего единственного — в удобной постели, служило слабым утешением. Я уснул, а перед глазами все мелькали фигуры, черные и белые квадраты, мерцали рубины и изумруды.

Ночью над палаточным лагерем разразилась буря. Палатки надулись, словно рассказывая преувеличенные байки о непогоде, от которой они нас спасали. Шум был такой, будто вот-вот все королевство потонет, а ветер сдует валуны со склонов гор. Если бы я спал под открытым небом у изгороди, все это меня бы не разбудило, но под огромным барабаном шатра я лежал и бодрствовал, уставившись в темноту.

Порой приятно слышать дождь, но не мокнуть, знать, что снаружи воет ветер, но не ощущать его. Я ждал в бесконечно тянущейся уютной темноте и наконец уловил запах белого мускуса, руки ее сомкнулись у меня на груди, и она увлекла меня в царство сновидений. Сегодня мне это было особенно необходимо.

— Тетушка Катрин.

Несомненно, губы мои пошевелились во сне, шепча эти слова.

Поначалу Катрин посылала мне лишь кошмары, словно решила, что будет моей совестью и заставит меня страдать за мои преступления. Снова и снова малыш Дегран умирал у меня на руках, и я просыпался с криком, мокрый от пота, пугая ту, что делила со мной постель. Я ночами сгорал на костре скорби Сарет, показанной подо всеми мыслимыми углами ее сестрой, обучившейся этому искусству в то время, пока состояла в браке с принцем Оррином. Миана не могла спать со мной и устроила себе постель в Восточной башне.

Присягнувшая снам, сказал себе я. Она ведьма сновидений. Вроде Сейджеса. Но от этого я не переставал желать ее. Я рисовал образ Катрин в темной буре своего воображения. Она никогда не показывалась, и я вспоминал, как увидел ее впервые — то навек запечатленное мгновение, когда мы столкнулись в коридорах Высокого Замка.

Катрин показывала мне тех, кого любила, — тех, кого я убил. Сэр Гален, что бился за нее в светлые дни ее юности в Скорроне, ее камеристка Ханна в те дни, когда она не ворчала и утешала маленькую принцессу при дворе, где ее больше никто не любил. Во сне Катрин заставляла меня переживать ее тревогу за близких, вовлекая меня в странную логику сна, так что они казались важными, настоящими, такими же настоящими, как воспоминания до терний. И все это в ослепительном сиянии солнца Геллета, в пожирающем плоть сиянии Солнца Зодчих, всегда у меня за спиной, отбрасывающего мою тень, словно черный перст, на их жизни.

Я позволил ее рукам утянуть меня вниз сквозь полночь. Я никогда не противился ей, хотя чувствовал, что смогу, и, наверное, она как раз добивалась моего сопротивления. Катрин желала этого больше, чем показать мне сотворенное мною зло и заставить пережить то, что пережила она. Думаю, она хотела битвы, противостояния ее чарам, чтобы я закрыл сонные глаза и попытался сбежать. Но я этого не делал. Я сказал себе, что должен взглянуть страху в лицо. Что ее пытки выжигают из меня сентиментальность. Но, по правде говоря, мне нравилось, как ее руки обнимают меня, нравилось, что она близко — прикасается ко мне, оставаясь недосягаемой.

Шепоты света дотянулись до меня сквозь беззвездную ночь. В последнее время она посылала мне запутанные хаотичные сны, словно сама грезила. Я или видел ее, или осязал, но никогда этого не случалось одновременно. Мы бродили по Высокому Замку или дворцу Арроу, ее платье струилось, тишина опутывала нас, стены дряхлели и рассыпались в прах, когда мы проходили мимо. Или я чувствовал ее запах, обнимал ее, но был слеп — или видел лишь могилы Пер-Шеза.

Однако же этой ночью сновидение было отчетливым. Под башмаками крошился камень, дождь хлестал меня. Я карабкался по склону, пригнувшись, чтобы устоять на ветру. Мои пальцы слепо блуждали по поверхности скалы, передо мной поднималась стена. Я все ощущал, но не контролировал себя, словно был марионеткой, а кто-то дергал за нити.

— Чему это должно научить, Катрин?

Она никогда не говорила со мной. Я никогда не сопротивлялся ей — а она не говорила. Поначалу все сны, что она насылала на меня, были полны гнева и мести. Но в них было что-то такое, что мне казалось — она еще экспериментирует, испытывает свой дар, как мечник совершенствует технику и добавляет к обычным навыкам новые удары. Это были приемы Сейджеса, и вот теперь, когда моя тетка снова поселилась в отцовском доме, возможно, она взяла на себя роль этого язычника, хотя я так и не понял, на какой путь она направляет Сотню, распространяя свои тонкие сети, — Олидана Анкрата или же на свой собственный.

Буря стихла внезапно, ветер прекратился, хотя я слышал, как он завывает за спиной. Какая-то пещера. Я вошел в ее узкую пасть, пригнулся и сбросил с плеч мешок. Уверенно нашел кремень и трут и быстро зажег фонарь, который выудил из мешка. Я мог бы гордиться своей работой, но руки, что сделали ее, те, в которых я держал кремень, высекая из него искру, не были моими. В свете фонаря я увидел, что они бледны, словно долго пробыли под водой. У меня длинные пальцы, но эти походили на белых пауков, ползающих в тени.

Я шел вперед, или, точнее, тот, в чьей шкуре я был, двигался и нес меня в себе. Свет фонаря уходил во тьму и ни от чего не отражался. Мое зрение охватывало то, что позволял охватить тот, чьими глазами я смотрел, — большей частью каменный пол, выровненный шагами бесчисленных ног. Временами, бросая взгляды по сторонам, я замечал каскады из замерзшего камня и неземные галереи, где сталактиты сливались со сталагмитами. И я знал, куда иду. Логово, восточные ворота для вылазок. Бледный человек во тьме бури вскарабкался на Ранъярд и вошел в ворота через потайную щель в его склоне.

Человек этот двигался уверенно. Бесчисленные повороты уводили в темную неизвестность, но путь, проторенный бесчисленными предшественниками, нетрудно отыскать. Во сне все было четко, словно он черпал подробности из моих воспоминаний. Я дрожал — я, но не бледный человек. Если Катрин стремилась к точности, из тени к чужаку должна была протянуться черная рука, схватить его и потянуть с невероятной силой в зияющую пасть тролля. Я надеялся, что не почувствую, как эти черные зубы смыкаются на моей плоти, хотя дело шло как раз к этому. Вонь их уже сильно ощущалась, и ошейник его царапал мне шею.

Он прошел своей дорогой, и рука не потянулась ко мне. Если бы все происходило наяву, я бы выдохнул с облегчением. На какое-то время я поверил в реальность происходящего, но нет, тролли Горгота стерегли подземные пути в Логово и еще многие тайные тропы.

Теперь мы шли по высеченным в скале рукой человека тоннелям, соединяющим Логово с природными пещерами. Остановились неподалеку от самого нижнего подвала Логова. Сгущающаяся впереди темнота поглощала свет фонаря. Мужчина замер ненадолго — было что-то нечеловеческое в этом полнейшем отсутствии движения. Он быстро продвигался вперед, сжимая в руке прохладную рукоять ножа, хотя клинка я не видел. На шершавом камне лежал одинокий тролль, раскинув длинные конечности. Лицо чудовища было скрыто черным узловатым плечом. Он выглядел дохлым, но, внимательно приглядевшись чужими глазами, я увидел, как дыхание медленно поднимает и опускает его спину.

Человек неторопливо обошел спящего тролля, пригнулся, когда потолок тоннеля стал ниже, огибая черные ноги.

— Неудачный сон, Катрин, — сказал я, не нуждаясь в его губах. — Тролли созданы для войны. Она у них в крови. Запах этого человека мог бы разбудить дюжину, и они уже пускали бы слюни от голода.

Мой провожатый нашел деревянную дверь, ведущую в винные погреба Логова. Он поковырялся в замке тяжелыми отмычками, подходящими для столь древнего и основательного механизма. Капля масла, чтобы не скрипели петли, — и он распахнул ее, шагнув вперед без колебаний. И тут я заметил его нож — инструмент убийцы, длинный и тонкий, с рукоятью из выбеленной кости.

Он выбрался из фальшивого переднего днища огромной бочки, прикрывавшей выход. Напротив, у настоящей бочки почти такого же размера, сидел и спал стражник в форме моих цветов — шлем набекрень, ноги вытянуты вперед, голова упала на грудь. Я почувствовал напряжение в мышцах бедер и жесткие светлые волосы стражника, когда схватился за них, отводя его голову назад. Я знал его. Имя носилось где-то за пределами мыслей. Родрик, парнишка моложе меня, — однажды я обнаружил его прячущимся в моей башне, когда Оррин осадил замок. Я уже почти было решил перерезать ему горло за то, что он такой негодный стражник, но тут с изумлением обнаружил, что рука моя скользнула ниже и всадила нож ему в сердце. Это разбудило его! Родрик изумленно посмотрел на меня, рот его скривился, и он умер. Я ждал. Мальчишка не шевелился, но я все еще ждал. А потом вытащил нож и вытер его о тунику Родрика.

У бледного человека были черные рукава. Я заметил это задолго до того, как его взгляд нашел лестницу, и мы устремились туда. Он оставил фонарь рядом с Родриком, и тень его указывала дорогу.

Человек шел по залам и коридорам Логова, словно хорошо их знал. Замок лежал во тьме, лишь редкие лампы освещали углы и проходы. Ставни гремели на ветру, лил дождь, вода стекала вниз и образовывала на каменном полу лужи. Похоже, мои люди забились в свои постели, пока бушевала буря, не было видно никого из них: ни слуг, следящих за рампами, ни золотаря, ни няньки, ни девки кого-нибудь из стражников, крадущейся из казарм… ни, собственно, стражника, если на то пошло.

Наконец, когда убийца достиг внутренней двери восточной башни, мы обнаружили стражника, не покинувшего пост. Сэр Грэм, рыцарь моего стола, спал стоя — ему не давали упасть пластинчатые доспехи, алебарда и стена. Белые руки приставили нож к зазору между латным воротником и наплечником. Убийца положил ладонь на костяную рукоять ножа, настроившись на такой резкий удар, который пробил бы кожу и кольчугу и нашел бы яремную вену. Он подождал, возможно, разделяя мое подозрение, что при падении рыцаря раздастся жуткий грохот. Мы стояли так близко, что я чуял зловоние каждого выдоха сэра Грэма. Ветер выл, и я вонзил нож. Рукоять уколола ладонь, которая не была моей, острие пронзило сэра Грэма, и тот упал в конвульсиях. Тяжесть тела сняла его с ножа.

Убийца снова вытер клинок — на этот раз о красный плащ рыцаря, оставив на нем светлое пятно. Брезгливый какой-то тип.

Он нашел ключ на поясе у Грэма и отпер дубовую дверь, окованную железом и отполированную прикосновениями рук. Дверь была старая, а сам ход — еще старше. В свитках моего дяди говорилось о временах, когда все Логово представляло собою лишь восточную сторожевую башню, одиноко стоящую на склоне горы, у подножия которой располагался военный лагерь. И даже те, кто бился с племенами Ора и выстроил твердыню на Высокогорье, не были строителями башни. На арке есть надпись, но время стерло память об этом языке. Значение слов, конечно, тоже безнадежно забылось.

Убийца шагнул под арку, под руны, глубоко высеченные в замковом камне. Боль пронзила меня, тернии нашли мою плоть, пробили кожу так, что было понятно — освободиться будет непросто, все равно что вытащить стрелу с зазубренным наконечником или отцепить бульдога, которого придется убить, потом рассечь челюстные мышцы и вынуть зубы из кости. Было больно, но я обрел свободу, вырванный из тела, сдерживавшего меня. Он шел, не останавливаясь, а я плелся по лестнице вверх, держась позади. На спине его черного плаща виднелся вышитый белым шелком крест. Святой крест.

Я наскочил на него, но прошел насквозь, словно он был призраком, хотя, по правде говоря, при соприкосновении задрожал я сам. Лампа осветила его лицо, когда я обернулся — ровно на миг, потом он прошел сквозь меня, а я остался стоять на ступенях. Человек был бледен, как утопленник, лицо такое же синюшное, как руки, волосы прилизаны, радужка глаз мутная. На груди его туники был вышит белым шелком крест — такой же, как на спине. Папский убийца. Лишь Ватикан посылает в мир убийц с обратным адресом. Все остальные предпочли бы держать такое сотрудничество в секрете. Папский убийца, однако, — это лишь продолжение непогрешимости папы: разве стыдно исполнять волю Божью? С чего бы таким людям прикрываться анонимностью?

В нише у лестницы лежал мертвый брат Эммер. Убийца опустился на колени и с помощью ножа убедился, что тот больше не поднимется. Эммер не особо интересовался женщинами, и я решил, что он станет хорошим охранником для королевы. Я смотрел, как человек папессы поднимается по лестнице, пока он не скрылся за поворотом. Кровь Эммера стекала вниз по ступеням алым водопадом.

Я никогда не боролся с Катрин, не пытался избежать насланных ею чар, но это не означало, что я соглашался сотрудничать. Каким-то образом я освободился от убийцы, и у меня не было причины смотреть, что он там еще сделает. Убьет мою королеву — нет сомнения. Миана, очевидно, спала в комнате наверху, если Катрин сохранила план замка таким, каким извлекла из моих воспоминаний. Должен ли я как дурак идти и смотреть, как Миане перережут горло? Как она будет биться в крови, покуда мой ребенок умирает у нее во чреве?

Я стоял в темноте, нарушенной лишь отблесками света ламп за поворотами внизу и наверху.

— Правда? Думаешь, ты можешь показать мне что-то, способное уязвить меня? — сказал я в пустоту. — Ты прошла по моим воспоминаниям. — Я позволил ей бродить, где заблагорассудится, когда она явилась со своими кошмарами. Наверное, я решил, что войти в долгие коридоры моей памяти будет для нее большим мучением, чем ее кары — для меня. Даже если у нее были ключи от всех моих дверей, я знал: есть места, куда она не пойдет. Да и кто в здравом уме рискнет?

— Давай сыграем в эту игру, принцесса, до самого конца. Давай посмотрим, не обнаружишь ли ты, что финал слишком горек.

Я взбежал по лестнице, легко касаясь ступеней и без малейшего усилия, словно лишь в теле убийцы я мог по-настоящему соприкоснуться с этим сновидением. Я быстро догнал его, проскочил мимо и первым оказался наверху.

Там ждал Мартен, скорчившись у дверей королевы, его меч и щит лежали на полу, глаза — красные от крови и безумные. Пот приклеил темные волосы ко лбу и стекал по напряженным сухожилиям шеи. Сжимая кинжал в одной руке, он лупил острием по ладони другой, судорожно дыша, и кровь стекала с его кисти.

— Бейся с ним, — сказал я.

Я увидел убийцу. Он остановился, беззвучно втянул ноздрями воздух и вскинул голову, чтобы уловить малейший вздох боли Мартена. Пока он стоял неподвижно, я нырнул в него, намереваясь осесть среди его костей, цепляясь за все, за что можно ухватиться. Мгновение ослепляющей агонии — и я снова смотрел его глазами. Я чувствовал вкус крови. Он разделил боль воссоединения со мной и сдержал крик, но резко втянул воздух сквозь зубы. Возможно, этого хватит, чтобы предупредить Мартена.

Человек папессы порылся под плащом, убрал длинный нож с костяной рукоятью и достал два коротких тяжелых кинжала, крестообразных, предназначенных для метания. Он двигался очень быстро и оказался в поле зрения Мартена, уже выпустив первый нож легчайшим движением кисти, но со смертоносной силой.

Мартен вскочил почти сразу, как мы его заметили, возможно, на доли секунды его задержал сон, с которым он боролся. Кинжал убийцы попал ему где-то между шеей и животом — я услышал, как лопается кольчуга. Он с ревом проскочил мимо нас, убийца выкинул вперед ногу, ударил его в подбородок, и Мартен врезался в изогнутую стену, по инерции полетел вверх тормашками и прогремел вниз по лестнице. Мы замешкались, словно не зная, стоит ли бежать за ним, проверять, не осталось ли в нем целых костей. Нечто горячее и влажное под нашим коленом убедило в обратном. Каким-то образом Мартен умудрился на лету полоснуть убийцу. Человек папессы заковылял к двери, шипя от боли, распространяющейся от пореза. Он остановился, чтобы перевязать рану шелковым шнуром из внутреннего кармана, и двинулся дальше наверх.

Все ключи улетели вниз по лестнице вместе с Мартеном, и человек папессы снова достал отмычки, чтобы отпереть замок. Это заняло больше времени, чем прежде: в дверях королевы стоял замысловатый механизм, возможно, такой же старый, как сама башня. Прежде чем наша кропотливая работа принесла плоды, по камням лужей растеклась кровь убийцы, красная, как у любого другого человека, несмотря на бледность его кожи.

Мы стояли, и я чувствовал его слабость — потеря крови и что-то еще, — он напрягал какую-то мышцу, с которой я не соприкасался, и это усилие утомляло его. Возможно, охватившее наемника оцепенение дорого ему обошлось.

Дверь беззвучно открылась. Он снял лампу с крюка там, где прежде сидел Мартен, и вошел. Сила его воображения настигла меня, когда наконец он поддался волнению. Я увидел картины, возникающие в его сознании. Внезапно — во сне или нет — я захотел, чтобы у него не получилось. Я не хотел, чтобы он зарезал Миану. Я не имел желания смотреть, как из нее вырывают кровавые останки моего нерожденного ребенка. Этот страх удивил меня — совершенно первобытный, совершенно точно мой собственный, не разделенный с Катрин. Я подумал, может, это отголосок того, что, по словам Коддина, я мог почувствовать, впервые увидев и взяв на руки сына или дочь. Если это правда, значит, я впервые понял, насколько опасна может быть эта привязанность.

На комоде у кровати — блеск серебряной цепи, которую я подарил Миане на именины. Под покрывалом — возвышающееся холмиком тело в тени, жена и ребенок, мирно спящие.

— Проснись. — Можно подумать, слова могли возыметь действие. — Проснись.

Вся моя воля — и хоть бы дрогнули его губы.

Холодная неизбежность схватила меня за горло. Это правда! Это происходит сейчас. Я сплю в палатке в своей постели, Миана — в своей за много миль от меня, и к ней приближается бледная смерть.

— Катрин! — прокричал я ее имя внутри его головы. — Не делай этого!

Он шагнул к постели, держа наготове второй метательный нож. Возможно, лишь размер выпуклости под покрывалом не дал ему сделать бросок тут же. Миана была женщина некрупная, даже на сносях. Все выглядело так, будто она не одна. Я даже сам поверил бы в это, если бы не Мартен у дверей.

Еще шаг — его раненая нога похолодела и онемела, губы беззвучно забормотали заклинание, словно магия отражала его неустойчивую походку и нуждалась в опоре. Я не мог предупредить, рука — моя рука — была отведена назад для броска. И тут покрывало затрепетало, я услышал приглушенное «бум», и кулак ударил меня в бок, достаточно сильно, чтобы отбросить назад, — и я два раза повернулся, прежде чем врезаться в стену. Я соскользнул на пол, вытянув ноги, и посмотрел вниз. Обе бледные руки обхватили мой бок, кровь текла меж пальцев, свисали лохмотья плоти.

Покрывало поднялось, и Миана посмотрела на меня, согнувшись над темной массой арбалета нубанца, широко распахнутыми яростными глазами.

Правой рукой я нашарил костяную рукоять длинного ножа. Истекая кровью, поднялся на ноги, мир закружился перед глазами. Я увидел, что в арбалете больше не осталось стрел. В теле убийцы я напряг все силы, чтобы остановить его ноги и положить оружие. Думаю, на сей раз он это почувствовал. Он двигался медленно, но держался между Мианой и дверью. Взгляд его упал на округлившийся живот, натянувший ночную рубашку.

— Стой! — Я удерживал его руку, как мог, но она все равно ползла вперед.

Миана была скорее разгневана, чем напугана. Готова пролить кровь.

Сжимая низко опущенный нож, целясь низко, ниже арбалета Мианы, моя рука двинулась вперед, и я не мог ее остановить. Блестящее лезвие должно было вспороть ей живот, и она умерла бы в потоках крови. И с ней — наш ребенок.

Убийца сделал бросок, рука промахнулась, всю ее силу отнял удар, искромсавший мне плечо. Я упал, железная рама арбалета попала мне по лицу. Мартен стоял у меня за спиной, дьявол в кровавом наряде, с багряной усмешкой на устах. Я ударился головой о ковер, в глазах потемнело. Их голоса звучали вдалеке.

— Моя королева!

— Я не пострадала, Мартен.

— Простите… я подвел вас… не смог его задержать.

— Я в порядке, Мартен… какая-то женщина разбудила меня во сне.

3

— Что-то ты притих с утра, Йорг.

Я разламывал хлеб, прихваченный еще из Логова, вчерашний, слегка заплесневелый.

— Все еще шахматы покоя не дают? — Он подошел ближе, и я уловил запах гвоздики. — Я же говорил тебе, что умею играть с шести лет.

Хлебная корка треснула, посыпались крошки.

— Приведи сюда Риккарда, а?

Макин встал, поставил кофе — холодное вонючее варево, столь любимое гвардейцами. Ушел, не задавая вопросов: Макин хорошо разбирается в людях.

Риккард явился несколько мгновений спустя, втаптывая грязь в устилающие пол шкуры и разбрасывая застрявшие в желтых усах крошки от завтрака.

— Сир? — Он поклонился, наверное, Макин его предупредил.

— Я хочу, чтобы ты поехал в Логово. Проведи там часок, поговори с канцлером Коддином и королевой. Потом нагонишь нас как можно быстрее. Если услышишь что-то о человеке с белой кожей, привези черный сундук из моей сокровищницы, тот, у которого серебряный орел на крышке, и пусть его охраняют десять человек. Коддин все устроит.

Макин поднял бровь, но ни о чем не спросил.

Я подтянул шахматную доску ближе и взял со стола яблоко. Откусил, и сок брызнул на черные и белые квадраты, капельки заблестели. Фигуры выстроились рядами. Я поставил палец на голову белой королевы и медленно прокрутил ее. Либо сон был ложный, Катрин научилась придумывать более изощренные пытки, чем прежде, и с Мианой все хорошо, либо я видел вещий сон, и с Мианой тоже все хорошо.

— Еще партию, Йорг? — спросил Макин.

Отовсюду было слышно, как сворачивают лагерь.

— Нет. — Королева упала и сбила две пешки. — Мне не до игр.

4

Пятью годами ранее


Я получил Логово и корону Высокогорья на четырнадцатом году жизни и носил ее уже три месяца, когда снова пустился в путь. Я отправился на север, в Химрифт, потом на юг — на Лошадиный берег и достиг пятнадцатилетия в замке Морроу под покровительством графа Ганзы. Пусть я и приехал сюда на его могучем коне и мне был обещан сильный союзник в Южных землях, именно тайны, скрытые в замке, удерживали меня. В заброшенном погребе показался уголок утраченного мира.


— Выходи, выходи, кто б ты ни был. — Я постучал рукоятью кинжала по машине. В тесном подвале раздался такой звон, что мне заложило уши.

Ничего. Лишь мигание и жужжание трех все еще работающих ламп над головой.

— Давай, брюзга. Ты же вылезаешь, чтобы изводить любого, кто пришел сюда. Ты же этим славишься. Чего же от меня-то прячешься?

Я постучал металлом об металл. С чего бы это Фекслеру Брюсу прятаться от меня?

— Я-то думал, я твой любимчик.

Я покрутил в руке кольцо Зодчих. Оно досталось мне ценой не столь уж великих трудов, но я дорожил им больше, чем любыми дарами, когда-либо полученными от отца.

— Это что, испытание? Тебе что-то нужно от меня?

Что могло быть от меня нужно призраку Зодчего? Что мог он взять или сделать? О чем попросить? Если он чего-то хотел, то мог попросить, верно?

— Тебе что-то нужно.

Одна из лампочек мигнула, вспыхнула и погасла.

Ему что-то нужно от меня, но он не может спросить.

Я поднес к глазам кольцо и снова увидел мир — весь мир с высоты — бело-голубой драгоценный камень среди тьмы, усеянной звездами.

Он хотел, чтобы я что-то увидел.

— Где ты, Фекслер? Где ты прячешься?

Я хотел было с отвращением бросить кольцо, когда на глаза попалась крошечная светящаяся точка. Единственная красная точка в водовороте синевы. Я крепко прижал кольцо к скуле.

— Где ты?

Я покрутил кольцо так, что мир подо мной вырос, словно я упал в него. Я перемещал его и крутил, нацелившись на добычу, немигающую красную точку, приближающуюся все быстрее и быстрее, до пределов возможности кольца, и вот точка зависла над голым холмом, одним из долгой череды, тянущейся через пустошь к западу от Лошадиного Берега.

— Хочешь, чтобы я туда отправился?

Молчание. Еще одна лампочка вспыхнула и погасла.

Я постоял немного в дрожащем свете последней лампы, пожал плечами и двинулся вверх по узкой спиральной лестнице в замок.


Картографический кабинет моего деда расположен в высокой башне над морем. Свитки с картами хранятся в промасленных кожаных тубусах, запечатанных восковыми печатями с его вензелем. Семь узких окон пропускают свет, по крайней мере в те месяцы, когда ставни не закрывают, чтобы защититься от буйства стихий. За кабинетом присматривает штатный писец, он сидит здесь с рассвета до заката и готов открыть тубусы для любого, кому дозволено увидеть содержимое, и снова запечатать их, когда работа будет закончена.

— Тебе никогда не приходило в голову попросить другое помещение? — спросил я у писца, когда ветер, наверное, уже в двадцатый раз попытался утащить каргу.

Я битый час гонялся за документами по всему кабинету и уже готов был убивать. Почему Рэдмон до сих пор не схватил арбалет и не начал налить по людям из окон, непонятно. Я поймал карту, когда она уже почти слетела со стола, и придавил ее четырьмя пресс-папье, которые она недавно сбросила.

— Хорошая вентиляция — необходимое условие хранения пергамента, — сказал Рэдмон.

Он уставился на свои ноги и вертел перо в руке. Думаю, он боялся, как бы я в запальчивости не повредил вверенное ему имущество. А знай он меня получше — беспокоился бы за свое здоровье. Он был худ, узкоплеч и вполне мог бы вылететь в окно.

Я нашел холмы, уведенные сквозь кольцо, и отыскал, где мог находиться тот холм, над которым столь упорно зависала красная точка. Интересно, был ли там правда какой-то красный источник света, такой яркий, что я его увидел с темных небес? Впрочем, я заключил, что, коль скоро по мере приближения взгляда он не становился ярче, это была какая-то хитрая придумка, вроде воскового пятна на зеркале, которое не выходит из головы.

— И что это может означать? — спросил я, ткнув пальцем в символ региона. Я был более или менее уверен, что знаю ответ. В библиотеке моего отца на картах Анкрата мне попадались три похожих символа: Тень, Восточная Тьма, Шрам Кейна. Но, возможно, на юге они имели другие значения.

Рэдмон подошел к столу и склонился над картой.

— Земли обетованные.

— Обетованные?

— Земли нежити. Путникам там делать нечего.

Символы обозначали то же, что и в Анкрате. Они предупреждали о порче, оставшейся со времен войны Зодчих, пятнах от их ядов и тенях Дня Тысячи Солнц.

— А обет? — спросил я.

— Обет благородного Чена, разумеется. — Он казался удивленным. — Что, когда нежить уйдет, эти земли вернутся к человеку, их снова вспашут и засеют.

Рэдмон поправил на носу линзы для чтения в проволочной оправе и вернулся к своим конторским книгам на большом столе перед бесконечными рядами ячеек, забитых документами.

Я свернул свиток и взял его в руку, как жезл.

— Захвачу вот это — покажу лорду Роберту.

Рэдмон с болью смотрел, как я ухожу, словно я украл его единственного сына, чтобы тот служил мишенью для стрелковых упражнений.

— Буду беречь его, — сказал я.

Дядя мой обнаружился на конюшне. Он проводил там больше времени, чем где-либо еще, и, зная его сварливую жену, это можно было понять. От лошадей она чихала так сильно, что, казалось, глаза вылезали на лоб, по ее словам. Роберт обретал покой среди стойл, обсуждая родословные с конюшим и разглядывая поголовье. В замковых конюшнях у него было тридцать лошадей — все превосходных кровей, на них ездили его лучшие рыцари. Кавалерия квартировала отдельно от замковой стражи, в куда большей роскоши, как подобает людям титулованным.

— Что тебе известно об Иберико? — спросил я, подходя к нему мимо стойл.

— И тебе доброго вечера, юный Йорг.

Он покачал головой и потрепал по шее черного жеребца, высунувшего голову из денника.

— Мне нужно туда.

Он покачал головой — на этот раз подчеркнуто.

— Иберико — мертвая земля. Обетованная, но не дарованная. Ты туда не хочешь.

— Верно. Не хочу. Но мне туда надо. Так что скажешь?

Жеребец фыркнул и закатил глаз, словно демонстрируя раздражение Роберта.

— Скажу, что люди, которые проводят время в таких местах, болеют и умирают. Некоторых яд разъедает годами, других хватает на несколько недель или даже дней, у них выпадают зубы и волосы, их рвет кровью.

— Тогда я быстро.

За закрытым ртом сомнения пытались захватить мой язык.

— Там есть такие места, с виду ничем не примечательные, разве что совсем уж пустынные, где с человека кожа на ходу отваливается. — Дядя оттолкнул лошадь и шагнул ко мне. — Все, что там растет, искорежено, все, что живет, — противоестественно. Сомневаюсь, что в твоем случае необходимость превосходит риск.

— Ты прав, — сказал я. И он действительно был прав. Но когда это мир вот так просто делился на правильное и неправильное? Я дважды моргнул, красная точка смотрела на меня из темноты моих собственных век. — Я знаю, что ты прав, но я отнюдь не всегда склонен выбирать верный путь, дядя. Я исследователь. А тебя к чему-то такому не тянет?

Он почесал бороду, на обеспокоенном лице мелькнула ухмылка.

— Изучать что-то новое?

— Я должен рисковать по-глупому, пока молод, верно? Лучше сейчас, чем тогда, когда та маленькая девочка, что ты нашел для меня, вырастет и станет ожидать, что я буду содержать ее в шелках и роскоши. Если мои ошибки окажутся роковыми, найди ей другого мужа.

— Это не имеет никакого отношения к Миане. Тебе просто не следует этого делать, Йорг. Если бы я думал, что могу остановить тебя, сказал бы «нет» и приставил бы к тебе стражу.

Я поклонился, развернулся и ушел.

— Возьму мула. Не стоит рисковать хорошей кониной.

— О, в этом мы сходимся, — крикнул он мне вслед. — Не давай ему там пить стоячую воду.

Я вышел на свет. Холодный ветер с моря все еще бушевал во дворе, но солнце палило нещадно.

— Сначала загляни к источникам Каррод! — донесся до меня голос Роберта, когда я уже направился к себе.


— Каласади и Ибн Файед.

Имена казались экзотическими.

— Человек власти и властный человек. — Мой дед восседал на троне, где сидели графы Морроу, поколение за поколением, глядя на море.

Круг из стекла Зодчих, более крепкий, чем окружающие его стены, диаметром в три метра, показал нам Срединное море, которое пестрело белыми барашками волн, превращенное земным изгибом в лазурную бесконечность. За этой далью, за островами Корсаров, не дальше от нас, чем город Крат, лежал Рим и его владения.

Калиф Ибн Файед держал свой двор в сердце пустыни, но его корабли бороздили моря, руки мавров тянулись к этим землям, которые уже целую вечность переходили то к христианам, то к мусульманам. Матемаг Ибн Файеда Каласади, скорее всего, вернулся в тень трона калифа, дабы рассчитать оптимальное время для следующего удара и шансы на успех.

Далеко внизу волна ударила о скалу, но дрожь от нее не достигала комнаты, лишь мелкие капли усеивали стекло. Дважды в день туда отправляли мальчика-слугу с ведром и тряпкой, дабы ничто, кроме возраста, не затуманивало зрение моего деда.

— Четыре паруса, — сказал он.

Я видел лишь три. Торговое судно с красной кормой тяжело шло вдоль берега, чуть впереди — две рыбацкие лодки.

Дед заметил, что я нахмурился.

— Там, на горизонте.

Голос его и в старости остался мягким.

Мелькнуло что-то белое. Паруса какого-то судна дальнего плавания. Боевой корабль? Пиратский катер? Или плоскодонка из Египта, груженная сокровищами?

Я подошел ближе к окну, прижал ладонь к его холодной поверхности. Сколько веков назад оно было украдено и из каких руин? У Рэдмона в его продуваемой ветрами башне наверняка был свиток, хранящий эту тайну.

— Не могу допустить, чтобы они жили, — сказал я.

Калиф для меня — всего лишь имя, Каласади наполнял мои мысли. Человек чисел.

Дед рассмеялся, сделанная из китового уса спинка кресла поднималась над ним, словно брызги волны, ударившей об скалы.

— Ты собираешься затравить любого, кто тебя обидел, Йорг? Вообще любого? Как бы далеко он ни скрывался? Мне кажется, таким образом можно стать рабом случая, человеком, который вечно на охоте, которому некогда жить.

— Они с радостью посмотрели бы, как ты вопишь, умирая от яда. И твоя жена. И твой сын.

— И свалили бы вину на тебя.

Он широко зевнул, так, что челюсти хрустнули, и пробежал ладонями по колючей бороде.

— Яд — грязное оружие, — сказал я.

Не то чтобы я пренебрег им в Геллете. Мой взгляд на мир уравновешен, но равновесие неизменно в мою пользу.

— Мы играем в грязную игру, — кивнул дед, разглядывая меня окруженными морщинками глазами, так похожими на глаза моей матери.

Возможно, вовсе не яд так раздражал меня. Или попытка сокрушить меня — случайный порыв, и Ибн Файед тут вовсе ни при чем. Я вспомнил единственный раз, когда видел Каласади в том дворе, как он тогда оценивал и высчитывал возможности. Может, то отсутствие злых намерений придало всему личностную окраску; он представил меня набором чисел и подсчитывал шансы. Призрак Фекслера был сотворен, когда настоящего человека низвели до цифр. Мне, как оказалось, это не понравилось.

— Они посягнули на мою семью, — сказал я и пожал плечами. — Я создал королевство благодаря тому, что не оставлял подобное безнаказанным.

Дед посмотрел на меня. Солнечный свет струился из окна у него за спиной, обращая меня в тень. Что происходит за тем золотым кружочком, подумал я, какие расчеты? Мы все их делаем. Не так хладнокровно, как Каласади, но в любом случае это своего рода арифметика. Что он сотворил со мной, разбавив свое семя, отдав любимую дочь ненавистному Анкрату? Всего месяц назад для него это было лишь имя. Он не помнил ребенка, так что образ невинного дитяти не мог смягчить жестокий лик юного убийцы, стоявшего перед ним, — кровь от крови его.

— И как ты это сделаешь? Калиф Либы живет на земле, не похожей на нашу. Ты будешь там белым человеком среди людей другой расы. Чужак в стране чужой. Каждое твое движение будет бросаться в глаза с того самого момента, как ты ступишь на берег Африки. Ты не обретешь там друзей, лишь песок, болезни и смерть. Я был бы рад, если бы Ибн Файед и Каласади умерли. Файед — за то, что напал на меня в моем замке, Каласади — за предательство. Но если бы одинокий убийца, особенно одинокий белый убийца, мог это сделать, я бы направил его туда. Не в ответ на набеги Файеда — я человек чести и на войну отвечаю войной, — но в ответ на то, что он сам прислал убийцу.

Каждый, кто наделен честолюбием, должен молиться, чтобы тот, с кем он столкнулся, оказался человеком чести. Несмотря на то, что в тот момент мне было жаль деда, ничуть не меньше меня радовало, что хоть кто-то из моих предков был таким.

— Ты верно говоришь — это будет нелегко, граф Ганза, — поклонился я. — Может, подожду, пока это не станет просто, — разумеется, мне нужно многому научиться и о многом поразмыслить.

Дед принял решение. Я понял это по тому, что его лицо стало жестче. Не быть ему хорошим игроком в покер.

— Оставь Ибн Файеда и его тварей мне, Йорг. Они напали на меня и на моих людей в замке Морроу, я должен отомстить и отомщу.

Старик все просчитал. С одной стороны — жизнь неизвестного родича, запятнанного дурной кровью, с другой — возможность уничтожить врага. Вырос ли «неизвестный родич» в «сына Роуэн, ребенка моей дочери» и перевесил, или же он считал, что мои шансы на успех малы по сравнению с любыми притязаниями на родство, я не знал.

— Тогда я их оставлю, — снова поклонился я.

Солгать было нетрудно. Я предпочел поверить, что он видел во мне сына своей дочери.


Я снарядился, нагрузил мула мехами с водой и сушеным мясом. Плоды я мог найти по дороге: на Лошадином берегу в разгар лета стоит лишь руку протянуть, чтобы сорвать яблоко, абрикос, сливу, персик, грушу или даже апельсин. Я упаковал палатку, а то среди холмов у побережья едва ли можно найти тень, а без морских ветров земля просто раскаляется. Говорят, мавры удерживают южные королевства: Кадис, Кордобу, Морроу, Веннит, Андалус и даже Арамис. Для них нет большой разницы с пыльной Африкой.

— Значит, Иберико, верно?

Я затянул ремень под брюхом мула и поднял глаза.

— Солнышко! — ухмыльнулся я в ответ на его усмешку.

Несколько месяцев назад я так прозвал гвардейца после того, как он потратил немало усилий, дабы не дать мне войти в замок в тот первый день, когда я прибыл инкогнито.

— Я, понимаете, занимался своими делами, и тут вдруг подходит граф Ганза. «Грейсон, — говорит. Ему нравится знать всех своих людей по именам. — Грейсон, — говорит и кладет руку мне на плечо. — Юный король Йорг отправляется в путь, и я бы хотел, чтобы ты поехал с ним». Сказал, это называется «вызваться добровольно».

— Солнышко, я не уверен, что мне вообще нужна компания.

Я встал и похлопал мула по крупу. Крепкая животина, неказистая, но крепкая. Конюх сказал, что ему больше сорока лет, но возраст только пошел ему на пользу. Я подумал: хорошо, что в компании будет хоть один «старичок».

— Это в отместку за то, что заставил вас пить из лошадиной поилки? — сказал Солнышко.

Вид у него был унылый, и я вспомнил о брате Роу.

Я отмахнулся.

— Отчасти. — По правде говоря, я не знал, что мне назначили сопровождение, не говоря о том, кого именно. — В любом случае, тебе понравится. Даже холмы Иберико будут поинтереснее несения караула сутки напролет у Нижних ворот, не сомневайся.

Он сплюнул, чем еще больше напомнил мне Роу.

— Я страж стены, а не комнатный цветочек.

Он протянул руку, коричневую от солнца. У замковой стражи такого загара не бывает.

Я взял мула за поводья и направился к воротам. Солнышко пошел за мной. Его вьючная лошадь стояла у стен замка в тени оливы, нагруженная так, будто мы собирались пересечь Альпы.

Солнышко напустил на себя такой вид, будто ему вовсе не хотелось ехать, но мой мул превзошел его по этой части. Мне пришлось волочить его мимо лошадиной поилки. Я назвал его Упрямцем и подгонял палкой. В итоге мое упорство возобладало, но Упрямец по-прежнему крайне неохотно шел туда, куда я велел. Полагаю, в конечном счете он был самым разумным из нас.

5

Пятью годами ранее


Замок Морроу, как и Логово, стоит в стороне от главного города. Оба замка расположены так, чтобы защищать своих обитателей. В Войне Сотни завоевание королевств — вопрос алчности. Сотня хочет, чтобы их новые земли были богаты и плодородны, населены множеством налогоплательщиков и рекрутов. Атаки направлены в основном на уничтожение местных правителей, чтобы агрессор мог захватить трон и беспрепятственно получить королевство. Войны на истощение, в которых гибнут крестьяне, горят города, уничтожаются урожаи, распространены меньше и случаются, как правило, когда противники равны и оба стремятся получить преимущество, необходимое для нападения на вражеские замки.

Город Альбасит находится на плодородной равнине милях в пятидесяти вглубь материка от замка Морроу. Солнышку и мне понадобилось дня три, чтобы преодолеть это расстояние, — в первый день мы выехали поздно, да и часто останавливались, дабы вести переговоры с Упрямцем при помощи палки. Река Юкка питает окрестные пахотные земли. Мы приблизились к городу по Прибрежной дороге, которая последние несколько миль идет по берегу реки мимо всевозможных фруктовых садов, через виноградники, мимо склонов, поросших оливами. Повернув к воротам Альбасита, мы проехали мимо полей, засаженных помидорами, перцем, бобами, луком, капустой, картофелем — еды достаточно, чтобы накормить целый мир.

Стены и башни Альбасита сияли под южным солнцем.

— На этом фоне Годд выглядит сущей помойкой, — сказал я.

— Что выглядит?

— Столица Высокогорья Ренар. Вообще-то единственный тамошний город. И даже сам по себе не очень большой.

— Высокогорья Ренар?

— Да ты специально меня достаешь.

Не думаю, что это и правда было так. Он заморгал и отвернулся от башен Альбасита.

— А, тот самый город Гудд, простите.

Солнышко нечасто вспоминал, что я вообще-то в некотором роде король, и вид у него при этом был неизменно удивленный.

— Годд!

Стражи у городских ворот пропустили нас безо всяких расспросов. Я редко вспоминал о том, что Солнышко — Грейсон Безземельный, королевский гвардеец при дворе графа Ганзы.

На фоне Альбасита не только Годд выглядел захудалой деревушкой — сам Крат казался невзрачным. Мавры правили Альбаситом уже много поколений, и это было заметно во всем — от больших каменных залов, где стояла дедовская кавалерия, до высоких башен, с которых виднелся источник его богатства, раскрашенный в разные оттенки зеленого. Я так и сделал — заплатил медную монетку и поднялся по винтовой лестнице на башню Файеда — общественное здание в центре огромной площади перед новым собором. Солнышко остался на первом этаже приглядывать за лошадьми в тени башни.

Даже в сотне метров над раскаленной брусчаткой было жарко, как в печке. Ветер, обдувающий минарет, сам по себе стоил медной монетки. Без медленных зеленых вод Юкки эти поля превратились бы в пустыню. Зелень уступала место выжженному коричневому — земля поднималась, и виднелись первые приступы холмов Иберико на севере. Их цвет, казалось, окрашивал даже воздух, делая его грязно-желтым у линии горизонта.

Я оперся ладонями о подоконник и выглянул: где же там Солнышко? Город простирался во всех направлениях — широкие прямые улицы, высокие беленые дома. На западе — богатые особняки, на востоке — низенькие домишки и узкие проулки бедных кварталов. Подданные моего деда жили при его мирном правлении: знать плела интриги, купцы торговали, кузнецы, дубильщики кож и мясники трудились в поте лица, шлюхи на спине, девы на коленях, прачки таскали тяжелые корзины с бельем на прибрежные луга, где всадники тренировали лошадей, — кипела жизнь, древний сложный танец со множеством участников. Быстро, быстро, медленно.

Оставить это все и вернуться по старинке к ядам, рисковать тем, чего я добился для народа Геллета, не имело смысла. И все же я собирался это сделать. Не из-за пустоты внутри меня, не из-за груза медной шкатулки, хранящей отнятое у меня, не ради древней магии и ее мощи — лишь для того, чтобы постичь, а не просто скользить по поверхности мира. Я хотел больше того, что мог увидеть с башни, как бы она ни была высока, и даже больше того, что видели глаза Зодчих, смотрящие с небес.

Возможно, я просто хотел узнать, чего именно я желал. Может, я взрослел.

Я медленно спустился с башни, погруженный в мысли. Знаком подозвал к себе Солнышко и велел ему отвести меня в Дом Правительницы.

— Им не захочется, чтобы такие вот… — Он оглянулся на меня, посмотрел на дорогой плащ и посеребренную кирасу. — Ой!

Вспомнив, что я король, пусть и король страны, о которой он едва знает, он зашагал вперед.

Мы прошли мимо собора, самого прекрасного из всех, что мне доводилось видеть, каменного кружева, устремившегося в синее небо. Святые взирали на меня из ниш и галерей. Я чувствовал их неодобрение, будто они поворачиваются и смотрят нам вслед. На паперти была целая толпа, привлеченная, возможно, прохладой огромного зала. Мы с Солнышком локтями проложили себе дорогу, отталкивая то священника, то монаха, попавшегося на пути.

К дверям Дома Правительницы я добрался, обливаясь потом. Я бы разделся до пояса и погрузил все на Упрямца, но это могло произвести плохое впечатление. Стражи впустили нас, мальчик забрал вьючных животных, и мы расселись в креслах с бархатными подушками, когда лакей, несуразно разодетый в шелка и кружево, пошел объявить Владыке о нашем прибытии.

Вернулся он несколько минут спустя и, вежливо прокашлявшись, дал понять, что мне не худо бы поставить на место большую изукрашенную вазу, которую я разглядывал, и следовать за ним. Когда мне нечем занять руки, они сами находят, чем заняться — как правило, тем, чем не надо бы. Я выпустил вазу из рук, поймал буквально в паре сантиметров от пола и поставил. Вежливое покашливание вызывает у меня желание закашляться совсем по другой причине. Я предоставил Солнышку вернуть украшение интерьера на положенное место в нишу и последовал за слугой.

Короткий коридор привел нас к дверям приемной. Как и в аванзале, здесь все было украшено геометрическими узорами, синими, белыми и черными, невыносимо сложными. Каласади бы понравилось: даже матемаг не сразу бы разгадал все тайны узоров. В высокие окна задувал ветерок, принося облегчение от дневной жары.

Лакей постучал три раза небольшим жезлом, который, похоже, таскал с собой лишь для этой цели. Пауза — и мы вошли.

При виде помещения у меня перехватило дыхание от сложности деталей и почти аскетичной, но величавой красоты, архитектуры чисел, отличавшейся от готических залов моей родины и скучных будок, оставленных Зодчими. Правительница сидела в глубине зала в кресле из черного дерева с высокой спинкой. Кроме двух гвардейцев у дверей и писаря за небольшим столиком рядом с троном, в длинном зале никого не было, и звуки моих шагов эхом раздались в пространстве.

Она подняла глаза от свитка, когда я преодолевал последние метры, — сгорбленная старая женщина с блестящими черными глазами, похожая на седую потрепанную ворону.

— Достопочтенный Йорг Анкрат, король Высокогорья Ренар. Внук графа Ганзы.

Она представила меня самой себе.

Я едва заметно поклонился, сообразно ее рангу, и ответил, как предписывал местный обычай:

— У вас есть на то право, мадам.

— Для нас честь приветствовать тебя в Альбасите, король Йорг, — сказала она тонкими сухими губами, и писарь все записал на пергаменте.

— Прекрасный город. Если бы я мог, забрал бы его с собой.

Снова заскрипело перо — мои слова с невероятной скоростью уходили в историю.

— Каковы ваши планы, король Йорг? Надеюсь, мы сможем уговорить вас остаться? Двух дней будет достаточно, чтобы подготовить официальный прием в вашу честь. Многие местные купцы будут биться за право говорить с вами, и наша знать начнет состязаться за возможность принимать вас у себя, хотя вы, насколько я знаю, уже обещаны Миане из Веннита. И, разумеется, кардинал Энком пригласит вас на мессу.

Я с удовольствием не стал дожидаться, пока писарь закончит, но поборол искушение начинить свой ответ редкими сложными словами и шумами, чтобы усложнить ему задачу.

— Возможно, когда я вернусь, Правительница. Сначала я намереваюсь посетить холмы Иберико. У меня есть дела в землях обетованных: в королевстве моего отца есть несколько районов, где еще пылает Огонь Тысячи Солнц.

Я услышал, как перо дрогнуло. Однако старуха и глазом не моргнула.

Огонь, что сжигает обетованные земли, невидим и не дает тепла, король Йорг, но плоть он не щадит. О таких местах лучше узнавать, не выходя из библиотеки.

Она не стала говорить о том, чтобы отложить поездку, пока ее знать и купцы не насытятся мной. Коль скоро я отправлялся в холмы Иберико, эти усилия были бы напрасны — деньги, выброшенные в могилу, как говорят в этих краях.

— Хорошо начинать путешествие в библиотеке, Владыка. Вообще-то я пришел к вам с надеждой, что в одной из библиотек Альбасита можно найти карту холмов Иберико поприличнее той, что я срисовал со свитков своего деда. Я бы счел великой честью, если бы мне предоставили такую карту…

Интересно, каким она меня видела, насколько юным с моими доспехами и самонадеянностью. На расстоянии пропасть менее заметна. Из глубины ее лет я, наверное, выглядел сущим ребенком, малышом, бегающим по краю обрыва, не задумываясь о последствиях.

— Я бы посоветовала не только начать, но и закончить это путешествие среди свитков, король Йорг. — Она заворочалась в кресле — наверняка суставы беспокоили. — Но когда старость говорит с юностью, ее не слышат. Когда планируете уезжать?

— На рассвете, Правительница.

— Я пошлю своего писаря отыскать карту, и с первыми лучами солнца вам ее передадут у Северных ворот.

— Благодарю вас. — Я склонил голову. — Надеюсь, на банкете по возвращении у меня будет что рассказать вам.

Она отослала меня, нетерпеливо махнув рукой, не ожидая увидеть снова.

6

Пятью годами ранее


Мы с Солнышком вышли из Северных ворот в серых сумерках, простирающихся над миром перед рассветом. Улицы кишели людьми. Летом Лошадиный берег раскаляется, и только в ранние утренние часы бывает полегче. К полудню местные укрываются за белыми стенами, под терракотовой черепицей, и спят, покуда солнце не покинет зенит.

На улицах, ведущих к воротам, и лежащей перед ними обширной площади уже кипела жизнь. Двери таверн были открыты, люди заносили внутрь на плечах бочонки и скатывали их в погреба по доскам. Женщины с серыми лицами черпали ведрами грязь из канав. Мы прошли мимо кузницы с открытыми дверями, чтобы прохожие видели, как там работают, и захотели купить то, что было сделано с таким трудом. Над горном согнулся паренек, раздувая огонь, погасший за ночь.

— А могли бы еще спать. — Солнышко дернул коня, пытавшегося до чего-то дотянуться.

Крик заставил нас снова обратить внимание на кузницу, мимо которой мы уже прошли. Мальчишка-подмастерье лежал на улице. Он пытался подняться с мостовой, его лицо было исцарапано, голова тряслась. Кузнец вышел из мастерской и пнул его так, что тот аж взлетел. Воздух со свистом вырвался из его легких. Грязные волосы мальчишки были светлыми, почти золотыми — редкость на дальнем юге.

— Ставлю на здоровяка, — сказал я.

У моего брата Уилла были такие волосы.

— Ага, этот и правда здоровяк, — кивнул Солнышко.

На кузнеце были только кожаный передник от плеча до колена и подвязанные веревкой штаны, мышцы рук блестели. Работа тяжелым молотом от рассвета до заката явно способствует поддержанию формы.

Ребенок лежал на спине, подняв одну руку, слишком запыхавшийся, чтобы стонать, из угла губ стекала струйка крови. Я подумал, что ему, наверное, лет восемь, ну самое большее — девять.

— Я что, пинками должен в тебя все вколачивать?

Кузнец не кричал, но у него был голос человека, привыкшего заглушать звук наковальни. Он пнул голову мальчишки, и тот перекатился по земле. Теперь сапог кузнеца и волосы паренька покрылись кровью.

— Проклятье. — Солнышко покачал головой.

Кузнец приближался.

— Надо это прекратить, — произнес Солнышко, но было видно, что он не горит желанием помочь.

Что-то в лице кузнеца напоминало мне о Райке, а это не тот человек, на пути у которого стоит вставать.

— Мальчишек пинают каждый день, — сказал я. — Дети умирают каждый день.

Некоторым даже голову об мостовую разбивают.

Нависая над скорчившимся от боли мальчиком, кузнец подался назад, чтобы снова замахнуться, помедлил, принимая решение. Он поднял сапог, чтобы вышибить дух из мальчишки. Возможно, счел того непригодным и решил от него избавиться.

— Они не каждый день умирают на глазах у гвардейцев графа Ганзы. Граф бы такого не допустил. — Но Солнышко не двинулся с места, лишь крикнул: — Эй, кузнец, прекрати!

Тот замер, каблук его завис в нескольких сантиметрах от головы парнишки.

— Я уже подбирал бродяжек, и все они умерли, — сказал я с горечью.

Я видел кровь в золотых кудрях и чувствовал, как держат, не отпуская, тернии. Я выучил этот урок смолоду, страшный урок, полученный в крови и под дождем. Путь к вратам Империи лежал у меня за спиной. Человек, которого отвлекают от этого пути бродяги, который взваливает на себя чужие беды, никогда не будет восседать на высшем престоле. Оррин из Арроу мог спасти детей, но они не спасли бы его.

— Это уличный оборвыш, — сказал кузнец. — Дурак необучаемый. Я месяц кормил его. Держал у себя в доме. Он принадлежит мне.

И он тяжело опустил сапог.

Кожа громко ударила по камню. Мальчишка перекатился, но подняться у него не было сил. Кузнец выругался — его ор заглушил мое собственное ругательство — ожог, пересекавший мое лицо от подбородка до лба, словно след от раскаленной ладони, пульсировал болью, как в тот самый первый миг. Мне говорили, что голос совести тихо звучит на задворках разума, и для кого-то он звучит ясно, а для кого-то не очень, так что им нетрудно пренебречь. Но я ни разу не слышал, чтобы он обжигал лицо, заставляя страдать от боли. Но, как бы то ни было, я не люблю, чтобы мне указывали, что делать, и тем более подталкивали. Возможно, я счел Упрямца родственной душой, ибо столь же скверно разбирался, куда идти, даже в тех редких случаях, когда был готов прислушаться к собственной совести.

Солнышко проскочил мимо меня, направляясь к кузнецу. Он даже не обнажил меч.

— Покупаю его у тебя! — крикнул я.

Солнышко уже был почти у цели, и я прикинул, что кузнец руки ему переломает, прежде чем этот идиот успеет взяться за оружие.

Кузнец замер, Солнышко тоже, причем последний — со вздохом облегчения, и боль моя стихла. Кузнец пялился на мою посеребренную кирасу, на покрой моего плаща и, вероятно, думал, что моральное удовлетворение, может, и не стоит содержимого моего кошелька.

— Сколько даешь?

— Давай состязаться — как пожелаешь. Выиграешь — отдам вот это за мальчишку. — Я поднял двумя пальцами на уровень глаз золотой дукет. — Проиграешь — не получишь ничего.

И я ловко убрал монету.

Он нахмурился. Парнишка сумел-таки перекатиться еще раз и прижался к стене седельной лавки на другой стороне улицы.

— Может, проверим, кто дольше продержит раскаленное железо?

Он нахмурился сильнее, так что над черной полосой бровей сморщился лоб.

— Сила, — сказал он. — Кто дольше продержит наковальню над головой?

Я посмотрел на наковальню, стоявшую в глубине кузницы. Весила она, наверное, как двое взрослых мужчин.

— Какие правила?

— Никаких правил! — Он расхохотался и поиграл могучими бицепсами. Если цирк Тэпрута когда-нибудь приедет в Альбасит, великий Рональдо будет впечатлен. — Сила! Вот и все правила.

— Тогда покажи мне, как это делается.

Я вошел в кузницу. Отблески огня в горне и двух коптящих лампах давали достаточно света, чтобы не наткнуться на скамейку или ведро. Здесь приятно пахло углем, железом и потом. Я вспомнил Норвуд, Маббертон и дюжину других сражений.

Кузнец последовал за мной. Я коснулся его груди, когда он проходил мимо.

— Имя?

— Йонас.

Он обогнул наковальню. Я покосился на потолок — с балок свисали инструменты. Ему как раз хватало места, а мне так и вовсе предостаточно — я был где-то на ладонь ниже.

Солнышко встал у меня за спиной.

— Мальчишка еще жив, верно? Я не стану уродоваться за труп.

— Жив, жив, хотя едва ли здоров.

Йонас присел, обхватил одной ручищей горн, а другой — наковальню.

— Ты уже делал это прежде, — ухмыльнулся я.

— Да. — Он осклабился. — Уже чую вкус твоего золота, мальчик.

Он напрягся, готовясь рывком поднять наковальню. Вот тут я и ударил его молотом, который взял с ближайшей скамьи. Я попал в висок, рядом с глазом. Звук был похож на тот, с которым он пнул ребенка. Молот опустился, залитый кровью, и Йонас рухнул на наковальню.

— Что? — спросил Солнышко, будто не мог чего-то разглядеть впотьмах.

Я пожал плечами.

— Никаких правил. Ты же слышал.


Мы оставили их обоих лежать в крови. Огонь и так обглодал мне лицо, хватит уже, и даже если мальчик мог ходить, взять его с собой в Иберико было бы более жестоко, чем оставить еще на месяц у Йонаса. По крайней мере, он смог сесть и оглядеться, то есть всяко был в лучшем состоянии, чем его хозяин.

Мы повернули за угол, прошагали по улице и оказались на площади. Пришлось проталкиваться мимо помощников пекарей с подносами хлеба на головах, груженых телег, содержимое которых вот-вот должны были разложить на прилавках по обе стороны надвратных башен. Здесь кипела жизнь: поздно приехавшие торговцы спешили установить столики и навесы, горожане бойко покупали, монеты звенели в их кошельках, взгляды метались, высматривая выгодные сделки в предрассветных сумерках.

— Нам повезет, если удастся найти человека Правительницы в этой толчее.

Солнышко попытался ухватить булку с лотка и промахнулся.

— Не теряй веры, мужик. Насколько трудно разглядеть короля?

Я забросил поводья Упрямца к нему на седло и пробежал пальцами обеих рук по волосам, разбросав их по плечам и спине.

Мы подошли к воротам. Над нами поднималась к бледному небу гладкая стена. Копыта стучали по мостовой — мы провели своих животных через темный тоннель ворог длиной в десять метров.

— Я поеду с тобой.

Голос из черных теней у выхода.

— Вот видишь, Солнышко, нас опознали.

Я повернул голову и ухмыльнулся. Свет с востока очерчивал его лицо.

Кто-то вышел из тени и приблизился к нам черным пятном. Женщина.

Она подъехала ближе на высоком вороном жеребце, завернутая в темный плащ, словно боялась замерзнуть.

— Вы привезли нам карту? — Я протянул руку.

— Я и есть карта.

Я различил изгиб ее улыбки.

— Как вы нас узнали?

Я снова взялся за поводья.

Она промолчала, лишь коснулась пальцами щеки. Мои шрамы на миг полыхнули, очередной отголосок пламени Гога — совершенно точно, я ведь уже давно забыл, как краснеть.

Солнышко прикусил язык, но я почувствовал, что он прямо-таки источает самодовольство у меня за спиной.

— Я Достопочтенный Йорг Анкрат, король земель, о которых вы никогда не слышали. Вон тот ухмыляющийся идиот — Грейсон Безземельный, побочный отпрыск какого-то почтенного рода, коему принадлежит несколько пыльных акров на Лошадином берегу, пригодных, чтобы камни выращивать. Можешь называть меня Йоргом, а его — Солнышком. И мы путешествуем пешком.

— Лейша. Одна шестнадцатая оравы внуков Правительницы.

— Ее внучка? Удивлен. Мне показалось, Правительница не ожидала, что мы вернемся.

Похоже, Лейша не собиралась отвечать — она проехала сотню ярдов рядом с нами в полном молчании, пока мы вели своих животин прочь от города.

— Уверена, что моя бабушка правильно оценила экспедицию и вряд ли усомнится в своем решении.

Я все еще не мог разглядеть ее в складках плаща, но что-то в том, как она держалась, подсказывало: она хороша собой, возможно, даже красива.

— Так зачем она послала вас, леди Лейша? — спросил Солнышко.

Он нарушил молчание — а я ожидал, что это сделает она. Часто отсутствие вопроса подсказывает ответ, иногда на вопрос, который вам и не пришло бы в голову задать.

— Она не посылала меня — я сама решила поехать. В любом случае, она не будет уж очень скучать по мне. Внуков у нее предостаточно, и я отнюдь не любимица.

Надолго повисла тишина, которую никто не решался нарушить. Лейша спешилась и вела коня за поводья поодаль от нас.

Рассвело, серая мгла потихоньку рассеялась, и небо на востоке засияло обещанием нового дня. Наконец первый блестящий кусочек солнца показался над горизонтом, отбрасывая длинные тени в нашу сторону. Я посмотрел на Лейшу и онемел, когда она коснулась щеки, чтобы показать на мои шрамы. У нее все лицо было обожжено так, как моя рана. Кожа словно расплавилась, напоминая застывшие потеки горной породы. Ожоги изумили меня, но еще больше удивило то, что она с ними выжила. Она поймала мой взгляд. Глаза у нее были ярко-синие.

— Вы все еще уверены, что хотите отправиться в Иберико?

Она откинула капюшон. Огонь уничтожил волосы, голый череп пестрел белым, бежевым и болезненно-розовым, на месте ушей зияли дыры.

— Будь я проклят, если хочу, — выдохнул Солнышко.

Я протянул руку и забрал у нее поводья. Мы остановились. Упрямец стоял рядом с ее конем, Солнышко — в нескольких метрах от нас и оглядывался назад.

— Но почему вам так хочется вернуться туда, леди? — спросил я. — Зачем, вам же уже там крепко досталось.

— Возможно, теперь мне нечего терять.

Губы ее походили на толстые хрящи. Она не отвела взгляд.

Я на секунду прикрыл глаза, и на фоне внутренней стороны век мигнула красная точка. Крошечная красная точка Фекслера, что вела меня все это время.

— Но что привело вас туда в первый раз? Вы надеялись найти богатство в руинах или вернуться в Альбасит великим и знаменитым исследователем? — Я помотал головой. — Не думаю. Скверный выбор, особенно для отпрыска семьи Правительницы. Думаю, вас позвали туда тайны. Вам были нужны ответы. Узнать, что там спрятали Зодчие, верно?

И тут она отвернулась и сплюнула по-мужски.

— Я не нашла ответов.

— Но это не значит, что там их нет. — Я наклонился к ней. Она отпрянула, не ожидая подобной близости. Я обхватил ладонью ее лысый затылок, кожа неприятно бугрилась под пальцами. — Это не значит, что задавать вопросы — не самая правильная вещь, которую могут сделать люди вроде нас. — Я притянул ее ближе, намного ближе, преодолевая сопротивление. Она была высокой для женщины. — Мы не можем поддаться страху. Жизнь в таких стенах — всего лишь медленная смерть. — Теперь я говорил шепотом, наклонившись так, что наши лица были совсем близко. Я ожидал почувствовать запах гари, но от нее не пахло — ни потом, ни духами, ничем. — Давайте отправимся туда и плюнем в глаз любому, кто скажет, что древнее знание запретно для нас, а?

Я поцеловал ее в щеку, потому что боялся сделать это: иногда меня останавливает здравомыслие, но не страх — черт, вот этого не бывает, уж точно.

Лейша отпрянула.

— Ты всего лишь ребенок. Ты не знаешь, о чем говоришь.

Но по голосу чувствовалось: едва ли она недовольна.


Мы ехали до полудня и укрылись от солнца в тени оливковой рощи. Жена фермера оказалась достаточно предприимчивой, чтобы прервать свою сиесту, взобраться по косогору и предложить нам вино, сыр и жесткий румяный хлеб с травами. Старая женщина торопливо перекрестилась, увидев Лейшу, но ей хватило милосердия не пялиться. Мы принялись за еду и отослали ее назад с пустой корзиной и горстью медяков, за которые можно было получить вдвое больше еды в хорошей таверне.

— Расскажите мне о маврах, — сказал я, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Я облизал пальцы. Сыр был одновременно мягкий и зернистый, пахнувший не слишком аппетитно, но на вкус — приятный, острый.

— О каких? — спросила Лейша.

Она растянулась на пыльной земле, положив голову на сложенный плащ, в тени дерева и, казалось, спала.

Вопрос был по делу. В Альбасите я видел по меньшей мере дюжину мавров в белых одеяниях, почти все прикрывались капюшонами бурнусов, некоторые торговали, другие просто заехали по делам.

— Расскажите мне о калифе Либы.

Вроде бы с этого и стоило начать.

— Ибн Файед, — пробормотал Солнышко. — Шин в заднице вашего деда.

— На него работает много таких, как Каласади? — спросил я.

— Матемагов? Нет.

— Таких вообще немного, — сказала Лейша. — И в любом случае они не работают на хозяев. Они следуют своим путем. Таким людям немного нужно.

— Не золота ли? — спросил я.

Лейша подняла искалеченную голову, посмотрела на меня, села, прислонившись к стволу.

— Их интересуют лишь диковины. Чудеса вроде тех, что мы можем найти в Иберико, но, вероятно, и просто старые свитки времен Зодчих, способы вычисления, древняя мудрость, то, что едва ли когда-либо могло бы быть записано на сколь-нибудь прочном материале или прочитано нами.

— А Ибн Файед водит корабли к Лошадиному берегу, чтобы грабить и обосновываться там, или это наказание за то, что он не послушал пророка мавров?

Я смотрел на это так же, как мои дед и дядя, но неплохо узнать и другие точки зрения.

— Его народ хочет вернуться, — сказала Лейша.

Вот это уже что-то новое. Внучка Правительницы черпала свою мудрость из всей книги, а не со случайной страницы.

— Вернуться?

Я предполагал, что мавры стоят за многим, что происходит в Альбасите, но никто не горел желанием признать это.

— Калифы правили здесь столько же лет, сколько и короли. До Зодчих и после них. Сейчас писари называют их захватчиками, поджигателями, язычниками, но во всем, чем мы гордимся, есть частица мавританского ума.

— А ты не только красотка, — сказал я.

Это она прочла сама — не такого она придерживалась мнения, чтобы его можно было основывать на том, чему без опаски учили другие. Церковь крепко держала королевства Лошадиного берега и Западной Порты: еще чуть-чуть — и задушила бы. Священники были невысокого мнения о язычниках, а так далеко к югу не соглашаться с человеком в рясе, скажем так, небезопасно. В каждом городе церковный служка прилежно переписывал историю — но они не могли изменить то, что было выбито на камне.

Лейша не обиделась — или, по крайней мере, эмоции не отразились на изуродованном шрамами лице.

Мы какое-то время лежали тихо. Почти ни звука, лишь далекий звон козьего колокольчика. Уж не знаю, что это животине не лежалось в тени. Жара окутала нас, словно одеяло, двигаться не хотелось вообще.

— Ты не торопился спасти того мальчишку, Йорг, — произнес Солнышко.

Я думал, что он уже четверть часа как спит, но, как оказалось, он мысленно проигрывал утренние события.

— Я не спасал его. Я спас тебя. С тебя хоть какой-то толк.

— Ты бы позволил ему умереть?

Судя по голосу, Солнышко это не на шутку беспокоило.

— Да, — сказал я. — Для меня он никто.

Золотые кудри и кровь — этот образ стоял у меня перед глазами. Я открыл их и сел. Они разбили Уильяму голову об мостовую — схватили его за ноги и ударили головой о камни. Это случилось. А мир жил себе дальше. И так я узнал, что все бессмысленно.

— Я не мог допустить, чтобы это случилось у меня на глазах, — сказал Солнышко. — Нельзя забить ребенка до смерти на глазах у гвардейца графа Ганзы.

— Ты вышел вперед сам или ради моего деда?

— Это был мой долг.

Я выудил со дна корзины оставшуюся оливку. Плотная мякоть поддалась, теплый многогранный вкус заполнил рот.

— А если бы это не было твоим долгом, ты бы не вступился?

Солнышко помедлил с ответом.

— Если бы он не был таким, мать его, здоровым, то да.

— Потому что ты не мог на это смотреть?

— Да.

— Не живи полумерами, Грейсон. — Я закатал пыльный рукав и показал шрамы от кривых шипов — бледные знаки на загорелой коже. — Я слышал, как-то священник говорил о спасении. Он убеждал нас, что если мы не можем спасти всех от их грехов, это не повод не пытаться спасти тех, кто рядом с нами. Священники — они такие. Готовы сдаться в минуту. Лезут из кожи вон, чтобы признать свою уязвимость, словно это добродетель такая. — Я выплюнул косточку от оливки. — Либо дети достойны спасения просто потому, что это дети, либо они не достойны спасения. Не позволяй управлять собой случайности, которая что-то сует тебе прямо под нос, а что-то прячет. Если их стоит спасать, спаси их всех, найди, защити, сделай это делом своей жизни. Если нет, сверни на другую улицу, чтобы не видеть того, кого ты мог увидеть, отвернись, закрой глаза ладонью. И все, нет проблемы.

— Ты бы спас их всех, да? — тихо произнесла Лейша с другой стороны.

— Я знаю человека, который пытается это сделать, — сказал я. — И если бы я не учился лучше, тогда да, я бы спас их всех. Никаких полумер. Некоторые вещи нельзя делать наполовину. Нельзя наполовину любить кого-то. Нельзя наполовину предавать, наполовину жить.

Молчание. Даже коза уснула.

Прохлада удерживала нас, пока тени не стали удлиняться и белое солнечное пекло немного не спало.

Вечером мы снова двинулись в путь. Ночь застала нас в лагере в сухой долине в десяти милях к северу, под крышей из звезд, со стрекотом насекомых в качестве серенады. Рощи оливковых деревьев и пробковых дубов остались далеко позади. В этих долинах ничего не росло, кроме безжалостных колючек, прозописа и креозотовых кустов, отчего в ночном воздухе стоял сильный запах, но разжечь костер было не из чего. Мы ели черствый хлеб, яблоки, апельсины с базара в Альбасите и запивали из кувшина темным, почти черным вином.

Я лежал в ночи и смотрел, как кружатся звезды, прислушивался к ржанию лошадей, к тому, как то и дело всхрапывает и топает Упрямец и храпит Солнышко. Время от времени Лейша всхлипывала во сне — тихо, но словно от сильной боли. И над всем этим висел безжалостный оркестр насекомых, накатывая волнами, словно с закатом солнца на нас опустился океан. В одной руке у меня была медная шкатулка, другой я касался земли, поскрипывающей под пальцами. Завтра снова пойдем пешком. Казалось, что идти — правильное решение, не только потому, что не стоит тащить хороших лошадей на отравленные земли. Некоторые путешествия требуют другой перспективы. Мили значат больше, если пройти их шаг за шагом и почувствовать, как земля меняется под ногами.

Наконец я закрыл глаза и позволил множеству звезд отступить перед единственной, красной. Одна звезда привела мудрецов к колыбели в Вифлееме. Интересно, последовали ли бы они за звездой Фекслера?

7 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

Шесть лет назад


Поражение в Болотах Кантанлонии


Запах земли, красной, крошащейся в руке, просто так, напоминает, что ты дома. Солнце, обратившее дитя в своевольного юношу, проходит дугой от малинового рассвета к малиновому закату. В темноте рычат львы.

— Это не твое место, женщина.

Она хочет, чтобы это было ее место. Сила его желания привлекла ее сюда, к нему, едущему прочь.

— Иди домой.

Низкий властный голос. Все, что он говорит, кажется мудрым.

— Я знаю, почему ты ему понравился, — говорит она. У нее нет дома.

— Тебе он тоже нравится, но ты слишком сломлена, чтобы знать, что с этим делать.

— Не смей жалеть меня, Кашта.

Гнев, который, как ей казалось, перегорел, вспыхивает вновь. Красная почва, белое солнце, низкие домишки кажутся все дальше.

— Мое имя — не твое, чтобы баловаться с ним, Челла. Возвращайся.

— Не приказывай мне, нубанец. Я снова могла бы сделать тебя своим рабом. Своей игрушкой.

Теперь его мир — яркое пятно на краю ее поля зрения, сверкающая красота не дает разглядеть детали.

— Я больше не там, женщина. Я здесь. В круге барабанов, в тени хижины, в отпечатке львиной лапы.

С каждым словом тише и ниже.


Челла подняла лицо от вонючей грязи и сплюнула жижу. Ее руки исчезали в болоте до локтей, с тела капала густая слизь. Она снова сплюнула, соскребая зубами грязь с языка.

— Йорг Анкрат!

Сеть некромантии, которой она оплетала болото месяц за месяцем, пока та не проникла в каждую засасывающую лужицу, глубоко-глубоко в трясину, достигая древнейших болотных мертвецов, теперь лежала клочьями, теряя по капле силу, снова испорченная жизнями лягушек, червей и птиц. Челла поняла, что тонет, и собрала оставшиеся силы, чтобы выползти на более твердую почву, на низкую кочку, поднимающуюся из грязи.

Небо, хранящее воспоминание о синеве, поблекло, словно его слишком надолго оставили на солнце. Она лежала на спине, чувствуя тысячи уколов, бокам было слишком холодно, лицу слишком жарко. Стон. Боль. Когда некромант израсходовал слишком много сил, когда смерть выжгла все, лишь боль может заполнить пустоту. В конце концов, это и есть жизнь. Боль.

— А, чтоб его. — Челла лежала, тяжело дыша, чувствуя себя более живой, чем когда-либо за последние несколько десятилетий, пока бродила по окраинам мертвых земель. Ее зубы скрежетали друг о друга, мышцы закаменели, боль омывала волнами. — Чтоб его.

Ворона смотрела на нее, черная, блестящая, сидя на камне на верхушке кочки.

Ворона заговорила — хриплое карканье, обретающее смысл секунда за секундой.

— Не боль возвращения отделяет некроманта от жизни, совсем не она, — покуда он может уйти, не отпуская ее. Это воспоминания.

Слова срывались с вороньего клюва, но принадлежали ее брату, который много лет назад, начиная учить ее, искушал стать одной из них, Присягнувших смерти. В минуты сожаления она винила его, словно он развратил ее, словно лишь слова отделяли ее от того, что было правильным. Однако Йорг Анкрат положил конец разговорам ее брата. Обезглавил его у подножья горы Хонас, съел его сердце, унес с собой часть его силы.

— Улетай, ворона, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Но воспоминания просочились под веки, как гной из раны, выступающий под нажимом пальцев.

Ворона смотрела на нее. Под ее тощими цепкими лапами камень был покрыт лишайником, тускло-оранжевыми и бледно-зелеными, словно болезненными, пятнами. Птица смотрела в прищуренные глаза Челлы своими черными блестящими глазами.

— Ни один некромант по-настоящему не знает, что его ждет, когда он пройдет по серой дороге в земли мертвых. — Она каркнула, быстро и резко, как и должны каркать вороны, прежде чем снова заговорить голосом ее брата. — У каждого из них своя причина, часто ужасная, от которой других людей выворачивает, но, что бы их ни вело, каким бы странным и холодным ни был их ум, они не знают, во что ввязались. Если бы это можно было объяснить им заранее, показать на грязной холстине, никто, даже худший из них, не сделал бы первый шаг.

Он не лгал. Он говорил чистую правду. Но слова — это всего лишь слова, и они редко сбивают человека с пути, если он сам не хочет того.

— Я последовал за тобой, Челла. Я принял твой путь.

Она вспомнила его лицо, лицо своего брата, в тот год, когда они оба были детьми. Счастливый год.

— Нет! — Лучше уж боль, чем это. Она старалась не думать, превратить свой ум в камень, не допускать в него ничего.

— Это просто жизнь, Челла. — Птица словно забавлялась. — Впусти ее.

Под крепко зажмуренными веками образы бились за свой миг, за ее внимание хотя бы на мгновение, прежде чем их смоет потоком воспоминаний. Она видела там ворону, погружающую алую голову в растерзанный труп.

— Жизнь сладка. — Снова карканье. — Попробуй.

Она потянулась к вороне, пытаясь схватить ее, выбросила вперед сведенную болью руку. Вороны не было. Ни хлопанья крыльев, ни брюзгливого карканья сверху, лишь одно сломанное потрепанное перо.

Солнце прошло над головой — свидетель долгой агонии Челлы, и наконец в темноте под сонмом звезд она села. Ее сердце трепетало от воспоминаний. Неполной картины жизни, от которой она отказалась, было достаточно, чтобы задержаться там, где она стояла, — на пороге между жизнью и смертью. Челла обхватила себя руками и сразу почувствовала, как выпирают ребра, как впал живот и высохла грудь. Однако самый холодный приговор, самая безжалостная кара исходила из всей совокупности воспоминаний. На избранный путь ее привлекла не трагедия. Она не бежала от смертельного ужаса, обиды, слишком тяжкой, чтобы жить с нею, страх не кусал ее за ноги. Ничего, кроме обычной жадности: жадности к власти, к вещам, и любопытство, самое обычное, то, что сгубило кошку. Вот что отправило ее по дорогам мертвецов, к изгнанничеству, к отвержению всего человеческого. Ничего поэтического, темного, достойного, просто низкие мелкие желания обычной жалкой жизни.

Челла глубоко вздохнула. Ей не хотелось. Йорг Анкрат сделал это за нее. Она почувствовала, как сердце колотится в груди. Почти ребенок, он дважды одолел ее. Оставил тут валяться — скорее мертвую, чем живую. Заставил ее чувствовать!

Она сняла с ноги пиявку, потом еще одну, насосавшуюся ее крови. Кожа чесалась там, где ее искусали москиты. Подобные создания не волновали ее уже много лет, с тех пор как они еще могли касаться ее, не рискуя погасить искорки жизни в своих мягких хрупких телах.

Болото воняло. Она впервые осознала это, хотя провела тут уже много месяцев. Оно воняло, а на вкус было еще гаже. Челла с трудом поднялась на дрожащие слабые ноги. Дрожь покрытого грязью голого тела можно объяснить ночной прохладой, голодом и усталостью, но главной причиной был страх. Не темноты, болота или долгого пути по суровой земле. Мертвый Король страшил ее. Мысль о его холодном взгляде, его вопросах, о том, что он будет стоять перед ней, напялив очередное мертвое тело, а она станет говорить о поражении, облаченная в жалкие лохмотья своей власти.

Как же оно так получилось? Некроманты всегда были повелителями смерти, не слугами. Но когда Мертвый Король впервые восстал среди тьмы их деяний, они снова познали страх, хотя думали, что оставили его далеко позади. И не только мелкий заговор Челлы под горой Хонас. Она теперь знала это, хотя больше года считала, что Мертвый Король — демон, вызванный тем, что она зашла в запретные для людей места, создание, сосредоточенное лишь на ней, ее брате и их ближайшем окружении. Но Мертвый Король говорил со всеми, кто заглядывал за пределы жизни. Со всеми, кто протягивал руку и возвращал найденное позади завесы, чтобы наполнить останки умерших. Все, кто притязал на такую власть, рано или поздно обнаруживали, что держат Мертвого Короля за руку. И он их никогда не отпустит.

И зачем он послал ее против этого мальчишки? И как она умудрилась проиграть?

— Чтоб тебя, Йорг Анкрат.

Челла упала на колени, ее вырвало темным кислым месивом.

8

В шести королевствах, что я отнял у принца Оррина, множество городов больше, чище и красивее Годда, превосходящих его во всех отношениях. В моих владениях были города, которые мне еще предстояло увидеть, города, где народ называл меня королем и мои статуи стояли на рынках и площадях, а я не приближался к ним ближе десяти миль, и даже они превосходили Годд. И все же Годд был более… моим. Я владел им дольше, взял его лично, выкрасил улицы в красный цвет, когда Ярко Ренар поднял восстание. Здесь не вспоминали об Оррине из Арроу. Никто в Годде не говорил о его доброте и дальновидности и не озвучивал общее мнение о том, что его назовут святым еще до того, как остынет память о нем.

Все жители Годда высыпали посмотреть на наше прибытие. Никто не сидит дома, когда Золотая Гвардия въезжает в городские ворота. Горцы стояли по обе стороны улиц и махали нам руками и чем-то вроде флагов. Из жителей Годда едва ли один из десяти сможет внятно объяснить причину свой радости, несмотря на то, что на следующее утро они смогут говорить лишь хриплым шепотом, а в их сердцах будут раздаваться отзвуки празднества. Но в таком месте, как Высокогорье, трудно не радоваться всему экзотическому и чужеземному. По крайней мере пока оно просто проходит мимо и не заглядывается на твою сестру.

Я ехал во главе колонны и вел ее к воротам особняка лорда Холланда, самого великолепного здания в городе — или, по крайней мере, самой большой законченной постройки. Однажды собор затмит его.

Лорд Холланд лично вышел и распахнул ворота — тучный человек, потеющий в своем богатом наряде, его жена ковыляла позади, прикрывая второй подбородок веером из серебра и жемчугов.

— Король Йорг! Ваше посещение делает честь моему дому, — поклонился лорд Холланд.

Судя по лицу, его волосы должны были уже поседеть от старости, и я почти ожидал, что при поклоне с него упадет черный блестящий парик, но он остался на месте. Возможно, лорд просто красил собственные волосы ламповой сажей.

— В самом деле, честь, — согласился я. — Я решил переночевать здесь, покуда дожидаюсь вестей из Логова.

Я соскочил с седла, лязгнув броней, и дал ему знак, чтобы он провел нас внутрь.

— Капитан Харран. — Я обернулся и прикрыл ему рот ладонью. — Мы остаемся здесь до завтрашнего утра. Никаких разговоров. Потом наверстаем.

Похоже, это его расстроило, но мы достаточно хорошо знали друг друга, чтобы, посмотрев мне в глаза несколько секунд, он отвел взгляд и приказал гвардейцам расположиться вокруг особняка.

Домовая стража Холланда преградила путь Горготу, когда тот вместе со мной и Макином двинулся к входной двери. Мне пришлось признать их отвагу. Я видел, как Горгот протягивает руки и без усилий сокрушает черепа двоих мужчин. Лорд Холланд остановился на ступенях передо мной, почувствовав, что могут быть неприятности. Он обернулся и вопросительно посмотрел на меня.

— Я проведу Горгота в Золотые Ворота Вьены и полагаю, что его ранг достаточно высок, чтобы войти в двери вашего дома, лорд Холланд. — Я подтолкнул его.

Гвардейцы расступились с заметным облегчением, и мы вошли внутрь.


Комнаты для гостей у лорда Холланда оказались обставлены не просто хорошо, а даже более чем роскошно. Полы были покрыты толстыми коврами из тканого индийского шелка, расшитого изображениями всевозможных языческих богов. Все, буквально все стены были увешаны произведениями искусства: гобеленами, живописными полотнами, — изысканная лепнина в сверкающей позолоте украшала потолок. Холланд предложил мне свои собственные покои, но я не захотел жить там, где пахнет стариковской плотью. И потом, если они были богаче гостевых комнат, мне было бы нелегко справиться с искушением что-нибудь утащить.

— Упадок начинается, когда стоимость украшения дома превосходит расходы на его защиту.

Я повернулся к Макину. Горгот закрыл дверь и стоял рядом с ним.

Макин пригладил волосы и ухмыльнулся.

— Мило, и в самом деле мило.

Взгляд Горгота блуждал.

— Да в эту комнату целый мир впихнули.

Это правда — Холланд собрал вещицы со всех краев Империи и не только. Работы блестящих мастеров. Годы усилий были соединены в четырех стенах, дабы радовать глаз гостей богатого лорда.

Горгот поднял элегантный стул одной ручищей, сцепив пальцы на тонкой резьбе.

— Красота, что покоится под горами, более… весома. — Он поставил стул на место, и я подумал, что, если он вздумает сесть, у стула ножки подломятся. — А что мы вообще здесь делаем?

Макин кивнул.

— Ты сказал — плохие кровати, ехидные чиновники и блохи. Но вот мы здесь — и что? Кровати вполне приличные. Может, слишком мягкие, и… — он покосился на Горгота, — хлипкие, может, и блохи тут есть, хотя, несомненно, это блохи рангом повыше, и да, чиновники и правда ехидничали.

Я сжал губы и откинулся на огромную кровать — и тут же утонул в перине, покрывала почти сомкнулись надо мной, словно я упал в глубокую воду.

— Есть на чем поспать, — сказал я.

Поднять голову, дабы углядеть Горгота, оказалось непросто.

— Вы двое развлекайтесь. Если понадобится, я пошлю за вами. Макин, будь душкой. Горгот, не надо жрать слуг.

Горгот заворчал. Они собрались уходить.

— Горгот! — Он задержался у дверей, таких высоких, что даже ему не нужно было нагибаться. — Не давай им дразнить себя. Можешь сожрать их, если вдруг попытаются. Ты едешь на Конгрессию как Подгорный Король. Сотня может и не знать об этом, но еще узнает.

Он вскинул голову, и оба удалились.

У меня были собственные причины привести левкрота на Конфессию, но, какими бы вескими они ни были, убедила Горгота именно возможность представлять свой новый народ, своих троллей, а его и правда пришлось убеждать — приказать ему я не мог. Меня окружало не так много людей, способных говорить честно и сообщать мне, если им покажется, что я неправ. У меня был лишь один знакомый, которому я не мог приказывать, который в крайнем случае скорее открутит мне голову, чем пойдет против своих инстинктов. Любому из нас нужен рядом кто-то подобный.

Я сидел в хрупком кресле лорда Холланда за отполированным до блеска столом из орехового дерева и ифал с шахматными фигурами, которые утащил из гвардейского шатра. Я убил несколько часов, разглядывая квадраты и передвигая фигуры согласно правилам. Наслаждался их тяжестью в руке, тем, как они скользят по мраморной поверхности. Я читал, что Зодчие делали игрушки, умеющие играть в шахматы. Игрушки величиной не больше серебряного слона, которого я держал в руке, способные победить любого игрока, мгновенно избирающие такие движения, что ошарашивали даже лучшие умы среди их создателей. Слон приятно звенел, когда я ставил его на доску. Я выбивал ритм, думая, остается ли вообще смысл в игре, если в нее играют игрушки. Если мы не найдем способа выиграть, возможно, механические умы Зодчих из прошлого будут всегда побеждать.

Холланд держал слово и не впускал посетителей, несмотря на просьбы, не принимал приглашений. Я сидел один в его роскошных гостевых покоях и думал о былом.

Однажды у меня отняли плохое воспоминание. Я носил его в медной шкатулке, пока наконец не пришлось все узнать. Любая закрытая коробка, любая тайна будет пожирать вас день за днем, год за годом, пока не доберется до костей. Она станет нашептывать старую песню — открой, взгляни в лицо опасности или чуду, — пока не сведет вас с ума. Есть и другие воспоминания, которые я бы предпочел отложить подальше, туда, где их не увидеть, не достать, но шкатулка преподала мне урок. Ничто нельзя отсечь без потерь. Даже худшие наши воспоминания — это часть фундамента, удерживающего нас в мире.

Наконец я встал, перевернул королей — черного и белого — и снова упал на кровать. На этот раз я позволил ей поглотить меня и погрузился в белый мускус сновидений.

Я стоял в Высоком Замке перед дверью в тронный зал моего отца. Знакомая сцена. Я знал все сцены, которые Катрин разыгрывала для меня за этими дверями. Гален умирает, и мое безразличие перекрыто ее бесчисленными «вчера», так что он словно разрубал топором обе наши жизни. Или отцовский нож, пронзивший мое сердце в миг победы, когда я потянулся к нему, сын к отцу, острое напоминание обо всех его ядах, направленных в сердце.

— Больше не хочу играть, — сказал я.

Я взялся за дверную ручку.

— У меня был брат, который преподал мне незабываемый урок. Брат Хендрик. Дикарь, не знающий страха.

И едва я его упомянул, он оказался рядом со мной, худший из демонов, являющихся, стоит лишь назвать их по имени. Он встал рядом со мной у дверей моего отца, рассмеялся и топнул ногой. Брат Хендрик, черный, как мавр, с длинными волосами ниже плеч, закрученными в черные узлы, сильный и поджарый, как тролль, с выделяющимся на фоне грязной кожи рваным розовым шрамом, тянущимся от левого глаза до уголка губ.

— Брат Йорг.

Он склонил голову.

— Покажи ей, как ты умер, брат, — сказал я.

Он диковато усмехнулся, брат Хендрик, и копейщик из Конахта снова атаковал из внезапно накатившегося клубами дыма. Конахтское копье уродливо: зазубренное, словно его не понадобится вытаскивать, лезвие по всей длине.

Хендрик словил копье в живот, именно так, как я это запомнил, вплоть до звука лопающихся колец кольчуги. Его глаза раскрылись, расширилась ухмылка, теперь кривая и красная. Конахтец наколол его на это копье так, что Хендрик не мог дотянуться до него мечом, даже если бы хватило сил замахнуться.

— Теперь я сомневаюсь, что брат Хендрик мог сняться с копья. — Мои слова прозвучали среди призрачного крика и воспоминаний о скрещивающихся мечах. — Но он мог бы побороться и освободиться. Хотя он оставил бы больше кишок на этих зазубринах, чем у себя в животе. Он мог бы попробовать бороться, но иногда единственная возможность — рискнуть, броситься в другую сторону, заставить противника идти по избранному тобой пути дальше, чем тому захочется.

Брат Хендрик выронил меч и стряхнул щит с руки. Обеими руками он ухватил копье за древко высоко, там, где уже не было лезвий, и вытянулся. Острие ушло назад, полилась кровь, лезвия и дерево прошли через его живот, оставляя ужасную рану, и двумя тяжелыми шагами он настиг врага.

— Смотри, — произнес я.

И брат Хендрик ударил копейщика лбом в лицо. Две красные руки схватили конахтца за шею и притянули его еще ближе. Хендрик упал, продолжая сжимать его, впиваясь зубами в открытое горло. Над обоими клубился дым.

— Этому копейщику надо было тогда отпустить его, — сказал я. — Теперь ты отпусти, Катрин.

Я сжал ручки дверей тронного зала и потянул — не металл, но темный прилив своих сновидений того давнего времени, когда я потел в лихорадке от терновых ран. Мороз расползался от моих пальцев по бронзе, но дереву, изо всех щелей в двери потек гной. Сладковатый запах выволок меня в ночь, я проснулся весь в поту и обнаружил, что меня держит Инч, слуга брата Глена. В десять лет не сказать чтобы я многое понимал, но то, как он выпустил меня, выражение этого кроткого лица, покрытого испариной, словно у него тоже была лихорадка, — все это помогло понять, что у него на уме. Он молча развернулся и направился к двери, торопливо, но не переходя на бег. А надо бы бежать.

Мои руки, белые на ледяной бронзе ручек, чувствовали не холодный металл, но тяжесть и жар кочерги, которую я схватил еще до пожара. Я, по идее, был слишком слаб, чтобы удержаться на ногах, но соскользнул со стола, где меня промывали и делали мне кровопускание, простыня соскользнула на пол, и я нагишом побежал к ревущему огню. Я поймал Инча у двери и, когда он обернулся, ткнул его кочергой в грудь. Он завизжал, как свинья на бойне. Я услышал от него лишь одно слово. Имя.

— Джастис.

Я развел огонь, хотя зубы стучали от озноба, и руки тряслись так, что толку от них было немного. Я развел огонь, чтобы вновь очиститься. Чтобы сжечь все следы Инча и его дурного деяния. Чтобы уничтожить все воспоминания о моей слабости и падении.

— Я собирался остаться там, — шепотом сказал я. Она все равно услышала бы меня. — Я не помню, как ушел. Я не помню, как близко подобралось пламя.

Они нашли меня в лесу. Я хотел добраться до Девушки, ожидающей весну, полежать на земле, где похоронил своего пса, ждать вместе с ней, но меня успели поймать раньше.

Я поднял голову.

— Но я отправляюсь сегодня ночью совсем не туда, Катрин.

Есть такие истины, которые можно знать, но нельзя произнести вслух. Даже себе самому в темноте, где все мы одиноки. Есть воспоминания, которые одновременно видишь и не видишь. Отложенные на потом, абстрактные, лишенные значения. Некоторые двери, если их открыть, закрыть потом, возможно, не удастся. Я знал это, знал, даже когда мне было девять лет. И вот она — дверь, которую я закрыл так давно, как крышку гроба, содержание которого более непригодно для разглядывания. Руки дрожали от страха, но тем крепче я ухватился. Мне этого вовсе не хотелось, но я был готов прогнать Катрин из своих сновидений и снова владеть своими ночами, а честность оставалась моим самым лучшим оружием.

Я потянул за ручки дверей, ведущих к холоду и разрушению. Ощущение было такое, будто я сантиметр за сантиметром втыкаю копье себе в живот. И наконец с протестующим скрипом двери открылись, но не в тронный зал, не во двор моего отца, а в серый осенний день на покрытой колеями тропе, ведущей из долины к монастырю.


— Будь я проклят, если сделаю это!

Брат Лжец был уже давно проклят, но мы об этом как-то не упоминали. Мы просто стояли в дорожной грязи на холодном сыром западном ветру и смотрели на монастырь.

— Ты пойдешь туда и попросишь, чтобы они осмотрели твою рану, — снова сказал Толстяк Барлоу.

Барлоу мог махать мечом получше многих и холодно посмотрел на брата.

— Будь я…

Брат Райк шлепнул Лжеца по затылку, и тот упал в грязь. Грумлоу, Роддат, Сим и остальные столпились вокруг Райка.

— Он там особо ничего не разглядит, — произнес я.

Они обернулись на меня, оставив Лжеца подниматься на карачки и стряхивать грязь. Я смог убить Прайса тремя камнями, но оставался тощим десятилетним мальчишкой, и братья не собирались выслушивать мои распоряжения. Я был жив, благодаря ловкости рук и защите нубанца. Должно было пройти еще два года после того, как сэр Макин нашел меня и они с нубанцем прикрывали мне спину, прежде чем я смог в открытую принимать решения за братьев.

— Что за дела, недомерок?

Райк не простил мне смерть Прайса. Думаю, он считал, что я украл ее у него.

— Он бы ничего толком не увидел, — сказал я. — Они забрали бы его в лазарет. Обычно это отдельное здание. И присматривали бы за ним, потому что он похож на человека, способного воровать бинты во время собственной перевязки.

— Что тебе известно?

Джемт хотел меня поддеть, да не вышло. Ему не хватило бы пороха рискнуть разинуть рот.

— Известно, что они не держат золото в лазарете.

— Надо бы послать туда нубанца, — сказал брат Роу. Он плюнул в сторону монастыря, комок слизи пролетел весьма приличное расстояние. — Пусть подействует своими языческими методами на этих благочестивых…

— Пошлите меня, — сказал я.

Нубанец не проявлял энтузиазма относительно данного предприятия с того самого момента, как у Толстяка Барлоу появилась идея. Полагаю, Барлоу просто предложил напасть на монастырь Святого Себастьяна, чтобы Райк перестал ныть. Ну, и чтобы братьев объединило нечто большее, чем его собственное неуверенное командование.

— И чего делать-то собрались, а? Просить их сжалиться над вами?

Джемт не то хохотнул, не то хрюкнул. Мейкэл вторил ему, толком не врубаясь, в чем соль шутки.

— Да, — сказал я.

— Ну… сиротский приют там, положим, имеется. — Барлоу потер щетину, и показалось, что у него не два подбородка, а больше.


Мы разбили лагерь в паре миль по дороге от монастыря в ясенево-ольховой роще, где жутко воняло лисами. Барлоу в премудрости своей решил, что я приближусь к монастырю на рассвете, когда монахи закончат утренние молитвы.

Братья разожгли костры среди деревьев, Гейнс достал из передней повозки котел и повесил его над самым большим костром. Ночь стояла теплая, медленно плыли облака, темнота сгущалась. Потянуло запахом кроличьего рагу. Нас было человек двадцать или около того. Барлоу бродил по лагерю, убеждая всех исполнять свой долг: Сима и Джемта — следить за дорогой, старого Элбана — сидеть рядом со стреноженными лошадьми и слушать, не появились ли волки.

Брат Грилло пощипывал струны своей пятиструнной арфы — ну, хорошо, своей с того момента, как он отнял ее у человека, по-настоящему умевшего играть, и вдруг откуда-то из темноты высокий голос затянул «Печаль королевы». Это был брат Джоб. Он пел лишь тогда, когда наступала непроглядная темнота, словно во тьме он мог быть другим человеком в другом месте и петь песни, которым научили того, другого.

— Ты считаешь, нам не стоит грабить Святого Себастьяна? — спросил я темноту.

Она отозвалась глубоким голосом нубанца:

— Это твои святые. Почему ты хочешь обокрасть их?

Я раскрыл рот — и тут же закрыл. Я думал, что просто хотел поднять свой авторитет среди братьев и немного поделиться гневом, пожирающим меня изнутри. Впрочем, они и правда были моими святыми, эти монахи за крепкими стенами своего монастыря, распевающие псалмы в его каменных залах, носящие золотые кресты из часовни в церковь. Они говорили с Богом, и, может быть, Он отвечал им, но боль, причиненная мне, даже не потревожила их тихую заводь. Я хотел постучать в их двери. Мой рот мог просить прибежища, я мог изобразить осиротевшего ребенка, но на самом деле я снова и снова спрашивал бы: почему? Что бы ни было сломано внутри меня, оно слишком сильно распространилось, чтобы не обращать на него внимания. Я бы тряс мир, покуда у него зубы не застучали, если бы это помогло вытряхнуть из него ответ на вопрос: «Почему?»

Брат Джоб прекратил пение.

— Это способ чем-то заняться, сходить хоть куда-то, — сказал я.

— Мне есть куда идти, — ответил нубанец.

— Куда?

Если бы я не спросил, он бы не рассказал. Нельзя оставить брешь такой длины, чтобы она заставила нубанца заполнить ее.

— Домой. Туда, где тепло. Когда накоплю денег, поеду на Лошадиный берег, в Кордобу, потом переплыву пролив. Из порта Кутта пешком доберусь до дома. Это далеко, не один месяц пути, но я знаю эти земли, этот народ. А здесь, в этой вашей Империи, человеку вроде меня не удастся пройти далеко, особенно одному, и вот я жду, пока судьба не поведет нас всех вместе на юг.

— А зачем тогда ты здесь, если настолько не по нутру?

Меня уязвили его слова, хотя он не целил в меня.

— Меня привезли сюда. В цепях.

Он лег. В темноте его не было видно. Я почти услышал звон цепей. Он умолк и больше не говорил.


Утро прокралось в лес, гоня туман впереди себя. Мне пришлось оставить ножи и короткий меч нубанцу. И не прерывать пост. Урчание в животе должно было дополнительно расположить ко мне монахов у ворот.

— Ты там осторожнее, Йорг, — сказал мне Барлоу, будто это была с самого начала его идея.

Брат Райк и брат Хендрик молча смотрели на меня, продолжая точить мечи.

— Выясни, где спит стража, — сказал Красный Кент.

Мы знали, что монахи нанимали охрану, людей из Конахта. Возможно, это были солдаты из Рима, присланные лордом Аджа, но платил им сам аббат.

— Берегись там, Йорх, — прошелестел Элбан. Старик слишком уж беспокоился. Казалось бы, годы должны уменьшать беспокойство — а вот нет.

И я зашагал по дороге, а туман поглотил братьев у меня за спиной.

Через час, с грязными ногами, весь мокрый, я оказался на повороте — там, откуда мы в первый раз разглядывали монастырь. Я прошел еще несколько сот метров, прежде чем в тумане стало возможно хоть как-то различить строение, а еще через десять шагов я смог его увидеть довольно четко — группа построек по обе стороны реки Брент. До моих ушей доносились жалобы воды, вертящей мельничное колесо, прежде чем исчезнуть среди пахотных земель дальше на востоке. Дым щекотал мои ноздри, кажется, пахло чем-то жареным, и в желудке у меня заурчало.

Я миновал пекарню, пивоварню и маслобойню — мрачные каменные бараки, которые можно было различить по запаху хлеба, солода и эля. Все словно вымерло, на утреннюю молитву ушли даже мирские братья, работавшие в полях, у прудов и в свинарнике. Тропинка к церкви вела через кладбище, надгробные камни покосились, словно их штормило. Среди могил росли два огромных дерева, подпирая самые ветхие надгробья. Два тиса, вскормленные трупами, отголоски древней веры, гордо возвышались там, где люди просаживали свои жизни на службе белому Христу. Я остановился сорвать светло-красную ягоду с ближайшего дерева. Плотная, с пыльной кожицей. Я перекатил ее между пальцами: напоминание о плоти, которой питались эти корни, погруженные в сукровицу гниющих праведников.

По кладбищу разнеслись звуки хорала, монахи заканчивали утреннее богослужение. Я решил подождать.

Барлоу собирался направиться на север с сокровищами монастыря Святого Себастьяна, на побережье, где в хорошую погоду можно увидеть Тихое море и разглядеть корабельные паруса полудюжины стран. Порт Немла, конечно, платил налоги Риму, но полностью игнорировал законы лорда Аджа. Пиратские вожаки заправляли там, и в таком месте можно было продать что угодно — хоть святые реликвии, хоть человеческую плоть. Чаще всего покупателями были уроженцы Островов, бреттанцы с затонувших земель, матросы. Они говорили, что, если все жители Бреттании сразу сойдут с кораблей, на Островах не хватит места, чтобы они встали плечом к плечу.

Нубанец как-то напел мне песню Бреттанских островов. Рассказывают, у них были дубовые сердца, но нубанец сказал, что если это и так, то кровь их сварена из тиса, более темного и древнего дерева. И у них тисовые луки, которыми люди Бреттании перебили больше народу, чем пало от пуль и бомб в короткую эпоху Зодчих.

Я ждал у церковных дверей, когда пение окончится, но, несмотря на скрип скамеек и бормотание, никто не выходил наружу. Все стихло, и наконец я приложил ладонь к двери, толкнул ее и вошел в тихий зал.

Один монах продолжал молиться, стоя на коленях перед скамьями, лицом к алтарю. Остальные, должно быть, воспользовались другим выходом, ведущим в монастырский комплекс. Свет из витражных окон окружил его разноцветными лучами, зеленый блик на лысине смотрелся довольно странно. Пока я ждал, когда он закончит докучать Всемогущему, мне подумалось, что я не знаю, как правильно просить убежища. Актерским талантом я не обладал никогда, и даже теперь, когда в уме возникали слова, я слышал, как фальшиво они звучат — горькие слова, срывающиеся с циничного языка. Иногда говорят, что самое трудное слово — «простите», но для меня таковым всегда было «помогите».

В итоге я решил собраться с силами. Я не стал ждать, пока монах прервет безмолвные стоны, и не стал просить о помощи.

— Я пришел, чтобы стать монахом, — сказал я, подумав, что скорее ад замерзнет, а небеса запылают, чем я позволю им совершить надо мной постриг.

Монах неторопливо встал и обернулся, цветные лучи скользнули по его серому одеянию. Блестящую тонзуру окружали венком черные кудри.

— Ты любишь Бога, мальчик?

— Я просто не мог бы любить Его сильнее.

— Раскаиваешься ли ты в своих грехах?

— А кто не раскаивается?

У него был теплый взгляд и кроткое лицо.

— Свойственно ли тебе смирение, мальчик?

— Более чем свойственно.

— Умно отвечаешь, мальчик. — Он улыбнулся. Морщинки в уголках глаз показывали, что он вообще улыбчив. — Возможно, слишком умно. Слишком много ума — это может быть мучительно, ум будет бороться с верой. — Он сложил ладони. — В любом случае, ты слишком юн, чтобы стать послушником. Иди домой, мальчик, пока родители не обнаружили, что тебя нет.

— У меня нет матери, — сказал я. — И отца нет.

Улыбка погасла.

— Ну, тогда совсем другое дело. У нас тут есть сироты, спасенные от дурного влияния дороги и воспитанные по законам Господа. Но почти все попали сюда совсем маленькими, и это едва ли легкая жизнь — наши мальчики много трудятся, и в поле, и за учебой, и у нас есть правила. Очень много правил.

— Я пришел, чтобы быть монахом, но не сиротой; братом, но не сыном.

Я не хотел быть монахом, но сам факт отказа распалял меня. Я знал, что изломан, что меня воспламенит любой отказ, при малейшей провокации кровь вскипит, но знать и бороться — это не одно и то же.

— Многие наши послушники воспитывались здесь с младенчества. — Если он и почувствовал мой гнев, то не подал вида. — Меня самого оставили когда-то на ступенях церкви, много лет назад.

— Я бы мог начать так. — Я пожал плечами, словно позволяя себя уговорить.

Он кивнул, глядя на меня кроткими глазами. Я подумал, не звучат ли еще в его сознании молитвы. Отвечал ли ему Бог, или Старые Боги шептали с тисового дерева, или, может статься, боги нубанцев взывали к нему через пролив с темных небес над Африкой?

— Я аббат Кастель, — сказал он.

— Йорг.

— Следуй за мной. По крайней мере, накормить-то тебя надо. — Он снова улыбнулся, явно показывая, что я ему понравился. — А если вдруг решишь остаться, посмотрим, может, ты правда сможешь любить Бога немножко больше и быть чуть более смиренным.


Я провел тот первый день, копая картошку с двенадцатью сиротами, которые тогда воспитывались в монастыре Святого Себастьяна. Мальчикам было от пяти до четырнадцати лет, все разные, кто буйный, кто серьезный, но все разволновались от появления новенького — хоть что-то нарушило бесконечную рутину: грязь и картошка, картошка и опять грязь.

— Тебя тут родня оставила? — Вопросы задавал Орскар, остальные слушали. Низенький пацан, тощий, взлохмаченные черные волосы, словно неровно подстриженные, грязь на обеих щеках. Думаю, ему было лет восемь.

— Я сам пришел, — сказал я.

— Меня сюда дед привел, — сказал Орскар, опираясь на вилы. — Мама умерла, отец не вернулся с войны. Я их толком и не помню.

Другой мальчишка, повыше ростом, фыркнул при упоминании Орскарова отца, но промолчал.

— Я пришел, чтобы стать монахом, — сказал я, глубоко всадил вилы и выковырял дюжину картофелин, самая большая оказалась насажена на зубцы.

— Идиот. — Самый старший парень оттолкнул меня в сторону и поднял мои вилы. — Поскреби их, и они неделю не пролежат. Нужно прощупывать землю, копать вокруг них.

Он снял искалеченный овощ с зубцов.

Я представил, как это будет — броситься вперед и пронзить его, средний зубец вил пробьет кадык, остальные сожмут шею. Странно, я совсем не думал об опасности, когда он скалился на меня поверх оружия, направленного прямо на него. Этот точно недели не продержится.

— И кто захочет быть монахом? — Мальчик моего возраста подошел, волоча полный мешок. Бледное лицо было покрыто грязью, ухмылка выглядела так, будто он точно знал, о чем я подумал.

— Разве оно не лучше, чем вот это? — Я опустил вилы.

— Я бы рехнулся, — сказал он. — Молиться, молиться, опять молиться. И каждый день читать Библию. И переписывать. Вся эта возня с пером, копирование чужих слов, будто своих нет. Хочешь провести так пятьдесят лет?

Он притих, когда со стороны живой изгороди показался один из мирских братьев.

— Больше работайте, меньше болтайте!

И мы принялись копать.

Оказывается, есть что-то в этой работе. Извлекать из земли свой обед, поднимать пласты почвы и вытаскивать отличные крепкие картофелины, думая о том, как их запекут, обжарят в масле, превратят в пюре, совсем неплохо. Особенно когда это не ты прошедшие полгода возделывал поле. Такая работа очищает ум и позволяет новым мыслям прийти из потаенных уголков. А в минуты отдыха, когда мы, сироты, смотрели друг на друга, грязные, опираясь на вилы, непроизвольно возникало чувство товарищества. К концу дня, кажется, тот большой парень, Давид, опять обозвал меня идиотом и остался в живых.

Мы брели обратно в монастырь, вечерние тени ложились на изрытые бороздами поля. Нас накормили в трапезной: прошедшие постриг братья за отдельным столом на козлах, мирские братья за другим, а сироты столпились вокруг низкого квадратного стола. Мы ели колбаски из картофельного пюре, обжаренные на сале с овощами. Я в жизни не пробовал ничего вкуснее. Мальчики разговаривали. Артур рассказывал, как его дед тачал башмаки, покуда не ослеп. Орскар показывал металлический крест, который ему дал отец, прежде чем уйти. Тяжелая такая штуковина с красным эмалевым кружком посередине. Это кровь Христа, сказал Орскар. Давид заявил, что, может статься, пойдет в солдаты к лорду Аджа, как Бильк и Петер, которых мы видели на карауле у Брента. Они все говорили, иногда разом, перебивая друг друга, смеясь, с набитыми ртами, обсуждали всевозможные дурачества, свои игры и сны, «может, было, может, будет». Обычная ребячья болтовня, такая, какая была у нас с Уиллом. Странно подумать, что эти мальчишки, связанные столькими правилами, казались такими свободными, а мои дорожные братья, не связанные ни законом, ни совестью, говорили так горько и настороженно, взвешивая каждое слово, словно были пойманы в ловушку и теперь каждую секунду думали о побеге.

Сироты жили в отдельной спальне, основательном каменном строении с черепичной крышей, чистом, обставленном скудно, как монашеская келья. Я лежал среди них, на соломенном матрасе было удобно. Вскоре всех нас сморил сон. Честный труд весьма этому способствует. Но когда сгустилась темнота, я проснулся и прислушался. Мыши шуршали соломой, храпели и невнятно бормотали во сне мальчишки, ухали вылетевшие на охоту совы, плескалась вода на мельнице. Я подумал о своих дорожных братьях, охваченных темными сновидениями, о братьях, чьи тела разбросаны среди деревьев. Скоро они проснутся, возжаждут крови и направятся сюда.

Монах пришел за нами до рассвета, чтобы мы умылись и приготовились к утренней молитве.

— Никакой работы! — прошептал Орскар, одеваясь.

— Почему?

— Воскресенье же, дурень.

Давид раскрыл ставни, пользуясь длинным шестом. Ну вот, совсем другое дело.

— Воскресенье — для молитв.

Это сказал Альфред, тот, что мирил всех на картофельном поле.

— И учебы, — добавил Артур, высокий серьезный мальчик примерно моих лет.


Оказалось, что в воскресенье были выделены дополнительные часы для учебы. Я высидел уроки каллиграфии, поучения из житий святых и репетицию хора — там я каркал, как ворона. На последний урок пришел пожилой монах, сгорбившись, опираясь на черную трость, глядя умными светлыми глазами из-под седой челки. Он смотрелся уныло, но вроде нравился мальчишкам.

— А-а, новенький. Как вас зовут, юноша?

Он говорил быстро, высоким, чуть скрипучим от старости голосом.

— Йорг.

— Йорг, значит?

— Да, сэр.

— Меня зовут брат Винтер. Никаких «сэр». И я преподаю здесь богословие. — Он помолчал и нахмурился. — Йорг, да?

— Да, брат.

— Никогда не слышал о святом Йорге. Разве не странно? Святой Альфред, святой Орскар, святой Давид, святой Артур, святой Винтер… тебя назвали не в честь святого, мальчик?

— Моя мать решила, что Йорг — это, в принципе, почти Георгий.

— Бреттанский святой? — Он хотел было сплюнуть, но сдержался. — Он упал с небес, когда море поглотило эти земли.

Вслед за этим брат Винтер оставил в покое мое имя и связанные с ним дурные предзнаменования и провел у нас урок богословия, как и собирался. Он интересно рассказывал и отметил мой острый ум, в общем, мы расстались друзьями.

Оставшиеся два часа между богослужениями мы бегали, свободные от молитв и уроков. Стоило лишь намекнуть, и Орскар с энтузиазмом принялся показывать мне монастырь — земли и постройки. Он таскал меня за собой так быстро, как только было возможно в сумерках, и жаждал угодить, словно я его старший брат и мое одобрение дороже всего золота капеллы. Мы забрались на поленницу у места раздачи милостыни, куда в неурожайные годы приходили крестьяне, и оттуда смотрели на солдат Аджа, размещавшихся в здании.

— Аббат говорит, нам тут солдаты не нужны. — Орскар слез вниз, вытирая нос рукавом. — Но Давид вроде слышал, что Святого Гудвина, что там, вдалеке, фабили шесть раз, а потом сожгли дотла. Ему рассказывал в кузне послушник Йонас.

— Если разбойники придут, не стоит полагаться на солдат, — сказал я. — Беги к реке и плыви против течения — и, ради всего святого, не останавливайся.

Я ускользнул в темноте от Орскара и направился к дороге, туда, где проезд к монастырю соединялся с более широкой дорогой. Даже оставить мальчишку вот так в темноте казалось предательством. Он уже начал носиться со мной, как Мейкэл с этой его идиотской ухмылкой носился с Джемтом. Как Джастис таскался за нами с Уильямом, час за часом, радуясь просто возможности быть с нами, приходя в восторг, когда мы его привечали, и в форменный экстаз — когда Уилл обнимал его ручонками и зарывался лицом в его мех. Пес стоял с таким видом, будто с трудом терпел объятия, словно это не он полдня бегал за нами, но его хвост не умел лгать.

Элбан стоял и ждал чуть поодаль на дороге, похожий на призрака в лунном свете.

— Что там, Йорх?

Они послали Элбана, поскольку он выглядел безобидно, но я бы выставил против него двух вояк Аджа. Ну, положим, не совсем честный бой, но, можно подумать, много кто бьется по-честному.

— Золотишко там есть, охраны многовато — больше, чем рассчитывал брат Барлоу, хорошо вооружены, место укрепленное, созданное, чтобы выдерживать осады.

— Не понравятся им такие вести, Йорх. — Он сказал «ффести», с трудом выговаривая «в». Выглядел беспокойным, хоть и скалился, не желая этого показывать.

— Скажи Барлоу, что ты всего лишь принес сообщение, и не попадайся на глаза Райку.

— Так ты со мной не пойдешь? — нахмурился Элбан, облизывая бледные десны.

— Там есть кое-что, что стоит украсть. Если получится, я вернусь. Если нет, завтра я буду с вами в это же время, и мы пойдем все вместе.

Я оставил его бормотать «им не понравится, им не понравится».

Я насчитал двенадцать охранников, едва ли кто-то был сильно моложе Элбана, а распятие, которое аббат носил на вечернюю службу, уже стоило того, чтобы с ними управиться. По правде говоря, несмотря на жестокие уроки, которые мне преподали собственный отец и тернии, в полях, залах и святилищах монастыря Святого Себастьяна я смутно задумался о другом пути, и пусть я воспринимал эти мысли скептически, мне все равно хотелось, чтобы они не уходили вот так сразу.

Мой отец научил меня не любить и не идти на компромиссы, тернии научили меня тому, что даже семейные узы — это роковая слабость, человек должен быть один, ловить миг удачи и ковать железо, пока горячо. Правда, иногда казалось, что об этих уроках напоминают лишь оставленные ими шрамы.

Бредя назад, я думал о том, что от дороги, от братьев мне было нужно не золото и не убийство монахов. Я познал богатство и в то же время видел, как умирают невинные. Теперь я искал власти, что лежит в руках, не связанных общественным мнением, не скованных моральным кодексом, законами рыцарства и войны. Я хотел обрести отвагу, подобно той, что проявил нубанец в темницах моего отца, закалиться в бою. И я готовился обрести это в нелегкий час. Я гнал своих братьев в горнило, где Сотня должна была искупать мечи в крови, а там будь что будет.

Я сказал себе все это, но в глубине души, помимо этих слов, знал, что, возможно, мне просто нужно вернуться в прошлое, в то время, когда моя мать любила меня. В конце концов, я был слабым, глупым и неразвитым десятилетним ребенком. Мне преподали правильные уроки, но любой учитель знает, что ученик все забудет, если не повторит урок.

Я уловил запах белого мускуса, долетевшего туда, где сновидец стоял, глядя, как разворачивается его кошмар. Она была рядом, невидимая и недосягаемая, но близко, почти вплотную, а я тянул сквозь нее все эти воспоминания. И я знал, что она чувствует угрозу, отсчитывает ее приближение ударами сердца, не зная ни ее природы, ни источника.

Я вернулся и обнаружил, что охранники в монастыре устанавливают факелы в железных скобах перед домом капитула. В тени стен собралось больше монахов, чем, как мне показалось, жило в монастыре Святого Себастьяна. Очевидно, просто не все выходили к трапезе.

— Где ты был? — налетел на меня из темноты Орскар. Будь у меня нож, он бы на него напоролся. — Епископ едет!

Новость оказалась слишком важной, чтобы ждать моего ответа.

— Какой епископ? Где?

Звучало не слишком убедительно.

— Епископ Мурильо! Его слуга только что прибыл, опережая процессию, чтобы предупредить нас. Он на северной дороге. Мы скоро увидим факелы на холме Джедмир.

Орскар переминался с одной ноги на другую, будто ему хотелось по нужде. Возможно, так оно и было.

— Брат Майлз сказал, что Ватикан послал за ним экипаж самой папессы. — Артур встал позади нас. — Мурильо направляется в Рим.

— Они сделают его кардиналом! Точно!

Судя по интонациям, Орскара церковная политика волновала куда больше, чем можно было ожидать от восьмилетнего парнишки.

— А где все остальные? — спросил я. Кроме Орскара и Артура, сирот не было видно.

Орскар заморгал.

— Вероятно, они его уже видели. Он служит в Святой Челле и уже бывал тут. Брат Винтер рассказывал.

Я не дал всему этому взволновать себя. Я уже видел епископов, даже двух. Егшскоиа Симона, что служил в соборе Кратской Богоматери, и епископа Ферра, который заменил Симона, когда ангелы утащили того одной зимней ночью. Правда, я все равно решил подождать и посмотреть на этого, третьего. Возможно, у него в карете сокровища, которым обрадуются мои братья. Если у других мальчишек нашлось занятие получше, что ж, удачи.

— Он внук герцога Белпана, не знал? — сказал Артур.

— Епископ?

Он кивнул. Я пожал плечами. Аббаты в ордене, предпочитающем простую жизнь и тяжкий труд, могли выбраться из сиротской коробки, оставленной на пороге. Епископы, облаченные в бархат и живущие в настоящих дворцах, как правило, были помещены туда ради безопасности могущественной родней и являлись отпрысками побочных ветвей знатных домов.

Прошло некоторое время. Факелы начали гаснуть, и колокол зазвонил, созывая на ночную службу, когда наконец мы увидели процессию: впереди — вооруженные всадники, за ними шли клирики и скрипела папская повозка, запряженная парой ломовых лошадей, потом опять клирики, и завершали процессию еще двое всадников в кольчугах, их белые плащи украшал красный святой крест.

Повозка подпрыгивала на ухабах, пока наконец не остановилась, так, что дверцы оказались между двух рядов факелов, образующих коридор, ведущий к величественному входу в дом капитула. Кучер, настоящий гоблин с седыми кустистыми бровями, сидел неподвижно, кони опустили головы и время от времени всхрапывали, как быки. Самый солидный из священников, шедших перед каретой, открыл дверцы и подал епископу Мурильо руку, хотя тот в ней не нуждался. Он выбрался из тесного вместилища, на толстой туше натянулась пурпурная ряса. Оказавшись снаружи, он обернулся и достал митру. Не думаю, что там оставалось место для другого пассажира. Мурильо напялил шапку, красную ленту тут же пропитал пот с его кудрявых черных волос. Он выпрямился, заложив руки за спину, выпятив живот. Я уже ожидал, что он рыгнет, но он только проворчал что-то и затопал к монастырю. Главный священник и двое телохранителей последовали за ним. Несмотря на то, что епископ был жирным, он обладал неутомимой энергией. Он напоминал мне борова, бегущего на запах. И немного Барлоу. Он рассмотрел Орскара, потом меня, улыбнулся, изогнув толстые губы, что-то пробормотал стоящему рядом телохранителю и исчез за дверями.


Из-за епископской мессы мы не легли спать, было ужасно нудно — бесконечные латинские молитвы в до отказа заполненной церкви. Мы, сироты, стояли вместе с монахами, кто где, и мало что видели, кроме бритых затылков. Святые или нет, монахи не слишком чистоплотны. Старый монах впереди меня постоянно испускал вонь, которую не могла удержать веревка на поясе. У него было два родимых пятна за ушами, лиловых, распухших, они до сих пор стоят у меня перед глазами.

Наконец причастие и длинная очередь к нему. В самом начале очереди аббат Кастель принял золоченую чашу и отпил из нее.

— Кровь Христова, — сказал нараспев священник, проводивший службу под бдительным взором епископа.

Вино. Ну, хоть не сухая облатка.

Мы брели вперед медленнее, чем сгорает свеча. В очереди я снова заметил, что сирот здесь немного, только Орскар стоял передо мной и еще где-то позади — Артур.

Когда мы подходили к алтарю, я увидел, что аббат ждет в тени. Он был похож на насильно завербованного солдата, собирающегося обнажить клинок и броситься в бой. Разодетый епископ недобро глядел на него. Толстый и вялый, конечно, но, сложись его жизнь иначе, он вполне мог оказаться среди моих дорожных братьев, вооруженным до зубов. А Кастель при другом раскладе мог стать такой же жертвой, но жертвой Райка, Роу и Лжеца.

Еще три монаха перед нами. Два. Один. Орскар поднялся на ступеньку, желая испить вина для причастия. И, быстрее, чем я мог себе представить, аббат подался вперед, подхватил мальчика и вынес его из церкви. Орскар, онемев от изумления и оттого, насколько быстро все произошло, даже не вскрикнул, и дверь дома капитула захлопнулась за ним. Все присутствующие молча глядели на дверь, покуда не стихли отголоски хлопка. Мурильо, уже и так багровый лицом, стал чуть ли не лиловым. Еще мгновение тишины — и епископ обернулся ко мне, разъяренный по причине, о которой я и не догадывался. Он ударил посохом об пол. Священник, в черном бархатном одеянии и расшитом серебром шарфе, смотрел на меня холодными глазами, держа чашу с причастием, теперь уже почти пустую. Я сделал глоток, вино было горьким.

Опять монахи, опять очереди, опять вино, а мы стояли и ждали. От вина все еще щипало язык, словно его сделали из желчи, а не из винограда. Меня охватывало летаргическое оцепенение, поднимаясь от холодного каменного пола по ногам и животу, мысли блуждали, монотонная литургия утратила смысл. И наконец, когда все закончилось, епископ произнес слова, которых всегда ждут дети на службе.

— Ite missa est.[1]

То есть всем можно расходиться.

Я, шатаясь, побрел к двери и схватился за руку какого-то монаха, чтобы не упасть. Он оттолкнул меня с каменным выражением лица, словно заразного больного. Церковь поплыла перед глазами, стены и столбы плясали, словно отражение в пруду.

— Что?

Я снова почувствовал эту горечь, слова застыли на языке. Руки пытались нащупать нож, который должен был быть на поясе. Мои руки почувствовали опасность.

— Йорг? — донесся до меня голос Артура, которого толкал к выходу вонючий монах с родимыми пятнами.

Я едва добрался до двери и оперся на нее. Холодный ночной воздух должен был принести облегчение. Двери подались, постепенно открываясь, и я выскользнул наружу. Сильные руки обхватили меня. Один из телохранителей Мурильо. Черный капюшон скрыл от меня мир, руки сомкнулись на горле. Я запрокинул голову и услышал, как ломается нос. И впал в забытье, где больше не было ни верха, ни низа, я ничего не видел, силился разорвать путы, тонул, задыхался, блевал в темноте.

У меня сохранились лишь осколки воспоминаний о времени, проведенном в покоях епископа, но они прозрачны, и края их остры. Я никогда не сопротивлялся Катрин, когда она затягивала меня в кошмары. Теперь я бился с ней, а она силилась уйти. Я бился с ней, протягивая все эти обломки воспоминаний через канал, который она открыла, — как брат Хендрик со своим конахтским копьем, мне было все равно, покалечусь ли я, коль скоро ей тоже достанется частица боли.

Запах Мурильо, духи и пот. Гнилая мягкость его туши. Сила, что выкручивала мои суставы до хруста, покуда боль не настигала меня сквозь туман неизвестного наркотика, подмешанного в вино, и не вырывала из меня слабые вскрики сквозь кляп. Я заставлял Катрин смотреть и разделять все это: грязь, мерзостный запах его похоти, его наслаждение властью, мой ужас от собственной беспомощности. Я позволил ей услышать, как он кряхтит. Я заставил ее понять, каково это, когда грязь проникает в тебя изнутри, слишком глубоко, чтобы отмыться, слишком глубоко, чтобы выпустить ее с кровью или даже выжечь. Я показал ей, как может расползтись эта порча, сквозь годы превращая детские воспоминания в гниль и грязь, делая будущее бесцветным и бесцельным.

Я держал ее рядом, утопая в крови, грязи и боли, обездвиженный, с завязанными глазами, меня мутило от наркотика, и все же я цеплялся за него, страшась вернуться к реальности.

Не могу сказать, что ярость помогла мне выжить. В эти отравленные часы не было шанса на побег, не представлялось ничего более заманчивого, чем смерть, но, думаю, если бы я мог ускользнуть в небытие, если бы была такая возможность, ярость вернула бы меня назад. Действие наркотика ослабевало, ум прояснялся, и необходимость мщения возникла, постепенно затмевая любые менее значительные желания: побега, ослабления боли, возможности дышать.

Цепи могут удержать человека. Хорошие крепкие кандалы можно снять, лишь переломав кости. Веревки трудно порвать, но при должном старании из них можно выскользнуть. Секрет в смазке. Обычно начинается с пота, но вскоре кожа перетирается, и кровь помогает грубым волокнам соскользнуть по оголенной плоти.

Епископ не проснулся. Я бесшумно высвободил руки, связанные за спиной. Встал с кровати, поскальзываясь на грязных шелковых простынях. Оказавшись на полу, я подобрал нож для фруктов с прикроватного столика и при свете затухающего камина распилил веревки на лодыжках. Голым вышел из комнаты. Стыдиться было уже нечего. Я взял с собой нож и кочергу от камина.

Посреди ночи в монастырских коридорах не было ни души. Я шел по ним вслепую, отслеживая путь кончиком ножа по стене. Вдруг я услышал пение, хотя петь вроде бы было некому. Тем не менее я его услышал, такое чистое, словно все доброе и святое, что есть на свете, обратилось в ноты и пролилось из ангельских уст. Я и теперь слышу его, когда вспоминаю мальчишек-сирот, грязь и картошку, уроки и игры. Я слышу его, словно оно тихо доносится из-за закрытой двери. И песня заставила меня пролить слезу, о мои братья. Не боль, не стыд, не предательство или последний потерянный шанс спастись — просто красота этой песни. Единственная горячая слеза медленно ползла по моей щеке.

Я подошел к дверям конюшни, открыл засов и повернул тяжелое железное кольцо. Солдаты по обе стороны обернулись, смаргивая скуку. Я уложил обоих двумя ударами кочерги, сначала по левому виску правого гвардейца, затем по правому — левого. Шмяк, шмяк. Они не заслуживали называться солдатами, их одолел голый ребенок. Один лежал тихо, другой, кажется, Бильк, извивался и стонал. Ему я пробил горло, и он заткнулся. Я так и оставил кочергу в нем.

В конюшне пахло так же, как в любой другой конюшне. В темноте, среди лошадей, можно было передвигаться спокойно. Я шел беззвучно, прислушиваясь к цоканью копыт, беспокойному храпу тревожно вздрагивающих коней, беготне крыс. Я взял столько веревки, сколько мог унести, и острый нож для обработки кожи. Возвращался по темным коридорам, спина и плечи чесались под шершавым мотком.

Я оставил веревку снаружи у дверей епископа и пошел обратно за соломой и лампой. Огромные кони, тянувшие папскую повозку, были в ближайшем к дверям деннике. Тот, что покрупнее, высунулся, когда я вошел, опустил голову и, казалось, еще толком не проснулся. Я обвязал веревкой его толстую шею и так оставил. Казалось, он застыл навеки, по крайней мере до тех пор, пока снова не появится причина двигаться.

Я догадался, что охрана Мурильо размещена на ночь с солдатами лорда Аджа в помещении для раздачи милостыни. В какой-то момент монахи должны были уйти на ночную молитву. Я не знал, когда это произойдет, и, честно говоря, не интересовался особо, просто был готов убить любого, кто попадется на пути. Все происходило словно во сне — возможно, еще действовал яд, который священник подсыпал в вино по приказу Мурильо.

Тени от качающейся лампы плясали на стенах — копии моих рук и ног. Я нарвал соломы под стропилами, где мог дотянуться, взобравшись на бочку или брус, потом еще под поленницей, сложенной на зиму у стены дома капитула. В каменном монастыре не так много горючих материалов, но крыша подходит идеально. В гостевых покоях, где спал епископ, горючих материалов было больше: гобелены, деревянная мебель, оконные ставни. Я прошел в покои священников: двое жили в комнате слева от епископской, а трое — напротив. Я перерезал им глотки во сне, зажимая рты рукой и проводя ножом по туго натянутой коже, плоти, хрящам и связкам, рассекая артерии, вены и трахею. Люди, которых режут вот так, издают странные звуки, что-то вроде хлюпанья и мычания, и бьются в агонии, но сплетение простыней заглушает шум. Потом я поджег солому и постели в комнатах священников.

Главный священник, отравивший вино, предназначавшееся Орскару, а в итоге выпитое мной, — его я тоже зарезал. Зная, что он уже мертв, изрезал ему лицо, глядя, как плоть расползается под ножом. Я отрезал ему губы и выколол глаза, я молился, но не Богу, а тому дьяволу, что явился за его душой, чтобы тот забрал его в ад вместе с ранами.

К моменту возвращения в покои Мурильо я снова был одет — в красную кровь священников. Я смотрел на его тушу в постели, черную в отблесках огня, и прислушивался к свистящему дыханию. Вот это уже задача. Сильный и легко может проснуться. Я не хотел убивать его, это было бы слишком милосердно.

В конце концов я осторожно приподнял покрывало с его ног и подложил веревку под лодыжки так, чтобы примерно метр оказался с одной стороны, а все остальное — с другой. Петля палача — простой узел, и я обхватил его ноги петлей, потом затянул и ушел, постепенно разматывая веревку.

По дороге к конюшне я поджигал разбросанные заранее кучки соломы и постельного белья. В конюшне я перерезал веревку, привязанную к шее коня. Прежде чем его увести, я заметил на полу полотняный мешок, набитый строительными гвоздями, и прихватил его с собой.


Брат Гейнс, которого Барлоу поставил следить за монастырем, рассказывает, что я проскакал по кладбищу на самой здоровенной коняге в мире и что у меня за спиной небо было малиновым и оранжевым от зарева: огонь плясал на крышах монастыря Святого Себастьяна. Гейнс сказал, что я был голым, весь в крови, и он думал, будто это мой крик, пока я не приблизился и он не увидел, что мои губы свирепо сжаты. Брат Гейнс, никогда не отличавшийся религиозностью, перекрестился и отошел в сторону, не говоря ни слова, когда я проезжал мимо. Он увидел туго натянутую веревку и отпрянул, когда крики стали громче и пронзительнее. Из темноты, подсвеченной пламенем монастыря Святого Себастьяна, волочился на веревке епископ Мурильо, оставляя за собой на камнях кладбищенской дорожки кровь и ошметки кожи, из сломанных лодыжек торчали обломки костей.


Я позволил Катрин разделить со мной эту ночь. Я дал ей увидеть, как братья садятся на коней и с улюлюканьем скачут в сторону рыжего зарева. Она видела, как я связал Мурильо и его охватил такой ужас, что он забыл про боль в разбитых лодыжках. И я показал ей, как долго можно вколачивать тринадцать гвоздей в человеческий череп — тюк, тюк, тюк. Как ночь превращалась в день и братья снова собирались, разодетые в краденое, черные от сажи. Братья слушали меня, кто-то зачарованно, как Райк с новеньким железным крестом на шее, украшенным красным эмалевым кружком — символом крови Христа. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то настороженно, но все глядели, даже нубанец с ничего не выражающим лицом, прорезанным глубокими скорбными морщинами.

— Мы мясо и грязь, — сказал я. — Все запятнаны, и ничто не может нас очистить: ни кровь невинных, ни кровь агнца.

И братья смотрели на ребенка, постигающего, на что способна месть. Катрин и я — мы вместе наблюдали, как дитя узнаёт, что простой гвоздь может лишить человека разума, заставить его смеяться, плакать, лишить простейших навыков, памяти и смирения, делающих его человеком и наделяющих чувством собственного достоинства. Я позволил Катрин увидеть, как обычный забитый гвоздь может настолько изменить епископа, голову которого он пронзил, и мальчика, державшего в руке молоток. А потом я отпустил ее. И она убежала.


Мои сны снова будут моими. Игры закончились.

9

Я проснулся от голоса Макина:

— Вставай, Йорг.

В Логове у меня есть паж, обученный вежливо покашливать, покуда королевское величество не соизволит пошевелиться. В доме лорда Холланда это «Вставай» было, видимо, лучшим, чего стоило ожидать. Я нехотя сел, все еще одетый с предыдущего вечера и еще более усталый, чем был, ложась в постель.

— И вам в высшей степени доброго утра, лорд Макин.

Мой тон ясно опровергал смысл сказанного.

— Миана здесь, — сказал он.

— Хорошо. — Я поднялся на ноги, все еще не совсем проснувшись.

— Бриться не будете?

Он протянул мне плащ, висевший на стуле.

— У меня новый образ. — Я вышел в коридор мимо стоящих у входа гвардейцев. — Направо, налево?

— Налево. Она в голубой комнате.

Да-да, у лорда Холланда была целая комната размером с церковный зал, оформленная исключительно в голубых тонах. Миана стояла, бледная, хорошенькая, скрестив руки на большом животе, Мартен рядом с ней опирался на посох, лицо его почернело от синяков. В глубине комнаты десять моих гвардейцев с серебряными фибулами.[2] в виде анкратского вепря на плащах сгрудились вокруг черного сундука, с ними был сэр Риккард.

Я пересек комнату и обнял Миану. Мне нужно было коснуться ее собственными руками после сна, в котором чьи-то чужие руки пытались убить ее. Она молча положила голову мне на грудь. От нее хорошо пахло. Ничего особенного, просто хорошо. Макин вошел и закрыл за собой дверь.

— Я видел убийцу, — сказал я. — Белого человека, посланника Ватикана или выдающего себя за него. Я видел, как ты его убила. Ты и Мартен.

Я кивнул ему. Он знал, что это для меня значит.

Миана подняла глаза, до этого момента расширенные от удивления, теперь же постепенно сужающиеся озадаченно и даже подозрительно.

— Как?

— Думаю, он использовал магию снов, чтобы усыпить весь замок вместе с троллями в подвалах. Когда пользуешься такими методами и беззаботно растрачиваешь силу, то невольно открываешься другим, обладающим похожими способностями. Возможно, я вспомнил Сейджеса, когда убил его. — Я пожал плечами. — В любом случае, ты же знаешь, я вижу кошмары. Возможно, подвергнуться таким чарам, пребывая в кошмаре, легче, чем если видишь обычный сон.

Я не стал упоминать Катрин. Казалось невежливым сообщать, что в моих снах присутствует другая женщина.

— Мы нашли при нем вот это. — Мартен протянул свиток, три золотые монеты и кольцо с печатью.

В серебряное кольцо была вставлена сердоликовая гемма[3] тонкой работы, папская печать с одной планкой. Она давала своему владельцу власть, практически равную кардинальской. Я вернул ее Мартену и взял свиток.

— Ордер на твое убийство, Миана.

— Мое! — Скорее ярость, чем страх.

— Какая красота. — Писарь разукрасил его как мог и не поскупился на листовое золото. Должно быть, работал неделю, не меньше. — Возможно, это подделка, но мне так не кажется, слишком много возни, которая в данном случае не окупится. И потом, у папессы есть веская причина.

Миана отпрянула назад, глаза ее горели.

— Веская причина! Чем я насолила церкви?

Она обхватила себя еще крепче.

— Это наказание для меня, дорогая. — Я протянул руки. — Ватикан, должно быть, наконец связал мое имя с разграблением монастыря Святого Себастьяна и, что еще более важно для них, с убийством епископа Мурильо Ап Белнана.

— Но теперь ты лорд Белпан. Этот род прервался.

Гнев не давал ей мыслить логично.

— Их тревожит, что он был епископом, — сказал я.

— Но тогда должны были убить тебя!

— Церковь не одобряет убийства королей. Это противоречит праву помазанника Божьего. Они скорее наложат на меня епитимью. Если это не сработает, тогда, возможно, зимой я умру от малярии, но едва ли ко мне вот так прямо пошлют убийцу.

— И что теперь делать? — спросил Мартен.

Он старался говорить спокойно, но, думаю, если бы я велел ему взять десять тысяч человек и осадить Рим, он сделал бы это без колебаний.

— Думаю, надо открыть сундук, — сказал я. — Надеюсь, хоть кто-то догадался принести ключ.

Миана выудила из-под юбок тяжелую железку, теплую от ее тела, и отдала мне. Я знаком велел гвардейцам отойти и вставил ключ в замок.

— Какое-то оружие? — спросил Макин.

Теперь он стоял рядом с Мианой, обнимая ее.

— Да, какое-то оружие, — сказал я.

Я откинул крышку. Золотые монеты, сложенные в столбики и крепко связанные, достигали почти самого верха, их было целое море, достаточно, чтобы купить десять таких особняков, как у Холланда.

Рука Макина упала с плеча Мианы.

— Вот что такое море золота, — произнес он, подходя ближе.

— Налоги, собранные за два года с семи стран, — сказал я.

— Собираешься нанять собственных убийц? — спросил Мартен. — На это можно нанять целую армию, и немаленькую.

Макин наклонился так низко, что отраженный свет золотил его лицо.

— Нет.

Я захлопнул крышку, и Макин шарахнулся прочь.

— Ты собираешься построить собор, — сказала Миана.

— Господи, благослови умных женщин! Этот парнишка, которого ты мне готовишь, будет страшно умен.

— Построить собор? — Макин заморгал.

Мартен сохранял спокойствие. Мартен мне доверял. Иногда даже слишком.

— Акт покаяния, — сказала Миана. — Йорг собирается купить самое дорогое отпущение грехов в истории.

— И, разумеется, традиция и долг заставят папессу посетить освящение нового собора.

Я крутил в пальцах одну из золотых монет убийцы. Слово «покаяние» ущемляло мою гордость.

— Йорг! — Миана прищурилась, прочитав мои мысли. Она с самого начала все понимала и пыталась дипломатично на меня воздействовать.

Папесса смотрела на меня с ватиканского золотого. Кровавое золото за моих жену и ребенка. Пий CXII. Если тебя и на монетах изобразили жирной, ты, должно быть, огромна. Я поднял монету, разглядывая ее.

— Не волнуйся, дорогая, я буду хорошо себя вести. Когда она явится посмотреть новый собор, я поблагодарю ее за визит. Только безумец будет угрожать папессе. Даже если она сука.

— А как остановить еще одного убийцу, если он явится, пока тебя нет?

— Никак.

Дразнить женщину на сносях — плохая идея, еще худшая — дразнить Миану, если не хочешь получить сдачи. Она двинулась на меня, сжимая кулаки.

— Ты поедешь со мной, — быстро сказал я, прячась за спину Макина.

— Ты сказал, что женам туда нельзя!

Миана с юных лет освоила искусство убийственного взгляда.

— Теперь ты мой советник, — крикнул я, пятясь к дверям, коль скоро никто из моих гвардейцев не мог меня защитить.

Это успокоило ее достаточно, чтобы прекратить наступление и опустить кулаки.

— Я не могу ехать верхом в моем положении.

— Можешь поехать в одной из повозок.

При каждом отряде гвардейцев была повозка для снаряжения.

— Да так из меня ребенка вытряхнут! — Она говорила сердито, но вроде бы эта идея пришлась ей по душе. — Значит, я буду тащиться через половину Империи, сидя одна в тряской телеге?

— Тебе составит компанию Мартен. Он тоже не сможет ехать верхом.

— Мартен? Теперь что, вообще кому угодно можно ехать?

— Советник! — я снова поднял руки. — Макин, скажи Кеппёну и Грумлоу, что они могут возвращаться в Логово.

Не думаю, что Кеппена хватились бы на Конгрессии, а у Грумлоу где-то в Годде была женщина, с которой он не отказался бы провести время.

— Значит, решено. — Я потер ладони друг о друга и бросил взгляд на ядовито-голубую отделку комнаты. — Пойдем осчастливим епископа Гомста.


Мы строем покинули особняк Холланда. Горгот тащил сундук, и мне было приятно, что даже ему нелегко выдерживать тяжесть всего этого золота. Лорд Холланд, его жена и свита столпились вокруг нас от нижних ступеней до самых ворот. Макин говорил учтивые слова за меня — я-то все еще не пришел в себя после ночного кошмара. У ворог Мартен показал Миане на одну из повозок, крепкую, но не слишком удобную. Она немедленно развернулась, и сэр Риккард отскочил, чтобы она не сбила его животом.

— Лорд Холланд! — Она оборвала его на полуслове. — Я бы хотела купить вашу личную карету.

Я предоставил Миане самой разбираться с этим под охраной Мартена, Риккарда и восьми из десятка людей, сопровождавших ее от Логова. Райк, Грумлоу, Кепнен и Кент последовали за мной к недостроенному собору Годда. Гомст говорил, что его собирались назвать собором Святого Сердца в честь легендарного храма, некогда стоявшего в Крате. Со своей стороны я считал, что лучше бы его назвали в честь святого Георгия.

Я привел братьев в огромный зал, где они казались совсем маленькими на фоне исполинских колонн, предназначенных удерживать на себе крышу не одно десятилетие. Младшие клирики, мальчики-хористы и наиболее благочестивые и хорошо одетые граждане Годда разглядывали нас с неприкрытым любопытством. Горгот опустил свою ношу, наступил на крышку босой ногой и посмотрел так, что несколько мальчишек из хора бросились врассыпную.

Дежурный священник провел меня в величественный вестибюль, где Гомст работал, — в первую очередь потому, что тут крыша была уже готова. Тот встал из-за стола и поприветствовал меня. По его взгляду я понял, что спал он не лучше, чем я. Гомста годы не красили, а сейчас они и вовсе свисали с него невидимыми цепями.

— Говорят, вы тут плодотворно работаете, отец Гомст.

Он склонил голову и промолчал. За шесть лет, прошедших с тех пор, как мы снова встретились на Дороге Нежити перед явлением призраков, седина его перекинулась с бороды на черные волосы.

— Я привез вам достаточно золота, чтобы завершить строительство. Хочу, чтобы сюда привели как можно больше людей и чтобы они работали днем и ночью.

Гомст поднял голову и нахмурился. Он явно собирался ответить.

— По воскресеньям они могут отдыхать, — сказал я.

— Думаете, вера и церкви спасут нас от Мертвого Короля? — спросил Гомст.

— А вы, епископ? — Я подумал, что было бы неплохо, если бы хоть один из нас в это верил.

Он глубоко вздохнул и пристально посмотрел на меня ясными, печальными глазами.

— Легче верить, когда ты один из стада. Чем выше я подбираюсь к вершине этой длинной лестницы, которую мы называем Римской церковью… чем ближе к высотам, где говорит Господь… тем хуже я его слышу, тем дальше ощущаю себя.

— Хорошо, что вам не чуждо сомнение, Гомсти. Те, кто во всем уверен, — наверное, и не люди вовсе.

Гомст подошел ближе, выйдя из тени, и я словно увидел его впервые на фоне воспоминания о другом епископе, который куда больше был уверен в своем пути и привилегиях. Я подумал, как же долго тень Мурильо закрывала от меня Гомста. Самая большая его вина — это верность плохим королям, ум, ограниченный придворной жизнью, и напыщенность. Не слишком серьезные преступления, к тому же весьма давние.

— Помните духов на Дороге Нежити, отец Гомст?

Он кивнул.

— Вы велели мне бежать, оставить вас там одного. А когда они явились, вы читали молитву. Вера была вашим щитом. Мы встретили их вместе, вы и я, а все мои братья бежали.

Гомст мрачно улыбнулся.

— Если вы помните, я был в клетке, иначе бежал бы вместе с ними.

— Но мы уже не узнаем об этом наверняка, правда? — Я одарил его ослепительной улыбкой, и жесткие шрамы от ожогов сморщились на щеках. — И вообще, все люди — трусы. Я, может, и не бежал в тот день, но я всегда был трусом, всегда уступал в храбрости собственному воображению.

Я вытащил из-за пояса ордер, который он должен был подписать, чтобы подтвердить признание церковью сундука с золотом. Гомст взглянул на него.

— Я бы бежал, если бы не клетка.

Он вздрогнул.

Я хлопнул его по плечу.

— И вот я строю вам другую клетку, отец Гомст, всего за сорок тысяч дукетов.

Потом мы сели, отец Гомст и я, и выпили немного пива — вода в Годде такая, что ей и мыться-то небезопасно.

— И вот я здесь, Гомсти, с сундуком, полным блестящего металла, чтобы собор поднялся. Он приведет папессу из Рима прямо к моему порогу.

Епископ наклонил голову и вытер пену с усов.

— Времена меняются, Йорг. Люди меняются.

— И как я раздобыл это золото? Придал себе убедительности посредством клинка и приложил нездоровую дозу упорства. — Я отхлебнул из бутыли. — Когда двигаешь на доске важные фигуры, мир кажется игрой больше, чем когда-либо. Эта иллюзия, что те, кто наверху, знают, что они делают, исчезает, когда мы сами оказываемся наверху и отдаем приказы. Не сомневаюсь, каждый шаг, что вы делаете в сторону Рима, Бог засчитывает как три шага в сторону.

Руки Гомста, сжимающие чашу, задрожали, большие уродливые костяшки побледнели.

— Тебе следует следить за теми, кто тебе дорог, Йорг, следить внимательнее. Утрой стражу.

— Да?

Я его не понял. У него на лбу блестели капли пота.

— Я… я слышал сплетни среди епископов, приезжих монахов и странствующих священников…

— Расскажите.

— Папесса знает. Не от меня. Ваша исповедь осталась между нами. Но она знает. Говорят, она пошлет кого-то. — Он с грохотом поставил чашу на стол. — Берегите тех, кого любите.

Я удивился. Я же знал Гомста столько лет. И он знал меня дольше, чем кто-либо из людей, с которыми я все еще общался. Когда отец сжег моего пса, он послал Гомста поучать меня. Возможно, он думал, что религия смягчит урок. Или тот молот, которым я едва не убил его, когда он устроил пожар, заставил его считать, что я нуждаюсь в богословских поучениях. Наверное, он рассудил, что, если я буду думать, что с ним Бог, в следующий раз не поспешу поднять на него руку. Как бы то ни было, когда мне пошел седьмой год, он препоручил мое духовное благополучие отцу Гомсту. Или, по крайней мере, вызвал священника в Высокий Замок с этой целью. Вероятно, мать выбрала клирика, наиболее подходящего для этой роли.

Странно, но Гомст присматривал за мной дольше, чем мать, дольше, чем Макин, нубанец или Коддин. Он был со мной дольше всех, включая отца.

— Человек папессы уже был здесь, отец Гомст. Две ночи назад. Он не уйдет отсюда. Миана поедет с нами на Конгрессию. Вообще-то, если вы хорошо разыграете свои карты, можете поехать с ней в карете лорда Холланда, как только она ее выкупит.

— Я…

— Вам нужно быть через два часа у Западных ворот. За это время оповестите священников о нашем проекте. К моменту возвращения я хочу увидеть существенный прогресс. Дайте им знать, откуда взялось золото. Скажите, что если я не вернусь с Конгрессии императором, не буду настроен прощать оплошности.

10

Пятьдесят лошадей месят грязь только так. Когда в начале осени у меня было в семь раз больше всадников, мы вообще целую реку устроили. Повозки, двигавшиеся в арьергарде, скользили, будто не на колесах, а на полозьях. Оказалось, что это куда удобнее, чем прыгать на ухабах. На случай, если вам придется путешествовать в карете, рекомендую прогнать перед собой конную армию, чтобы размазали грязь.

— Ничего, — сказал я.

Ну, для повозки и правда было очень даже ничего. Лорд Холланд обустроил ее богато, все как у себя дома. Снаружи ее тоже пышно разукрасили, но толстый слой грязи не давал возможности оценить.

Гомст чихнул и принялся искать носовой платок. Епископ простудился в пути. В бытность священником он запросто вытирал нос черным рукавом облачения. Похоже, у епископов принято иначе.

— Удивлен, что вы не отправились под парусом, король Йорг, — сказал он.

— Я думал об этом.

Путешествие длиной в три тысячи миль по морю превращало сухопутную часть пути из пятисот миль по равнине в сотню по горам. Как бы мне ни нравился мой новый флагманский корабль, на такое я бы не дал себя уговорить.

Оссер Гант сидел рядом с епископом и тоже был простужен. Два старика чихали и плевались хором. Миана, Мартен и я расположились напротив, лицом по ходу движения. Я пробрался к окну и поставил грязные ноги на ковер.

— Тебе понадобятся кормилица и повитуха, — заявил я. — Епископ, камергер и полководец не слишком-то помогут, когда придет время.

— У меня три кормилицы и две хорошие повитухи. — Миана пригвоздила меня взглядом. — Дженни и Сара остались дома, в Логове. Я не ожидала, что меня вот так выпихнут в Годд, а потом поволокут на Конгрессию!

— Нам просто надо нанять кого-нибудь по пути, — сказал я.

— Каких-то беспризорных бродяжек? Деревенских девок, навострившихся принимать роды у коров и овец?

Трудно ожидать рассудительности от женщины, которая вот-вот разродится. Я все еще не знал, как ко всему этому относиться. Похоже, дело непростое, и я был рад, что мне самому не придется отдуваться.

— Крестьяне тоже рожают, Миана. Почти все. Но нет, никаких деревенских девок. Мы поедем через Тевтонию. Говорят, она хотя бы частично цивилизованная. Остановимся у кого-то из местных лордов и заставим его найти достаточно опытных женщин, пригодных для такой работы.

Я смотрел через оконную решетку, просто не терпелось выбраться наружу. Я провел в карете целую минуту, и мне хватило. Обменять место в карете и все эти пышные подушки на седло Брейта было бы вполне честно, учитывая, что я еще и обменял бы компанию Гомста и Оссера с их соплями и чиханием на свежий воздух и отличный вид. Снаружи проносились мимо равнины Геллета, красивые, зеленые, перемежающиеся полями и рощицами, уже начинающими желтеть. Никаких признаков хаоса, который я сеял на севере в Красном замке.

Мы ехали через Геллет, находящийся под юрисдикцией Империи, в сторону Аттара и моста через реку Райм у города Гонт. Оттуда капитан Харран собирался вести нас вдоль реки Дануб через полдюжины тевтонских королевств до самой Вьены. По расчетам, на все это должно было уйти недели три. Добравшись до Дануба, мы могли бы ускорить продвижение и улучшить условия, если бы пересели на речное судно, но с тремя сотнями лошадей и их всадниками на борту суда имеют обыкновение тонуть, а если не брать кавалерию, любая баржа, везущая меня по Тевтонии, точно затонет. Мой отец заключил союзы с тевтонскими королевствами, особенно со Скорроном, и тевтонцам не улыбалось, чтобы к западу от них объединились прибрежные государства.

— Йорг? — позвала Миана.

— Да?

Она вздохнула и сложила на животе маленькие ручки.

— Да.

Я угадал ответ. Похоже, это ее устраивало. Она кивнула и заговорила с Мартеном.

Вскоре он сам запросится наружу. Ушибы заживут через несколько дней, ну, чуть позже, все же он немолод, и он захочет ехать верхом. Меня что-то беспокоило, вероятно, вина за то, что я так легко покинул Миану. Представлялось возможным, что мне захочется быть рядом с ней, но я отказался. Она мне, конечно, нравилась, но не настолько, чтобы проторчать с ней три недели в карете. Я подумал: интересно, найдется ли мужчина, готовый провести три недели рядом с женой? Было бы иначе, если бы я сам выбрал ее? Если бы она выбрала меня? Если бы рядом со мной была не она, а Катрин?

— И о чем ты думаешь, Йорг? — спросила она, пристально глядя на меня темными глазами. Не черными, но зеленоватыми, как листва в лунном свете. Раньше я не замечал, какого они цвета. Странно, на что и при каких обстоятельствах можно обратить внимание.

— Я думаю, что пора бы мне вытащить свои грязные сапоги из этой пышной кареты и посмотреть, не завел ли нас Харран невесть куда.

Она промолчала, но по уголкам губ я понял — она разочарована. Я вышел, не чувствуя себя королем. Жизнь сложная штука, даже когда никто не пытается вас убить.

Я какое-то время ехал рядом с каретой в мрачном расположении духа. Капал мелкий дождик, теплый не по сезону, и ветер задувал его мне в лицо, под каким бы углом я ни держал голову. Макин ехал со своей обычной усмешкой, сплевывая дождь и утирая его со щек.

— Славная погодка.

— Те, кто говорит о погоде, могли бы уж признать, что им нечего сказать, им просто нравится звук собственного голоса.

Макин ухмыльнулся еще шире.

— А правда, деревья сейчас красивые?

Подозреваю, он нюхнул гвоздики — ею от него пахло почти непрестанно.

— А ты знаешь, почему листва меняет цвет?

Она и правда была замечательно красива. Лес сомкнулся над нами разноцветным пологом — от темно-красного до огненно-рыжего, осеннее пламя пылало прямо под дождем.

— Не знаю. А почему, собственно?

— Прежде чем дерево сбросит лист, оно накачивает его ядом, от которого иначе просто не может избавиться. Этот красный цвет все равно что человеческая кожа, покрытая разорванными венами после того, как убийца напихал в чей-то последний ужин разрыв-травы. Яд распространяется по телу, и человек умирает.

— Вот уж не думал, что смерть бывает так хороша на вид, — сказал он, не собираясь униматься.

Какое-то время мы ехали молча, и я подумал, что люди — это листья мира. Может статься, когда мы стареем, мир наполняет нас своими ядами, и вот, состарившись и наполнившись этой желчью до краев, мы проваливаемся в ад и забираем ее с собой. Возможно, если бы смерти не было, мир захлебнулся бы в собственной скверне. Северяне, люди Синдри, говорят, что в центре всего растет древо Иггдрасиль и все, включая вселенные, свисает с него. И у Синдри есть сестра с молочного цвета волосами, Элин, высокая, светлоглазая. Приходи ко мне зимой, сказала она. Я запомнил ее глаза в тот самый миг, когда встретил ее. Глаза Мианы — только через три года. Дерево, может, и стоит в центре мира стариков, а я, куда ни обернусь, вижу женщину. У молодых мужчин обычно так и бывает.


Три дня спустя солдаты лорда Редмала открыли ворота и пропустили нас через границу в Аттар. Дед Редмала выстроил на дороге форт лет пятьдесят назад, чтобы люди Геллета знали, когда их не желают видеть. Мерл Геллетар сравнял его с землей за десять лет до того, как я превратил его самого в отравленную пыль. Солдаты Аттара теперь заполонили руины форта и смотрели на проезжающую мимо Золотую Гвардию с нескрываемым восхищением.

На карте Аттар выглядит довольно внушительно, но Машина Зла все еще вращается в Натале, уже десять веков вращается, и север Аттара — сплошная пустошь. Говорят, не боязнь отравления мешает людям приблизиться к Наталю, а простая уверенность, что там все неправильно.


Путь через холмы Аттара занял один день. На южных склонах разводят виноградники и выращивают виноград, из которого делается «Кровь Аттара», вино, которое подают к столу многих королей. На границах этой территории, там, где холмы перешли в табачные плантации, Красный Кент проскакал назад от начала колонны и принес вести.

— Впереди еще колонна Гвардии, сир, — сказал он так покорно, как только можно. Думаю, Кенту ужасно нравилось быть рыцарем, и, даже весь обожженный, с жутким сиплым голосом, он славно служил королю и мог выполнить любое опасное поручение.

— И не последняя, думаю. А кто это?

Он помолчал, и тут я все понял. Больше особо и некому. Я владел всеми землями к востоку от нас, до самого моря.

— Это из Анкрата, сотня гвардейцев.

Избирательные голоса от Анкрата и Геллета принадлежат моему отцу.

Я снова подумал о падающих листьях — не пора ли еще одному старику, полному яда до краев, принять последнюю каплю?

11 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

Пять лет таскаться туда-обратно. Пять лет быть на побегушках у Мертвого Короля. Вечно с краю, бесконечно далеко от его двора и все же внутри Империи. Челла провела пять лет, меся грязь и дерьмо, лишь бы возвыситься в глазах Мертвого Короля, и все для того, чтобы он призвал ее ко двору и потребовал отчета о провале. И она с радостью примчалась через всю Разрушенную Империю, чтобы ее судили, чтобы встать перед лицом не-человека, нежити, чтобы Мертвый Король глядел на нее из плоти, в которую еще глубже погрузился. Пять лет псу под хвост, и все по вине Йорга Анкрата.


— У меня есть причина сделать тебе больно.

Челла ходила вокруг каменного столба медленными кругами, пряча раздражение. Молодой человек следил за ней взглядом, пока она не скрылась за столбом. Она услышала лязг цепей, когда он вытянул голову, чтобы посмотреть, когда она покажется вновь. У него были голубые глаза, как у многих бреттанцев, и он смотрел и на нее, и на железную иглу, которую она зажала между большим и указательным пальцами.

— Где Сула?

Он повторил вопрос. Посмотрел на нее из-под светлых, отливающих золотом, но грязных и слипшихся от крови волос. Болотные гули захватили его и девушку рядом с Тростниковым морем, когда пришел Мертвый Король. Судя по знакам на одежде, он был Присягнувшим ветру, отчего, собственно, и оказался на допросе.

— Кай. — Челла говорила нежно, двигалась быстро и, оказавшись совсем рядом, всадила иглу во внутреннюю сторону его бедра. — Кай Саммерсом. — Она была так близко, что светлые волосы щекотали ее губы. — Пора избавляться от этих привязанностей.

Он сжал зубы, напрягся, потом снова поднял глаза.

— Где…

Челла выдернула иглу.

— Боль поможет тебе вспомнить о важном. Первый важный момент: у меня не так много времени, чтобы тратить его на тебя, и если ты быстро не передумаешь, я просто снова отдам тебя гулям и позволю им сожрать тебя по кусочку. Второе: ты жив, и боль — не единственное, что ты можешь почувствовать. Я предлагаю тебе редкую возможность. Власть, удовольствия, будущее.

— Где С…

Челла дала ему пощечину, такую сильную, что у нее заболела рука.

— Здесь.

Говорить не было необходимости. Она просто потянула за нить, связывающую ее с каждым из возвращенных ею. Сула выступила из темноты, чтобы Кай мог ее разглядеть. Гули изрядно потрепали ее, малоприятное зрелище. Кожа и плоть свисали мокрым лоскутом, обнажая кость на скуле, сломанные зубы и темный обрубок языка. Мертвая девушка смотрела на Кая без тени любопытства. Он втянул воздух, сглатывая боль, ранящую сильнее иглы. Возможно, девушка была его возлюбленной. Явно больше, чем минутное увлечение.

— Сула?

У него в глазах стояли слезы.

— Да будь ты уже мужчиной. — Челле было скучно и неспокойно, что явно не помогало управляться с ним. — Она мертва, а ты — нет. Можешь принять ее смерть и пойти в новом направлении, а можешь и присоединиться к ней. Мир меняется. Ты собираешься меняться вместе с ним, Кай?

Челла щелкнула пальцами в сторону Сулы, и труп некрасиво упал, выпуская воздух из вздувшегося живота.

— Разве она все еще «твоя девушка», Кай? Истинная любовь может преодолеть гниение плоти? Чем она была для тебя? Милое личико, удовлетворение, полученное наспех. В смерти нет романтики, Кай, но смерть — оборотная сторона нашей монеты. — Она запустила пальцы в его светлые волосы. — Мы лишь мясо на костях и ждем своей очереди сгнить. Ищи удовольствий, где можешь, но никаких любезностей и обещаний. Больше не стоит хранить верность, Кай. Хватит уже.

Она взяла его за запястье под кандалами и пронзила иглой ладонь, минуя стиснутые пальцы. Он вскрикнул — то ли выругался, то ли завопил, начиная ломаться. Скоро будет лишь бессловесный вопль.

— Ч-что тебе нужно?

Он выдохнул слова сквозь стиснутые зубы.

— Мне? Я хочу того, чего должен хотеть ты, — сказала Челла. — Я хочу того, чего должна хотеть по воле Мертвого Короля. Мертвому Королю не нужна твоя верность, ему нужно лишь, чтобы ты делал, как он велит. А когда ему ничего не надо, наше время принадлежит нам.

Челла вытащила иглу и слизала с нее кровь. Она скользнула другой рукой по ребрам Кая и по твердым мускулам живота, скользким от пота.

— Зачем я тебе нужен?

Неглуп, да. И он выжил — и, по сути, в глубине души готов сделать все, что ей нужно. Веди его медленно, шаг за шагом.

Челла опустила руку ниже. Даже выжившие артачатся, если им показывают сразу слишком большой участок пути. Дорога в ад выстлана благими намерениями, но это долгая дорога. Путь, что покороче, выстлан тем родом невежества, что более всего присущ умным людям, не желающим знать.

— У тебя редкий дар, Кай.

— Теперь Мертвому Королю понадобились еще и Присягнувшие небу?

— Небу, камню, огню, морю. — С каждым словом Челла колола его ребра. — Они все обречены, и те, кто единожды принес клятву, могут принести ее снова. Мы одинаковы, ты и я, нам доступны иные места. Как думаешь, Кай, кто такие некроманты? Чудовища? Мертвяки?

— Ты мертвая. Все знают, что некроманты встают из могил.

Челла склонилась ближе, так близко, что он мог бы укусить ее за шею, губы — совсем рядом с его ухом.

— Присягнувшие смерти.

За пять лет Мертвый Король возвысился от простого усовершенствования искусства некромантии до силы, способной изменить мир. Он больше не заключал договоры с некромантами, не манипулировал, не запугивал их, чтобы заставить служить себе. Он владел ими. Он больше не смотрел с Сухих Земель, вглядываясь в жизнь мертвыми глазами, говоря мертвыми губами, он жил в мире живых, облекшись в краденые тела, и бродил, где пожелает. Вокруг него выросла целая армия. Нежить струилась из какого-то неистощимого источника ужаса и вела за собой орды его мертвецов.

Покуда Челла прозябала, Мертвый Король безмерно возвысился. Он призвал ее ко двору, и это могло означать жуткий конец ее существования или же новое начало. Кай будет ее подношением. Свежим мясом. Даже в свите Мертвого Короля некромантов немного. Она принесет дары и тем ответит на его зов и возместит свой провал с мальчишкой из Анкрата — который тоже возвысился безмерно и неожиданно.

12

Пятью годами ранее


Источники Каррод воняют. Не мусором и гнилью, как привычно человеку, но химикатами — сплошное оскорбление ощущений, зловоние серы, напоминающее тухлые яйца, смешанное с более резкими запахами, от которых краснеют глаза и течет из носа.

— Теперь вы понимаете, почему дорога ведет в обход с запада, с подветренной стороны, — сказала Лейша.

— Но здесь же невозможно жить, да? — сказал Солнышко.

Хороший вопрос. По правде говоря, по мере продвижения на север, в пустоши, вода стала редкостью, а то, что булькало в источниках Каррод, было совершенно точно непригодно для питья. Оно, дымясь, поднималось из кишок земли и пахло соответствующе.

Поселение — семь домишек и пара амбаров — сгрудилось на западном склоне, который хоть немного обдувало ветром. Если тут вообще бывал ветер. Строения выглядели обледеневшими, но, подъехав ближе, мы поняли, что это соль, пропитавшая дерево, свисающая с крыш. Мы проехали мимо первого амбара, двери которого были широко распахнуты — внутри находились груды соли, словно зерно после сбора урожая, какие-то кучи белые, какие-то серые, на задах — ржаво-рыжие, слева — небольшие кучки бледно-голубого цвета.

Упрямца приходилось подгонять палкой. Животным здесь явно было неуютно. Они облизывали морды, плевались и снова лизали. Я чувствовал соль и на своих губах, напоминавшую океанские брызги, но острее и резче. Руки пересохли, кожа на них стала напоминать пергамент.

Мы привязали лошадей, и Лейша провела нас к одной из самых маленьких хижин — я сначала решил, что это уборная. У входа сгрудились, глядя на нас, жители — все в повязках, на которых при дыхании хрустела соль. У одного был огромный зоб, охватывающий всю шею складками крапчатой плоти. Лейша постучала и вошла. Мы с Солнышком остались на пороге, вглядываясь в темноту. Казалось, мы все просто не поместимся внутри.

— Лейша.

Ей кивнул кто-то, сидевший в дальнем углу.

— Тольтех.

Она присела на корточки рядом с ним.

Тольтех смотрел на нее ясными глазами над повязкой. Он непрестанно что-то толок в ступе.

— Возвращаетесь?

В его голосе не было удивления.

— Нас трое, с нами животные. Нужны снадобья на неделю.

— Неделя — большой срок для Иберико. — Тольтех посмотрел на меня, потом на Солнышко. — Там и час — это уже долго.

— Если управимся за час, значит, через час будем здесь, — сказала Лейша.

Тольтех опустил пест и потянулся к низенькой полке. Он взял миску с маленькими плотными свертками из промасленной бумаги. Рука у него была вся в шрамах. Таких же оплавленных, как у Лейши.

— Примите одну на рассвете, другую на закате. Глотайте вместе с бумагой, если получится. Соль вытягивает из воздуха любую жидкость и растворяется в ней, и это долго не продержится в сыром месте. Пять монет серебром.

Правильно подобранные соли могли спасти от хвори, вызванной отголосками пожара Зодчих. Никто не знал почему. Нужные соли можно было при должном умении получить из вод источника Каррод. Пять монет серебром — не так и дорого. Я отсчитал плату — на одной из монет был профиль моего деда — и передал Лейше.

Тольтех принялся складывать пакетики соли в холщовую сумку.

— Если найдете что-нибудь в холмах, даже просто обломки, принесите мне, и я верну ваше серебро.

— А что ты раньше находил в Иберико, мастер Тольтех? — спросил я. — Я сам в некотором роде коллекционер.

Я немного наклонился вперед, не отходя от дверей. Сквозь запах соли чувствовался другой запах — болезни.

— Мелочи. — Он показал две бутылочки из зеленого стекла, стоявшие на той же полке, что и миска. Рядом был поднос, покрытый кусками ломаного пластика всевозможных цветов и форм. Из-за спины он достал большую шестеренку серебристого металла, потускневшую от старости. Она была почти такая же, как те, крошечные, в моих часах, только намного больше. — Ничего особенного. Лучшее я сразу продаю.

— А ты знаешь о Зодчих, мастер Тольтех? Ты узнаешь их тайны, разглядывая то, что от них осталось?

— Я знаю о Зодчих лишь то, что знают все здесь. То, что знали наши отцы.

— И что именно?

Некоторые люди нуждаются в подсказках.

— Что они не ушли и что им нельзя доверять.


Той ночью мы разбили лагерь на самом краю хребта Иберико, где по дурным землям тек отравленный ручей Куяхога. Я проглотил соляную пилюлю и ощутил горечь, несмотря на бумажную обертку. Тольтеху больше нечего было сказать о Зодчих, и когда мы устроились на ночлег, я спросил Лейшу:

— Что имел в виду твой друг, когда говорил, что Зодчие не ушли?

Я скорее почувствовал, чем увидел, как она пожимает плечами. Мы лежали рядом, несмотря на гнетущую жару.

— Кто-то говорит, что Зодчие стали духами и теперь окружают нас повсюду, слившись со всеми стихиями.

— Не просто эхо в машинах? — Я подумал о Фекслере, мерцающем и оживающем, когда я спускался по ступеням.

Лейша подняла голову и нахмурилась так, что шрамы превратились в борозды.

— Машины? Штуки на колесах с рычагами? Не понимаю.

— Духи, говоришь? — Я предпочел промолчать о машинах в подвалах дедовского замка. — Добрые или злые?

Опять пожала плечами.

— Просто духи. В воздухе, в камнях, в реках и ручьях, даже в огне, они смотрят на тебя оттуда.

— Я слышал, что Зодчие захватили реальность и, прежде чем сжечь мир, изменили ее.

— Изменили что?

А я-то уже и забыл, что Солнышко тоже здесь.

— Все. Меня, тебя, мир — все, что действительно существует. Они заставили мир чуть внимательнее прислушиваться к тому, что в людских головах. Они превратили мысли и страхи в материю, наделили способностью изменять все вокруг нас.

— Они не заставили мир прислушиваться ко мне.

Я улыбнулся ворчанию Солнышка.

— У графа Ганзы был на службе маг камня, — добавил он. — Молодой парень. Лет десять-пятнадцать назад. Аррон, так вроде звали. Мог мять камень голыми руками, как масло. Как-то тронул мой меч — и тот стал таким тяжелым, что я не смог его поднять. Только на следующий день получилось оторвать от пола.

— А что с ним стало потом?

Аррон, судя по всему, был человеком полезным.

— Утонул.

— А-а.

— Не в море. Ортенс говорит, что видел сам, а уж Ортенс врать не станет. Просто как-то утром провалился сквозь землю, прямо посреди двора, и никто его больше не видел. Там, где он ушел в камень, теперь темное пятно.

— Ну да, помню такое, — сказал я.

И мы все умолкли.

Какое-то время я лежал на одеяле, брошенном в пыль, прислушиваясь к тишине. Что-то было не так. Я пытался понять, отыскать, как ищут на ощупь нож в темноте — и не находят. Так долго я не мог понять, что же меня раздражает.

— Шума нет.

Я сел.

— Что? — сонно отозвалась Лейша.

— Эти проклятые цикады, которые стрекочут всю ночь напролет, — где они?

— Здесь их нет. Мы слишком близко. В Иберико никто не живет. Ни крысы, ни жуки, ни лишайники на камнях. Если хочешь вернуться, сейчас — самое время.

13

Пятью годами ранее


В тишине было трудно уснуть. Она словно заразила нас всех, даже лошади притихли, час за часом было слышно лишь фырканье и шарканье копыт, и то изредка. Вместо полночного бормотания мои уши изобрели собственный язык темноты. Я слышал шепоты в медной шкатулке, едва слышный дразнящий голос, а за ним — собственные вопли. Возможно, смерть всех этих цикад, сгоревших в отголоске огня Зодчих, спасла меня, или я, само подозрение и недоверие, услышал бы приближение опасности, где бы мы ни спали. Где-то под подошвой ботинка скрежетнул камень.

Сначала я случайно лягнул Лейшу. Потом наткнулся вытянутой рукой на Солнышко и ущипнул его. Будь то дорожные братья, они, в соответствии со своей природой, вскочили бы, похватав клинки, или замерли настороженно на месте, пока не поняли, что происходит. Брат Грумлоу отхватил бы ножом руку, что тряхнула его, брат Кент притворился бы спящим и прислушался. Лейша и Солнышко, привыкшие спать в нормальных постелях, поднимались озадаченные, бормоча вопросы.

Первые предрассветные лучи показали мне врага — темные пятна, которые двигались, пригнувшись к земле.

— Бежим!

Я швырнул нож в ближайшую тень, надеясь, что это не камень, проскочил мимо Лейши и бросился бежать. Крик нового владельца моего кинжала убедил остальных в наличии опасности лучше, чем мое внезапное исчезновение.

Бежать в темноте — глупо, но я успел осмотреть местность еще до заката. Никаких кустов, в которых могли запутаться ноги, и камни не настолько крупные, чтобы помешать движению. Я услышал остальных — Солнышко топал сапожищами, Лейша бежала босиком. Никогда не позволяйте врагу делать первый ход. Единственное преимущество бега в полной темноте в том, что, кто бы ни хотел причинить нам вред, вынужден был делать то же самое.

Память подсказала, что где-то впереди неглубокая долина, разделяющая первые подступы к холмам Иберико. Я оглянулся, зная, что, если бы враг был слишком близко, я бы уже услышал, как пали те двое. Преследователи расчехлили фонари. Солнышко бежал быстро, я обгонял его на каких-то двадцать метров. Лейша уже пропала во тьме — жесткая броня шрамов мешала ей передвигаться.

Я остановился и схватил пробегавшего мимо Солнышко за шиворот. Он чуть не вспорол мне живот.

— Ложись!

Я повалил его наземь. Куяхога была рядом, она с журчанием текла по каменному руслу, а Лейша не советовала мочить ноги в этой воде — если мы вообще собирались идти дальше.

— Что? Где?

По крайней мере, ему хватило ума спрашивать шепотом.

— Проводник!

Я пригнулся, надеясь, что в таком виде сойду за камень. Ноги Лейши издавали странный звук, лупя на бегу по пыльной земле. Судя по всему, она была близко, и почти так же близко раздавалось улюлюканье преследователей. Она показалась неподалеку и пронеслась мимо. Я предоставил Солнышку прикончить первого из гнавшихся за ней, а сам бросился на следующих двоих. Позади них по крайней мере четыре зажженных фонаря беспорядочно метались в руках бегущих.

Мы застали их врасплох. Я метнулся влево и вправо, уложил двоих и снова бросился бежать. Я видел достаточно, чтобы понять, что за нами гонится еще не меньше дюжины какого-то сброда. Если хотите, в своем роде дорожные братья, но братья не мои, и дорога тоже не моя.

Я скоро нагнал Лейшу. Они — тоже. Ее могла спасти только лошадь, но времени на поиски не было.

— Куда? — прокричал я.

— Не знаю, — выдохнула она. Ответ бесполезный, но логичный.

Мы побежали по долине между холмами. Светало, точнее, серело, и стало хоть что-то видно. Солнышко ждал нас там, где долина разделялась, с мечом в руке, тяжело дыша. Крики преследователей слышались где-то позади. Улюлюканье и волчий вой — можно подумать, что это их забавляло. По звуку так их было куда больше, чем дюжина.

Я сообразил, что нас загоняют. Пара секунд ушла на размышления, после чего под Солнышком разверзлась земля. Он исчез в темном провале, и я едва-едва не последовал за ним. Лейша врезалась в меня сзади, и я запнулся и замахал руками на крошащемся краю ямы, а потом мы рухнули вместе.

— Черт.

Мы упали рядом с Солнышком на кучу палок и сухой травы. Я поднял голову, и тут же мне в глаза посыпалась земля и мелькнуло бледное небо — из темноты оно казалось светлее. До входа в провал было метра четыре. Мы свалились во что-то типа выгребной ямы, прикрытой так, что получилась ловушка.

— Кто это? — спросил я.

— Бандиты. — Лейша говорила тихо, испуганно. — Перрос Висьосос, «плохие псы» на старинном наречии. Не думала, что они подойдут так близко к Иберико.

— Дай им знать, кто ты такой, Йорг. Они потребуют за нас выкуп.

Солнышко попробовал вылезти, но соскользнул назад по осыпавшейся сухой земле.

— Ты сам в это толком не веришь, Солнышко. Думаешь, я смогу убедить их, что они поймали короля?

Улюлюканье раздавалось все ближе, громче. Смех. «Они в наших руках!»

— Висьосос? Это значит «плохие»? — Звучало как-то не так.

— Именно. — Лейше было трудно говорить. — Их так зовут из-за того, как они поступают с пленниками.

В яме пахло углем.

— Дай нож, — сказал я.

— Мой остался в теле Плохого Пса. — Солнышко похлопал себя по боку.

— Все на Гарросе, — сказала Лейша.

Она оставила оружие с конем. Ну кто так спит?

Я обнажил меч и медленно описал дугу, чтобы оценить, сколько здесь места. Можно было помахать кошкой, при условии, что хвост у нее окажется не слишком длинным. Смех и бормотание наверху стали громче. Плохие Псы собирались.

Я схватил Лейшу за плечо и почувствовал, как она вздрагивает от беззвучных рыданий. На быструю смерть мы рассчитывать не могли.

— Стой тут.

Я толкнул ее в пустоту, она споткнулась о сломанные ветки. Обернулась — в темноте можно было разглядеть только блеск глаз.

Свет сверху. Факел и тот, кто его держал. Похож на младшего уродливого братца Райка.

— Добегались, да?

Я размахнулся и рассек шею Лейши одним аккуратным движением, так, что меч потом вонзился в стену. Прежде чем она упала, я схватил ее голову обеими руками, покрытую шрамами, тяжелую, и бросил, как следует размахнувшись. Она ударила бандита в лицо, не в лоб, как мне бы хотелось, но по носу, рту и подбородку. Он отшатнулся назад, потом сделал два шага вперед и рухнул с беззвучным проклятьем прямо на тело Лейши. Я поймал факел.

— Какого черта? — Солнышко уставился с ужасом и удивлением. По большей части с удивлением.

— Посмотри на стены, — сказал я. Они были черными. Я воткнул факел туда, где песчаная почва могла удержать его.

Бандит оказался тяжелым. Я стащил его с Лейши, вынул меч и приставил к его горлу.

— Вставай, Плохой Пес. — Острие помогло ему подняться и обрести равновесие. — Солнышко, размажь ее кровь получше.

— Что?

Я пнул хворост и приложил левую руку к стене ямы.

— Это здесь не для того, чтобы смягчить наше падение. — Пальцы у меня были все в саже. — Здесь жгли людей.

Сверху донесся шум — там явно спорили.

— Лучше опустите веревку, если хотите получить этого идиота обратно живым, — крикнул я.

Визгливый смех, снова ругательства.

— Ой, да кого я обманываю? — Я перерезал ему горло мечом и скрутил его так, чтобы кровь не лилась попусту. — Кто еще хочет заглянуть? Не думаю, что он знал, что у нас тут нет метательных ножей.

В яму полетело пять факелов, прежде чем идиот совсем затих. Хворост промок от крови, да и соображали мы неплохо, а потому возгорания не произошло. Дым перекрыл вонь, исходящую от крови и грязных трупов. Когда мы управились, Солнышко посмотрел мне в глаза.

— Ты убил ее, чтобы тебе было чем кинуть?

— Это уже причина, конечно, — ты ж видел, как она двигалась, от нее не было бы толку в бою. Но ты не угадал.

— Из-за крови?

— Чтобы мне не пришлось смотреть, как они медленно убивают ее. Если бы ты знал, как действуют подобные типы, то сам попросил бы меня тебя обезглавить.

— А у меня есть выбор?

— Ты еще можешь пригодиться.

Похоже, мы были заперты в яме метров пятнадцать длиной и три шириной в самом широком месте, там, где мы упали.

Я обыскал идиота и нашел только два кинжала, один для ближнего боя, один метательный. И дал возможность Солнышку забрать тот, что побольше.

— И что теперь? — спросил он.

Я чувствовал его страх, но парень себя контролировал. Когда ты вооружен, надежда, пусть и слабенькая, остается.

— А теперь будем ждать, пока они придумают, как нас убить.

Гнев не давал страху захватить меня. Я хотел увести за собой на тот свет как можно больше Псов. Умереть в пыльной дыре невесть где — это отнюдь не входило в мои планы, и от одной мысли, что к этому все и идет, во рту появлялся кисловатый привкус. Вот как, скажите на милость, нас угораздило свалиться в эту дыру?

— Эй, вы, в яме! — крикнули снаружи. Но на этот раз никто не сунулся поглядеть.

Я молчал. Полетели еще факелы, роняя искры и застилая клубами дыма бледное небо. Казалось, это бессмысленно — уже ж кинули целых пять, и без толку. Я нагнулся подобрать ближайший факел, и тут что-то резко толкнуло меня в плечо.

— Что? — крикнул Солнышко. Если не считать слова «что», можно сказать, что в тот день он молчал.

Я мог бы сказать ему, что это похоже на какой-то яд, но он, наверное, и сам уже сообразил. Плечо успело онеметь, прежде чем я смог встать, развернуться и запустить ножом в темное лицо за духовым ружьем[4] у дальнего края ямы. Промазал. Еще один дротик ударил меня в грудь, маленький, черный, длиной в полпальца.

— Дерьмо.

Третий — и я рухнул поверх собственного меча, не в силах поднять голову. Конечно, можно говорить, что броня в любую жару не помешает, но в ней я бы бежал медленнее Лейши.

Люди попрыгали в яму и выволокли нас оттуда, словно мясо, связав веревками, конечности бессильно волочились. С мечом в руках не так трудно бороться со страхом, но когда ты беспомощен и отдан на милость людям, для которых твоя боль — долгое, единственное и слегка приевшееся развлечение, не испугаться может только безумец.

Двое держали меня за руки, а тот, что стрелял, шагал рядом с моими волочащимися по пыли ногами, которые были по колени в крови и облеплены грязью. Существо оказалось девчонкой лет одиннадцати, тощей, как скелет, дочерна загорелой. Она ухмылялась и замахивалась на меня духовым ружьем.

— Дротики гулей. Из Кантанлонии.

Голос у нее был высокий и чистый.

— Трудно достать, между прочим, — сказал один из тащивших меня. — Зря на тебя тратили.

Они волокли нас метров триста до своего лагеря. Наши лошади были уже там, их привязали к ограде. Они рвались на привязи, нервничали и, наверное, страдали от жажды. Лагерь, похоже, являлся временным, с несколькими покосившимися хибарами даже в более плачевном состоянии, чем у источников Каррод, еще здесь были повозка и несколько бочек для воды, пара цыплят и — в самой середине — четыре толстых шеста, вкопанных в землю. Весьма характерно для Плохих Псов — тратить больше материалов и усилий на орудия пыток, чем на собственное жилье.

Я насчитал человек тридцать, таких же разных по своему облику и происхождению, как мои дорожные братья, разве что здесь преобладали темноволосые. Лицом спанийцы, более старого и чистого типа, чем в прибрежных районах, по большей части тощие, опасные на вид. По моим прикидкам, мы прикончили пятерых. Никого со свежими ранами вроде не было.

Двое привязали Солнышко к одному из столбов, затем вернулись за мной. Остальные смотрели, или ели, или рылись в наших пожитках, или делали все это разом.

Несколько человек тянулось к коробочке у меня на бедре, но тут же теряли интерес, и никто не посягнул на большее, чем толчок или пинок, словно им хотелось сохранить нас живыми и здоровыми до начала веселья.

— Это Йорг Анкрат, — сказал им Солнышко. — Король Высокогорья Реннер, внук графа Ганзы.

Плохие Псы не удосужились ответить, лишь привязали нас крепче и занялись своими делами. Ожидание — часть мероприятия. Дать напряжению возрасти, подняться, как тесто в кадушке. Солнышко продолжал говорить, рассказывал им, кто я такой, кто он такой и что будет, если нас не отпустят. Девчонка подошла поглазеть на нас. Она протянула руку — на ладони копошился большой жук, стремясь вырваться.

— Мутант, — произнесла она. — Лапки посчитайте.

Их было восемь.

— Гадость какая, — сказал я.

Она оторвала две лапки. Жук был достаточно здоровый, чтобы я услышал треск отрываемых конечностей.

— Так-то лучше.

Она отпустила его, и жук быстро уполз.

— Ты убил Санчу, — заявила она.

— Того здоровяка-идиота?

— Да. Он мне не нравился.

Мужчины разожгли костер на почерневшей площадке между шестами. Маленький такой, в Иберико плохо с древесиной.

— Он король Высокогорья Реннер! — кричал Солнышко. — У него целые армии!

— Ренар, — поправил я.

Онемение потихоньку отпускало меня, силы возвращались.

Из одной хибары вышла женщина, старая карга с редкими седыми патлами и длинным носом. Она развернула на земле кожаный сверток, там были разные ножи, крюки, сверла и тиски. Солнышко забился у столба.

— Вы этого не сделаете, ублюдки!

Сделали, очень даже.

Я знал, что он скоро будет умолять меня вытащить его из этого переплета, потом проклинать за то, что втянул его. По крайней мере, не приходилось смотреть на Лейшу в такой же ситуации. Я знал, что будет, поскольку уже видел подобное. А еще я знал, что тихие и склонные спокойно дожидаться своего часа вроде меня будут так же громко орать и в конце так же безнадежно умолять. Я смотрел, как люди собираются, вслушиваясь в имена — Раэль, высокий и худой, со шрамом на горле, Биллан, пузатый, седобородый, со свинячьими глазками. Я бормотал имена про себя. И в аду не будет им пощады.

14

Пятью годами ранее


Покуда старуха оголяла ребра Солнышка, девчонка принесла мне свою последнюю находку. Она крепко зажала клешни скорпиона в кулаке и другой рукой вытянула жало. Восемь лапок яростно бились. Существо было длиной в добрых тридцать сантиметров. Мне было видно, как ей тяжело его удерживать, — тощие руки напряглись.

— Что?

— Это неправильно!

Ей пришлось кричать, чтобы быть услышанной, так вопил Солнышко.

— Мутант?

Мне казалось, нормальное животное — разве что крупнее, чем хотелось бы.

Старуха содрала очередной клок кожи, и за ним погнались два тщедушных цыпленка. Люди, собравшиеся вокруг столбов, радостно орали. Большинство сидело, скрестив ноги, и потягивало какое-то пойло из кожаных фляг. Похоже, все были довольны зрелищем. Кто-то болтал, но большинство выказывало интерес и аплодировало ловкой работе ножа при окончании каждой стадии. Я заметил, что один мужик нашел голову Лейши и теперь держал ее у себя на коленях, направив мертвые глаза на шест. Мало кто из Плохих Псов смотрел на нас столь же пристально, как она.

— Не мутант, просто неправильно. — Она попыталась сломать существу спину, но не смогла. Лапки продолжали отчаянно сучить. — Разве не слышишь?

Я и ее-то еле слышал из-за криков Солнышка, не говоря уже о новой животине. По правде говоря, думаю, кричал он, чтобы отвлечься от того, что с ним происходит, а ведь худшее было еще впереди. Разумеется, старуха об этом знала. Она толком еще и не начала, оставаться покалеченным хуже, чем страдать от боли, не оставляющей следов. Когда палач наносит раны, которые совершенно точно уже не заживут, возникает ощущение неизбежности. Лучше уже не будет. Это не прекратится. Человек понимает, что он всего лишь мясо, вены и сухожилия. Мясо для мясника.

Девчонка, Гретча, поднесла скорпиона к моему лицу. Я отвернулся и все-таки увидел, во что превратили грудную клетку Солнышка — белые кости ребер виднелись в узких порезах. На шее выступили вены, глаза были крепко зажмурены. Тогда я услышал странный скрежет, щелчки и тиканье сквозь сухой перестук лапок. Это напомнило мне шум, раздавшийся, когда я поднес к уху часы Зодчих, звук шестеренок, металлических зубцов, смыкающихся с невозможной точностью. Я повернулся и посмотрел на существо — на долю секунды его черные глаза полыхнули красным.

Гретча бросила скорпиона на землю и принялась за ним гоняться, колотя тяжелой палкой. Один удар перебил почти все лапки на левой стороне. Девочка исчезла из поля моего зрения, все еще гоняя покалеченное создание. Я не мог более поворачивать голову. Красная вспышка мерцала на внутренней стороне век, и вдруг отчего-то я снова увидел красную звезду Фекслера, мерцающую над Иберико.

Старухе понадобился почти час, чтобы завершить работу, и за это время она использовала почти все инструменты из своего свертка. Она превратила грудь и руки Солнышка в произведение искусства, разрезая, разрывая, отрывая куски, вскрывая слой за слоем и прикалывая обратно. Естественно, он орал на нее и на меня, требуя, чтобы его выпустили, чтобы я что-то сделал, умолял меня, а вскоре и клялся страшно отомстить — не своим палачам, но Йоргу Анкрату, который навлек на него такую судьбу.

Меня охватил страх — да и могло ли быть иначе? Ужас захлестнул горячей волной, затем в венах застыла кровь, пальцы и лицо покалывало, словно иголками. Но я пытался обмануть себя, будто сижу среди зрителей и наблюдаю с небрежной жестокостью дорожных братьев на отдыхе. И до некоторой степени мне это удалось — я же столько раз сидел и смотрел, начиная с того времени, когда еще не понимал подобного мучения, и потом, когда уже понимал, но мне было плевать. Сильные будут калечить слабых, это естественный порядок вещей. Но, растянутый под палящим солнцем, ожидая своей очереди кричать и сломаться, я знал ужас всего этого и был в отчаянии.

Наконец старая карга отошла, кровь покрывала ее руки до локтей, но ни капли не попало на ее лицо и одежду. Она обернулась к аудитории и издевательски изобразила реверанс, затем отправилась к себе в хибару со свертком инструментов под мышкой.

В толпе кричали, многие были уже пьяны. Солнышко тяжко, хрипло дышал, повесив голову, широко распахнув один глаз, а другой крепко закрыв. Высокий человек, Раэль, встал и подтянул голову Солнышка к столбу кожаными ремнями. Позади, у хижин, кто-то мочился, кто-то кормил кур зерном.

— Гретча! — пузатый мужик, Биллан, позвал девчонку.

Она вышла из-за столбов, лицо-череп рассечено ухмылкой, в руках изломанные ножки насекомого и куски панциря. Биллан поставил для нее табурет, чтобы она встала на него, рядом с Солнышком.

Гретча без подсказок подошла к костру и вынула накалявшийся в нем кусок железа. Я не видел, когда его туда положили. Схватила его за обернутый тряпками конец и ткнула в нас другим, тускло-оранжевым.

— Нет!

Солнышко понял, зачем ему привязали голову. Я не мог винить его за реакцию, зная, что сам буду так же биться и кричать «нет», когда придет мой черед.

В костре плясали странные тени. Солнце творило призраки из языков пламени, и мне пришлось зажмуриться, но я все равно видел их — формы и цвета, которых там просто быть не могло. Бред, вызванный жарой и ужасом. Возможно, безумие одолеет меня, прежде чем они приступят к пыткам.

— Слишком много шумишь.

Она сунула раскаленное железо ему в рот. Плотно сжатые губы раскрылись от жара, зубы потрескались от прикосновения и посыпались, пока она проталкивала железо дальше. Я слышал это. А потом повалил дым, донесся жуткий вопль и запах жареного.

Я отвернулся, ослепленный слезами, когда мелкая девчонка выжгла ему глаза. Я мог сказать, что плакал из-за Солнышка или из-за того, как ужасен мир, в котором случается подобное, но, по правде, я плакал от страха за себя. На острие бытия есть место лишь для нас самих.

Плохие Псы радостно орали и улюлюкали. Кто-то выкрикивал имена, видимо, тех, кого мы убили, но это ничего не значило — если бы они захватили нас безо всяких потерь, спящими, пытки были бы точно такими же.

— Гретча. — Опять Биллан. — Оставь его в покое, хватит. Мария потом найдет в нем еще что-нибудь. Выжги глаз другому. Только один. Не нравится мне, как он на меня смотрит.

Девчонка ткнула железом в горящие угли и смотрела, повернувшись ко мне спиной. Я пытался высвободиться. Они умело связывали, не только запястья, но локти и выше. И все равно я рвался. Гнев поднялся во мне. Он был бессилен против железа, но хотя бы на миг отчасти прогнал страх. Гнев на моих мучителей и на то, как же это глупо — умереть в каком-то дурацком лагере, наполненном пустыми людьми, людьми без цели, теми, для кого моя мука станет развлечением, о котором они скоро забудут.

Когда Гретча вновь обернулась, я встретил ее взгляд, не обращая внимания на раскаленное железо.

— Не промахнись, девочка.

Я злобно ухмыльнулся, внезапно почувствовав к ней ненависть настолько сильную, что она причиняла боль.

Когда схватили нубанца, я спросил: «А ты опасен?» Я дал ему шанс, освободил одну руку, и он этим воспользовался. «Ты опасен?» Да, сказал он, и я попросил его показать мне. Сейчас мне был нужен такой шанс. Пусть она это скажет: «Ты опасен?»

Но вместо этого ее улыбка погасла, и рука едва заметно дрогнула.

— Стой! — крикнул Раэль. — У него голова не привязана. Ты могла его убить.

Он подошел и закрепил меня ремнями. Я смотрел на него, пытаясь запомнить каждую деталь облика. Он будет одним из последних людей, кого я увижу.

— Дай мне железку. — Он выплюнул слова и забрал орудие пытки у Гретчи. — Сам справлюсь. — Отвечая на мой взгляд, он сказал: — Может, ты и правда какой-то лорд. На тебе было много золота. И вот это. — Он поднял руку, чтобы показать часы из сокровищницы моего дяди. — Но мы оба знаем, что если попросить за тебя выкуп, ты же потом откроешь охоту на нас — как только освободишься. По тебе видно.

Я не мог ему солгать. Смысл? Будь я свободен, я бы преследовал его на любые расстояния, любой ценой.

— Похоже, с тобой такое уже случалось. — Раэль ткнул меня в щеку. — Может, стоит начать там, где они закончили, просто чтобы напомнить тебе, каково это.

Раскаленный докрасна кончик поднесли к толстым шрамам на левой стороне моего лица. Как бы я ни смотрел, рука Раэля не дрогнула. Гретча стояла у него за спиной, голова ее была чуть выше его пояса.

Жар опалил мне губы и высушил слезы, но больно не было, просто тепло, почти приятно. Ожог лишил кожу чувствительности, я мог царапать ее и только чувствовать натяжение неповрежденных участков под глазом. Железо остановилось под скулой, ощущение — как от легкого нажима. Раэль выглядел озадаченно.

— Он не го…

Внезапно по шраму прошла пульсация, почти оргазмическая, и я прикрыл глаза от жара. Вонь паленых волос достигла моих ноздрей. Раэль завопил, и когда я снова посмотрел на него, он был охвачен танцем — тем, что исполняют от неожиданной боли, если уколоть палец или удариться чувствительным местом у локтя. Он схватился за правое запястье. Там, на открытой ладони, был глубокий ожог от железа — до самых костей. Сама железка лежала в пыли, ярко сверкающая, белая от жара, словно ее закаляли в кузнице, тряпка вокруг нее горела.

Мне пришлось рассмеяться. Что они будут делать, если я посмеюсь над ними? Причинят мне боль? Я так ошалел от происходящего, что прикусил язык и теперь смеялся, чувствуя, как кровь наполняет мне рот и теплыми струйками стекает по губам.

— Идиот. — Биллан встал и оттолкнул Раэля с дороги. — Что ты сделал, мальчик?

— Мальчик?

Он так вцепился мне в щеку, что было больно говорить. Я не знал, что я сделал, но радовался, что так получилось. Я подозревал, что это частицы Гога, увязшие в шраме, среагировали на сильное нагревание.

— Отвечай.

Даже теперь Биллан думал, что может мне угрожать. Я плюнул кровью ему в лицо. Он отшатнулся, по-девчоночьи вскрикнув, и я рассмеялся еще громче. У меня была истерика. Другие Псы поднимались на ноги. Здоровяк Манва, брат Санчи, которого я убил в яме, схватил Виллана за руку и попытался его урезонить. Похоже, грязной тряпкой не удалось стереть кровь, чуть позже я смог получше присмотреться и заметил, что от крови кожа покраснела, а радужка глаз была ошпарена добела. Похоже, некромантия, способная убивать небольшие создания одним прикосновением пальцев, и правда текла у меня в жилах.

— Тащите старую Мари обратно! — заорал ослепленный Виллан. Он дрожал от желания придушить меня, от невозможности удержаться. — Пусть его целый месяц пытают!

— Ты не проживешь этот месяц, Виллан. Когда твои братья поймут, что зрение не вернется к тебе… скоро ли они привяжут тебя к столбу, как думаешь?

Я не мог не улыбаться. Истерика и бравада мигом прекратятся, когда старая карга принесет свои ножи, я знал, но, черт, надо же смеяться, пока можешь, верно?

Манва обнажил меч — как оказалось, мой.

— У него меч из древней стали, колдовской. — Он покрутил лезвие в ручище. Манва сам был крупным мужчиной, но руки его словно принадлежали гиганту. — Может, потребуем за него выкуп? Тот, другой, сказал, что граф Ганза заплатит за них.

Раэль сплюнул, лицо его было напряжено от мучений. Обожженная рука не способствует миролюбию.

— Он умрет. Умрет тяжко.

Манва пожал плечами и сел, положив мой меч на колени.

Двое привели старую Мари к столбам. Я увидел их краем глаза и смотрел так пристально, что едва заметил, как веревки, связывающие мои лодыжки, ослабли. Сквозь жалобы и проклятья Плохих Псов, сквозь влажные неестественные всхлипы Солнышка я услышал щелчок и жужжание, потом скрежет, словно пальцы царапали дерево. Что-то лезло по обратной стороне столба. Вжик. Веревка упала с моих колен. Никто не заметил.

Мари развернула свой сверток на пыльной земле и недобро глянула на меня, словно хотела сказать: вот, получай за то, что нарушил мой покой. Снова уголки моих губ дернулись при мысли о нелепости происходящего. Она достала самое острое из своих лезвий, маленькое, на цилиндрической ручке из металла, такое, каким врачи Греко вскрывают волдыри. Три шага — и она рядом, нетвердо стоит на ногах, но руки служат ей безупречно. Она срезала с меня заляпанные остатки рубашки без малейших усилий, ткань словно сама расходилась под лезвием.

— Какая у тебя там уродливая штука, старая Мари.

Она помолчала, глядя на меня злыми старушечьими глазами, темными почти до черноты.

— Ах, прости. Я хотел сказать, та, что у тебя на подбородке. Жуткая бородавка. И что бы тебе просто не срезать ее этим замечательным острым ножиком? И бородку убрать? Мы же не хотим, чтобы тебя называли Старой Уродкой Мари, верно?

Что-то сухое и неприятное проползло по моим связанным рукам. Я вздрогнул, когда твердые лапки пробежали по запястьям. Мне стоило немалых усилий не сбросить с себя эту тварь.

— Ты чего, дурак? — спросила Мари после очень долгой паузы.

Солнышку она не сказала ни слова все то время, пока трудилась над ним.

— Я ранил твои чувства, Старая Мари? — Я улыбнулся, обнажая алые от крови зубы. — Ты же знаешь, как бы я ни кричал и ни умолял, эти слова обратно не упрячешь, верно? С этим ничего не поделаешь, Мари. Думаю, маленькая Гретча скоро станет делать эту работу, а тренироваться будет на тебе. Интересно, каким манером она тебя изрежет?

Плохие Псы смотрели на меня, забыв о спорах. Даже Раэль и Биллан отвлеклись от своих болячек и уделили мне свое драгоценное внимание. Жертвы угрожают или просят. Старая Мари не знала, что делать с издевательством.

Вжик. Мои запястья свободны. К ним прилила кровь. Это было больнее всего, что я испытал на пыточном столбе до сих пор. Старая Мари покачала головой и отбросила прядь седых волос. Она явно была обеспокоена и уже не столь уверена в себе. Вот она, готовая освежевать меня по частям, а вот я, тот, кто смутил ее небрежным замечанием о волосатом подбородке. Я широко улыбнулся, так, что лицо чуть не лопнуло. Я был совершенно уверен, что, если освобожусь, им придется меня убить. Возможность биться с ними вместо медленной смерти на столбе наполняла меня радостью. Я не мог не улыбаться.

Мари приставила кончик своего ножа к правому нижнему ребру.

Я напрягся, прислушиваясь к малейшему звуку моего спасителя, ползущего вверх по шесту. Если он перережет веревки на моей груди и предплечьях, все заметят, когда они упадут, а я буду все еще привязан за голову. За шею нас не привязывали, видимо, чтобы мы не задохнулись, тужась от боли.

Мари сделала надрез. Говорят, нож острее — меньше слез. И правда, сначала не было больно, но потом в меня словно кислотой плеснуло. Я едва сдержался, чтобы не оттолкнуть ее и не выдать себя.

— Ой, больно!

Мари чуть подалась назад и сделала второй надрез пониже, параллельно первому. За спиной существо поскользнулось и упало.

— Вот зараза! — Я крикнул это вслух. Что удивительно, Старая Мари дернулась назад, Псы забеспокоились. Каким-то образом существо удержалось на моей руке — то ли укусило, то ли лапками вцепилось, сам не знаю, но больно было до невозможности. — Ой-ой-ой, зараза такая!

Мари заморгала. Меня же лишь разок надрезали, и она не поняла, в чем дело.

— Опять будешь то же самое? — требовательно спросил я. Существо ослабило хватку и опять полезло по моей руке к столбу. По ощущениям, что-то вроде гигантского краба или паука. Боже, как я ненавижу пауков. — Опять будешь обрабатывать все ребра подряд, как у Солнышка? — Я покосился на него. — Предполагается, что ты в этом мастерица, что смотреть будет интересно. Неудивительно, что они уже готовят Гретчу на смену тебе.

— Ребра — скучища какая, — крикнул кто-то у нее за спиной.

— Зато, когда она их выламывает, уже ничего. — Это уже Раэль.

— Одно уже почти готово.

— Что-то новенькое!

Легкие вибрации — существо доползло до веревки на груди. Черт. Я напрягся, готовый порвать ее — и ничего. Еще вибрации — и существо двинулось дальше, оставив веревку нетронутой.

— Давай, Уродка Мари, покажи нам что-то новенькое. — Смуглый парень в заднем ряду.

Мари это совсем не понравилось. Она осклабилась, обнажая желтые пеньки зубов, забормотала и нагнулась за тонким крючком.

Существо было у меня за головой. Что-то потянуло меня за волосы там, где пряди намотались на кожаный ремень. Клешня скользнула под него.

Мари смотрела на меня, выпрямившись, насколько позволяла ей спина. Она приближалась, держа крюк низко, на уровне паха, и улыбалась.

Вжик.

Я подался вперед, и веревка вокруг груди лопнула. Возможно, существо ее все же распилило, оставив держаться на волоске.

Фокусник может отвлечь ваше внимание на то, что ему нужно, и вы просто не заметите, что происходит прямо у вас перед носом. Крючок Мари отвлек Плохих Псов. Последняя веревка упала, и, словно по волшебству, никто этого не заметил.

Охватившее меня безумие, кипящая смесь ужаса и облегчения, велело мне почесать нос и сунуть руку обратно за спину. Благоразумие возобладало. Я преодолел искушение бездарно потратить шанс, вонзив крюк Мари ей в глаз. Вместо этого я рванул вперед и одним быстрым движением подхватил свой меч с колен Манвы.

Я шагнул в самую толпу.

Чтобы избежать плена, лучше всего держаться с краю, но у них были луки и наверняка еще дротики. Ударив в центр, я дезорганизовал Псов. Я шел вперед, укладывая их. Прежде чем первые успели вскочить на ноги, четверо уже получили раны, что никогда не закроются.

В том, чтобы оказаться в окружении, есть своя свобода. В таких обстоятельствах с тяжелым мечом, достаточно острым, чтобы рубить ветер, можно описывать великолепные большие круги и заботиться лишь о том, чтобы он не застрял в теле очередной жертвы. Во многих отношениях я провел большую часть своей жизни именно в таких условиях — рубил во все стороны, не думая о том, кто при этом будет убит. Опыт сослужил мне хорошую службу у подножья холмов Иберико.

Плохие Псы умирали, лишались голов, конечностей, и не успевал один упасть, как мой меч пропахивал алую борозду в следующем. Ни до, ни после я не получал от резни такого чистого удовольствия. Кто-то обнажил оружие — мечи, ножи, острые топорики, колуны, но никто не успел замахнуться им больше двух раз: быстрая стычка — и они падали от ответного удара. Я был трижды ранен, но не замечал этого до того момента, когда, уже много позже, понял, что не вся кровь смывается.

На меня наступали со всех сторон. Я развернулся и столкнулся с Манвой. Инстинкт заставил меня схватить ту его руку, что держала нож, и дернуться в сторону. Ненависть столкнула мой лоб с его носом. Он был рослый и сильный человек, но и я уже немалого роста, и то ли ярость умножила мои силы, то ли моя мускулатура была не хуже, сам не знаю, но его нож не нашел меня. На самом деле я захватил его на десяток кровавых секунд, разрубая и пронзая, а потом оставил в шее Раэля.

Хорошо, что многие были пьяны, а кто-то так ослеплен солнцем, что даже не мог отыскать оружие, не говоря уже о том, чтобы толком управиться с ним. Еще хорошо, что я питал к ним настолько чистую ненависть и месяцами учился фехтовать, с утра до вечера, до кровавых мозолей и непрекращающегося свиста клинков в ушах.

Упал толстяк, выблевывая синие кольца кишок из распоротого живота. Другого, уже на ходу, я зарубил сзади. Обернувшись, я увидел еще двух Псов, удирающих в долину. Одного я завалил с пятидесяти шагов топориком, подобранным с земли. Второй сбежал. Внезапно наступила полная тишина.

У столбов стояли Мари и Гретча. Одну руку девчонка замотала в старухину юбку, другой держала духовое ружье, целясь в меня. Я направился к ним. Пфффт. Дротик Гретчи попал мне в ключицу. Я выхватил у нее трубку и бросил за спину.

— Мы очень похожи, Гретча, ты и я.

Я присел на корточки, чтобы смотреть ей в лицо. Вытащил дротик и швырнул его в пыль. Она наблюдала за мной темными глазами. Я видел, как она похожа на Мари. Может быть, внучка.

— Я могу помочь. — Я улыбнулся, печалясь о ней, обо всем. — Если бы кто-нибудь сделал это для меня, когда я был маленьким, всем было бы лучше.

Рот ее расширился от удивления, когда меч рассек ее, царапаясь о тонкие косточки. Она соскользнула с клинка, я выпрямился.

— Старая. Уродка. Мари.

Крюк был все еще у нее в руках. Я схватил ее за тощую шею, но она не пыталась проткнуть меня. В кончиках пальцев запульсировала некромантия, может быть, реагируя на ее возраст. Мои пальцы нашли узлы ее позвонков, и я позволил смерти просочиться в нее, достаточно, чтобы она скорчилась на земле.

Солнышко был еще жив. Его тяжкие вздохи нарушали тишину. Некоторые из Плохих Псов были ранены, но им хватало благоразумия лежать смирно и не привлекать к себе внимания.

Вблизи раны Солнышка словно вопили. Я почувствовал, как боль струится по нему красными реками. Некромантия чувствует такое. Я приложил ладонь к его груди и словно познал его кровь и кости, разветвления его вен, форму позвоночника, биение сердца. Но исцелить я не мог, только убить. Из его глазниц сочилась густая слизь, покрытая сажей. Обгорелый распухший язык вываливался из разбитого рта.

— Я не могу помочь тебе, Грейсон Безземельный.

Усилие, с которым он поднял безглазую голову, прорвалось сквозь некромантические нити, связывающие нас, и я резко выдохнул. Я перерезал веревки и опустил его на землю. Не хотел видеть, как он умирает связанным.

— Мир тебе, брат. — Острие моего меча было у него над сердцем. — Мир.

И я прикончил его.

Мои руки все еще дрожали от боли Грейсона. Я опустился на колени рядом со Старой Мари, скорчившейся в грязи, глядящей на меня ясными глазами, ручеек слюны в уголке ее рта покрылся пылью. Одну руку положил на ее тощую шею, другую — на голову и выпустил боль Солнышка. Похоже, пальцы некроманта могут за считаные мгновения сделать поглаживаниями и щипками то, на что всем острым орудиям старухи требовались часы. Ее сердце долго не выдержало, и смерть пришла за ней. Она умерла слишком легко.

Голова Лейши лежала среди тел. Я поднял ее, попутно убив одного притворщика. Большинство тел испускало эхо жизни своих владельцев, когда я их касался. Плоть Роу воняла им. Но голова Лейши была пуста, не то чтобы буквально, просто в ней не осталось ни следа самой Лейши, одна оболочка. В некотором роде это хорошо, она была там, где до нее не дотянуться. В месте получше этого, как я надеялся.

Я положил ее голову рядом с Солнышком, готовя к погребению. Однако сначала я обошел вокруг столбов. Скорпион, без трех ног с одной стороны, с переломанным панцирем, неподвижно вцепился в заднюю сторону столба, на котором прежде был я. С его клешни все еще свисал кожаный ремень. Скорпион поднял голову при моем приближении, и снова его крошечные глазки полыхнули красным.

— Фекслер?

Он дважды дернулся и упал со столба, приземлившись на спину. Еще одна конвульсия — и он плотно свернулся с громким треском, пластины панциря сомкнулись навечно.

— Черт.

15 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

— Скажи мне еще раз.

Он прикован цепями и истекает кровью в башне, окруженной ходячими мертвецами, а выше — кое-что похуже, всех мастей, болотные гули — самые безобидные среди этих тварей, а он еще вопросы задает!

— Ты необычный человек, Кай Саммерсон.

Челла снова прошлась вокруг колонны. Она не могла заставить себя стоять спокойно. Ноги будто жили собственной жизнью.

— Это говорит некромант, у которого на иолу валяется труп моей женщины.

Челла склонилась близко, с железной иглой в руке, но она знала, что чаша весов качнулась в другую сторону. В какой-то момент этот необычный молодой человек понял, что она очень нуждается в его сотрудничестве. Может, было слишком очевидно, что в противном случае она бы его прикончила.

— И что такого ты не понимаешь? — прошептала она ему в ухо.

Он не мог знать, как сильно ей было нужно преуспеть, как нужно было что угодно, чтобы избавить ее от холодной тени презрения Мертвого Короля.

— Сула на небе… и здесь тоже?

У нее вырвался досадливый вздох. Даже умные люди могут глупить.

— То, что не может попасть на небо, иногда возвращается в тело. Сколько вернется, зависит от человека и от силы зова. Чтобы поднять свежий труп на ноги, много не надо. Чуточку голода, жадности, может. Гнева. Жадности у Сулы хватало.

— Значит, не любого можно вернуть. Кто-то уходит чистым и целым?

— Возможно, святые. Я таких не встречала.

И дети. Но она не сказала этого. Чем бы ни была вымощена дорога в ад, главное — делать по одному шагу за раз.

— И, напомнив мне о небесах, ты надеешься, что я обреку себя на вечность в пламени, лишь чтобы избегнуть болезненной смерти?

Кай сплюнул кровью на пол. Наверное, он прикусил себе язык. Он был совсем не так напуган, как предполагалось. Возможно, ему все это представлялось сном, кошмаром. Будь у нее время, Челла дала бы ему денек-другой. Страх пропитывает человека. В холодном темном месте, один, в компании собственного воображения — ужас завладел бы им. Но у нее не было двух дней, да что там, даже одного.

— Смерть пала, Кай. Ад восстает. Как ты думаешь, долго ли небеса будут хранить тебя? Мертвый Король положит конец всему этому. Воцарится вечность, в этом мире, во плоти. Все, что тебе нужно решить, — подпитаешь ты огонь или станешь горючим.

16

Возможно, Машина Зла обрела новый механизм: все изменилось после того, как Кент принес весть, что карета моего отца опережает нас. Я ехал во главе колонны, Макин и Райк — по бокам, чуть позади. Несколько минут спустя со стороны капитана Харрана я увидел тусклый блеск колонны Анкрата. Чтобы лишить Золотую Гвардию сияния, нужно больше, чем река грязи.

Я приподнялся, чтобы посмотреть, как, подпрыгивая, катится карета, окруженная всадниками. В последний раз я ездил в ней, когда мне было девять. Старый ублюдок прибрал ее к рукам.

— Меня он тоже пугает, — сказал Макин.

— Я не боюсь своего отца.

Я осклабился, а он лишь ухмыльнулся.

— Не знаю, как это он так наводит страх, — сказал Макин. — Ну, то есть я лучше владею мечом, а он — да, хладнокровен и суров, но многие короли таковы, и герцоги, и графы, бароны, лорды — черт, да любой, кто наделен властью или имеет шанс вцепиться в нее, чтобы удержаться. Он даже не склонен к пыткам: его брат, племянники — все этим прославились, а Олидан просто повесит тебя, если что, — и все дела.

Райк фыркнул. Он видел темницы моего отца не с лучшей стороны. И все же Макин был прав: на фоне многих из тех, кого мы знали, Олидан Анкрат выглядел разумным человеком.

— Я сказал, что не боюсь его.

Мое сердце забилось, выдав ложь, но услышал его лишь я.

Макин пожал плечами:

— Все боятся. Он вселяет страх. Взгляд у него такой — вот в чем дело. Холодные глаза. Пробирают до дрожи.

Известно, что я иногда способен на смелые поступки, на риск — даже тогда, когда знаю, что не стоит. Однако под этим серым небом, под влажным холодным северным ветром я не был расположен догонять карету, тяжело едущую впереди нас, и требовать ответа за прошлое, Грудь моя болела вдоль тонкой линии старого шрама, и я вдруг обнаружил, что хочу оставить все как есть.

Мы ехали молча, колонна двигалась по обе стороны от нас, столько гвардейцев в прекрасной броне, все такие уверенные. Холодный ветер трепал меня и все мои воспоминания, притаившиеся за плечом и ожидающие своей очереди занять мои мысли.

— Церис, — произнес я.

Макин откинул шлем и посмотрел на меня.

— Убита, когда ей было три. Расскажи мне.

Я думал, что если мы когда-нибудь заговорим о дочери Макина, это будет в припадке пьяной чувствительности в предрассветный час, или, возможно, как в случае с Коддином, лишь смертельная рана обратит наш разговор к важным материям. Что это могло случиться по дороге, в грязи, в холодном свете дня, среди чужаков, — мне и в голову не приходило.

И все же Макин смотрел на меня, подпрыгивая в седле, его живое лицо застыло — непривычное зрелище. На очень долгий миг я подумал, что он не заговорит.

— У моего отца имелись земли в Нормардии, маленьком поместье под городом Трент. Я не был старшим сыном и покинул дом, женившись на дочери богача. Наши отцы дали нам несколько акров земли. Дом мы получили через пару лет после официального бракосочетания. Не то чтобы помещичий, скорее фермерский. Такие ты наверняка грабил с дорожными братьями.

— Разбойники? — спросил я.

— Нет. — Его глаза заблестели, прояснившись от воспоминаний. — Какой-то официальный конфликт, слишком мелкий, чтобы назвать его войной. Трент и Мерка не поделили границы. Сотня пехотинцев и кавалеристов с каждой стороны, не больше. И они встретились на моем пшеничном иоле. Нам обоим было по семнадцать, Нессе и мне, Церис — три. У меня было несколько работников, двое домашних слуг, горничная и кормилица.

Даже Райку хватило ума промолчать. Ничего, кроме топота копыт по грязи, тяжелых шагов Горгота, скрипа сбруи, глухого звона металла о металл и высоких резких птичьих криков в небе.

— Я не видел, как они погибли. Наверное, я валялся в грязи у дверей, хватаясь за грудь. Нессу, возможно, зарубили, когда она лежала и глядела на облака. Потом я отключился. Церис спряталась в доме, и огонь, вероятно, настиг ее, когда меня, бесчувственного, отволокли в яму. Дети так делают — не бегут от огня, а прячутся, а дым их находит.

Я приходил в себя полгода. Мне пробили легкое. Потом я поехал в Мерку с теми, кто выжил в тот день. Я выяснил, что сына лорда, что вел тот самый отряд, отослали к родне в Аттар ради безопасности. Мы встретились год спустя. Я проследовал за ним в маленький городок-крепость милях в двадцати к северу отсюда.

Обратно я ехал через Анкрат, да там и остался. Со временем я поступил на службу к твоему отцу. Вот и вся история.

Макин не улыбался, хотя я не раз видел, как он смеялся в лицо смерти. Он не отрывал глаз от горизонта, но я знал, что он смотрел дальше, сквозь годы. Боль расползается и крепнет, охватывает и разрушает все хорошее. Время лечит любые раны, но часто лишь после смерти, и пока мы живы, боль живет в нас, жжет, заставляет извиваться, чтобы избежать ее. И вот, извиваясь, мы выворачиваемся и становимся другими.

— А велика ли разница между ребенком, за которого ты едешь мстить за тридевять земель, потому что не сумел спасти его тогда, когда его нужно было спасти, и ребенком, в которого ты вонзаешь нож, потому что не смог принять его тогда, когда его нужно было принять?

Макин криво усмехнулся:

— Ах, Йорг, ведь ты никогда не был таким милым, как Церис, а я — таким жестоким, как Олидан.


Прошел еще один день, мы следовали за колонной из Анкрата по срединным землям Аттара. Повсюду крестьяне с ногами, обернутыми тряпками, выходили, чтобы поглазеть на нас, окутанные дымом с полей, где красные линии огня пожирали жнивье. Они забросили похоронные ритуалы жатвы — сбор и сохранение урожая, соления и сушку на зиму, чтобы посмотреть на Золотую Гвардию с ее высоко реющими черно-золотыми знаменами. Империя что-то да значила для них. Что-то древнее и глубинное, полузабытый сон о лучших временах.

К вечеру солнце пробилось сквозь облака, и Миана вышла из кареты лорда Холланда, чтобы проехаться, сидя боком на смирном муле. Мы приближались к городку у переправы с малосимпатичным названием Лужа. Мартен тоже передвигался верхом и, когда Миана вернулась в карету, остался рядом со мной.

— Ей трудно, сир, — сказал он, хотя я его не спрашивал.

— Труднее, чем сидеть в Логове и ждать гостей из Ватикана?

— Последний месяц беременности — это всегда нелегко.

Мартен пожал плечами, но я почувствовал, что он на самом деле обеспокоен.

Порой больно видеть, что кого-то заботят вещи, о которых, по идее, должен беспокоиться я. Было понятно, что если бы папский убийца расправился с Мианой и ее нерожденным ребенком, я бы горевал. Но еще я знал, что какая-то ужасная часть меня, там, в самой сердцевине, подняла бы лицо с красной ухмылкой, приветствуя предлог для восстановления справедливости, когда моя месть понесется кровавым потоком. И я знал, что ярость смела бы все остальное, включая печаль.

— Мир жесток, Мартен. — Он покосился в сторону, смутившись на миг, — мы проехали четверть мили с тех пор, как он в последний раз говорил. — Нельзя, чтобы было легко принести кого-то в этот мир. Слишком просто создать новую жизнь, слишком просто отнять старую. Справедливо, что какая-то часть процесса представляет некоторые сложности.

Он продолжал смотреть на меня — право, заработанное долгой службой, и меня тяготило его осуждение.

— Черт. — Я нетерпеливо фыркнул. — В этой карете я чувствую себя в меньшинстве.

Мартен улыбнулся.

— Женатый мужчина всегда в меньшинстве.

Я сплюнул в грязь и с проклятьем потянул узду Брейта. Пять минут спустя я снова сидел в карете рядом с Мианой.

— Карета моего отца там, впереди.

— Знаю.

Было странно говорить о нем, особенно с учетом того, что на нас смотрели Гомст и Оссер. Гомсту, по крайней мере, хватило ума достать Библию, такую большущую, что она едва не закрыла их обоих, и занять старика обсуждением какого-то псалма.

— Коддин хочет, чтобы я голосовал вместе с отцом на Конфессии. Чтобы я с ним помирился.

От этих слов во рту словно стало грязно.

— А ты… не хочешь?

Улыбка мелькнула в уголках ее губ, но я не чувствовал, что надо мной издеваются.

До меня донесся обрывок разговора Гомста:

— «Отец, где же жертвенный агнец?» И Авраам отвечал: «Сын мой, Господь позаботится об агнце».

— У меня много причин желать его смерти. И почти столько же причин желать быть тем, кто убьет его.

— И ты правда хочешь это сделать? Тот Йорг, которого я знаю, обычно делает, что ему угодно, а если возникают доводы, которые тому препятствуют, он их меняет.

— Я… — Я пытался понять, как это все работает — жизнь и воспитание детей. Я надеялся справиться с этим лучше, чем он. — Моему сыну расскажут, каково это было — оказаться между мной и моим отцом.

Миана склонилась ближе, иссиня-черные волосы обрамляли бледное лицо.

— И что они скажут нашему ребенку?

Она отказывалась называть его сыном, пока он сам не явится и не подтвердит это.

— Даже король не в силах прекратить сплетни.

Миана смотрела на меня. На ней был обруч из витого золота, но волосы не слушались, их могли обуздать лишь две горничных и горсть заколок. Наконец мое непонимание заставило ее объяснить:

— Как умный человек может быть таким глупым? Между вами с Олиданом еще ничего не закончено. История, которую будут рассказывать, еще не написана.

— О.

Я позволил ей выгнать меня из кареты.


Потом я все же набрался смелости, чтобы подъехать к отцовской карете. Капитан Гвардии прискакал с вестями и нашел меня, мрачного, посередине колонны, а рядом со мной — Горгота. Горгот может составить отличную компанию, если хочется помолчать.

— В карете Анкрата сломалась ось. — Он не стал заморачиваться с моим титулом. — В вашей места не найдется? Есть причины, по которым невозможно использовать грузовую повозку.

— Пойду обсужу этот вопрос. — Я подавил вздох. Иногда можно почувствовать течение вселенной, и ничто не может сопротивляться ему слишком долго.

Все мои люди следовали за мной верхом. Известие распространилось быстро. Даже Горгот пришел, возможно, ему было любопытно взглянуть, откуда появился такой, как я. Мы проехали мимо сотен Золотой Гвардии, остановившихся на дороге. Все оборачивались на нас. И по узкой полосе дороги, ничем не примечательной, кроме ручья, на чьем каменистом дне карета моего отца сломала ось, я ехал говорить с королем Анкрата.

Я чувствовал, что Коддин, по крайней мере, будет доволен. Может, я и не внял его совету, но судьба, похоже, была не согласна с моим решением и толкнула Анкратов еще на шаг по тропе старого пророчества. Двое Анкратов заодно должны были сокрушить силу потаенных земель, а мы и были последними двумя Анкратами. Ну, положим, можно привести коня к воде, но я, мать вашу, сам выбираю, что пить, и пророчества никогда особо не уважал. Если ад замерзнет — и этого будет мало, чтобы я стал союзником отца.

Карету выволокли на склон метрах в двадцати от ручья. Я спешился поблизости, сапоги сантиметров на пятнадцать утопали в грязи. Ветер трепал голые ветви живых изгородей, над нами склонялось высокое дерево, его черные пальцы выделялись на фоне бледного неба. Рука, держащая поводья Брейта, дрожала, словно ветер гнул и ее. Я прикусил губу, проклиная себя за слабость, и повернулся к дверце кареты. Тысячу лет назад Большой Ян вытащил меня через нее из одного мира в другой.

Я стоял и мерз, хотелось помочиться, руки и ноги дрожали — за считаные мгновения я превратился из короля семи стран, отправляющегося на Конгрессию, в испуганного ребенка, каким был когда-то.

Гвардейский капитан анкратской колонны постучал по дереву латной рукавицей.

— Достопочтенный Йорг Анкрат просит аудиенции.

Я хотел оказаться где угодно, но не здесь, однако подошел ближе. Изо всей Гвардии один капитан спешился, чтобы предотвратить возможную стычку. Либо они не знали, что обо мне рассказывают, либо им было все равно. Возможно, они считали своим долгом карать за нарушение мира, но не предотвращать таковое.

Дверь открылась, и из темного нутра показалась тонкая бледная рука. Рука женщины. Я подошел и взял ее. Сарет? Отец привез свою жену?

— Племянник.

И она вышла на подножку, вся в шелесте шелков и в жестком кружевном воротнике, холодная рука горела в моей руке. У нее за спиной карета была пуста.

— Тетя Катрин, — сказал я. У меня опять не хватило слов.

17

За прошедшие шесть лет она лишь похорошела. То, что Катрин Ап Скоррон прятала в сновидениях, стояло передо мной холодным днем накануне зимы.

— Катрин. — Я все еще держал ее за поднятую вверх руку. Она отняла ее. — Мой отец послал тебя на Конгрессию? Вместо себя?

— Анкрат находится в состоянии войны. Олидан остался с армией, чтобы не допустить поражения.

Она была в черном — струящееся платье, атласные складки, подшитый черной замшей подол, с которого можно было счистить грязь, когда подсохнет. Кружево вокруг шеи, словно татуировка. Серебряные серьги с гагатом. Все еще оплакивает своего принца.

— Он послал тебя? С двумя печатями и без советников.

— Должен был поехать Носсар из Эльма, но он заболел. Король мне доверяет. — Она смотрела на меня жестко, поджав губы на бледном лице. — Олидан наконец оценил мои таланты.

Наполовину вызов — и даже больше чем наполовину. Будто она могла предпочесть отца сыну и заменить свою сестру рядом с ним.

— Я сам пришел оценить ваши таланты, леди. — Я небрежно поклонился, чтобы успеть собраться с мыслями. — Могу я предложить вам место в карете Ренара? Эту отец как-то слишком небрежно починил.

Я потянул Брейта за уздцы, заставив подойти так близко, чтобы она могла сесть в седло.

Катрин покинула карету без дальнейших уговоров и села на моего коня, поправив платье. На миг атлас туго обтянул выступ тазовой кости. Я хотел ее не только из-за ее тела, но из-за него тоже.

Кент спешился достаточно быстро, чтобы я мог взять его коня и вместе с Катрин вернуться в колонну. Я ехал рядом, хотелось говорить, но я знал, что слова мои прозвучат слабо.

— Я не хотел убивать Деграна. Я бы бился за его жизнь. Он был моим…

— И все же ты убил его.

Она не смотрела на меня.

Я мог сказать о Сейджесе, но язычник лишь вложил веревку мне в руки. То, что он знал, что кого-то повесят, едва ли извиняло меня. В конце концов пришлось согласиться. Я убил своего брата.

— Оррин тоже заслуживал лучшего от своего брата, — сказал я. — Он бы стал хорошим императором.

— Мир ест хороших людей на завтрак.

Она дернула за узду, чтобы Брейт бежал чуть резвее.

Звучало знакомо. Я пнул Кентова коня и догнал ее. Она остановилась у кареты лорда Холланда.

— Я не знала, что ты пристрастился к роскоши, Йорг.

— Жена выбрала, — сказал я.

Я кивнул гвардейцу у дверей кареты, и он постучал, чтобы сообщить о прибытии Катрин. Едва он коснулся костяшками пальцев лакированного дерева, как дверь открылась, и оттуда высунулась Миана, глядя темными глазами на Катрин, поджав губы. Она выглядела необъяснимо хорошенькой.

— Я привез тебе повитуху, дорогая, — свою тетю Катрин.

Искренне надеюсь, что выражение потрясения на лице Катрин было более живописно, чем мое, когда я взял ее за руку пять минут назад.


Я вошел в карету первым и сел между молодой королевой и старшей принцессой. Я не был уверен, что Гомст сумеет остановить кровопролитие, если все пойдет наперекосяк.

— Королева Миана из Ренара, — сказал я, — это принцесса Катрин Ап Скоррон, представительница моего отца на Конфессии и вдова принца Оррина. Мы бились с его армией два года назад, если помнишь. — Я показал на стариков. — Оссер Гант из Кенника, советник лорда Макина, и ты, конечно, знакома с епископом Гомстом.

Миана сложила руки на животе.

— Мои соболезнования, Катрин. Йорг сказал, что уничтожил человека, который убил твоего мужа.

— Игана, верно. Младшего брата Оррина. Хотя лучшее, что было сделано в тот день, — это убийство того язычника, Сейджеса. Он отравил ум Игана, сам тот не предал бы Оррина.

Я снова умостился на подушках. Две женщины, в равной мере склонные говорить, что думают, игнорируя общественные условности, способны вести недолгие разговоры, оканчивающиеся весьма интересно. То, что Катрин допускала участие Сейджеса в убийстве Оррина его братом, казалось жестоким, поскольку мне она не давала возможности прикрыться подобным предлогом. Однако, по правде говоря, я не мог свалить на него свою вину.

— Первенцы обычно лучше остальных детей в семье, — сказала Миана. — Древние жертвовали первые плоды богам. Может, первый ребенок просто забирает все доброе и хорошее, что могут дать родители.

Она пробежала пальцами по раздутому животу.

Легкая улыбка тронула губы Катрин.

— Моя сестра — первенец. Вот и досталось все доброе и милое ей, а не мне.

— И мой брат, который однажды будет править в Венните, — хороший человек. Вся хитрость и злоба родителей перешли ко мне. — Миана помолчала. Карета тронулась, а вместе с ней и колонны гвардейцев. — Оррин и Иган — тоже подтверждение моей теории.

— Ну, если так, то Йорг у нас — краса и гордость Анкрата. — Катрин покосилась на Гомста, которому хватило ума отвернуться. — Скажи, Йорг, каким был Уильям?

Меня это удивило. Я-то расслабился, позволив им препираться без меня.

— Ему было семь. Трудно сказать.

— Наставник Лундист говорил, Уильям был умнее меня. Он — солнце, Йорг — луна. — Гомст заговорил, не поднимая глаз. — Он рассказывал, что ребенок обладал железной волей, и ни одна нянька не могла свернуть его с намеченной дороги. Даже Лундист с его восточной хитростью не мог управиться с мальчиком. Однажды его привели ко мне — шестилетний малыш решил отправиться искать Атлантиду. Я говорил о его долге, о том, что у Бога есть свой план для каждого из нас. Он рассмеялся мне в лицо и сказал, что у него есть план для Бога. — Гомст наконец поднял глаза, но не смотрел на нас, взор его был устремлен в прошлое. — Светловолосый, словно императорских кровей. — Он моргнул. — И железный, о да, он был способен на все, этот мальчик, — был бы способен, если бы ему позволили повзрослеть. На все. И доброе, и дурное.

В моих воспоминаниях он представлялся более мягким, но я не мог спорить с Гомстом. Когда Уильям что-то решал, спорить с ним было бесполезно. Даже когда звали отца, он мог устоять. И вопреки всему, что я знал о безжалостности нашего родителя, если речь шла об Уильяме, мне не приходило в голову, что все уже решено, даже когда мы слышали отцовские шаги в коридоре. Я всегда был слабейшим из двоих. Не тот сын умер той ночью, не тот сын висел в терниях.

Миана нарушила неловкое молчание:

— Катрин, а расскажи мне, как там мой свекор. Я еще не знакома с ним. А хотела бы познакомиться. Я-то надеялась, что он будет на Конгрессии и Йорг представит нас друг другу.

Могу вообразить эту картину. Что делать отцу с моей крошечной юной женой, способной так завести своих солдат, что они могли пробить огромную брешь в рядах врага?

Король Олидан не меняется, — сказала Катрин. — Я провела годы при его дворе и не знаю его, так что сомневаюсь, что ты обнаружила бы многое, если бы он прибыл на Конгрессию. Я совсем не уверена, что моя сестра знает его после того, как шесть лет делила с ним постель. Никто не представляет, каким он видит будущее Анкрата.

Я отлично понимал, о чем речь. Она не сумела воздействовать на отца своей ночной магией, возможно, не смог этого и Сейджес. Может, отец был единственной рукой, державшей кинжал, что пронзил меня. Все это, разумеется, при условии, что Катрин не лгала, но ее слова казались правдой, не было похоже, что она считает меня достойным того, чтобы пятнать свои губы ложью.

— Как там на войне, принцесса?

Оссер Ганг подался вперед. Он был довольно подвижным стариком с живыми хитрыми глазами. Я понимал, почему Макин его так ценит.

— Мертвые продолжают наступать с болот, редко когда сразу помногу, но достаточно, чтобы истощить страну. Крестьяне гибнут в деревнях, их тела утаскивают в болото, фермеры умирают в своих домах. Мертвые прячутся в грязи, когда войска Анкрата переходят в наступление, или скрываются в Тени, везде, где земля слишком ядовита для людей. В Геллете есть такие места. — Она снова посмотрела на меня. — Эти нападения деморализуют и влекут за собой нехватку продовольствия. Перед моим отъездом поползли слухи о нежити, блуждающей по болотам.

Гомст перекрестился.

— А что говорят при дворе Олидана о том, откуда исходят эти атаки? — спросил Оссер.

Вопрос, представлявший определенный интерес для всех жителей Кенника, хотя их болота уже давно были захвачены мертвыми, а на сухих землях пока относительно спокойно. Войскам Макина было особо не о чем волноваться, покуда они держались твердой земли.

— Говорят, Мертвый Король ненавидит короля Олидана, — сказала Катрин.

— А ты что думаешь, Катрин?

Миана прислонилась ко мне, от нее пахло лилиями, наш ребенок пинал меня через ее живот.

— Я думаю, что черные корабли поплывут по устью Сейны и войска высадятся на болота, когда Мертвый Король будет готов нанести удар. А оттуда они пойдут через Анкрат, укрываясь в оставленных Зодчими скалах, Тени, Восточной Тьме, Шраме Кейна, которые ваш народ называет «землями обетованными», королева. Он пойдет в Геллет по дорогам, которые Йорг открыл, разрушив гору Хонас, и продолжат таким образом, набираясь сил из разных источников, пока не достигнут Вьены, где бесконечное голосование на Конгрессии утратит свой смысл.

— Это и есть то, что король Олидан послал вас сообщить Сотне? — спросил Гомст. Он так крепко держал распятие, что золото погнулось в его руках, глаза горели фанатичным огнем. Такая страсть была необычна для человека, много лет предававшегося пустому благочестию. — Так говорят святые. Это говорит им Бог.

Катрин надломленно засмеялась.

— Олидан знает, что черные корабли поплывут, куда он решит. Он говорит, что Анкрат выстоит, что эта зараза будет уничтожена, что Анкрат спасет Империю. Он лишь просит, чтобы признали его право на трон и, пока он ведет армии во имя спасения Сотни, возложили на него корону и восстановили должность управляющего. Разумеется, он выражает просьбу более тактично, в разных выражениях, предназначенных для разных ушей, напоминает о старых долгах и обещаниях. — Ее зеленые глаза нашли меня, наши лица были близко, моя нога прижалась к ее ноге, стало жарко. — О сыновнем долге в том числе.

— Почему…

Катрин оборвала меня:

— Твой отец говорит, что знает Мертвого Короля. Знает его тайны. Знает, как его одолеть.

18 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

— То, что ты до сих пор видел, не подготовило тебя к этому. Пусть твой ум будет подобен камню. Дай любые клятвы, которые от тебя потребуют.

Челла поправила ворот одежды Кая и отошла, чтобы посмотреть на него.

Молодой человек постарел за одну ночь на десять лет, вокруг рта залегли морщины, губы стали тоньше. В глазах его была усталость. Она не сломала его. Из сломленных некроманты не получаются. Это контракт, который нужно заключить по своей воле, и Каю как раз хватило инстинкта самосохранения, чтобы захотеть этого. Под его обаянием и общительностью Челла разглядела твердость. Она двинулась вперед, и он последовал за ней по коридору.

— Не смотри ни на кого. Особенно на нежить, — сказала она.

— Боже! Нежить! — Он остановился и, когда она повернулась, попятился, лицо его побледнело. На миг показалось, что у него подкашиваются колени. — Я думал, свита короля — некроманты…

— Вот уж нежить тебя точно не должна волновать.

Челла не могла его винить. Нужно было встретиться с Мертвым Королем, чтобы понять.

— Но… — Кай нахмурился. Она увидела, как шевелится его рука под одеянием. Он держал нож, который она ему дала, острое лезвие дарило хоть какое-то успокоение. Мужчины! — Но если они мертвы, не нам ли подобает отдавать приказы?

Страх и честолюбие, хорошее сочетание. Челла почувствовала, как изогнулись ее губы в невеселой улыбке. Он едва начал чувствовать земли мертвых, заставил свой первый труп дергаться всего несколько часов назад, а уже считал себя некромантом и тянулся к браздам правления.

— Если они пали, то да, некромант может воскресить их и будет властвовать.

— Они не мертвы?

Снова нахмурился.

— О, они мертвы. Но мы никогда не сможем повелевать ими. Нежить мертва, но она никогда не умирала. Нам дано призывать то, что не может попасть на небо, и возвращать под наши знамена, снова наделив плотью и кровью. Но в мертвых землях, откуда мы призываем павших, есть создания, что мертвы, однако никогда не жили. Такова нежить, это солдаты Мертвого Короля. И в самых темных углах этих мертвых земель, среди подобных созданий Мертвый Король явился ниоткуда и короновал себя меньше чем за десять лет.

Она зашагала дальше, и Кай после минутного колебания последовал за ней. А что еще ему оставалось?

Они миновали несколько дверей слева и закрытые ставнями окна справа. Сильнейший ветер бил в тяжелые доски, но дождь еще не пошел. В углу стояли двое стражей — мертвецы в ржавой броне, от них исходил слабый запах разложения, перекрываемый едким запахом химикатов, пропитавших их плоть.

— Они сильные, я чувствую.

Кай помолчал и поднял руку в сторону этих двоих, словно надавливая на что-то в воздухе.

— Немногие из них совершили переход, — сказала Челла. — Плохие люди. Плохие жизни. Много чего нужно было вернуть в тело. Хитрость, толика разума, некоторые полезные воспоминания. Здесь почти все стражи такие. А когда ты найдешь труп, который можно наполнить почти до краев, ты ведь не захочешь, чтобы он сгнил прямо на тебе, верно?

Мертвые смотрели на них высохшими глазами, полными непроницаемо-темных мыслей.

Снова коридоры, стражи, двери. Мертвый Король всего несколько месяцев назад отнял замок у последнего значительного бреттанского лорда Артура Элгина, чьи корабли выходили из порта на протяжении более двадцати лет, терроризируя континентальное побережье на севере и на юге. Эти дни прошли. Хотя, собственно, они только начались — теперь Артур Элгин служил Мертвому Королю, точнее, служило то, что удалось призвать обратно с мертвых земель, и Челла подозревала, что это был фактически весь он.

Челла всегда чувствовала Мертвого Короля, она чуяла его за тысячи миль — словно что-то ползало под кожей. В замке, где он строил свои планы, повсюду был его вкус — вкус горечи на языке.

Наконец они приблизились к дверям, ведущим ко двору Артура, — тяжелым, из старого дуба, с чернеными железными петлями. Она сморщила нос от вони. Болотные гули смотрели на них из темноты со всех сторон, некоторые сжимали дротики в покрытых пятнами руках. Перед дверями — двое гигантов, каждый выше двух метров, уроды с обетованных земель, чьи обиталища были выжжены огнем Зодчих, и они выросли неправильными. Большими, но неправильными. А теперь мертвы. Марионетки из плоти, поддерживаемые волей некромантов.

Гиганты расступились, и Челла шагнула к дверям. Присутствие Мертвого Короля чувствовалось повсюду, оно проникало сквозь камень и дерево и топило в себе ее ощущения. В полноте своей власти некроманта, когда она отошла от жизни так далеко, как только возможно, если еще собираешься вернуться, она почувствовала присутствие Мертвого Короля как темный свет, черное солнце, чье сияние замораживало и растлевало, но каким-то образом вело ее вперед. Однако теперь, наделенная жалкими остатками прежней власти, снова наполненная биением крови, Челла ощущала своего господина как угрозу, как что-то созданное из всех воспоминаний о боли и страдании, как вопль ненависти на регистр выше того, что возможно выдержать.

Она приложила ладони к дверям и почувствовала, что они дрожат.


Вонь от нежити пропитывает его плоть, как чернильные капли, падающие на бумагу: она проникает до костей, минуя нос как нечто необязательное. Люди постепенно умирают с самого момента рождения, ползут от колыбели к могиле. Но если рядом нежить, это уже гонка.

Двор Мертвого Короля был погружен в темноту, но, когда Челла распахнула двери, по комнате разлился холодный свет. Призраки, плотно обернутые вокруг своих повелителей, начали разворачиваться, словно внешняя оболочка, содранная с нежити присутствием жизни. Духи горели огнем собственного горя, бледные видения, тонкие нити памяти, мембраны зря потраченных жизней. Нежить воспринималась живыми глазами Челлы как слепые пятна, словно роговицы частично отмерли, и именно в тех местах образ комнаты как бы схлопнулся. Временами, когда по ее жилам бежала некромантия, а кровь застывала, Челла видела нежить — белых, как кость, с худыми клиновидными безглазыми головами, наполненными острыми зубами, с руками, каждая из которых разделялась на три похожих на коренья пальца.

— Кай!

Она почувствовала, как он отступает. Звук его имени заставил его остановиться. Он понял, что бежать — не лучший выход.

Мертвый Король восседал на троне лорда Артура Элгина, вырезанном из плавника. Он был облачен в одеяния лорда Артура. Они хорошо сидели на нем. Наплечники из голубой кожи, кружевная манишка с серебряными пряжками, украшенными морскими камнями, кожа уступала место толстому бархату цвета полночного неба. Он был облачен в тело лорда Артура Элгина, и оно сидело на нем значительно хуже, сгорбленное и неуклюжее, и, когда он поднял голову и улыбнулся Челле ртом мертвеца, это было ужасно.

19

Пятью годами ранее


Два ножа сломались при попытке развернуть скорпиона. Когда я зафиксировал его хвост щипцами старухи Мари и вскрыл при помощи меча, тело издало несколько щелчков, одновременно хрустя, как стекло под каблуком.

— Ты — не живое существо, — сказал я. — Какой-то мудреный механизм.

Однако не было видно ни колесиков, ни шестеренок, как бы я ни всматривался. Просто черный кристалл, следы прозрачного искристого желе и множество проводков, по большей части таких тонких, что их едва можно было заметить.

— Вот ты и сломался.

Я решил взять его с собой и положил в седельную сумку Лейши.


Две могилы я рыл несколько часов. Свежие раны нещадно болели, потом боль притупилась и запульсировала. Я рубил землю топором и отгребал щитом. Земля была какая-то кислая, хуже, чем соль из источников Каррод.

Первым я похоронил Грейсона. Я нашел шлем с забралом, вычистил песком, надел на него, чтобы прикрыть лицо. «Вечно ты ворчишь, Солнышко, что бы ни случилось». Два слоя пыли и мелких камней скрыли подробности. Просто еще один труп. Еще четыре — и он превратился в обычный холмик. Еще десять — и я разровнял землю над ним.

Я приставил голову Лейши к ее шее. Казалось, так будет правильно, коль скоро это я отделил одно от другого. Части плохо стыковались.

— И вся королевская конница, и вся королевская рать не может Лейшу собрать.

Я сел у могилы, не глядя на нее, и стал смотреть, как солнце склоняется к западу. «Эти люди — они не были для меня особенными». Порезы болели и пульсировали. Я подумал о том, какой боли смог избежать, и жаловаться сразу расхотелось. «Когда острый конец палки направлен на тебя, совсем иначе начинаешь представлять, что значит „потыкать“, что верно, то верно — надо быть совсем дурным, чтобы не понимать этого». Я умолк. Не только потому, что рядом никого не было. Когда в тебе самом смерть и ты окружен трупами, аудитория всегда найдется. Другое дело, то, что захватило меня, было слишком текучим и неуловимым, чтобы говорить о нем. Слова — это тупые инструменты, скорее приспособленные убивать, чем придавать миру смысл. Я заполнил могилы. Время настало.

Солнце тянулось к горизонту малиновыми пальцами. Я выпрямился и замер, не успев сделать шаг. Красные глаза смотрели на меня, небо отражалось в глазах павших. Слишком много голов повернулось в мою сторону, чтобы я определил их путь. Холод пульсировал в старой ране в груди, некромантия, онемение, как от дротиков гулей, или отстраненность, словно вокруг меня обернулась незримая рука, укрывая от жизненной силы мира. Рядом лежал Раэль с ножом в горле, разглядывая старый шрам, след былой неудачной попытки. Я шагнул, и его глаза следили за мной.

— Мертвый Король.

Слова запузырились, кровь была такая темная, что казалась лиловой на зубах.

— Гм-м.

Я подобрал топор покрепче. Плохие Псы предпочитали топоры. Ощущение рукояти в руке немного успокаивало. Я быстро встряхнулся и принялся за дело. Отрубать конечности человека — работа не из легких. Особенно много возни с ногами, и плоть значительно прочнее, чем можно представить. Стоит не так замахнуться — и лезвие отскакивает от обтянутого кожаными штанами бедра, если удар был хоть немного не туда нацелен. Если повезет, можно рассечь кость, но отрубить конечность совсем? Представьте, как валят деревья: всегда намного тяжелее, чем можно подумать. В конце концов я выдохся, пот капал с носа. Я как раз принялся за руки и ноги последних десятерых, прежде чем рухнул бесформенной кучей и отрубился рядом с Раэлем.

— Жизнь была куда легче, когда смерть довольствовалась тем, что ей дано, — сказал я.

Было непонятно, смотрит ли еще на меня Раэль, но присутствие Мертвого Короля чувствовалось в запахе старой крови.

— Я вот думаю: если бы ты мог снова оживить этих ребят, ты бы уже сделал это, но лучше поберечься, чем сожалеть, да?

Тишина. Мертвый Король, похоже, управлял Челлой, и это делало его интерес ко мне… пугающим.

Я потянулся через труп Раэля и постучал его по лбу.

— Эй, привет!

Казалось не слишком разумным воспользоваться собственной некромантией — не лучше, чем голыми руками отнимать кость у голодной собаки.

Ничего. Возможно, у Короля было предостаточно мертвых, чтобы выглядывать из них, слишком многих можно напугать, чтобы тратить всякий раз больше времени, чем на быстрое приветствие. Я пожал плечами. По сути, Плохие Псы мертвыми были не страшнее живых. Впрочем, это не добавляло мне желания провести ночь среди них. Мертвые они всяко хуже пахли.

Я увел коня Лейши от лагеря и устроился в сотне метров поодаль, на низком холме. Спал я плохо, меня преследовали крики Солнышка, и я просыпался от малейшего шума в темноте.


Рассвет застал меня в лагере Плохих Псов. Я благословил яды Иберико — благодаря им здесь не было ни мух, ни крыс. Красота битвы скоротечна. Пройдет день — и на поле боя останется только гниющая плоть и падальщики. По крайней мере, в Иберико все это не кишит мухами. Вообще-то, за исключением тех, с которыми я побаловался топором, мертвые были фактически нетронуты — ну, разве что большущий таракан ковырялся в поисках завтрака.

Я собрал пожитки. Упрямец обиженно глядел, пока я нагружал его. Я привязал мула к жеребцу Лейши поводьями и повел их обоих в обетованную землю.

Без Лейши некому было удержать меня, уберечь от невидимого огня, который так покалечил ее. Впрочем, мы каждый день ходим по лезвию ножа, и многие не замечают этого — по крайней мере, в землях обетованных, в Иберико, в Шраме Кейна и Больной Тени, дома, в Анкрате, в таких местах не бывает притворства, ложной безопасности, обмана, как в песне древних: «Все, что тебе нужно, — это любовь». Один неверный шаг — и ты сгоришь. Как всегда.

Временами я давал коню Лейши обогнать меня, но лошадям нравится, чтобы их вели, и его приходилось подталкивать, понуждая идти быстрее.

Когда я в первый раз увидел это, я сомневался, не померещилось ли мне. На склоне справа из обломков выступал истертый камень Зодчих. Вокруг него воздух трепетал от жары. Обожженная часть моего лица запульсировала, на миг мне пришлось зажмуриться — и дымка исчезла. Я еще раз вгляделся — одним глазом, почти ослепшим после того, как Гог обжег меня, и снова увидел мерцание, словно призраки огня, плясавшие на Джейн под горой Хонас.

— Давай, топай.

Я потянул Упрямца за узду. Он заорал так, что, казалось, скалы расколются. Желание загнать его в это мерцание возникло — и пропало. Помимо всего прочего, мне пришлось бы тащить вещи на себе. Если один из этих тараканов, величиной с мышь, попадется, я его пну туда. В единый миг красные тени заволокли мир, раскрасили густым багрянцем старый камень и растеклись по склону оттенками побледнее. По пути вдоль сухой долины временами кольцо показывало тускло-оранжевые участки, над которыми висела дымка.

— О, вот это совсем неплохо. Что еще можешь мне показать?

И, словно джинн из лампы Аладдина, передо мной на дороге появился Фекслер Брюс, как живой. Я сделал шаг назад, такой шаг, какой не нуждается в разрешении и восходит к временам, когда страх был в крови у нашей расы. О таких шагах я всегда сожалею. Я отвел кольцо подальше, и Фекслер исчез вместе с красно-оранжевыми тенями. Поднес обратно — и он вернулся.

— Что я здесь делаю, Брюс?

Я чувствовал себя глупо, разговаривая с тем, кого было видно лишь сквозь маленькое стальное колечко, хотя здесь были лишь лошадь и мул.

Фекслер развел руками. Он оставался в том же белом одеянии, что и в замке Морроу, без единого пятнышка или пылинки.

— К чему все эти тайны? Просто скажи в открытую и…

Он развернулся и пошел прочь по долине.

— Черт.

Я побрел за ним, волоча за собой Упрямца.

20

Пятью годами ранее


Призрак Фекслера Брюса вел меня по холмам Иберико. Мы шли с утра до вечера, я устал, и порезы у меня на спине, как раз над бедром, начали болеть и гореть, что явно говорило об инфекции.

Холмы были самых разных цветов — от белых, как кость, до серых и охряных. Запекшаяся грязь, сыпучая земля, голые скалы. И время от времени какая-нибудь ржавая руина, вполне в духе Зодчих столетиями сопротивляющаяся коррозии. По большей части это были просто металлические блоки непонятного назначения, все изрытые, некоторые большие, как дома, некоторые — покосившиеся, словно их пытались завалить гиганты, и все в пятнах коррозии, в зеленых и белых потеках. Мы прошли один, жужжащий на такой высокой ноте, что у меня зубы разболелись, и Фекслер исчез, покуда блок не остался далеко позади. В другом месте покосившаяся металлическая колонна, наполовину, а может, и на девять десятых ушедшая в землю, пела невыразимо прекрасным голосом на незнакомом языке. Я встал, солнце било прямо в меня, волосы на загривке поднялись дыбом, а я просто купался в звуках.

Я видел Фекслера только сквозь кольцо, и, возможно, кольцо просто притягивало его ко мне, заслоняя местность, словно картина на стекле. В любом случае, он вел меня по сухим пыльным ущельям обетованной земли, молча, останавливаясь лишь тогда, когда останавливался я.

Мы прошли мимо одной машины, металлический корпус которой был поврежден и вращающиеся цилиндры и колеса оказались открытыми, все это двигалось беззвучно и блестело, напоминая мне о внутренностях часов в тюке. Фекслер не говорил об этом.

Тени стали длиннее, когда мы дошли по оврагу до тупика, окруженного осыпающимися земляными стенами. Фекслер остановился, глядя на меня.

— В чем дело? — спросил я.

Не то чтобы меня не радовала остановка, просто причина была неясна.

Фекслер исчез.

Я ударил кольцом о рукоять меча, но это не помогло. Я медленно повернулся, простирая руки. Жеребец Лейши созерцал меня со сдержанным интересом. Упрямец просто смотрел с отсутствующим видом.

Я шагнул туда, где только что был Фекслер, и уколол себе большой палец ноги. Днем ранее меня пытал настоящий специалист, хотя и недолго. Оказалось, что уколоть палец — куда хуже. Я погрузился до самых плеч в море ругательств и извлек оттуда несколько весьма впечатляющих примеров. Наконец, напрыгавшись и наругавшись, я заковылял смотреть, что же меня поранило.

Стоя на четвереньках, я порылся в песке и нашел крышку из камня Зодчих, круглую, около метра в диаметре. Ржавые пятна указывали, что когда-то ее удерживало на месте что-то помимо собственного веса. Запасной меч, который я вез на лошади, помог приподнять крышку на несколько сантиметров и постепенно завалить набок. Пота с меня при этом сошло столько, что для возмещения его понадобилось полбурдюка воды. Солнце в этих холмах безжалостно.

Под крышкой оказалась шахта, ведущая вниз, насколько я мог разглядеть, гладкая, и оттуда не воняло. Я взял камешек и уронил его в темноту. Не могу сопротивляться этому побуждению, даже когда нет особых причин. Время, прошедшее до того, как донесся стук, подсказало: не хотел бы я упасть вслед за камешком.

— Ты мог бы сказать мне, чтобы я захватил гребаную веревку!

Веревка у меня, в принципе, была, но я сомневался, что ее хватит.

В такой узкой шахте можно упереться спиной в одну стенку, ногами — в другую и так потихоньку спуститься. Однако, если шахта расширится или откроется в помещение, а то и окажется более гладкой, чем можно было предположить, выбраться обратно наверх будет… затруднительно. Я пришел в Иберико готовым к встрече с невидимыми огнями. Впрочем, застрять в этой дыре и умереть от жажды казалось слишком жалким концом, не стоящим риска.

Я достал коробочку с трутом и снял повязку с раны на предплечье. Пришлось отдирать ее там, где тряпка присохла и издавала противный сладковатый запах. Сухие концы легко воспламенились и горели, пока повязка летела вслед за камнем. Кажется, стены шли параллельно до самого конца. Я решил, что глубины там метров пятнадцать. Наверняка внизу находился уходящий в сторону тоннель, но сверху было трудно разглядеть.

Я сжал открытую рану, пытаясь выдавить гной. «Христос на велике!» Это было одно из ругательств Макина. Не знаю, что такое велик, но болело. Края плоти приобрели нездоровый розовый цвет и покрылись черной коркой. Я отказывался верить, что это все могло снова срастись.

В лагере Плохих Псов веревки было предостаточно, и я взял с собой довольно много. Никогда не ходите на поиски без веревки — по крайней мере, во всех историях так говорится. Связал три куска, и их хватило на две трети пути вниз. Я завязал на одном конце большой узел и придавил его каменной крышкой, не полагаясь на своих четвероногих компаньонов. К поясу я прикрепил фонарь, который взял в лагере, и запасную флягу масла. В карман засунул кремень, огниво и трут. Лучше не спускаться с зажженным огнем, а то можно не только упасть и переломать ноги, но и загореться при этом.

Я устал, все болело, и каждое движение было неловким. Я проглотил еще одну горькую пилюлю из соли источников Каррод и ухватился за веревку обеими руками. Еще один взгляд на пыльные холмы, на тускло-голубое небо — и я принялся спускаться.

Теперь, когда солнце не палило, мне стало холодно до дрожи, хотя дело, наверное, было больше в лихорадке, чем в падении температуры. Я полз вниз, переставляя руки, обхватывая веревку коленями. Когда колени мои обнаружили, что хвататься больше не за что, не прикрытый крышкой участок наверху показался ярким небесным полумесяцем. Меня сотрясала дрожь, в том числе от мысли, что кто-то может задвинуть крышку и оставить меня без света.

Постанывая от усилия, я поднял обе ноги и уперся в стенку шахты, затем стал отталкиваться, покуда не приложил плечи и верхнюю часть спины к противоположной стенке. Я был совсем не уверен, что не свалюсь, когда отпущу веревку, но еще менее уверен, что смогу подняться обратно.

И отпустил.

Мучительно, сантиметр за сантиметром, я полз вниз по шахте. Ноги тряслись от напряжения, и я был уверен, что оставляю след из крови и кожи на камнях Зодчих: рубашка не выдержала трения.

Вниз просачивалось достаточно света, чтобы понять, где кончается стенка шахты, и скоро я обнаружил, что в то время как подошвы сапог все еще упираются в камень, каблуки поставить уже не на что. Когда решение неизбежно, можно принять его очень быстро, и вот у вас есть силы управиться с любыми возможными последствиями. Я упал, всеми силами пытаясь сделать так, чтобы ноги были все-таки внизу. Усилие частично увенчалось успехом, хотя я отбил пятки, ушиб колени, врезался локтями в землю и, в довершение всего, приложился головой об каменный пол. Слой пыли толщиной в пять сантиметров смягчил удар, а то бы я точно расколотил себе череп. Я был в полном сознании, кашлял, из носа рекой текла кровь. Я выпрямился и сел, баюкая ушибленные колени и привалившись спиной к ближайшей стене.

— Ой.

Жалоба прозвучала как-то гнусаво.

Боль подвела мои пальцы к куску стекла от фонаря, впившемуся в бедро. Я вытащил его и подержал рану закрытой, пока кровь не перестала течь по пальцам. Со временем я нашел фитиль от лампы, сунул его во флягу с маслом и с помощью кремня, огнива и большей возни, чем нужно, поджег его. Тоннель вел вперед и назад, был круглым в разрезе и подозрительно напоминал канализацию. Конец моей веревки болтался в трех метрах над моей вытянутой рукой, и попытка выбраться назад потребовала бы гимнастических упражнений, превосходящих мои возможности, даже если не учитывать раны и лихорадку.

Предположив, что раньше здесь текла вода, я прикинул, в каком направлении она могла двигаться, и зашагал «вверх по течению». Когда находишься в темноте и свет вскорости погаснет, невольно начинаешь соображать. Странно, что так мало народу пользуется этим.

Три раза новые тоннели пересекались с моим, и каждый раз я изучал возможности выбора при помощи кольца Зодчих, которое проливало хоть какой-то свет на этот вопрос: красное мерцание требовало, чтобы я повернул направо два раза и двигался строго вперед. На двух поворотах следы ржавчины показывали, что когда-то здесь были металлические решетки. Однажды великий мудрец сказал, что редкая проблема не отступит, если ее достаточно долго игнорировать. К счастью, эти препятствия игнорировались до меня уже тысячу лет.

Ближе к концу труба резко пошла вверх и привела меня в круглое помещение, по большей части пустое, но усыпанное фрагментами пластика. Хрупкие от старости, они приятно хрустели под ногами. Некоторые куски были, наверное, ручками кресел, колесиками, другие лежали, прикрепленные к остаткам металлических шкафов с ящиками. Отсюда шел коридор, и я двинулся по нему, на стенах плясали тени. Здесь ничем не пахло, даже затхлость, присущая заброшенным комнатам, уже рассеялась.

Длинный коридор провел меня мимо множества проходов, распахнутых в темноту, украшенных остатками дверей. На потолке плоские полосы беловатого стекла пунктиром обозначали путь, и в какой-то момент, когда я проходил внизу, одна из них замигала, как лампочки в Высоком Замке.

Мне доводилось блуждать по развалинам фортов, где жили многие поколения, видеть, как пустые столетия проходят по старому камню, стачивая острые углы, обозначающие жизнь. В этих местах на каждом повороте вспоминаются былые обитатели. Царапина там, где дверь открывали и закрывали десятилетиями, вырезанное ребенком на подоконнике имя. Эти руины можно читать, в каком бы состоянии они ни были, почти что видеть солдат у стен, мальчишек-конюхов, выгуливающих лошадей. Но в сухих коридорах этого логова Зодчих, не тронутого ни дождем, ни ветром, я видел лишь загадки и скорбь. Возможно, я был первым человеком, что ходил здесь, за тысячу лет. До следующего могла пройти еще тысяча. В таком месте тишина и пыль ждут, а человеческие жизни ускользают. Без мерцания моего огня, отсчитывающего мгновения, могли пройти часы, годы, и я уполз бы прочь, древний и лишенный мудрости.

Коридор завершался большим залом со множеством дверей, вроде бы деревянных, но не тронутых временем.

Тишина.

Когда я тянулся за мертвыми, чтобы вернуть их, казалось, я тянулся именно в такое место. Когда я затащил Роу обратно в труп, то как раз проследовал за ним по сухим землям, хотя он умер в болотах Кантанлонии. Я на миг подумал об Уильяме, моем братишке, который мог упасть в такое место после того, как они сломали его. Когда я лежал, умирая от отцовского ножа, коснувшегося моего сердца, я видел, как ангел пришел за мной, и я его отверг. Я надеялся, что за много лет до того дня он снизошел на сухие земли, чтобы предложить то же самое Уильяму. И что он не отказался.

Я уронил голову — и проснулся от полудремы.

— Довольно!

Я уже начинал погружаться в бред, но стряхнул его и сосредоточился. Я двигался вперед, фыркая при мысли об Уильяме и ангеле. Даже в семь лет он мог доставить ему больше хлопот, чем я в четырнадцать.

В глубине зала арочный проход вел в нижний зал, поменьше. Он сразу привлек мое внимание: Зодчие вообще-то не любили арки. Там, в малом зале, в стенах было по дюжине углублений вроде монашеских келий с каждой стороны, все покрытые пылью и забросанные кусками пластика и ржавого металла. Я поднял кусочек металла. Он оказался легче, чем можно было предположить, точно не железо, в какой-то белой пыли. Окисление. Слово вспомнилось из уроков алхимии у Лундиста.

Седьмая келья слева заключала в себе чудо. Там ждал человек, неподвижный, спиной ко мне. Сбоку его головы бил фонтан крови, осколки кости повисли в воздухе — все словно застыло. Картина — и не картина. Что-то настоящее, осязаемое, но вне времени. Посреди потолка всех остальных келий были ржавые круги, а здесь — кольцо из серебристого металла, местами оплетенное медью, окруженное белым свечением. Человек сидел, одетый в серую тунику, прямо под светильником. Каким-то образом свет не достигал зала — и все же я видел его. Он сидел на стуле, по виду слишком тонком, чтобы выдерживать его тяжесть, странно текучей формы, без малейших украшений. Рядом — часть кровати. Не обломок или деталь, а секция, словно вырезанная, как печенье из теста, заканчивающаяся у невидимого периметра, окружающего ее и человека. За пределами этого маленького круга в центре кельи, поддерживающего человека, стул и часть кровати, остатки комнаты лежали в пыльных руинах, как и все здесь.

Я подошел, чтобы прикоснуться к человеку — или образу, — возможно, это было изображение, вроде призрака Фекслера, просто более убедительно выполненное. Что-то вроде искусства, по мнению Зодчих? Невидимое стекло остановило мои пальцы. Я не мог подойти близко. Рука моя скользнула по невидимой поверхности, прохладной и липнущей к кончикам пальцев.

Келья была достаточно велика, чтобы я мог обойти запретную зону, шагая в пыли по краю. Стала видна рука человека, подносящая к голове сложный металлический предмет — железную трубку, касающуюся виска.

— Я знаю. — В самых старых отцовских книгах были изображения похожих предметов. — Это пистолет.

Еще один шаг — и я увидел лицо, застывшее в тот самый миг, когда представляешь боль, но еще не чувствуешь, хотя кровь и кости уже разлетаются веером.

— Фекслер!

Я нашел его самого. Не воспоминание.

Кольцо показало только комнату, в которой был Фекслер, в красных бликах, словно все время, что красная точка пульсировала в холмах Иберико, было заключено здесь.

Я обошел изображение еще раз.

— Ты остановил время!

Я подумал об этом и пожал плечами. Говорят, Зодчие умели летать. Кто знает, что труднее — остановить время или подняться в небеса? Я подумал о своих часах, засунутых в багажный тюк на спине Упрямца. Древний механизм — возможно, если бы я остановил его стрелки, время бы тоже остановилось.

— Ты привел меня сюда, Фекслер. — Я говорил с ним. — Что тебе нужно? Я не могу починить тебя.

Разумеется, я не мог. О чем вообще думал призрак Фекслера? Ответ, однако, пришел быстро. Фекслер послал меня не восстанавливать, а покончить с этим.

Разумеется, сломать то, что спрятано за противоударным стеклом, может оказаться непросто. Кончик моего ножа скользнул по невидимому барьеру, и я начал сомневаться, что стекло вообще существует. Казалось очевидным, что пространство, в котором время бежит, и пространство, в котором оно застыло, что-то должно разделять. В голову пришли парадоксы Зенона.[5] Греки любили парадоксы. Может, они использовали их как валюту. В любом случае, я не был первопроходцем.

Я отошел, меня слегка лихорадило. В других кельях не осталось ничего целого. Думаю, прибор под потолком остановил время и тем самым прекратил собственный распад.

Память вернула меня к подножью горы Хонас. В залах Зодчих я видел остатки узких трубок, по большей части просто слабые следы патины, некоторые на камне, некоторые на стенах, порой такие тонкие, как от проволоки. Говорят, тайный огонь Зодчих бежал по этим трубам и будил их машины. Мои часы в нем не нуждались, но, возможно, пружины недостаточно для механизмов вроде того, что держал Фекслера. Разумеется, он не разрядился за столетия. Нужно ли питание машине, останавливающей время?

Медленный тщательный осмотр стен не обнаружил следов скрытых путей, подводящих огонь к кольцу на потолке. Невесть сколько пришлось носиться по коридорам в поисках того, что позволило бы мне подняться к нему. В конце концов я нашел разнообразные бутылки, похожие на винные, но прозрачные, цилиндрические, толщиной с мою руку. Связав их рубашкой, я сделал хлипкую площадку, на которую можно было встать. Изо всех артефактов Зодчих лишь стекло пережило века без потерь.

С этой шаткой звенящей платформы я увидел, что барьер, окружавший Фекслера, сужается по мере приближения к потолку, и на самом верху я мог подобраться к кольцу на пару сантиметров. Я поковырял камни ножом. Не лучшее применение для хорошего оружия, но у меня имелись запасные лезвия в тюке на коне Лейши, при условии, конечно, что я смогу туда опять добраться, а больше работать было нечем.

Как-то раз до этого, в Геллете, я вонзил клинок в какую-то магию Зодчих, в дух, замурованный в стекле в комнате перед оружейным залом. Меч тряхнуло, и я, корчась в судорогах, упал на пол. Воспоминание заставило меня собраться, я медленно-медленно выскребал круг вдоль кольца на потолке. Мышцы помнили боль и сопротивлялись возможности повторить этот опыт.

Камень Зодчих начал крошиться и осыпаться хлопьями под моими ударами. Я работал час, а может, и целый день. По ощущениям так точно день. Пот стекал по мне горячими потоками, рука болела, быстро слабея, как бывает, если продержать ее над головой больше нескольких минут. Я тыкал и скреб, скреб и тыкал. Внезапно что-то взорвалось вокруг меня, свет погас, и я упал, а на пол посыпалось стекло.

И во второй раз с тех пор, как я спустился в шахту, я лежал, страдая от боли, весь побитый, в темноте, и осколки стекла впились в мою ногу. Мой импровизированный фонарь, вероятно, перевернулся и погас, когда я свалился. Я не стал его искать и поднес к глазу кольцо. Оно показало келью в зеленоватых тонах, почти так же детально, как при дневном освещении. Фекслер был распростерт на полу у моих ног, он все еще сжимал пистолет в вытянутой руке, над стволом курился дымок. Вокруг головы расползалась лужа крови.

— Спасибо.

Фекслер — мой Фекслер из замка Морроу, сотканный из белого света, — стоял рядом с трупом, разглядывая беспорядочно раскинутые конечности с непроницаемым выражением лица.

— Фекслер, рад тебя видеть, — сказал я. И это была правда. В таком месте любая компания желанна. Я глубоко вдохнул, ощущая вонь химикатов и запах дыма от пистолета, острый привкус крови. Наконец залы Зодчих стали реальными. — К чему все эти тайны и недосказанность?

Я попятился по стеклу и пыли, чтобы прислониться спиной к двери — отчасти ради опоры, отчасти потому что никогда не будет лишним попрактиковаться.

— Люди моего времени жили среди чудес, но были по сути такими же, как их предки, носившие шкуры и евшие сырое мясо в пещерах, и их потомки, что носят железные мечи и живут в руинах, назначение которых не могут понять. Короче, инстинкты у них были те же, что у любого человека. Ты бы доверял копии себя самого?

— И они наложили заклятья, чтобы ни один цифровой призрак не мог убить человека, с которого тебя скопировали?

— Чтобы ни одно цифровое эхо не повредило людям, не навлекло на них беду и не предприняло действия, которые в конечном итоге могут им повредить. Потребовалась тысяча лет тонких манипуляций и логических изысков, чтобы я хотя бы смог достичь фазы, в которой имел возможность указать это направление кому-то вроде тебя, Йорг.

— Но зачем?

Я положил руку на упавшую флягу с маслом и раскрутил ее. Осталась, наверное, пятая часть содержимого.

— Цифровые эхо не только не могут навредить своему прообразу. На самом деле, пока человек, чьи данные породили то или иное эхо, жив, на такое эхо наложено множество ограничений для обеспечения удобства, личной неприкосновенности и душевного спокойствия этого человека. В мире, в котором я живу, я был совершено второразрядным гражданином, был им существенно дольше, чем существует твоя Империя.

— В замке Морроу?

В мире, в котором он живет?

Напряженная улыбка мелькнула и исчезла.

— Вообрази океан обширнее и глубже всех прочих, полный чудес и многообразия, а на поверхности — толщу льда, разломанную в нескольких местах. Эхо, что оставили Зодчие, «цифровые призраки», как вам угодно нас называть, плавают в этом океане, и места, в которых нас можно увидеть в вашем тонком мире, — это как отверстия во льду, где мы можем выходить на поверхность. Мы существуем в объединенной сложности машин Зодчих, и в местах вроде терминала Морроу нас можно увидеть.

— Но почему вас не…

— Почему не что?

— Не видно. Почему в том подвале обитал как будто ты один?

Снова улыбка, скорее горькая, чем дружелюбная.

— Гражданин второго сорта. Мне досталась черная работа — присматривать за дикарями.

Мне пришлось напомнить себе, что Фекслер, который разделил со мной все, лежал на полу в луже остывающей крови. Фекслер, что говорил со мной, не был человеком — всего лишь идеей человека, идеей, заключенной в машину. Я пнул мертвеца. Эхо Фекслера вздрогнуло, будто это его потревожило.

— Тогда почему он убил себя? И что его остановило?

— Он развязал войну, — сказал Фекслер. — И закончил ее.

— Ну, положим, я зажег одно из ваших солнц, и оно потом не заставило меня перерезать себе горло.

— Оружие, что создал Фекслер Брюс, нельзя было уничтожить огнем.

— Ты это видел?

Призрак Фекслера смотрел на меня шесть лет назад, под горой Хонас?

— Наше оружие горело, словно солнце, — именно так. Ему нужен запал, чтобы его поджечь, менее мощная, более примитивная взрывчатка. Твой залп у Бункера Одиннадцать, сделанный из оружия, перенесенного из Воклюза, расплавил компоненты взрывчатки и придал им критическую массу. То, что ты видел, — это частичное возгорание триггера,[6] который должен был зажечь Солнце. Топливо для Солнц хранится недолго, это связано с полураспадом, топливо для ракет было более долговечно. Все, что осталось, — это триггеры.

Я подумал: интересно, настоящий Фекслер так же любил звук собственного голоса? В любом случае, знание о том, что я опустошил Геллет долей искры, призванной зажечь настоящее Солнце Зодчих, отрезвляло. И, что бы я ни говорил, мертвые из Геллета преследовали меня наяву и во сне. Сжечь таким манером целый мир было бы… неудобно.

— И даже из пистолета он не смог себя убить?

С такими игрушками в их распоряжении казалось непростительным не справиться с самоубийством.

— Эти камеры были созданы, чтобы содержать ключевой персонал в состоянии стазиса, пока условия не станут приемлемыми и не появится возможность снова жить снаружи. Фекслер, вероятно, не мог ясно соображать, когда сидел здесь и боролся с собственной совестью. Может, он не учел, что автоматические системы сработают и законсервируют его, или просто недооценил, как они быстро действуют.

— В любом случае, он оставил тебя в дерьме вместе с остальными реальными людьми всего мира.

— Да.

Призрак Фекслера замерцал и нахмурился.

Я ухмыльнулся. Должно быть, странно провести тысячу лет, проклиная человека, с которого тебя скопировали.

— Ну вот, теперь я тебя освободил, и ты можешь плавать в своем море с большими рыбами и не тратить время на присмотр за дикарями. И что мне за это будет?

Все еще держа кольцо перед глазом, я вынул пистолет из теплой мертвой руки Фекслера, стараясь не повернуть случайно дуло на себя. Казалось, он не хотел отпускать оружие.

— К несчастью, сейчас присматривать за дикарями еще более необходимо. Машины, что все еще работают, не протянут вечно, и если вы тут не перерастете мечи и стрелы, поддерживать их станет некому. Для этого нужна цивилизация, а пока все войны не прекратятся, ее не будет.

— Ты не смог прекратить собственные войны, Фекслер.

— Он не смог. — Фекслер посмотрел на свой труп. — Я — это другое дело.

Я поджал губы.

— В любом случае, звучит так, будто тебе хочется, чтобы на Золотом Троне сидел император.

21

Пятью годами ранее


В сухих, не знающих смерти залах Зодчих под отравленными пустынями Иберико я сидел в лихорадочном полубреду и говорил с призраком, что помог мне убить человека, от которого произошел.

— А эти духи в ваших машинах — кого они хотят в правители этой Империи слуг?

— Наши проекции предпочитают Оррина из Арроу. Миротворца. Человека прогресса.

— Ха! — Я сплюнул, хотя во рту пересохло и все тело болело. — Значит, тебе на самом деле не важно, чтобы я ушел отсюда и остановил его?

— Проекции предпочитают Оррина, — повторил Фекслер.

Я снова пнул теплое тело, лежащее у моих ног.

— Ты… он что, может ожить? Похоже, я обзавелся новым другом, Мертвым Королем. Питает ко мне нездоровый интерес. То и дело пялится на меня из каждых мертвых глаз, какие найдет. Ты расстроишься, если я расчленю его… тебя… немножко? Просто для верности.

Я отчасти надеялся, что Фекслер возразит и избавит меня от хлопот. Он покачал головой, словно все это не имело значения.

— Проекции предпочитают Оррина, но некоторые из нас считают, что лучше пойти на больший риск ради большей выгоды.

— Почему? Какая выгода? Я бы тоже, если что, был за Оррина.

Слова падали с онемевших губ, яд пульсировал во мне, я чувствовал запах своих ран. Вот что бывает, когда останавливаешься. Отдохни — и мир догонит тебя. Урок жизни: не останавливайся.

— Наверное, ты помнишь, — Фекслер подошел ближе, оказавшись между мной и своими земными останками, — мы говорили о колесе. О том, что величайшие труды моего поколения не имели отношения к новым способам спалить землю, они были для того, чтобы изменить правила, по которым существует мир.

— Смутно. — Я махнул дрожащей рукой. — Типа чтобы то, что мы делаем, обрело смысл.

Похоже, это не сработало. Я хотел, чтобы он наконец заткнулся и оставил меня в покое — и вот этого-то как раз не произошло.

— Почти. Физики называли это применением квантового принципа. Но смысл был в том, чтобы изменить роль наблюдателя. Тебя и меня. Чтобы воля наблюдателя имела значение. Чтобы человек мог контролировать окружающую среду силой своего желания, без посредства машин.

Мне подумалось, что, если я умру, он вот так и будет разглагольствовать перед моим трупом.

— Увы, колесо не просто повернулось — оно завращалось, его не остановили. На самом деле, подобно многим вещам в природе, этот процесс имеет переломный момент — и мы к нему приближаемся. Трещины в мире, в стенах между сознанием и материей, между энергией и волей, между жизнью и смертью — они расширяются. И всему, абсолютно всему грозит опасность провалиться в эти трещины. Каждый раз, когда эти силы — способность влиять на энергию, массу, существование — используются, разрыв растет. Есть виды магии, которые вы называете огненной, каменной, некромантией и так далее. Чем больше ими пользуются, тем легче они и тем больше разваливается мир. И этот ваш Мертвый Король — просто еще один симптом. Еще один пример поразительной силы воли, используемой, чтобы изменить мир и тем самым ускорить вращение запущенного нами колеса.

Вздох — и панель, которую я прежде не замечал, открылась в стене слева от меня. Из углубления позади пролилось достаточно света, чтобы осветить помещение. Я опустил кольцо, но Фекслер исчез, и я вновь поднес его к глазу.

— Принимай пилюли. — Фекслер показал на полость. — Глотай по две в день, пока не кончатся. Они вылечат сепсис.

Я встал на колени и взял из ниши горсть желтых таблеток. Там больше ничего не было, и выбирать мне не приходилось. Горло болело, но я проглотил две. Возможно, это яд, но Фекслер и так имел в распоряжении тысячи способов убить меня, буде он того пожелает.

— Так что тебе от меня нужно, Фекслер?

— Как я уже сказал, в машинах Зодчих много духов. — Он нахмурился, думая, как бы сформулировать понятно для меня. — Эти духи, эхо, едва обращают внимание на таких, как вы. Но их глаза обращены в настоящее, в пыль и грязь, с которых мы все начинали. Многие из них склонны поддержать новую цивилизацию, чтобы восстановить и укрепить глубинные взаимосвязи. Все большее число, однако, скорее беспокоится из-за сиюминутной угрозы — стены истончаются. Проблемы распада кажутся менее насущными. Они думают, что единственный способ остановить колесо и поддержать барьеры, отделяющие землю от огня и жизнь от смерти, — это уничтожить все человечество. И у них была тысяча лет, чтобы обойти правила, которые прежде удерживали от подобных действий. Если некому управлять этими силами, некому обладать волей, вред не будет причинен — ну, или его удастся предотвратить.

— Значит, бедняга Фекслер виноват лишь в том, что зажег недостаточно Солнц? Если бы он убил последних оставшихся людей, проблема бы не возникла? — фыркнул я. — Начать работу и не закончить ее — невыгодно.

Фекслер замерцал, будто он был отражением в пруду, в который бросили камень, и нахмурился.

— И в каком лагере ты, Фекслер? Сделать нас своими слугами и заставить тащить за вас груз — или быстренько перебить всех, прежде чем мы угробим мир?

— Есть третий способ, — сказал он.

Он снова замерцал, рот изогнулся, словно от боли. Свет мигнул за панелью — и погас.

— Альтернатива, которая не пришла в голову остальным, — ага!

Он потух, почти исчез, а потом вспыхнул так ярко, что я зажмурился.

— Отвези кольцо во Вьену. Там, под троном…

И он исчез.

22 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

— Йорг из Анкрата отсылает тебя обратно ко мне, Челла.

Что-то в скрипе челюсти Артура Элгина бесило Челлу. Что-то в том, как Мертвый Король скрежетал суставом, выговаривая слова.

— Я привела Кая Саммерсона ко двору, сир, это некромант, желающий поступить на службу…

— Ты не приглянулась Йоргу, Челла? Он отверг твое предложение?

От одного лишь скрипа кости о кость в суставе у нее мурашки бежали по телу. От этого и от блеска его глаз. Она подумала о временах, когда сама плавала в грязи, о том, как работала с трупами в самых темных местах, об охоте за человечьими останками на границах мертвых земель, об ужасе, способном отнять разум у кого угодно… и все же здесь ей хватало лишь тошнотворного щелканья и хруста челюсти мертвеца.

— Челла?

Он довольно деликатно напомнил о себе, но и меньшие знаки недовольства отправляли слуг Мертвого Короля к нежити.

— Он отверг меня, сир.

Прошло более пяти лет, но Мертвый Король не забыл о ее провале.

— И ты все еще считаешь его глупым юнцом, у которого удачи больше, чем здравого смысла?

— Нет, сир.

Хотя она как раз так и считала. Какие бы странные эмоции ни будил в ней этот мальчик, она не видела в его действиях признаков одаренности. Когда люди достаточно часто бьются об заклад, кто-то из них да и уйдет с выигрышем. Но это не значит, что завтра они снова станут победителями.

— Он мне нужен здесь, Челла, я хочу, чтобы он предстал перед моим двором и ответил мне.

— Да, сир.

Хотя что Йорг Анкрат мог ответить Мертвому Королю, она не представляла. «Почему» дрожало у нее на губах, но она знала, что оно не прозвучит вслух.

— Приведи Кая Саммерсона.

Челла обернулась, чтобы подтолкнуть Кая вперед, испытывая облегчение, что хоть на миг избавлена от взгляда Мертвого Короля. В холодном призрачном свете Кай постарел еще лет на десять, когда на него посмотрел монарх.

— Кай. — Имя безжизненно упало с губ Артура Элгина. — Присягнувший небу. Ты летал, Кай? Касался небес?

— Нет, господин. — Кай уставился в пол. — Я видел то, что видит орел, но лишь мысленным взором. А теперь я присягнул смерти.

— Смерть может оседлать ветер, Кай. Запомни это. Ты ведь не мог? Не удерживал небо в себе по-настоящему?

— Страх держал меня на земле, господин. — Его голос звучал страстно, Мертвый Король умел коснуться каждого обнаженного нерва. — Страх потерять себя.

Челла знала немногих Присягнувших небу, что могли улететь, а потом вернуться. Ветра забирали их. Они танцевали среди бурь, слишком истончившиеся, чтобы сохранить плоть. Она смотрела на Кая, а у того побелели костяшки, ногти впились в ладони. Интересно, жалел ли он сейчас, что не потерялся в безжалостной синеве?

— В этом мире имеет значение твоя воля, сила твоего желания — во всех мирах так. — На миг голос Мертвого Короля прозвучал почти нежно, что казалось еще ужаснее гнева. — Сила твоего убеждения может привязать ум к плоти, если твое ощущение того, кто ты такой, твой контроль над собой окажется сильнее ветра. Это та самая сила воли, что кружится на серебряном шнуре и возвращает некроманта из путешествия по сухим землям. Это же ощущение возвращает то, что не попало на небо, в телесную оболочку, что носила его всю жизнь, в борозду, прорытую им в мире, будь то истлевшая плоть или просто голые кости, возвращает его домой, чтобы преследовать живых, ибо несчастье избегает одиночества, как и все его товарищи.

Кай поднял глаза под тяжелым взором Мертвого Короля.

— Страх удерживал меня.

— Страх много кого удерживает, страх не дает исполнять долг, отцы покидают сыновей, брат оставляет брата умирать.

— Да, господин.

— Когда придет буря, Кай Саммерсон, покажи мне крылатую смерть.

Слабым щелчком пальцев Артур Элгин приказал Каю уйти.

Пока за ним не закрылись двери, стояла тишина. Челла осталась — единственное живое существо в сводчатом тронном зале. Возможно, просто из любопытства. Она нужна Мертвому Королю. С чего бы еще она снова оказалась здесь, в ближнем кругу, и унизительные напоминания о ее провале были единственной ценой допуска.

— Челла Унденхерт.

Мертвый король тщательно выговорил имя.

— Сир.

Последний, знавший это имя, умер шесть лет назад на клинке Йорга Анкрата. Никто не произносил его десятилетиями.

— Кто-то может подумать, что некромантия представляет угрозу для тех из нас, кто вышел из сухих земель, из пыли окраин, — угрозу или как минимум вызов.

— Неправда, сир.

Слова Кая вернулись к ней. Не нам ли отдавать приказания?

— Знаешь, что мне нужно, Челла?

Она правда не знала.

— Йорг Анкрат?

— Я хочу того, чего он хочет, что нужно таким, как мы. Править, обладать, владеть землей, вершить свою волю.

— Быть императором?

Челла знала голод мертвых, но эта амбиция удивила ее, хотя вроде бы все было очевидно. Мертвый Король на троне Мертвого Короля.

— Империя будет только началом. Преображенная, она станет ступенькой, с которой я шагну, чтобы забрать все. Меня не называют королем того или этого, я для них Мертвый Король, владыка всего, что не живет. Думаешь, в этом мире меня удовлетворит титул лорда Бреттании? Или императора Империи, за границами которой еще существуют какие-то не принадлежащие мне земли?

— Нет, сир.

Как бы он ни был страшен, Мертвый Король был жаден и тщеславен совершенно по-детски. Возможно, его интерес к королям Анкрата объяснялся тем, что они были для него все равно что зеркало.

— Знаешь, почему Сотня не объединилась против меня, Челла?

— Они слишком сильно ненавидят друг друга, сир. Соберите их на корабле и дайте ему утонуть — никто не потрудится выплыть или спасти другого, они вцепятся в глотки и передушат друг друга, не успев уйти ко дну.

— Они не объединились потому, что не боятся меня. — Артур Элгин поднялся с трона Мертвого Короля. — Те, что вернулись, не могут плодиться, они гниют, голод заботит их больше, чем осторожность, они могут остановить армии лишь там, где им благоприятствует местность. Странно, что я захватил то, что сейчас в моем распоряжении, силой одних трупов.

Рука Артура легла на плечо Челлы, и ей стоило громадных усилий не отпрянуть.

— Есть много способов завоевать Империю. Ты знаешь о тактике, Челла?

— Немного, сир.

Если бы только он убрал руку…

— И каковы два единственных тактических преимущества моих легионов, Челла?

— Я… я… они не знают страха?

— Нет. — Адская мука пролилась в ее плечо, и Мертвый Король убрал руку Артура Элгина. — У человека, не знающего страха, нет друзей. Так мне однажды сказал один старый призрак. У моих войск два тактических преимущества. Они не дышат и не едят. Это значит, что любое болото, озеро или море — уже твердыня, и мне не нужно налаживать поставки. Так-то они весьма скверные слуги. И как раз эти преимущества подарили мне Острова и позволяют нам атаковать Анкрат с Топей Кена. Помимо этого, мои амбиции требуют новых стратегий, если я хочу удовлетворить их достаточно быстро.

Мертвый Король снова устроился на троне Артура Элгина. Он пробежал белыми пальцами по полированным ручкам, и Челла услышала вопли тонущих моряков.

— Тантос, Керес.

Две нежити отделились от толпы собратьев и встали по обе стороны от Мертвого Короля. И все же Челла не видела их — только мельком кости, окутанные призрачной плотью.

— Челла. — Он наклонил к ней с трона тело Артура. — Выбрать стратегию — это все равно что выбрать оружие. А оружие должно быть острым, если ты собираешься пронзить врага, верно? Ты, Челла, пронзишь брюхо Империи для меня. Я отправляю тебя в путешествие. Брат Тантос и сестра Керес будут охранять тебя. Остальные твои спутники — на корабле, который уже приближается к гавани.

23

Мы продвигались вперед, не то чтобы быстро, но все же. Иногда Гвардия не успевала прибыть во Вьену вовремя, но при мне такого не случалось. Даже когда кто-то из Сотни умирал в дороге, тело доставляли в срок.

Когда попадались удобно расположенные города и деревни, мы ночевали под крышей, в противном случае палатки разбивали прямо в поле или на поляне. Так мне больше нравилось — Катрин и Миана в отблесках костров, там, где холодные туманы вьются меж деревьев, обе женщины в подбитых мехом зимних нарядах, все сбивались поближе к огню. Гомст и Оссер в креслах с кубками вина спорили по-стариковски, Макин и Мартен держались рядом с королевой, наготове, чтобы исправить мои промахи, Кент сидел тихо и смотрел в темноту. Райк и Горгот прикрывали наш маленький отряд, впитывая тепло, и оба выглядели чертовски угрожающе.

Одной такой ночью, под треск костра и отблески многих других, рассеянных по лесу, Миана сказала:

— Йорг, когда ты не в Логове, ты спишь намного лучше, почему?

Ее дыхание клубилось в воздухе, она обратила лицо ко мне, но смотрела на Катрин.

— Мне всегда нравилось в дороге, милая. Все заботы остаются позади.

— Если не брать с собой жену, — фыркнул Райк, продолжая глядеть на огонь, не обращая внимания на строгий взгляд Мартена.

— В Логове ты всегда говорил во сне. — Теперь Миана повернулась к Катрин. — Он едва не бредил. Мне пришлось поставить свою кровать в Восточной башне, чтобы хоть немного выспаться.

Катрин не ответила, лицо ее было неподвижно.

— А теперь спит, как невинное дитя, тихо-тихо, — сказала Миана.

Я пожал плечами.

— Епископ Гомст видит кошмары. Стоит ли беспокоиться, когда даже святые не находят покоя во сне?

Миана не слушала меня.

— Никаких больше «Сарет», «Дегран» и бесконечных «Катрин, Катрин!».

Катрин изогнула бровь, тонкую, выразительную, полную соблазна. Миана весь день ворчала в карете, хотя да — если бы я носил в себе целого младенца, лупящего со всей дури по моим внутренностям, то и сам был бы не столь благодушен.

Палка треснула, выбрасывая из костра искры.

Оборона — это всегда слабость, но мне не хотелось атаковать, так что я ждал. У Катрин было столько возможностей — хотелось узнать, какой она воспользуется.

— Уверена, король Йорг называл мое имя, лишь когда мучился кошмарами.

Я подумал: интересно, что там делают ее руки под меховой накидкой? Выкручивают пальцы? Ищут нож? Лежат спокойно?

— Верно, — Миана улыбнулась быстро и неожиданно, она больше не хмурилась. — Похоже, ваше появление его не радовало.

Катрин кивнула:

— Моему племяннику придется отвечать за множество преступлений, но самые страшные — против моей сестры королевы Сарет и ее ребенка. Возможно, как он говорит, его грехи остались позади. Может, когда мы остановимся во Вьене, они догонят его.

Никто вокруг костра не пошевелился, чтобы защитить меня от обвинения.

Я сам за себя все сказал:

— Если бы существовала справедливость, леди, сам Бог поразил бы меня на месте, ибо я и вправду виновен. Но пока этого не произошло, я просто буду двигаться вперед и делать то, что смогу.

И тут Горгот удивил меня — его голос был таким глубоким, что поначалу казалось, будто это дрожь самой земли. А потом стало понятно, что он что-то поет — без слов, простое, как треск костра, и берущее за душу. Мы долго-долго сидели и слушали, звезды кружились над головой в морозной ночи.


Три дня и три ночи дождь лил со свинцовых небес, заглушая наши разговоры в карете и заливая все вокруг. Дороги превратились в реки грязи. Сами реки стали темными буйными чудищами, несущими деревья и повозки. Капитан Харран вел свой отряд по запасным маршрутам, продуманным на случай подобных обстоятельств, через большие города, где каменные мосты выдержали уже немало наводнений.

Я снова сел на Брейта. После нескольких дней рядом с теплой и одновременно холодной и безразличной Катрин я мог выдержать ледяной душ.

— Сбежал, Йорг?

Макин подъехал ко мне, когда я вылезал из кареты Холланда.

Дорога вела через море затопленных пастбищ, воды останавливали лишь наполовину затонувшие изгороди. Много часов спустя дождь прекратился, и небо показалось расколотым яркой трещиной. Воды заблестели, как зеркало, отражая каждое дерево, голые ветви тянулись с обеих сторон. Вот такой он, мир, сплошь состоящий из обманчивых поверхностей и таинственной истины, таящей под собой непознаваемые глубины.

— Черт. — Я помотал головой, чтобы не думать о Катрин.

— Милорд?

Приблизился гвардеец.

— Ничего, — сказал я.

— Милорд, капитан Харран просит вас возглавить колонну.

— А-а.

Я переглянулся с Макином, и мы поскакали, чтобы нагнать замедляющийся авангард.

На западе солнце начало опускаться ниже облаков и окрасило воды потопа красным. Пять минут спустя, разбрызгивая грязь, мы нагнали Харрана. Впереди на возвышенности был городок, теперь — остров.

— Готтеринг.

Харран кивком указал на далекие дома.

Мартен и Кент присоединились к нам.

— Мы пройдем? — спросил я.

Дорога исчезала под водой и снова появлялась близ Готгеринга.

— Не думаю, что там глубоко, — сказал Харран.

Он наклонился вперед и коснулся ноги своего коня, чтобы показать, насколько.

— И что тогда?

Мартен медленно обнажил меч и показал на изгородь слева. Я думал, там просто мусор, который могло нанести водой на любой забор или куст, но пригляделся и понял, что это не так.

— Тряпки?

— Одежда, — сказал Харран.

Кент соскользнул с коня и сделал несколько шагов по грязи вдоль дороги, потом нагнулся, зачерпнул грязь и протянул мне.

Я заметил белые точки, но толком не обратил внимания. Но при ближайшем рассмотрении все стало ясно. Зубы. Человеческие зубы, окровавленные, с длинными корнями.

Воды горели алым — солнце тонуло на востоке. Воздух стал холоднее.

— И что это значит, Харран?

— Гвардия много где бывает, я всякое слышал. — Старый шрам у него под глазом стал совсем белым. Я раньше не замечал его. Этим вечером было видно, что Харран немолод. — Лучше позвать этого вашего епископа, он может рассказать побольше.

И вот несколько минут спустя Макин вернулся, везя позади себя в седле Гомста. А Кент, который уехал сопровождать епископа, не из соображений безопасности, но из благочестия, впечатанного в него огнем в Логове, вернулся с Катрин.

— Вы могли отдать своего коня принцессе, сэр Кент. Уверен, ей не хотелось прижиматься к горелому псу вроде вас.

— Я не хотела, чтобы он плелся за нами по грязи.

Катрин выглянула из-за плеча Кента и пронзила меня ядовитым взглядом.

— Ты показал епископу Гомсту эти улики, Кент?

Я проигнорировал Катрин. Она явно напрашивалась, чтобы я ей сказал, что она сует нос не в свое дело.

Макин спустил Гомста наземь там, где земля немного поднималась у забора.

— Скверно. — Гомст зашатался и едва не поскользнулся на мокрой траве, прежде чем добрался до темного кома тряпок. Рукой он непроизвольно искал посох, забытый в карете. — Как в Сент-Анстале… мне докладывали. — Он похлопал по одеянию, словно что-то потерял, потом бросил это дело. — И разрушение Тропеза. — Безумные глаза нашли меня. — Это работа Мертвого Короля. Гули, и то если нам повезло.

— А если нет, старик?

— Нежить. Может быть, и нежить.

Он не мог подавить страх, сквозящий в голосе.

Харран кивнул:

— Чудовища с Островов.

— У матери Урсулы было видение, в котором нежить пересекла воду. Темный прилив принесет их. — Гомст обхватил себя, пытаясь согреться. — Говорят, нежить знает ровно один вид милосердия.

— Какой? — выдохнул Кент.

— В конце они дают тебе умереть.

Я посмотрел на темные очертания Готтеринга: крыши, колокольню, трубы, флюгер таверны. Выбрать позиции — немаловажно, и я всяко предпочел бы городок тонкой полоске грязи посреди озера. Но если враг выбрал Готтеринг и уже расставил ловушки? Или мы слишком многое увидели в груде тряпок и горстке зубов?

— Пересчитайте их, — сказал я.

— Милорд?

Харран нахмурился.

— Сколько зубов, сколько одежды. Это трое крестьян передрались и остановили Золотую Гвардию или правда была резня?

Харран подозвал двоих гвардейцев, и они подобрались поближе, чтобы хорошо присмотреться.

Я подогнал Брейта поближе к капитану.

— Если придется сражаться с трупами, пусть у нас хоть будут сухие ноги и время, чтобы заметить их приближение. Насколько тут глубоко? Около метра? Тут можно утонуть? Если мертвяки поползут по дну, мы разглядим рябь на поверхности?

— Местами поглубже, — сказал Харран.

Другой капитан не согласился. Харран и еще двое капитанов Гвардии, Россон и Деверс, принялись обсуждать сей вопрос.

Мартен проехал через пролом в заборе в самый разлив. Он поднялся на стременах, чтобы вглядеться во мглу, вода хлестала у самых ног.

— Вот как-то так, сир.

— Десятки, совершенно точно, — сказал человек, осматривавший забор и снимавший с него тряпки.

— Останемся здесь, — решил я. — И поедем в Готтеринг на рассвете.

Я проводил Гомста и Катрин до кареты.

— Буду сегодня спать здесь, — сказал я Миане, когда она открыла дверь. — Хочу, чтобы было кому защитить тебя.

— Я поставлю стражу вокруг кареты, — предложил Макин.

— Пусть Кент сидит на крыше, Райк и Горгот — у дверей. Мартен организует патруль в полях. Лучше потерять пару гвардейцев, чем быть застигнутыми врасплох.

Я проснулся ночью от холода. Миана была рядом под медвежьей шкурой, и Катрин куталась в меха у меня под боком, но это не помогло. Тихие всплески стоячей воды под копытами коней перешли в хрупкий треск и позвякивание. Лед.

Я потянулся к ближайшему окну, над Катрин, и обнаружил, что она смотрит на меня. В темноте ее глаза блестели, цвета было не разобрать. Она откинула занавеску, и мы вместе глядели сквозь решетку, облачка нашего дыхания смешивались друг с другом.

Послышались вопли — тихие, громче они не становились, но с каждой минутой ужас нарастал. Крики неслись надо льдом от самого погруженного во тьму Готтеринга. Я знал: это боль. От страха кричат совсем иначе, и боль очень быстро сменяет страх.

— Мне надо выйти.

— Останься, — сказала она.

И я остался.

Катрин села, выпрямила спину.

— Что-то идет.

Я потянулся к мечу — она помотала головой.

— Идет в другую сторону.

На миг, перед тем как она закрыла глаза, я — клянусь — увидел их: зеленые, как трава, светящиеся изнутри. Она сидела неподвижно, словно заледенела, тускло-черная в лунном свете, сочащемся сквозь решетку. Я подумал, что она совершенна, и во мне дрогнуло вожделение. Крики-то я и раньше слышал.

Она сидела без движения, долгая ночь тянулась, а ее губы время от времени шевелились, бормоча что-то невнятное. Миана и старики спали беспокойным сном, а я смотрел на Катрин, прислушиваясь к далекому вою, треску льда и ее дыханию.

24

Мы прибыли в Готтеринг на рассвете. Вода плескалась у колес кареты и приносила с собой запах реки, но нам не пришлось вылезать.

Я выбрался из кареты на городской площади, вода стекала с подножки. Вокруг не было видно признаков разрухи — вполне приятный такой городок в самой процветающей части Аттара. Флаги, вывешенные в честь праздника урожая, все еще висели на главной улице между крышами домов. Детский обруч у колес кареты. Птичье пение.

— Патрульные считают, что крики доносились из города? — спросил я.

Харран кивнул.

— Прекратились не более часа назад.

В воздухе потянуло гнилью и дерьмом, как это бывает в любом городишке. И чем-то еще.

— Кровь, — сказал я. — Здесь была резня, носом чую.

— Обыскать дома, — скомандовал Харран своим людям.

Десятки гвардейцев тут же бросились выполнять приказ, рассветные лучи отражались от их брони.

Первый вернулся буквально через несколько минут. Он держал перед собой какие-то тряпки, на лице, практически таком же бледном, застыла маска отвращения.

— Сюда!

Я подозвал его к себе и протянул руки, чтобы изучить добычу.

Он отдал ее мне, не дожидаясь дальнейших просьб.

Даже сейчас, когда оно тяжело свисало с моих рук и я чувствовал запах и какое-то неподобающее тепло, все еще не улетучившееся, я не сразу понял, что это. Мне стоило некоторых усилий не отпрянуть, бросив предмет, когда я таки понял. Я поднял его вверх, руки упали, скальп повис.

— Так освежевать человека — задача не из легких, — сказал я, глядя в глаза всем солдатам по очереди. — Страх — это оружие, господа, и наш враг умеет им пользоваться. Давайте удостоверимся, что мы тоже знаем правила игры.

Я дал коже упасть на мостовую. Раздался влажный хлопок.

— Найдите все и принесите сюда.


Я продвигался по пустым улицам вместе с Кентом и Макином, объезжая город со стороны реки, и не находил ничего. К тому времени, как солнце осветило крыши домов, люди Харрана собрали в кучу сто девяносто кож, обнаруженных в подвалах, спальнях, конюшнях, креслах перед каминами, по всему городку. Каждая была снята при помощи всего трех разрезов, которые нужны искусному охотнику, чтобы освежевать оленя. Мужчины, женщины, старые и молодые, дети и взрослые — морщины теперь были у всех. Я поднял игрушечный обруч, лежавший рядом с каретой.

Мартен провел Миану и Катрин от кареты до постоялого двора «Красная лисица», единственного подобного заведения на весь Готтеринг. Миана ковыляла по-утиному, живот у нее был просто огромный, на лице написано недовольство. Мартен позаботился, чтобы их усадили в кресла с подушками, и составил им компанию, пока они ждали, а тем временем зажгли огонь, и у дверей встала стража, включая Горгота. Снаружи Гомст читал молитвы над останками на площади. Я не сомневался, что Катрин воздвигнет надежные стены, чтобы нежить не свалилась нам на головы, но ей-то тоже нужно было спать.

— Надо двигаться дальше, — сказал Харран, подгоняя свою белую кобылу к Брейту. — Это не наша забота.

— Верно. Герцог Аттара не обрадуется, если узнает, что мы инспектируем его земли вместо него.

Харран быстро убрал выражение благодарности с лица — так быстро, что многие его и не заметили.

— Готовимся к отъезду!

Я тоже был рад уехать, но казалось, что мы бежим от кого-то.

Сквозь маленькие оконца в свинцовых переплетах на двери гостиницы, слегка зеленоватых, из аттарского стекла, я увидел, как Мартен встает и заботливо берет Миану за руку.

— Однако же, — сказал я, — вы не думаете, что другие гвардейские части тоже пройдут здесь? Наводнение сокращает количество способов проехать сюда с запада. Сколько еще из Сотни проследует нашим путем?

— Кто-то так точно.

Честь не позволяла им лгать. У меня таких проблем не было.

— А что, Гвардия разве не обязана обеспечить приезд во Вьену всей Сотни, не только тех, за кого они непосредственно отвечают?

Харран привстал на стременах.

— Да что ж такое! Я хочу предотвратить жертвы. Я хочу обеспечить безопасность каждого дома.

Он что-то проворчал и уехал.

— Кому бы ни довелось тут проезжать, едва ли он проголосует за вас на Конгрессии.

Оссер Гант показался из темного стойла, его тощее тело опиралось на трость с красивым серебряным набалдашником в форме лисьей головы.

— Тогда почему я напоминаю Харрану о долге, о котором он предпочел бы забыть?

Оссер кивнул:

— И рискуете собой.

— Вы провели немало времени на краю этих вонючих болот, Гант. Много ли нежити вы видели?

— Старик вроде меня не отходит далеко от дворца своего повелителя, король Йорг. Но не так много народу видело нежить. Можно найти труп человека, который ее видел, и этот труп может попытаться убить вас, но самого человека уже давно нет.

Оссер кивнул, словно соглашаясь сам с собой.

— Ни одного за все эти годы?

— Нежить, может статься, существует давно, — сказал Оссер, — не знаю. Но на Тонях Кена они в новинку. Бродят там лет десять, не больше. Может, пять. Даже на Островах они появились недавно.

Мартен подошел к дверям гостиницы и знаком подозвал меня. Что-то важное. Иногда просто становится понятно. Я спрыгнул с седла. Прогулка после долгого времени, проведенного в седле, окрашивает новыми красками самые простые вещи, хотя бы на тот миг, в который мышцы ног вспоминают о собственном существовании. Я решил медленно пересечь площадь. Что-то подсказывало мне, что это будет короткая прогулка, но она завела меня далеко.

Мартен наклонился поближе.

— Думаю, ей пришла пора. С Сарой было так же.

— Она не может подождать? Придержать его?

— Так не бывает, Йорг.

Слабая тень улыбки.

— Черт. — Я повысил голос. — Хочу, чтобы охрану гостиницы усилили. Перекройте все входы.

Я вгляделся в окошко. Миана полулежала в кресле, Катрин стояла неподалеку от меня и все загораживала. Я не хотел входить. Было время, когда я с радостью обнаруживал, что что-то все еще пугает меня. Шли годы, и я находил новые источники беспокойства. Удовольствие обратилось в отчаяние. Похоже, у мужчин больше поводов для страха, чем у мальчишек.

Я вернулся к Оссеру. Макин, который уже успел позаботиться о своей лошади, подошел к нам вместе с Кентом.

— И много ли там нежити, канцлер Гант? — спросил я.

— Слышал, во всем мире их семь, — ответил Кент, косясь на епископа, возносящего молитвы над грудой кож. — И этого предостаточно.

— Может, и семь, — сказал Оссер. — У епископа есть список из семи имен, написанных сестрами ордена Хельска.

— Я думал, папесса велела уничтожить всех провидцев. Она сказала, монастыри выстроили не для того, чтобы укрывать ведьм.

Мне запомнился этот декрет — пример того, как далеко может зайти Ватикан, чтобы избежать нежелательных фактов.

— Ее святейшество потребовала ослепить сестер Хельска, — сказал отец Гомст, который то ли завершил, то ли бросил свои молитвы. — И их ослепили. Но видения не прекратились.

Взгляд в окно гостиницы — но я увидел только Мартена, который смотрел на улицу. Катрин ходила по комнате с тазом горячей воды и полотенцем на руке, то и дело исчезая за широкими плечами Мартена.

Райк вернулся на центральную площадь, неся под мышкой черный дубовый ящик, полный до краев серебряными украшениями и тонкими шелками. Гвардейцы, расставленные на стратегических позициях, смотрели на него неодобрительно, но никто не рискнул принять меры. Невзирая на золотые доспехи, я бы удивился, если бы профессиональный солдат отказался от богатой добычи при обыске Готтеринга. В любом случае, что-то здесь было не так. Я поджал губы и нахмурился.

— Брат Райк.

Он подошел, мрачный, несмотря на ценные приобретения.

Я протянул руку и ухватил кусок шелка ярко-оранжевого цвета, который мне до сих пор не попадался.

— Дались тебе эти тряпки, Райк. Не припомню, чтоб ты хоть раз покинул горящее здание без куска краденой ткани. Что-то ты недоговариваешь, а? — Райк в платье — наверное, не менее гнусная картина, чем куча кож. Но дело не в этом. Ответ пришел мне в голову. — Ты же можешь унести больше.

Когда я последний раз видел, чтобы Райк прекратил мародерствовать, даже если уже не мог просто физически унести столько?

Райк пожал плечами, сплюнул и покраснел.

— Мне хватит.

— Да никогда тебе не хватит, брат Райк.

— Это глаза. — Он снова сплюнул и принялся привязывать ящик к седлу. — Ладно пальцы, но глаза — они не выглядят мертвыми.

— Какие глаза?

— В каждом доме. — Он покачал головой и затянул второй ремень. — В ящике с вилками и ножами, на полке в буфете, за банками в погребе, повсюду, куда можно заглянуть в поисках чего-то стоящего. Мне они не нравятся.

Он затянул последний ремень.

— Глазные яблоки? — спросил Макин.

Райк кивнул, и я невольно вздрогнул. Несомненно, их вынули так же аккуратно, как сняли кожу. Думаю, меня нервировала именно эта аккуратность. Я видел, как ворон выклевывает глаз из почерневшей головы, и спокойно продолжал при этом есть. Но в том, как действовала нежить, было что-то противоестественное.

Мартен вышел из гостиницы — его выгнала Катрин. Я на миг растерялся. Можно ли доверить ей одной моего ребенка, коль скоро она обвиняла меня в смерти племянника? Может, она спасла Миану от ножа убийцы лишь для того, чтобы отнять жизнь у моего новорожденного сына? Я отбросил эту мысль. Месть — это мое искусство, не ее.

Мартен остановился рядом со мной и Райком, не замечая нас, глядя на кучу кож с разинутым ртом, из которого готов был вырваться вопрос, но не вырвался.

Я пожал плечами.

— Люди сделаны из мяса. Нежить любит играть с кусками. В лавке мясника я видел и похуже. Черт, я видел и гаже этого — то, что люди делают с пленными.

Это, последнее, было ложью, но правда состояла в том, что людей от подобных деяний удерживала не совесть, а лишь то, что они не были столь же искусными мясниками.

Я смотрел на Райка, а не на Мартена. Ничто естественное не пугало Райка. Что-то могло обратить его в бегство, но уже на бегу он впадал в ярость и планировал мщение. Я видел, как он в ужасе удирает от призраков и нежити. Пальцы и глазные яблоки, разбросанные в домах горожан, — этого было недостаточно. Я видел, как он берет в руки и то и другое, не заботясь о том, закончили ли ими пользоваться предыдущие владельцы.

Мой взгляд упал на кучу кож — показалось, что они шевелятся.

— Сожгите это, — сказал я. — Думаю, больше они не понадобятся.

Я ушел в гостиницу. Время переступить этот порог.

— Проклятье! Йорг, какого черта ты пропадаешь? — Процедила Миана сквозь мелкие белые зубы.

Я всегда говорил, что личико у нее хорошенькое, а рот грязный. И потом, по слухам, самые благовоспитанные барышни при родах ругаются, как извозчики. Какие она могла найти слова, когда ее распирало изнутри? Странно, мы рождаемся под проклятья наших матерей, а потом они вдруг решают, что у детей нежные уши и им можно слышать лишь то, что не стыдно сказать в церкви. Я прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель.

В гостинице пахло древесным дымом, горячо, душно, были и другие запахи, старые, менее приятные — запахи убийств, совершенных здесь накануне.

— Боже правый! — выдохнула Миана, сплюнула и обхватила себя руками. Она лежала в большом кресле, заваленном подушками. На коже выступил пот, шея напряглась. — Я не хочу рожать здесь. Не здесь.

Катрин бросила на меня взгляд поверх груди Мианы. На стенах были бурые потеки там, где лишенные кожи тела коснулись грубо оструганных брусьев.


Я не хотел, чтобы мой ребенок родился в пути. И так-то жизнь не слишком удобна, особенно для того, чтобы появляться на свет, пусть даже при наличии золоченой кареты и столь же богато украшенной Гвардии. А в этой деревне мертвецов были предзнаменования похуже. Я подумал о Дегране — маленьком, хрупком, сломленном — в своих руках. Нежить захватила Готтеринг, а Миана вот-вот родит.

Горгот отошел от входа — понес к площади дрова для костра. По толстому бревну в каждой руке — прихватил те, что были привалены к стене. Гвардейцы тоже присоединились — оборвали ставни с окон, разобрали какую-то повозку. Другие принесли из погреба фляги с бренди и ламповое масло, чтобы быстрее разжечь огонь. Я открыл дверь и последовал за Горготом.

— А ну вернись, шлюхин ты сын!

Я закрыл дверь. Все подняли брови.

— Королева не в себе, — сказал я.

Шесть голов в золоченых шлемах повернулись обратно, и я прошел посередине.

Нежить захватила город, захватила нас всех, хотя многие еще не знали об этом. Возможно, огонь мог ослабить ее хватку и очистить воздух. Готтеринг был словно заклинание, словно огромная руна, сложенная из кусков человеческих тел. Магия крови.

Когда бревна были свалены на груду человеческих кож, я вынул из ножен Гога. Клинок блеснул на зимнем солнце, и можно было подумать, что на лезвии пляшет пламя. Я коснулся им дров.

— Гори!

И пламя действительно взвилось, танцуя на острие.

Куча загорелась быстро, пламя, подпитываемое маслом и спиртом, вонзило горячие зубы в древесину. Почти тут же сквозь дым донесся запах горелой плоти. Воспоминания унесли меня в Логово, где я бродил меж обгорелых тел, отыскивая Игана из Арроу. И мгновение спустя — другое воспоминание: крики тех, кого пламя оставило в живых. Только это не было воспоминанием.

— Что?

Я наклонил голову и прислушался. Кто-то причитал высоким голосом.

Капитан Харран ворвался на площадь верхом на коне.

— Это из той рощи на холмах, на западе, — Пустой Лес.

В трех сотнях метров от Готтеринга был другой остров, заваленный буреломом.

Милосердие нежити, сказал Гомст, в том, что в конце концов она дает тебе умереть.

Но не сейчас.

Люди Готтеринга были еще живы. Все еще чувствовали. Где-то в лесу почти две сотни горожан, освежеванные, без пальцев, глаз и зубов, выли, когда я жег их кожи.

— Йорг! — крик, почти вопль.

Катрин стояла в дверях, бледная, каштановые кудри растрепались.

Я подбежал с мечом в руке и оттолкнул ее.

— Оно… оно было сильнее. Я не могла его остановить, — сказала Катрин у меня за спиной.

Миана лежала перед камином, в котором потрескивали дрова, на большом кресле, многослойные юбки были задраны. Ее руки и ноги скрючило от боли. Блики огня плясали на туго натянутой коже живота. На красной плоти, скрывающей моего ребенка, виднелся белый отпечаток трехпалой руки.

— Миана? — Я подошел ближе и сунул Гога обратно в ножны. — Миана?

Что-то холодное коснулось моей груди. Возможно, та же трехпалая рука. Не понимаю поэтов с их цветистой манерой выражаться, но в тот миг мое сердце и правда застыло, обратившись в тяжелую сжатую рану при виде всего этого. Я зашатался от боли. Слабость наслала на меня нежить, это точно.

— Миана?

Она посмотрела на меня невидящими глазами.

Я обогнул дверь и едва не сбил с ног Катрин.

— Ты уходишь?

— Да.

— Ты ей нужен. — Гнев. Разочарование. — Здесь.

— Нежить тянется к ней и к моему сыну, — сказал я. — Но где бы ни была эта нежить, здесь ее нет.

Я оставил ее, оставил Миану, оставил гостиницу. Я поспешил мимо костра, в котором пузырились и таяли кожи и дымящийся жир стекал на мостовую.

Братья следовали за мной по пятам, я забежал за угол пекарни, туда, где было видно далеко на запад над ясными водами — где среди деревьев меня ждал враг. Я подождал, заставляя себя не двигаться, считая удары сердца, стараясь, чтобы ко мне вернулась ясность ума. Мгновения утекали, а я лишь слышал далекий вой и видел темные отражения ветвей, тянущиеся к Готтерингу.

— Поверхности и отражения, Макин, — сказал я. — Миры, разделенные такими тонкими границами, невидимые, непостижимо глубокие.

— Простите, сир?

Макину было явно важнее соблюсти формальность, чем понять, о чем это я.

Каждая частица меня взывала к действию. Моя жена лежала в муках, заклейменная, чужая мне, тюрьма для моего сына. Моего сына!

Отец сказал бы мне: «Найди себе новую жену». Пригвозди обоих, мать и дитя, к полу единым ударом меча и езжай дальше. Пусть нежить подавится. И я бы сделал так, если бы не оставалось лучшего выбора. Я сказал себе, что сделаю это.

Я замер, пальцы дрожали.

— Подумайте только, лорд Макин. Добрый епископ говорит мне, что здесь по крайней мере семь нежитей, возможно, больше. И мы знаем, что они впервые напали на Аттар. Может, они атакуют и другие подступы к Вьене? Распределились? Кажется, если бы их было много и они не сомневались в победе над солдатами, а не горожанами, они бы напали на нас прошлой ночью. Ну, или они играют с нами, как кошка с мышью. Я бы сначала разузнал о новом противнике, прежде чем столкнуться с ним впервые, и этот шанс надо не упустить, не нужно бежать от него прочь в ужасе, — сказал я.

Оно хотело, чтобы мы бежали. Все это было завязано на страхе. Оно хотело, чтобы Миану запихнули в карету и полтысячи гвардейцев ускакало по дороге в Гонт.

— А если это игра в кошки-мышки? — спросил Макин.

Я улыбнулся.

— Тогда есть ли у мышки лучший шанс убить кошку?

Я достал Гога, и пламя, вспыхнувшее на клинке, заставило побледнеть все огни. Я направился к черным деревьям и слабеющим воплям Готтеринга, шагая по темным водам, сопровождаемый братьями. И я шел, а не бежал, хотя во мне горел огонь не менее яростный, чем на клинке, потому что поверхности отделяют известное от неизвестного, и хотя я мог идти там, где не смеют ступать ангелы, все же старался не бросаться вперед, как дурак.

25

При наводнении всегда стоит один и тот же запах — земли после дождя, но как будто зашедший дальше, с гнильцой. От холода я задержал дыхание, вода поднималась все выше, по мере того как я заходил в нее. Лицо мое горело от жара клинка, отражаясь в темной голодной воде. Отчего-то я подумал о тихих извивах Сейны в городе Крат за мостом Искусств, где каменные столбы выступают из тихих вод, отмечая место для купания. Совсем маленькими мы заходили в воду постепенно, громко вскрикивая. Крики и вдохи, когда река брала нас за сокровенные места ледяными руками — я был рад снова почувствовать это, но молчал.

— Жуть, — сказал у меня за спиной Макин. — Не думаю, что мои яйца отойдут раньше, чем через месяц.

— Зачем мы вообще пошли? — Это уже Райк.

Я оглянулся через плечо на Горгота, почти раздетого, несмотря на холод, — он гнал перед собой волну. Красный Кент держал над водой топорик и меч, Макин ухмылялся, Райк совсем скис, Мартен хмурился, полный решимости, на щите у него были черные шпили сгоревшего дома на зеленом фоне.

— Зачем? — повторил Райк.

— Потому что оно не хочет этого, — сказал я и двинулся дальше.

Я мысленно напомнил себе, что надо действовать иначе. Если каждый раз, когда враг требует, чтобы ты сел, ты прыгаешь вверх, эта предсказуемость становится кольцом у тебя в носу, за которое тебя можно тянуть, когда толкать уже не получается.

— Наслаждайтесь.

Голос Райка прозвучал далеко позади.

Я остановился и повернулся. Райк никогда не принимал всерьез меня как короля. Я, конечно, правил семью странами, где тысячи и тысячи склоняли передо мной колени — добровольно или нет, обычно все же нет, но Райк склонялся только тогда, когда в противном случае ему эти самые колени могли переломать.

— А что, вот прямо сейчас это необходимо, брат Райк?

Он осклабился.

— И что ты будешь делать? Снимешь с меня шкуру и выковыряешь глаза?

Очевидно, нежити он боялся больше, чем меня.

— Разумеется, нет. — Я покачал головой, улыбаясь, как в былые времена. — Я король! — Я шагнул к нему и опустил Гога в воду, так что тот зашипел, подскочил и поднял облачко пара. — Для меня это сделает профессионал. Кто-то, кому это правда нравится. Короли не марают руки.

Горгот гортанно рассмеялся. Макин присоединился к нему. В конце концов даже Райк хмыкнул, и мы пошли дальше. Трудновато шутить, когда ты уже глубже, чем по яйца, в ледяной воде и идешь в самый ад, но, к счастью, у меня была невзыскательная аудитория. Да я и не шутил.

Теперь, ближе к роще, вода доходила уже до пояса, я шагал по мягкому дну без единого звука. Три раза я едва не упал, споткнувшись о какие-то незаметные под водой кусты или остатки заборов. Макин все же рухнул и поднялся, отплевываясь и ругаясь.

Ближе к деревьям вода будто бы была холоднее. На нас плыли тоненькие льдинки, поднимался туман и тянул щупальца, сплетающиеся с нашим дыханием, стынущим на морозе. Я увидел первого призрака — что-то мелькнувшее среди деревьев, фигуру, движущуюся быстро, но не колеблющую воду, доходящую до колен. Растрепанные черные волосы, весь в грязи, ребенок. В сознании всплыло имя «Орскар», неизвестно с чего. Я обернулся, чтобы предупредить братьев, все еще указывая опущенным мечом туда, где был мальчик. И, конечно, увидел только туман. Туман и железный крест, медальон свисал с нижней перекладины — красная эмаль в знак крови Христа.

— Знаю я эту игру теней, мертвый! — Я медленно замахнулся Гогом, туман отпрянул перед пламенем. — Приведи мою мертвую мать, Уильяма и младенца. Приведи мертвых из Геллета, приведи безглазый дух Грейсона и Лейшу с собственной головой в руках. Ты зря играешь со мной — я знавал и кое-что похуже.

— Разве?

Грудь пронзила острая боль. Я снова обернулся, и пламя Гога погасло, а моя рука обессилела.

Отец стоял в плаще из волчьей шкуры, в железной короне, седой, зима была в его глазах.

— Ты не умер. — Слова прозвучали тихо, без малейших эмоций. — Ты не призрак.

— Правда?

— Конечно! — Под латным нагрудником сочилась кровь из старой раны, от нее намокла рубашка и шерстяная одежда, горячие струйки стекали по животу. — Высокий Замок не будет принадлежать болотным мертвякам. — Я помотал головой. — И твои люди слишком напуганы, чтобы перерезать тебе глотку.

Я заморгал. Он стоял там, воду рябило вокруг его высоких сапог, во плоти и преисполненный злобы, не то что какой-то серый призрак.

— Через час ты станешь отцом, Йорг.

Он посмотрел на свои руки, вытянул их вперед на уровне пояса, поворачивая ладонями то внутрь, то наружу.

— Не надо… — Пальцы вновь ухватили рукоять Гога. — Откуда ты знаешь?

— Призраки знают то, что они знают. — Он уставился в туман.

— Ты не мертв. — Это было невозможно. Он не мог умереть. Этот старик, да еще без моего участия… — Как…

— Не тот сын погиб, Иорг. — Отец обладал несравненным талантом заставлять собеседника замолчать, не повышая голос. — Это Уильяма следовало снять с терний. У него была моя сила. Ты оставался маменькиным сынком. Даже Дегран лучше тебя. Даже он.

— Кто тебя убил? — Я заставил это звучать как приказ.

— Кто? — Те глаза снова нашли меня. Я когда-то думал, что они холодные — не то слово.

Воды поднимались вокруг нас, кружась, огибая деревья. По колено, до бедер.

Силы покидали меня с каждым ударом сердца, конечности заледенели, теплой была лишь кровь из старой раны, нанесенной отцом, той, что никогда не заживет.

— Ты скоро станешь отцом, Йорг. Эта твоя малютка-жена с юга вытолкнет из себя сына. В слизи и крови, кричащего. Прямо как моя. Человек папессы не добился успеха. Я сказал ей, что надо послать троих, минимум двоих, но глупая сука послала лишь одного. Сказала, что это лучший. Я надеялся на многое, но напрасно.

— Ты знал?

Вода была мне уже по грудь. Без ее поддержки я, наверное, не устоял бы. Когда она коснулась раны, холод заструился внутри, словно черная жидкость заполнила меня, как пустой бурдюк.

— Хорошо, что ты не увидишь своего мальчишку, — сказал мой отец. — Ты слишком слаб, чтобы вырастить сына.

Вода уже подняла его плащ, но он не обращал внимания. Он смотрел на меня с тенью улыбки на лице, такой же холодной, как его взгляд.

Вода плескалась у моей шеи, зубы стучали, волосы плавали вокруг, влекомые течением. Тяжесть доспехов, меча в онемевшей руке, жидкая грязь — все тянуло меня вниз.

Я подумал о своем ребенке, о Миане, у которой на животе выжжена белая ладонь, и во мне загорелась, несмотря на холод, искра гнева.

— Это я должен был убить тебя, — проворчал я, прежде чем вода сомкнула уста и поглотила меня.


Я смотрел на далекую поверхность сквозь темные водоросли из собственных спутанных волос. Высоко надо мной, невозможно высоко рябь шла по поверхности, преломляющей солнечный свет и посылающей слабые отблески в ледяные глубины. Надо мной повисла рука, вялая, тянущаяся к небу. Моя рука. Тусклый зеленоватый свет рябью проходил по моим пальцам.

Я смотрел. Смотрел на далекое солнце. До него вполне мог быть миллион миль. Лундист сказал, что миллион. Больше миллиона. Воды держали меня. Я обмяк и смотрел, пока не оказалось, что я могу видеть лишь этот мерцающий островок зеленоватого света, он стал моим миром.

Тени расползались. Зеленые. Хоть вода и держала меня, грудь болела от нехватки воздуха, а сердце бешено колотилось, казалось, что я смотрю сквозь воду не на небо, а на комнату в гостинице сквозь бледно-зеленое аттарское стекло. На комнату, где в очаге горел огонь, где лежала Миана, а рядом с ней присела на корточки Катрин.

Я видел, как за ними пришла нежить, как дверь рассыпалась в щепки. Оно вошло, медленно, размеренно, все — сплошные кости, окруженные мертвым невидимым пространством. Существо оставило нам ловушку в Пустом Лесу и ждало, когда мы уйдем. Пока мы тут тонули, нежить проникла в Готтеринг.

Гвардейцы тут же примчались — по ее следам. Каким-то образом я понял, что нежить — женского пола. Они задыхались, возможно, тонули вместе с собственными призраками, удушаемые потерянными возлюбленными, суровыми родителями — пестрыми обрывками своего прошлого, преследующего их. Мы все несем в себе семена саморазрушения, все тащим за собой свою историю, точно ржавые цепи.

Катрин встала, чтобы встретить нежить.

— Тебе нельзя было приходить.

Каким-то образом ее голос донесся до меня, проник в мой умирающий мозг, сквозь биение сердца.

Нежить наступала, я видел лишь ее руки, белые, как кость, похожие на корни. Перед глазами все запульсировало. Я сделал вдох, которого отчаянно требовало мое тело.

— Ты многого не знаешь, мертвая.

Катрин встала перед ней, ее приглушенно-красное дорожное платье развевалось. Даже умирая, я видел ее красоту. Без вожделения — просто как великолепие витража или игру света и тени в горах. Видел я и ее страх, и силу, которая его сдерживала.

Эти руки тянулись к ней, быстро, но постепенно начали замедляться, словно встретив невидимое сопротивление.

— Ты не можешь быть уж очень старой, мертвая, — сказала она. — Это написано в древнейших книгах. Сон и смерть — брат и сестра. Бард знал это. Какие сновидения приходят в смертном сне? И, поверь мне, мертвая, я разбираюсь в снах.

Нежить взвыла и подняла вокруг Катрин серый вихрь. Юбки взвились. У ног Катрин Миана корчилась и стонала. В вихре двигались тени.

— Довольно, — резко сказала Катрин. — Это же призраки? Так вот, сновидения населены призраками — практически только ими. Призраки созданы из снов, мертвых, утраченных, дурных, снов, что ходят кругами и вырезают свои следы на поверхности мира и не уходят просто так.

Рука Катрин, дрожа, протянулась и поймала что-то в вихре, ухватила за горло. Для меня это был Орскар из монастыря, Солнышко у столба Плохих Псов, Лейша, ждущая, что я ее спасу, побитый кузнецом мальчик из Альбасита. Нельзя спасти их всех, так зачем спасать кого-то? Она душила это нечто, пальцы побелели от напряжения. Наконец показалось лицо отца, черное от крови. А потом раз — и исчезло, дым — и больше ничего.

Катрин сделала один быстрый шаг вперед, и нежить дрогнула. Она обратилась в бегство. Но Катрин поймала ее. Поймала ее белую костяную руку. Она держала нежить, напрягаясь от усилия, вены становились все темнее, но отпускать ее она не собиралась.

— Не надо было тебе приходить.

И я прорвал поверхность. Блюя и задыхаясь, я сел, воды вокруг меня было примерно полметра. Не больше. Я с наслаждением втянул воздух и раздвинул темную завесу волос. Вокруг меня на опушке Пустого Леса сидели братья, отплевываясь и отдуваясь, все багровые.

26 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

Повозка подскочила на замерзшей грязи, и Челла снова выругалась. На сиденье напротив Кай устроился куда удобнее, он уже почти заснул, словно на руках няньки. Она ухватилась за обтянутую кожей ручку сиденья так, что пальцы побелели. Пять лет голода по некромантии, пять лет прошло с тех пор, как этот мальчишка из Анкрата истощил ее, выжег ее силу огненным вихрем своих призраков. Она думала, что Мертвый Король был всего лишь жесток, когда покарал ее, выбросив снова на берег жизни, заставив страдать от телесных болей и издевательски банальных вещей вроде температуры. Теперь же она оценила и его хитроумие.

— Проклятье. — Челла плотнее закуталась в меха. — Чего это осень такая холодная?

— Лучше бы спросила, кому пришло в голову устроить Конфессию накануне зимы, — сказал Кай. — Это куда более осмысленный вопрос.

Челла замерзла — не то чтобы очень осмысленно. Непринужденные манеры Кая раздражали ее. Теперь она часто возвращалась к тому дню, когда болотные гули вытащили его и девушку из тростников. Волосы в фязи, на свежих молодых лицах застыл ужас. Любая демонстрация возвращающейся к нему уверенности, любой признак легкого презрения, которое он прикрывал улыбкой, заставляли ее сильнее жалеть о том, что она его использовала. Лучше бы он умер со своей дерзкой девчонкой.

Некромантия по сути своей — грешное удовольствие, капитуляция перед темным инстинктом. То, что золотой мальчик вернул себе уверенность, обаяние и неотразимую улыбку, словно только что предавался тайному пороку, все больше не давало ей покоя. Похоже, он думал, что сможет просто оставить все это, когда больше не понадобится, как оставил ту девушку. Как ее звали? Сула? Неизвестно, помнил ли еще о ней Кай.

У некромантии есть своя цена. Для Челлы — совершенно точно. Йорг, может, и ухватил кусочек, ничего за это не заплатив, но успел лишь распробовать. Золотой мальчик, напротив, подхватил ее, словно игрушку, которую, однако, предстояло бросить.

— Ненавижу быть живой, — сказала Челла миру, мимо которого они проезжали, сквозь решетку. Кусты были покрыты таким толстым инеем, что каждая ветка словно ощетинилась ледяными шипами.

— И все же мы так цепляемся за жизнь, — сказал Кай. — Иногда — любой ценой.

Теперь он побывал в сухих землях. Думал, что узнал все. Считал, что увидел обе стороны медали, споткнувшись там, где иногда сбиваются с пути недавно умершие. Челла подумала: интересно, насколько глубоко его изменит это путешествие? Что на самом деле сможет стереть его улыбку? Где-то позади отпущения грехов, там, где ангелы страшатся ступать, может, даже за черными песками в пещерах, где обитает нежить. Там она ждала его — и в день его темного прозрения она простила бы ему его поверхностность и высокомерие — это были бы уже всего лишь сломанные вещи, более ему не нужные. А до той поры… еще одна попытка весело подбодрить — и она вцепится ему в лицо.

От подпрыгивания кареты на ухабах у нее скрутило желудок. Кости ныли так, что было больно сидеть. И холод, влажный, пронизывающий холод! Она вытерла нос, на тыльной стороне ладони остался блестящий след. Чихнула, отметила выражение легкой брезгливости на лице Кая и сделала вид, что ничего не замечает.

Мы возимся с трупами, а его раздражают мои сопли!

Быть живой — это заставляло чувствовать себя слабой и незначительной.

Карета остановилась, кучер три раза постучал по крыше.

Кай поднял глаза.

— Что случилось?

Челла ничего не почувствовала, но в ее нынешнем состоянии это было не важно. Она пожала плечами, потянулась вперед и открыла дверцу кареты.

Акс гис стоял в грязи, его золотая броня блестела в лучах болезненно-яркого зимнего солнца. Вокруг него столпились другие гвардейцы верхом на лошадях.

— Впереди над городом поднимается дым.

— Над каким городом?

Челла прищурилась. Вылезать из кареты не хотелось, солнце обещало тепло, но это было лживое обещание.

— Готтеринг.

— В жизни не слышала. Пошлите вперед всадников, едем дальше. — Она уселась обратно и закрыла дверцу. — Двести пятьдесят человек, и дергаетесь из-за какого-то дыма. Да если бы весь этот городишко горел, это не помешало бы нам проехать.

— Возможно, здесь уже побывали наши друзья.

Кай поймал облачко своего дыхания и придал ему форму вопросительного знака. Старые трюки, ага.

— Нежить ни для кого не друг, Присягнувший ветру. Лучше бы тебе это запомнить.

Карета снова сдернулась с места и вскоре покатилась по густой грязи, покрытой хрустящей корочкой льда.

— Дорогу затопило, мы фактически переезжаем ее вброд. — Кай откинул голову на спинку сиденья и прикрыл глаза. — На городской площади что-то вроде костра. Костей нет.

Кай говорил ей, что его чувство ветра росло вместе с чувством смерти. За это она его еще больше ненавидела. Его глазные яблоки дрогнули под веками, глядя вперед, видя то, что она не могла видеть. И все же она позволила себе улыбнуться. Впереди было и то, что Кай не мог видеть, как бы высоко ни возносилось его видение на крыльях ветра. Хитрость Мертвого Короля привела их на эту дорогу. Два некроманта ехали на Конгрессию. Некромантия была нужна ему, как и то, что они стояли достаточно близко к жизни, чтобы сойти за незапятнанных. Кай совсем недавно был призван, чтобы вызывать подозрения, а она слишком далека от своей прежней мощи, чтобы представлять собой угрозу.

Темные воды подступали к самой дверце, а потом, когда уже казалось, что они утонут, колеса снова обрели под собой твердую почву и выехали на сухую территорию. Челла уловила запах горелого мяса.

— Это погребальный костер.

— Костей нет, — сказал Кай. — И праздничные флаги вывешены. Может, какое-то торжество?

Челла чуяла смерть. Она покачала головой.

Она вышла из кареты и спрыгнула наземь, не дожидаясь полной остановки.

— Что это? — Кай соскочил рядом с ней.

Челла подняла руку, приказывая ему замолчать, — слушала она не ушами, но заткнуть его все равно было приятно.

— Крики, — сказала она. Невыносимая боль. Ее кожа горела. Рука поднялась перед ее лицом, и на миг она не поняла, что это ее собственная. Рука висела на невидимой нити, указывая одним длинным костлявым пальцем на полынью между городком и ближайшей рощей. — Там.

— Едва чувствую, — сказал Кай.

— Оно прячется. — Челла сложила руки перед собой, выражая жестом свою волю. Может, она и сохранила лишь отголоски прежней силы, но за столько лет научилась абсолютно уверенно владеть ими. — Помоги мне это вытащить.

Вытаскивая мертвых из-за пелены, Челла всегда вспоминала о выгребной яме в Йонхольте. Жаркое лето, вонь поднималась сквозь щели между досками, едкая и такая сильная, что у нее слезились глаза, — это было в тот день, когда она уронила брошь Нэп Робтин. Уронила — наверное, не совсем точное слово. Она аккуратно приколола ее к платью, протыкая грубую шерсть стальной булавкой. И все равно брошь упала, перевернувшись в воздухе, сверкая, отражая разноцветные лучи, хотя это было всего лишь стекло с зеркальцем. Два раза ей не удалось поймать брошь в воздухе, пальцы уже коснулись было, но не ухватили, и та покатилась по доскам и упала в выгребную яму.

Долго-долго Челла стояла и смотрела вниз. Образ блестящей броши, падающей в темноту, стоял перед глазами. Она не просила эту вещицу — Нэн бы отказала. Одалживают тогда, когда потом возвращают, сказала она себе.

«Крадут — когда не возвращают», — прошептала она, стоя у ямы с отбросами за кустом сирени.

Она лежала на досках, сморщив нос, задержав дыхание, — слишком уж воняло. Прижалась щекой к деревяшке, протянула руки, грязные доски царапали ее предплечье сквозь платье. Пальцы чувствовали лишь грязь, удивительно холодную, желудок выворачивало от отвращения, руку хотелось сжать в кулак, но она продолжала искать.

Все сильнее хотелось вдохнуть, мучительно хотелось. Она крепко закрыла глаза. Пождала пальцы ног, молотила ими, шарила рукой. ТЫ БУДЕШЬ ДЫШАТЬ. И в конечном счете потребность тела оказалась важнее разума, и она вдохнула.

Челла лежала и блевала, из тяжко дышащего рта текла струйка едкой слюны, но пальцы все еще охотились в холодном полужидком, полутвердом мире.

И тут внезапный укол булавки заставил ее вскрикнуть и выдернуть пустую руку, разбрызгивая грязь.

— Фокус в том, — пробормотала она Каю, — чтобы дать булавке впиться.


Когда булавка впилась, Кай заорал, а Челла терпела с мрачным удовлетворением, вытягивая то, что было утеряно и спрятано. Она была слаба, но использовала наполняющую ее жизнь как приманку и крючок одновременно. Наконец, когда кости уже грозили разорвать плоть и кожу, если она не ослабит хватку, Челла потянула еще сильнее, и на поверхности воды заклубился туман. Под ним проступили морозные узоры, бешено, лихорадочно кружась над темными водами.

Оно поднялось, разбрасывая обломки льда, белее мороза, темнее воды, существо с бледными костлявыми конечностями, окутанными полночной тенью, тонкое, как клинок, с руками, разветвленными на три пальца. И, несмотря на расплывчатые черты лица, оно совершенно точно было женского пола. Рот отсутствовал, боль проявлялась как-то иначе, отзываясь в корнях зубов Челлы. Гвардейцы сбились вокруг нее, задыхаясь, пытаясь выцарапать себе глаза.

— Керес! — назвала Челла имя нежити, снова приковывая ее к миру.

— Что случилось? — Кай встал на ноги, тяжело дыша. — Я ее вижу. Что изменилось?

— Я…

Что-то действительно изменилось, нежить была словно лишена своего призрачного облачения.

Кай сжал зубы, чувствуя мучения существа.

Призраков не было, их содрали с костей.

И тут Челла роняла.

— С нее содрали кожу.

27

Пятью годами ранее


Я долго лежал в темноте в объятиях лихорадки, в пыли рядом со свежим трупом тысячелетнего человека, и время от времени, когда мой ум достаточно прояснялся, чтобы воспринимать невнятные требования пересохшего языка, пил.

Без света и звука сновидения трудно отличить от бреда. Я говорил сам с собой, бормоча и обвиняя, а иногда с Фекслером, лежащим лицом вниз, чей затылок был влажной мягко-острой кашицей. Я держал его пистолет — мой амулет от ужасов ночи. В другой руке я сжимал украшенную терновником шкатулку, борясь с желанием открыть ее, несмотря на безумие лихорадки.

Я говорил со своими демонами, обращаясь к каждому с нудными длинными монологами, корчась в пыли. Голова Лейши смотрела на меня из ниши, где прежде лежали пилюли, ее кожа просвечивала, кровь сочилась из среза шеи. Солнышко явился, безглазый, чтобы нести стражу, с его обожженного языка срывались слова, такие же бессвязные, как мои. Уильям пришел за руку с матерью, в ее глазах было беспокойство, глаза суровы, словно камень.

— Я пытался спасти тебя.

Старая история — у Йорга все те же оправдания.

Он покачал головой — кровь и кудряшки. Мы оба знали, что тернии бы не удержали его.

Мертвые Геллета приходили нести стражу, и мои братья с болота, которых Челла собрала специально для меня.

И когда лекарства Фекслера сотворили свое неспешное чудо, лихорадка отступила и сновидения ушли во тьму, последними исчезли глаза Уильяма, в которых сквозило обвинение.

— Я голоден.

Я сел, кости моего позвоночника скрипели.

Я не знал, как долго пролежал там, — но достаточно, чтобы от Фекслера потянуло тошнотворно-сладким запахом. Но даже с учетом этого мой желудок не перестал урчать.

Я съел галету из своей седельной сумки, нащупал ее вслепую и сжевал в темноте, выплевывая налипший мусор. Я обыскал Фекслера, не расходуя свет, просто ощупал его многочисленные карманы. В одной руке я держал наготове свой затупившийся нож, не будучи уверен, что холодный закоченевший труп спокойно воспримет мои манипуляции. Однако он лежал тихо. Возможно, Зодчие каким-то образом защищали свои покои от вторжений, примерно как наши Присягнувшие духу запечатывают царские гробницы. Я нашел легкую прямоугольную коробку, вроде футляра для карт, набитую чем-то тяжелым и грохочущим, несколько гибких карт, на ощупь вроде бы из пластика, и — в его нагрудных карманах — трубки, возможно, письменные принадлежности. Все это перекочевало в мой мешок.

Наконец, приготовившись тронуться в путь, я снова зажег лампу.


Выбраться в шахту оказалось настолько сложно, насколько я представлял. Подняться на ту высоту, где я мог ухватиться за веревку, — еще сложнее. Я терял веревку, падал и повторял все снова и снова до тех пор, пока не начал уже думать, что моя история закончится пыльным скелетом на дне глубокого сухого колодца.

Когда я таки вывалился на полуденное солнце, с окровавленными руками, тяжело дыша, слишком иссохший, чтобы вспотеть, Упрямец и жеребец ждали там, где я их оставил, глядя на меня так же, как и когда провожали. У жеребца на морде были хлопья белой пены, оба явно страдали от обезвоживания, судя по впалым бокам и нездоровому блеску в глазах. Я стоял перед ними, сгибаясь от изнеможения, задыхаясь, крепко зажмурившись на палящем солнце. Интересно, так ли чувствовали себя призраки Зодчих, когда явились в наш мир из своего? Пришлось ли им пробивать путь из глубин своего странного существования, чтобы возникнуть, как Фекслер, размалеванными машинами перед человеческими глазами? Эти древние призраки смотрели на меня, когда я выпрямился, прикрыв глаза ладонью, как козырьком. Я чувствовал их внимание. Такое же нечеткое, как внимание мула, и еще более чуждое.

Остатки воды из бурдюка на спине жеребца, разделенные на троих, едва притупили нашу жажду. Я бы, конечно, выпил все сам, если бы не думал, что нам всем троим надо выбираться и идти обратно, к запасам воды в лагере Плохих Псов.


В лагере практически исчезли следы пребывания прежних хозяев. Тут и там сломанные кости, рваные тряпки, оружие. Куски доспехов, все покрыто пылью. Я задержался ровно настолько, чтобы выпить горькую пилюлю Тольтеха и наполнить бурдюки водой.

Прежде чем уехать, я посмотрел сквозь кольцо. Отчасти я хотел увидеть Фекслера, сказать ему, во что обошлась его свобода, выяснить, волнует ли это его вообще. Кольцо не показало ничего, лишь мир в серебристо-стальной рамке. Покрутил его — и передо мной предстало то, что можно увидеть с нижних склонов рая, зеленые и коричневые страны, безотносительно границ, нанесенных на человеческие карты, глубоко-синие океаны. И — на южном побережье, на тонкой полоске моря, отделяющей наши земли от Африки, — красная горящая точка.

— Я тебе не игрушка, Фекслер. Ты не заставишь меня гоняться по всей Империи за этими точками.

Упрямец фыркнул, словно решил, что я перегрелся и сошел с ума. Я убрал кольцо.

— Проклятье.

Я-то планировал путешествие именно к этой точке.


— Достопочтенный король Йорг Анкрат.

Лакей с палочкой, которой он стучал в двери, соизволил пригласить меня, чего не сделал в мой первый визит.

Правительница сидела в кресле из черного дерева, словно так и не вставала с моего отъезда, со своими конторскими книгами и счетами, окруженная геометрическим великолепием своих мавританских залов. Письменный стол рядом с ней был пуст, видимо, писаря отпустили, пока она проверяла его работу. Она заинтересованно посмотрела на меня через комнату, прекратив скрипеть пером.

— Здравый смысл возобладал, король Йорг? — спросила она. — Развернулись, не доехав до холмов? Посылая Лейшу сопровождать вас, я надеялась, что ее шрамы укажут путь — назад к городским воротам.

— Ваша внучка послужила и предупреждением, и побуждением, Правительница. — Я подошел к ступенькам помоста и поклонился ниже, чем она заслуживала. В конце концов, я принес дурные вести. — Она была исследователем. Нашему миру нужно больше таких людей.

— Была? — Старая женщина, похоже, все поняла. Я скорее почувствовал, чем услышал, как напряглись двое у дверей.

— Бандиты напали на наш лагерь, когда мы спали. Плохие Псы.

— Ох. — Эти два слова будто состарили ее. Годы, которые делали ее лишь крепче, теперь на миг легли на нее всей тяжестью. — Лучше было бы второй раз шагнуть в огонь.

— Лейша погибла в схватке, прежде чем нас захватили в плен, Правительница. Моему слуге, Грейсону, не так повезло, он умирал тяжело.

«А ты выжил». — Она не сказала этого вслух. Сотня и их потомство обладают инстинктом выживания и никогда не спрашивают о цене.

Правительница откинулась в кресле и поставила перо на подлокотник. Потом она выпустила бумаги, и они упали.

— У меня шестнадцать внуков, ты же знаешь, Йорг?

Я кивнул. Казалось несвоевременным сказать «пятнадцать».

— Все — умные, чудесные дети, они бегали по этим залам, крича и смеясь, полные жизни. Сначала ручеек, потом целый поток. Матери клали их мне на колени, всегда именно матери, и мы сидели и смотрели — я на детей, дети на меня, старая и молодые, тайна друг для друга. Затем жизнь разбрасывала их по разным путям, и теперь мне было бы легче назвать по именам шестнадцать управляющих, чем этих детей. Многих я бы не узнала на улице, если бы мне не показали на них. Лейша была смелой девушкой. Некрасивой, но умной и решительной. Возможно, она могла бы стать моей преемницей, но жизнь в большом городе не годилась для нее. Жаль, мне не довелось узнать Лейшу лучше. Еще более жаль ее отца, который знал ее еще меньше, но будет плакать по ней, в то время как я могу лишь искать оправдания.

— Мне она нравилась. Одна и та же сила влекла нас вперед. И Грейсон мне тоже нравился, — сказал я.

Мне пришло в голову, что найти кого-то, кого я мог бы назвать другом, было редким событием в моей жизни. А за каких-то три месяца я приобрел и потерял двоих.

— Надеюсь, результат стоил этой жертвы.

Пистолет тяжело свисал с моего бедра, обернутый в кожу. Почти такой же тяжелый, как медная шкатулка на другом бедре. Правительница снова взяла перо. Никакой больше речи о приемах и пирах с купцами, мессах с кардиналом. Возможно, сначала она хотела сообщить своему сыну, что его дочь мертва.

— Тот, кто не способен приносить жертвы, проигрывает, прежде чем начнет, Правительница. Были времена, когда я беззаботно разбрасывался жизнями окружающих. Теперь иногда я все же задумываюсь. Это бывает больно. — На миг я подумал о том, как падал подстреленный мной нубанец. — Но это не значит, что я не смогу или не захочу принести в жертву что угодно, лишь бы это не было использовано для управления мной, лишь бы это не привело к поражению.

— Ну вот, эта позиция весьма поможет вам на Конфессии, король Йорг.

На ее морщинистом лице появилась мрачная улыбка.

— Но вашей внучкой я не жертвовал ради своих целей, я сделал что мог, чтобы избавить ее от боли.

Она взяла свиток и обмакнула перо в чернильницу.

— Эти Псы скоро предстанут перед судом. — Она бросила на меня холодный взгляд. — Эти дорожные братья. Вот приказ городской страже переловить и повесить их всех до одного.

— Они все мертвы, полагаю. Возможно, один-два бежали. — Я вспомнил, как замахнулся топором и человек, падая, вскинул руки, а тем временем другой беглец исчезал за холмом. — Один.

Я хотел вернуться и лично выследить его. С некоторым усилием я разжал челюсти и встретил взгляд Владыки.

— Мы знаем о Плохих Псах из Альбасита, король Йорг. В наши ворота приносят истории, немало историй.

— Ну, тогда пусть их добавят к истории Лейши. По крайней мере, она привела Плохих Псов к гибели и спасла многих от их злодеяний. Я был той гибелью, что она навлекла на них.

Я подумал, что Лейте, вероятно, это понравилось бы.

Правительница покачала головой, едва заметно, без слов давая понять, что не верит мне.

— Там были десятки бандитов, учитывая, сколько они принесли бед, какие творили жестокости…

— Десятка два, может, чуть больше. — Я пожал плечами. — Чтобы создать себе такую жуткую кровавую репутацию, не нужно слишком много рук и воображения.

— Два десятка — и ты перебил всех, кроме одного?

Она подняла бровь и снова положила перо, словно не желая записывать ложь.

— Милая госпожа, я перебил их — от ребенка до старухи — и, закончив, затупил три топора, расчленяя трупы. Я Йорг Анкрат, я сжег десять тысяч в Геллете и не считал, что это слишком много.

Я поклонился, развернулся и вышел. Люди у дверей, огромные и сверкающие в черной чешуе доспехов, быстро расступились.

28

Пятью годами ранее


Во время путешествия в Африку мне исполнилось пятнадцать. Я всегда представлял себе такое путешествие как выживание на море, вроде одиссей из легенд, которые заканчиваются хватанием за плот из досок, укрытый от солнца куском брезента, и питьем собственной мочи, когда над горизонтом в дымке едва показывается земля.

По правде говоря, из Альбасита можно проехать по хорошей дороге через королевства Кадиз и Кордоба и выехать на побережье, где мыс заканчивается огромной скалой в несколько миль шириной — горой Тарика. Если посмотреть со сторожевых башен на вершине этой омываемой морем горы на юг, через двадцать миль океанской глади, то можно увидеть берег Африки, голые пики, вздымающиеся в утренней дымке. На западе за бухтой Тарика виден порт Альбус, где множество кораблей ждет на борт путника с карманами, полными золота, и готово доставить его в любой уголок Земли.

Таинственность Африке придает не то, что она так далеко. От Лошадиного берега ее можно почти что коснуться, но я узнал на примере Катрин, что прикоснуться — не значит познать. Берега Марока видны со сторожевых башен на Скале, но Африка простирается на юг так далеко, что ее самые дальние области дальше от Лошадиного берега, чем морозный север ярлов,[7] примерно так же далеки, как Уттер на востоке или даже Великие Земли Запада за океаном.

Короче говоря, я пробыл в море всего один день, и в тот самый день на нолпути между континентами, когда с обеих сторон не видно земли благодаря непроглядным прибрежным туманам, пришел час моего рождения, и я вступил в свой шестнадцатый год.

Я прибыл в порт Альбус, дочерна загоревший под солнцем Кордобы, которое, по правде, такое же, как в Кадисе, Венните и Морроу, хотя жители Кордобы считают, что их солнце — особенное и принадлежит только им. Я перебрался через пролив по набережным, кишевшим маврами, нубанцами, жителями Аравии, Лошадиного берега и Королевств Порты. Капитан Ахам с «Кешафа» согласился перевезти меня в то утро. Я ждал, пока мускулистые нубанцы, черные, как тролли, перенесут на берег остатки его грузов. Они складывали в стопки соляные блоки толщиной в ладонь и в половину квадратного метра размером, привезенные из каких-то неизвестных земель, лежащих за великой пустыней, на верблюдах. Рядом с ними — корзины фруктов из рощ Марока. Лимоны, такие большие, каких мне прежде не доводилось видеть, и плоды деревьев, которых я в жизни не встречал. Портовый грузчик назвал мне их: ананасы, карамбола, волосатые личи. Я купил по штуке каждого за пару медяков и поднялся на борт час спустя с липкими руками, липким лицом, липким кинжалом и ртом, жаждущим еще испробовать вкус далеких берегов.

Пока я ждал и ел фрукты, ко мне в проходе между штабелями бочек присоединился какой-то человек. С виду еще более странный, чем кто-либо из толпы на набережной.

— Сэр Йорг из Конахта. — Я небрежно поклонился. — А вы, часом, не флорентинец?

Он кивнул, не снимая высокого цилиндра с широкими полями. Видно было лишь его лицо, пухлое, совершенно белое. Как он умудрился не обгореть докрасна, не представляю.

— Я в жизни не встречал современного флорентинца.

Мне не понравился этот быстрый кивок, и я выплюнул все остатки вежливости вместе с жесткой кожурой ананаса.

Он ничего не смог на это ответить и отвернулся туда, где два человека волокли его багаж, покрытый той же черной тканью, из которой были скроены его плащ, узкие штаны, жилет и рубашка. Симфония в черных тонах, нарушаемая лишь его белыми перчатками и, разумеется, кислой белой физиономией. Пот стекал с его носа и, казалось, пропитал весь плащ, да так, что тот блестел.

— Флорентинский банкир направляется в Африку без единого телохранителя? — спросил я. — Я готов несколько дней защищать вас от разбойников за звонкую монету.

Я думал, что привлеку меньше внимания, будучи телохранителем еще более неуместного персонажа, чем я сам.

Он покосился на меня, не удосужившись скрыть отвращение.

— Благодарю вас, сударь, не нужно.

Я пожал плечами, зевнул и запрокинул голову. Я представил, каким потрясением должен был стать огромный дикий мир для любого из банкирских кланов после долгого покоя, который поддерживали во Флоренции их заводные солдаты. Еще кусочек ананаса блеснул на кончике моего ножа, и я его шумно сжевал.

— Ваше имя, банкир?

— Марко Онстантос Эвеналин из Золотого Дома, Южное торговое отделение.

— Ну что ж, удачи, господин Марко.

Я повернулся к нему спиной и прошел на борт. Вероятно, ему и понадобится вся удача, какая только возможна, но рассудок подсказывал: что-то такое в нем было, а не то он не смог бы забраться так далеко от счетных столов Флоренции.

На истертых белых палубах «Кешафа» я часами смотрел на воду, стоя на носу, и обнаружил, что, хотя почернел на юге, солнце все еще могло обжечь меня. Вторую часть пути я проскучал в тени парусов.

— Милорд?

Слуга капитана принес воды в кожаном сосуде.

Я принял ее. Никогда не отказывайтесь от воды там, где сухо, а ведь не найдется места суше, чем моря близ Африки.

— Благодарю.

Жажда сделала меня благодарным.

Я путешествовал скорее как бедный дворянин, чем как король, и письма моего деда при необходимости открывали передо мной двери. Сбросил тяжесть своего титула — и жизнь стала куда проще. Я отхлебнул воды и откинулся на бухту каната. Давно я не чувствовал себя настолько вольготно. Я был сыт по горло формальностями Альбасита, хоть и избежал угрожавших мне приемов. Лучше изучать Империю инкогнито, на улицах и, если понадобится, в сточных канавах, чем среди фонтанов в душистой тени замков.

В такие времена, обретя покой в анонимности, я мог лишь задаваться вопросом: если я нахожу удовольствие в отрешении от уз королевской власти, тогда зачем я по-прежнему претендую на более высокий трон и на более тяжелую корону? Вокруг скрипели снасти, хлопали паруса, дул морской бриз, высушивая пот, и искать ответы на такие вопросы было нелегко. Мои пальцы нашли ответ. Медная шкатулка с узором в виде терний. Даже здесь, в широком синем море, гонимого беспокойными ветрами, дитя находило меня, и хотя в шкатулке могли содержаться худшие из моих преступлений, многие из них все еще блуждали свободно, и если я буду странствовать слишком долго, какой бы светлый рай я ни обрел, прошлое настигнет меня, поднимется темной волной и нарушит покой.

Если тебе нужно бежать, если есть куда бежать, это не совсем трусость. А если надо куда-то бежать, отчего не к имперскому трону, далекому и недоступному. В конце концов, получить все желаемое — это почти такое же страшное проклятье, как исполнение всех мечтаний.

Юсуф Малендра встал со мной у борта корабля. Высокий, худой, в развевающихся на ветру свободных одеждах. Капитан Ахам представил нас друг другу, когда я взошел на борт, — это был единственный пассажир, кроме Марко и меня, но до сих пор он где-то прятался, что не так-то просто на маленьком корабле. Современный флорентинец, Марко с длинной фамилией, начал блевать за борт, когда мы еще были в гавани, и едва не потерял эту свою странную шапку. Вскоре он исчез в трюме. Возможно, Юсуф тоже там сидел.

— Впечатляет, правда?

Он кивнул в сторону горы Тарика, все еще огромной, хотя до нее уже было много миль.

— Не то слово. Этот Тарик, наверное, был великий король, — сказал я.

— Никто не знает. Это очень древнее имя. — Он ухватился за борт обеими руками. — Все наши имена древние. Зодчие записали свои имена в машинах, и мы теперь не можем их прочесть. Солнца сожгли все написанное на бумаге, кроме самых древних записей, которые хранились в глубоких подвалах, тебе это известно? Записи, которые мы нашли, были ценными скорее в силу древности, чем из-за хранившихся в них тайн. Когда земля стала обитаемой и люди вернулись туда, большая часть обнаруженных ими рукописей оказалась греческими и римскими.

— Значит, мы отстали от Зодчих во всем, даже в именах?

У меня с губ сорвался короткий смешок.

Мы какое-то время стояли и смотрели на то, как кружат чайки, и слушали их крики.

— Едешь в гости к родне в Марок? — спросил он. — Женишься?

— Думаешь, я понравлюсь вашим дамам?

Я повернулся к нему обожженной стороной лица.

Юсуф пожал плечами.

— Дочери выходят замуж по приказу отца.

— А ты — ты женишься?

Я перевел взгляд от тонкой кривой сабли у него на бедре к темной массе его курчавых волос, скрепленных костяными гребнями.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

— Вопрос за вопрос. Ты явно провел немало времени при дворе. — Он облокотился о поручень при очередном качке и хитро посмотрел на меня. — Я слишком стар для новых жен, сэр Йорг, а ты, вероятно, считаешь, что слишком молод для первой?

Темные, темнее кожи карамельного цвета, губы сложились в улыбку. Ему было, наверное, лет тридцать, не больше.

Я пожал плечами.

— Во всяком случае, слишком молод, чтобы жениться. Чтобы удовлетворить ваше любопытство, лорд Юсуф, скажу: я просто путешествую, чтобы посмотреть мир.

Волна шлепнула по носу корабля, обдав нас брызгами.

Мароканец вытер лицо.

— Соленая! Давай надеяться, что в мире найдется и кое-что получше, а?

Снова ухмылка, зубы длинные, ровные, странного серого оттенка.

Я ухмыльнулся в ответ. Меня вполне устроила бы одиссея, плавание на обломках корабля и утоление жажды мочой. Один день на море — это слишком мало. И потом, знакомство с новым миром стоит трудного путешествия, а не просто прыжка через пролив шириной в тридцать миль.

— Остановишься у меня, сэр Йорг. У меня красивый дом. Пойдешь со мной, когда причалим. Пусть никто не скажет, что в Мароке плохо принимают. Я настаиваю. И ты сможешь рассказать, что надеешься найти в Африке.

— Это высокая честь для меня, — сказал я.

Мы постояли молча, глядя на чаек и волны в белых барашках, пока в далекой дымке снова не показались горы — зубчатый берег нового мира. Я подумал: интересно, что я скажу хозяевам, когда они спросят меня за столом, что привело меня сюда? Я мог выдать свой ранг и сказать о Конгрессии, о том, как Правительница Альбасита внушила мне, что во Вьене можно выиграть имперский трон в совсем другой игре, в которой меньше крови и больше лжи. И что, дабы сыграть в эту игру, мне нужно больше узнать о ключевых фигурах Сотни, больше, чем они хотели бы показать перед Золотыми Воротами. Возможно, я мог рассказать о принце Оррине. О том, как, быстрее ветра в парусах «Кешафа», его насмешки гнали меня лично посмотреть на границы Империи, узнать, чем я буду владеть, получить дополнительные причины желать этого. И наконец, если глупость возобладает, рассказать об Ибн Файеде и матемаге по имени Каласади. Я провел годы, пытаясь отомстить дяде, убившему моих мать и брата, и еще одному человеку, уничтожившему весь род моей матери за одну ночь и свалившему всю вину на меня. Разумеется, он заслуживал не лучшей участи, чем дядя Ренар.

Порт Кутта простирался на широкой пыльной дуге побережья между морем и горами, возносящимися к небу, где бурая земля и зеленые заросли уступали место голой скале. Мы высадились на длинной шаткой набережной, запруженной людьми настолько, что казалось: в любой момент десяток из них рискует свалиться в воду. Я предоставил Юсуфу прокладывать нам путь. Равновесие между затраченными усилиями и результатом в разных случаях бывает разным. Я не ввязывался в драку за жалкие несколько метров от того долгого пути по Африке, что наметил, а позволял себя вести, держась настороже.

Толпа беспорядочно суетилась, здесь все, кроме полуголых нубанцев, были с ног до головы закутаны в свои одеяния, белые и черные, большинство — в мароканских тюрбанах, шешах, закрывающих голову и лицо, так что видны оставались лишь глаза. И какой стоял шум! Стена звука, резкие выкрики, то ли угрозы, то ли шутки. Может, так казалось после мирного плавания, или все иначе воспринимается на незнакомом языке, а может, просто жара и толчея делали шум громче. Пробиваясь вслед за Юсуфом сквозь людскую массу, я знал, что впервые оказался в по-настоящему чужой стране. В месте, где говорили на другом языке, где думали совершенно по-другому. Марок много веков был частью Империи, его лорды все еще ездили на Конгрессию, но впервые я оказался в стране, граничащей с землями, которые никогда не входили в состав Империи. В месте, где слова «Империя» было недостаточно, где приходилось добавлять «Священная», ибо они знали и другие империи. В Уттере нас называют Христианским миром, но в Мароке мы — Священная Империя, более подходящее название, поскольку девятнадцать из двадцати жителей Марока откликаются на азан,[8] когда муэдзины поют с минаретов.

Толпа даже пахла по-иному: специи перебивали вонь немытых тел, мята, кориандр, кунжут, куркума, имбирь, иерец, что-то еще совершенно незнакомое так въелись в плоть, что, казалось, выходили вместе с потом.

— Осторожнее, сэр Йорг! — ухмыльнулся через плечо Юсуф. — Проявишь малейший интерес — и останешься без гроша, когда придем к кофейне, выложенной коврами, полной медных ламп, а еще там есть столько сон-травы, что можно убить верблюда, и кальяны, чтобы курить ее.

— Нет. — Я оттолкнул предложенные двумя торговцами вышитые ковры, пройдя сквозь них, словно это был завешенный вход. — Нет. — Они достаточно хорошо объяснялись на имперском наречии, если надо было что-то продать. — Нет.

Еще немного — и мы уже пересекали широкую пыльную площадь, преследуемые босоногой попрошайничающей ребятней, обноски которой были настолько же грязны, насколько чисты их улыбки.

В глубине площади располагалось около десятка кофеен со столиками под выцветшими зелеными и красными тентами, позади нас — набережные и судна, в основном, конечно, обычные лодки, большие корабли стояли у набережной посолиднее, перед складами дальше по берегу залива.

Кроме детей в белом и то ли старух, то ли стариков, с ног до головы укутанных в черное и медленно прохаживающихся в тени, все было неподвижно. Толпы, сквозь которые мы только что пробились, остались в узких шумных проулках, их какофония стихла позади, смешавшись с мягким стуком океанских волн о волнорезы. Зной давил огромной рукой так, что даже мотыльки едва выдерживали его, переставали метаться и еле шевелились.

Из проулка между лавками к нам подошел какой-то человек, ведя трех лошадей: высокого аравийского жеребца и двух кобыл светлой масти. Пять таких жеребцов были частью компенсации, полученной моим отцом за смерть матери и Уильяма.

— Это мой человек, Калал. Можем поехать в мое поместье или сначала посидеть, полюбоваться на море. — Юсуф показал на ближайшую и самую богатую из кофеен. — Тебе понравится здешняя джава, сэр Йорг. Горячая, сладкая и крепкая.

Мне не нравилась джава, какую варили в Анкрате и Ренаре, холодная, кислая и слабая, да еще и дорогая, в первую очередь дорогая. Я усомнился, что, будучи более крепкой, она мне понравится. Юсуф, должно быть, понял, почему я нахмурился, хотя я считал, что умею писать у себя на лице лишь то, что сам сочту нужным.

— Чай здесь тоже подают. И я могу показать тебе наш национальный вид спорта, — сказал он.

— Чай — звучит многообещающе. — Никогда не отказывайся от питья там, где сухо. — А этот спорт — там что-то с верблюдами?

Оба они рассмеялись. Калал, вероятно, родственник, был лицом того же цвета и, когда смеялся, показывал такие же серые зубы.

— Кости, друг мой. — Юсуф обнял меня за плечи. — Никаких верблюдов. Это игра в двенадцать линий. Знаешь ее?

— Нет. Покажи мне.

Юсуф подвел меня к столам, где сидели старики в белых одеяниях и красных фесках и курили водяные трубки или потягивали что-то из маленьких чашек, согнувшись над треугольными досками и игральными костями. Он что-то резко выкрикнул на берберском языке, и Калал увел лошадей, ухмыльнувшись напоследок.

— Азартная игра? — спросил я.

Кости загремели в стаканчиках при нашем приближении.

— Игра на вычисление, друг мой. Или на вероятность.

Я подумал о темной улыбке Каласади, о том, как матемаги, несмотря на свои познания в числах, все еще придерживаются традиции, согласно которой помимо простой арифметики существует магия. Интересно, как выглядят такие зубы, если стереть с них пятна от листьев бетеля? Наверное, они серые?

— Да, — сказал я. — Я бы хотел сыграть в такую игру. Расскажи мне правила. В любой ситуации предпочитаю знать правила.

29

Пятью годами ранее


Между нами стояла доска для игры в двенадцать линий, фигуры расставлены, кости в стаканчике готовы. Я знал правила достаточно хорошо: в Анкрате была почти такая же игра под названием баттамон. Пока Юсуф объяснял, как играть, я изучал его и взвешивал свои возможности. То, как он говорил об игре, о комбинациях, шансах и основных стратегиях, выдавало в нем матемага. Если бы не зубы, правда, я бы не справился и не сложил бы два и два.

— Почему ты не ходишь первым? — спросил я.

Он взял стаканчик и встряхнул кости.

Конечно, они все посчитали, воспользовались магией и поняли, что я приеду. Предсказали ли они это с точностью или просто наметили пути, которыми я могу прибыть, наделили их вероятностями и соответственно распределили ресурсы — в любом случае было не очень-то приятно обнаружить, что являешься предметом их вычислений.

Юсуф бросил кости — три и три. Его рука двигалась так быстро, что за ней едва можно было проследить, совершая ходы на доске.

— Не рассчитывай, что я сыграю хорошо, я медленно учусь.

Я взял у него стаканчик с костями.

Мавр, похоже, расслабился. Он мог позволить себе это, коль скоро вычислил меня и раньше меня узнавал, что я буду делать. Сколько досок покрыли они своими уравнениями, сколько людей передавали друг другу свои расчеты, чтобы уравновесить и упростить условия? Знали ли они уже, в какой момент я выхвачу меч и атакую? Стоял ли уже у темного окна наготове человек с арбалетом, целясь туда, где вскоре окажусь я? Знали ли они час, когда я захочу ускользнуть, и направление, которое я выберу? Если все они были искусны, как Каласади, я бы не удивился, обнаружив, что уже записаны слова, готовые сорваться с моих губ.

— Ну, это никуда не годится!

Один и два. Я подвинул свои фигуры.

Юсуф встряхнул кости. Вокруг нас мужчины играли, курили, потягивали темное горькое питье. Время от времени кто-то оглядывался на меня, морщинистый и загорелый, как правило, скорее уже седой, чем черноволосый. Здесь никто не улыбался путнику, по этим нелюбопытным глазам невозможно было ничего прочесть. Я подумал: интересно, сколько из них работает на Каласади? Все? Или только Юсуф и его слуга?

Я мог встать и отправиться на «Кешаф», все еще пришвартованный в бухте. Но они уже знали, решусь я на это или нет. С ума сойти.

Юсуф бросил кости и сделал ход. Белые фигуры пронеслись по доске. Мне принесли чай, ему — кофе. Отрава? Я поднес напиток к губам.

— Апельсины?

— Сюда добавили цветы апельсинового дерева, — подтвердил Юсуф.

Если они хотели отравить меня, мальчик-слуга на «Кешафе» мог подсыпать яд в воду, которую принес для меня. Я приблизил чашку к губам — фарфоровую, тонкой работы, с узором из бриллиантов по краю. Наверное, я был нужен им как заложник в войне Ибн Файеда с моим дедом.

Чай оказался вкусным. Я бросил кости и сделал ход, действуя медленнее, чем мог, чтобы запутать их. Следующие ходы Юсуфа показались мне неверными, не то чтобы глупыми, просто слишком осторожными. Я напомнил себе, что даже матемаги ошибаются. Они хотели отравить деда, но он остался в живых. Они хотели продолжить дело Ибн Файеда, но в итоге по всему Лошадиному берегу погибло больше дюжины знатных людей, и все это были бесчестные убийства, позорившие его дом.

Я встряхнул кости. Шесть и четыре.

Под столом мои пальцы обвили рукоять кинжала.

— Знаешь, что я теперь сделаю, лорд Юсуф? — спросил я.

Я мог быстрее быстрого вонзить кинжал ему в глотку.

Медленная улыбка.

— Нет, но догадываюсь.

Я сделал ход.

Юсуф на миг задумался, прежде чем положить кости в стаканчик. Он наморщил лоб, хмурясь, — возможно, просчитывал другой вариант.

Пока мавр делал ход, я мысленно составил список. Список из шести возможных путей, которые могли бы выбрать другие.


1. Райк: протянуть руку, обхватить голову Юсуфа сзади и хорошенько приложить его лицом об стол. А потом будь что будет.

2. Макин: обзавестись новым другом. Подключить личное обаяние.

3. Горгот: проложить себе путь без лишней суеты. Защитить тех, кто больше всего зависит от меня.

4. Отец: купить верность всех, кого только можно. Вершить справедливость — лишь бы это ничего не стоило. Вернуться домой и собраться с силами.

5. Гомст: молиться об указаниях свыше. Последовать за Юсуфом, повиноваться правилам, бежать, когда представится возможность.

6. Сим: не выказывать дерзость. Пойти с Юсуфом и его человеком. Убить их обоих в уединенном месте. Продолжать путь, переодевшись мавром.


Кости снова перешли ко мне. Я взял одну. Если я доверюсь случаю, если допущу, чтобы кости сделали выбор из самых невероятных вариантов, это может порвать сеть предсказаний, в которую меня поймали.

— Может, если буду бросать по одной, окажусь удачливее, — сказал я.

Юсуф улыбнулся, но промолчал, пристально глядя на меня.

Я бросил кость. Предскажи это!

Два. Подружиться? Да чтоб его!

Я запустил второй кубик по столу. «Жребий брошен», как говаривал Цезарь. Кость брошена. Привяжу к ней свою судьбу.

Она бесконечно долго вращалась на уголке, потом скатилась со стола. Юсуф наклонился за ней и поднял.

— Опять два!

Проклятье.

Я передвинул фигуры, надеясь, что что-нибудь да и придет в голову. Юсуф уже притворялся моим другом. Как превратить это во что-то настоящее, я не имел понятия. Вообще-то я даже не был уверен, что понимаю, в чем разница.

Меня привлекло какое-то волнение среди белого зноя снаружи. Горбатый гигант в черном, терзаемый толпой? Нет, это дети, оборванные дети окружили человека, тащившегося через площадь.

— Прошу прощения, Юсуф.

Я встал и был вознагражден мгновенным замешательством в глазах мавра.

Короткие шаги и резкие повороты вывели меня из-за столов на солнце. Современный в черной одежде, в опасно накренившейся шляпе, тащил чемодан, а дети дразнили его, кидались камешками и пытались забраться к нему в карманы.

— Друг в беде…

Я пожал плечами и зашагал к нему, подняв руки и вполне прилично изображая Райка, до смерти пугающего цыплят. Дети разбежались, и современный поскользнулся, в процессе потеряв шляпу. Я подобрал ее и держал наготове, когда он поднялся на ноги.

— Марко Онстантос Эвеналин из Золотого Дома, Южное торговое отделение, — сказал я. — Какого черта?

И я подал ему его дурацкую шляпу.

На корабле я так и не смог понять, сколько ему примерно лет, и даже сейчас это было непросто. Под шляпой у Марко оказались зачесанные набок жидкие светлые волосы, не скрывающие лысину, похожую на рыбье брюхо. Прическа эта демонстрировала дар самообмана — такой человек мог простить себе что угодно.

— Благодарю.

В жизни не слышал, чтобы так неискренне благодарили.

Внимательно и с подозрением изучив свой головной убор, Марко водворил его на место и отряхнул пиджак.

— Золотой Дом не может позволить себе носильщика и телохранителя? — спросил я, глядя, как из тени снова выглядывает пара самых отчаянных пацанят.

— На этой набережной никто не говорил на имперском наречии, — нахмурился Марко. — Они не брали мои деньги.

— Ну вот, я же уже говорил: я возьму их, банкир. — Я как мог изобразил дружелюбную улыбку. Не привык притворяться, что мне кто-то понравился. — И я говорю на шести языках.

Я не стал упоминать, что среди них нет мавританских, но, полагаю, жесты и уверенность весьма помогают преодолеть непонимание.

— Нет, — сказал он так быстро, что я подумал, будто он понял, кто я такой, едва заметив меня своими маленькими черными глазками.

— Я помогу вам бесплатно, безвозмездно, даром. — Я попытался улыбнуться иначе, представляя, как это мог сделать сэр Макин, у которого наготове очередная шутка. — Вы могли бы воспользоваться дружеской помощью, Марко, разве нет?

Наконец, все еще явно не доверяя мне, банкир натянуто улыбнулся — улыбка эта была так же уродлива, как моя.

— Можете понести мой чемодан и найти для нас какой-то транспорт. — Он протянул руку в белой матерчатой перчатке. — Друг.

Я пожал его руку, мягкую и, несмотря на перчатку, влажную, и тут же выпустил.

— И куда мы направляемся, Марко?

— В Хамаду.

Он внятно выговорил это слово.

— А что там, в Хамаде?

Я пристально смотрел на это бледное лицо, снова задумавшись: это я играю в азартную игру или случай играет со мной?

— Банковское дело, — сказал он, плотнее сжав тонкие губы.

Я кивнул. У Ибн Файеда имелась резиденция в Хамаде. В этом городе не могло быть банковского дела, которое не принадлежало бы ему.

Чемодан банкира оказался куда тяжелее, чем я ожидал. Я взвалил его на спину и потащил к кофейне, невольно снова зауважав силу современного. Я хорошенько вспотел, прежде чем мы достигли тени.

— Если немного покараулите чемодан, Марко, я извинюсь перед лордом Юсуфом.

Я застал Юсуфа за изучением доски, с чашкой кофе у губ.

— Вы знаете, я не лорд, сэр Йорг. У нас есть собственные правители на северном побережье, султаны, калифы, императоры — разные. А рангом ниже — множество принцев, больше, чем вы могли бы сосчитать, некоторые — совсем нищие. Любой, кого вы встретите, в шелках и драгоценностях, если он не назвался торговцем — принц. А еще ниже рангом, по крайней мере тех принцев, у которых есть земли и большие дома, — друзья принцев, обычно военные, а иногда мудрецы. Когда нас призывает наш покровитель, мы служим ему, а когда нет — мы свободные люди. Значит, ты будешь путешествовать с этим современным? Тебе надо бы отправиться ко мне домой, познакомиться с моими женами, поесть гранатов, отведать жареного павлина. Но ты не хочешь. Тогда отправляйся с этим типом и будь осторожен, друг мой. Такого человека здесь не ждут. С ним ничего плохого не сделают, но в пустыне трудно выжить без поддержки других людей. А чужаки вроде тебя, родом из не столь суровых земель, умрут на Краю, даже не коснувшись песков.

Я протянул руку, и он пожал ее своей, сухой и крепкой.

— Иногда надо пользоваться шансом, — сказал я и поднял ближайшую кость. — Можно? Никогда не знаешь, вдруг что-то вроде этого спасет тебе жизнь.

— Иди с Богом, Йорг Анкрат, — сказал он и снова принялся изучать доску.

30

Пятью годами ранее


Марко стоял рядом с чемоданом, какой-то напряженный, ему было явно неудобно в плаще.

— Неужто есть закон, согласно которому ты не можешь это снять?

Я ухмыльнулся и поднял его тяжеленный чемодан.

— А кираса на такой жаре не натирает, сэр Йорг?

Я снова надел ее, когда мы пришли в порт. Не то чтобы она пригодилась на борту, но на берегу стоило потерпеть.

— Черное охраняет от удара кинжалом? — спросил я.

— Традиция кого угодно удержит от попытки, — сказал Марко.

Привилегии клана банкиров едва ли много значили для меня как для дорожного брата, но, несомненно, при дворах Сотни и в коридорах Вьены они обеспечивали защиту, недоступную даже королям.

— Давай-ка найдем, на чем доехать. — Я кивнул в сторону самого широкого переулка, ведущего с площади.

Все улицы Кутты были узкими, окаймленными высокими зданиями, — только так можно создать тень. Повозки здесь не могли проехать, но серьезные грузы выгружали дальше, в Танжере, более крупном и ориентированном на торговлю порту.

Марко последовал за мной, держась на расстоянии, словно отказываясь от защиты и строго определяя для меня роль носильщика. Люди повсюду знали, что напасть на современного — значило открыть счет вражды с кланами и что из флорентинских сундуков будет рекой литься золото, покуда долг не уплатят и весы не придут в равновесие. Однако же в Разрушенной Империи перспектива возможной смерти от ножа убийцы защищала хуже, чем могли надеяться банкиры, если золото можно было получить прямо сейчас, немедленно. Возможно, в менее диких и лучше знакомых с понятием чести краях традиции современных обеспечивали большую уверенность. Конечно, мавры весьма почитали купцов и поддерживали порядок лучше, чем мы в землях близ Вьены.

Пока я тащил злополучный чемодан в поисках конюшен, мое решение оставить Брейта в безопасности под присмотром кузнеца в порту Альбус с каждым метром казалось все более неразумным. В конце концов я принялся отчаянно ругаться, весь взмок, руки горели — и вот мы таки добрались до нужного места. Это были какие-то стойла. Верблюды бродили вокруг крытой поилки — шелудивые, линючие, со свалявшимся мехом на шее и потрескавшейся кожей на коленях. Я раньше видел верблюда, давно, в цирке доктора Тэпрута. Здоровенная животина, нескладная, плюющаяся. Эти выглядели не лучше.

— Подожди тут.

Я отодвинул Марко, постучал в дверь, сколоченную из потрескавшихся, выгоревших на солнце досок, и через некоторое время мне ответил старик с бельмом на глазу. В тени у него за спиной я услышал фырканье и топот лошадей.

— Ас-салам алейкум. — Я пожелал старому мошеннику мира. Все торговцы лошадьми мошенники. — Двух верховых коней и вьючного мула.

Я поднял три пальца, а в другой руке — золотой флорин с дедовским профилем и закончил свою речь восклицанием «Иншалла»,[9] тем самым исчерпав запас местных фраз, которые успел выучить за время общения с Юсуфом.

Старик посмотрел на меня здоровым глазом и пробежал пальцами по подбородку цвета кофе с молоком, заросшему седой щетиной. На нас упала тень — человек верхом на верблюде. Я покосился на него — это был воин, закутанный в черное одеяние, лишь глаза сверкали из-под шеша. Он проехал дальше.

— Двух коней, — повторил я.

Старый барышник забормотал какую-то абракадабру и махнул рукой в знак отрицания. Он знал, что мне нужно, — все в Кутте, кому есть что продать, хоть как-то могут изъясниться на имперском хотя бы для нужд торговли.

— Двух!

Я добавил еще монету и потер их одну о другую между пальцами.

Ему было явно больно сделать это, но он покачал головой и перестал бормотать. Дверь со стуком захлопнулась.

— Они точно не хотят, чтобы ты попал в Хамаду, Марко.

Я его ну никак не обрадовал. Он хмурился каждый раз, как я называл его по имени, вздрагивая от преступления против строгих манер и излишней фамильярности.

— Марко, — сказал я, наклоняясь достаточно близко, чтобы учуять, как он скис, — идти далеко. У тебя нет друзей в Кутте?

— Нет.

Я подумал, что, может статься, у него вообще нет друзей. Тащиться с ним через пустыню в Хамаду что с лошадьми, что без казалось страшной глупостью. Кто-то влиятельный, возможно, сам Ибн Файед, не хотел, чтобы Марко прибыл туда. Более того, по крайней мере три матемага, судя по всему, предчувствовали мой приезд, а это значило, что Ибн Файеду известны мои намерения. Единственным разумным выходом было развернуться и плыть в порт Альбус. Если, конечно, Юсуф, Каласади и другие уже давно не просчитали такой ход. Вести себя предсказуемо значило бы лишь больше запутаться в расставленной ими сети. Возможно, даже попасть под арест в доках или потерпеть кораблекрушение, организованное специально для меня, покуда я играл в двенадцать линий и попивал чай. Прибыть сюда уже само по себе было неверным шагом — по правде говоря, продиктованным обычным детским тщеславием.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал, Марко?

Бросить его на произвол судьбы казалось самым разумным. Но кости велели мне обрести нового друга, а разумный выбор — это предсказуемый выбор, что на данной стадии не означало спасение от гибели.

— Мне нужна комната.

— Это я могу устроить.

Я пошел один, отловил за шкирку уличного мальчишку и за медную монетку узнал дорогу в гостиницу. Тяжелая старинная дверь, к которой меня привел парнишка, выглядела непривлекательно — совсем одна на фоне широкой белой стены. Я постучал, и из-за решетки на меня уставилась женщина. Старая карга, старше истертого дерева и ржавых гвоздей. Она распахнула дверь. Слишком морщинистая и согбенная, чтобы носить покрывало и блюсти скромность, она окинула меня неодобрительным взглядом и провела внутрь. Интерьер удивил меня. Короткий коридор вел во внутренний дворик, где лимонные деревья росли в тени балконов, поднимающихся на четыре этажа с каждой стороны. Изразцы украшали все поверхности, белые и голубые, с геометрическими узорами. Иллюзия прохлады, но все же.

Я взял две комнаты, заплатил медными монетами полудюжины стран и пошел за Марко. Он ждал там, где карга не могла увидеть его из-за решетки, и я пропустил мимо ушей ее резкие гортанные жалобы, таща чемодан по коридору. Банкир следовал за мной.

— Слишком маленькая, — сказал Марко.

Пот тек с него ручьями, но ему, казалось, было все равно. Я еще не видел, как он пьет. Неудивительно, если скоро он начнет съеживаться. Что-то в нем взывало к магии смерти во мне, к сердцу некроманта. Пальцы начало покалывать.

— Слишком маленькая для чего?

Я рухнул на чемодан. Тащить его на второй этаж оказалось тяжеловато.

Марко нахмурился. Я привык считать, что банкиры, особенно путешествующие, несколько более дипломатичны и умеют скрывать свое истинное отношение, но этот совершенно откровенно выказывал свою неприязнь ко мне. Возможно, у него среди золота лежал амулет, но я пока ни того, ни другого в глаза не видел.

— Ты должен мне за комнату и за проводника, банкир.

— Проводника? Какой-то оборвыш завел тебя невесть куда.

— Оборвыш, которому я заплатил, — сказал я, не поднимаясь с чемодана.

— Я все подсчитываю, сэр Йорг. А теперь, если будешь так любезен и оставишь меня одного…

Я поднялся и ушел к себе в комнату, где тут же снова рухнул. Я лежал с закрытыми глазами, представляя резкие ветра над ледяными плечами Хальрадры. За полгода я пересек половину Империи. И, как Златовласка, я вечно жаловался — то мне было холодно, то жарко. И в первый раз мне хотелось назад в горы, туда, где все как надо. Впервые я думал о своем королевстве как о доме.

Если долго смотреть на растрескавшийся потолок, ум начинает блуждать. Список причин, что привели меня сюда. Список ответов, которые я мог бы дать на этот вопрос. Ни один из них сам по себе не был удовлетворительным, но вместе они вполне убедительно объясняли, зачем я ввязался в эту глупость. Оррин из Арроу направил меня, рассказывая об океанах и далеких странах. Возможно, я думал, что, если расширю свои горизонты, заполучу часть его магии. Фекслер Брюс направил меня, мигнув красным огоньком, что горел сейчас над калифатом Либы. Любопытство привело меня в Иберико и привязало к пыточному столбу Плохих Псов. Было бы справедливо утверждать, что любопытство заарканило меня. Я, конечно, не открыл шкатулку, но почти на все остальное меня все-таки сподвигло любопытство. Каласади подтолкнул меня своим предательством. Ибн Файед — угрозой. Мой дед — когда решил, что меня стоит спасти, и велел не уезжать. И наконец, возможно, хотя я бы назвал это мщением, меня в этот раз влекла не необходимость нанести ответный удар, но необходимость защищать. У меня была семья.

Когда-то давно мать велела мне присмотреть за Уильямом, уберечь моего братишку. И хотя с тех пор мне многое удавалось, это был мой первый провал и самый болезненный — болезненнее, чем шрамы от терний, оставшиеся вечной памятью о том дне. Как и Марко, я вел свою бухгалтерию, и хотя это являлось неважной заменой, я собирался все довести до конца. Тот старик в замке у моря. Старая женщина, которая любила его и мою мать. Мой дядя, хоть и военный. И никаких терний, чтобы удержать меня. Угроза нависла над ними, и на этот раз никто: ни человек, ни призрак и ни чудовище — не мог мне помешать спасти их.

Ясновидение высоко ценится. Я считаю, что, когда начинаешь вот так отчетливо видеть самого себя и видеть подлинные причины собственных действий, возможно, было бы лучше оставаться слепым. Ради блаженства неведения я сказал бы себе, что меня влекла лишь месть, как это случалось раньше, когда выбирать приходилось между черным и белым, как между фигурами на доске, и жизнь представлялась несложной игрой.

Жара, тишина и слабые звуки, на расстоянии казавшиеся знакомыми — их отличие от всего привычного скрадывалось, — все вместе это убаюкивало меня. Какое-то жужжание заставило меня очнуться, я потянулся к ножу на бедре. Что-то у меня на груди? Я хлопнул ладонью по горячему металлу кирасы. Снова жужжание, будто огромная муха забралась под броню и не могла вылезти обратно.

Я таки выловил источник жужжания между железом, тканью и потеющей плотью и вынул его. Кольцо Зодчих! Я взял его за шнурок, на котором оно свисало с моей шеи, и кольцо начало медленно вращаться. Снова зажужжало, и вибрации выглядели так, будто контуры слегка размыло. Я поднес его к глазу, и тут же вся стена, разделяющая наши с Марко комнаты, покрылась пульсирующим красным светом.

— Любопытно.

Я пододвинулся к стене и приложил к ней ухо. До меня донесся разговор, слишком невнятный, чтобы разобрать слова или даже распознать язык. Балкон за моим окном над лимонными деревьями соединял все комнаты. Я выскользнул наружу и подкрался к окну Марко. Ставни у него были закрыты.

Любой, кто, стоя во дворе, вздумал бы поднять голову или вышел на балкон, неизбежно заметил бы меня. Однако в Кутте, похоже, банкирские кланы уступали в популярности лобковым вшам, и я подумал: маловероятно, что кто-то пожалуется, будто я шпионю. Вообще-то как раз отсутствие чьего-либо внимания убедило меня, что они все шпионят за мной.

Я прижался к щели в ставнях. Конечно, так много не увидишь, особенно если учесть, что день был ясный, а в комнате царил полумрак. Однако призрак Зодчего светился собственным светом, белым, оттенка не то кости, не то цветов магнолии, и я отлично смог разглядеть и его, и Марко, напоминающего при таком освещении бледный рельеф.

Шпионить — дело хорошее, но вообще-то мне не хватает для этого терпения, особенно на такой жаре. Я просунул пальцы в щель и сломал ставни. Защелка соскочила и полетела по полу прямо к начищенным кожаным башмакам Марко. Я вошел и закрыл ставни за собой.

— Ах, простите. — Я очень, очень небрежно поклонился. — Мне правда нужно было узнать, что это вы тут затеваете.

Современный отшатнулся, лицо его исказилось то ли гневом, то ли ужасом.

Посреди комнаты лежал открытый чемодан, кровать была поставлена вертикально и прислонена к двери, чтобы освободить место. Снаружи чемодан оказался обтянутым акульей кожей, а внутри виднелись металл, пластик и бледные узоры под стеклом, напомнившие мне о тайной панели под горой Хонас.

— Ага, аберрация.[10]

Голос этого призрака Зодчего был начисто лишен теплоты Фекслера, каждое слово словно рождалось мертвым. Он казался моложе, лет тридцати, может, сорока, по изображению, сложенному из бледных теней, трудно сказать точнее. Одет он тоже был иначе — во что-то многослойное, облегающее, с пуговицами и нагрудным карманом.

— Аберрация? Мне нравится. Уж чем только меня не обзывали, но так — впервые. А мне как называть тебя, призрак?

— Убей его! — прошипел Марко, прижимая к груди шляпу, словно талисман.

— Ну, вообще-то так обходиться с друзьями не принято. — Я недобро улыбнулся Марко, потом снова посмотрел на призрак. — Вместо этого можешь сказать мне, зачем тебе понадобилось, чтобы Марко тащил тебя через половину Марока, когда ты мог бы смотреть тысячей невидимых глаз и открывать потайные двери в десятках королевств. И что тебе надо от Ибн Файеда?

— Можешь называть меня Михаэлем. — Призрак усмехнулся, выбрав одну из тысячи усмешек, которыми пользовался Михаэль — человек из плоти, много веков назад обратившийся в прах. Настоящая улыбка, но что-то в ней было не так, будто ее пришили на лицо мертвеца. — И мне нужно, чтобы меня несли, потому что Ибн Файед ударился в новую веру, ту, что велит ему искать любые следы Зодчих и уничтожать их. Что, разумеется, и дает ответ на твой вопрос о том, что мне до него, Йорг.

— Ну тогда ладно. У меня тоже есть к нему дело. Правда, добраться туда оказалось проблематично. Возможно, у тебя есть в запасе какие-нибудь древние чудеса, благодаря которым мы все можем улететь туда, как птицы?

Марко фыркнул, изображая презрение. Но Зодчие ведь летали. Я узнал об этом в отцовской библиотеке.

— Ну? — спросил я.

Если этот поворот событий тоже был предусмотрен вычислениями матемагов, я вполне мог признать поражение — но я не думал, что они и это учли, а потому почувствовал, что не отказался бы пересечь пустыню и прибыть ко двору Ибн Файеда со своими двумя новыми друзьями.

— У меня есть кое-что получше, Йорг Анкрат, — сказал Михаэль. — Мы отправимся на корабле.

31

С прибытием нашего последнего попутчика сон превратился в редкую роскошь. День за днем Готтеринг оставался позади. На пятый день капитан Харран объявил, что мы будем ехать всю ночь, чтобы к утру добраться до Хонта. Путь был долгий и трудный, и в минуты спокойствия усталость сваливала меня с ног быстрее, чем болота Кантанлонии. Умотавшись вдосталь, обитатели кареты Холланда периодически пересаживались. Как-то я, подпрыгнув на ухабе, поднял сонный глаз и увидел, что седая голова Оссера Ганта лежит на коленях у епископа. Потом мою голову сбросило с плеча Мианы, потом — кинуло мне на плечо голову Катрин.

В темноте моих снов кожа Катрин горела рядом с моей, но разделяли мы лишь тепло. Она подняла меня из тихого кошмара терний и дождя — без предупреждения.

— Катрин?

Я узнал ее прикосновение. Возможно, то, что я показал и рассказал о своих детских горестях, не отпугнуло ее от моих снов, как я надеялся. Возможно, как и я, она просто думала, что я глупо позволил епископу Мурильо захватить себя в плен. Я должен поблагодарить церковь за тот последний урок чтения знаков — видел же, как появляется вокруг меня ловушка, и теперь знаю: нельзя терять бдительность. Урок пошел впрок.

— Катрин?

Темный зал. Я шел сквозь полосы света, льющиеся в щели в ставнях. Голова повернулась сама, пальцы пробежались по стене, не спросив разрешения. Знакомое дело. Все это знакомо: зал, запах этого места, шершавая стена и, конечно, ощущение, будто заперт в чужой голове. Ступеньки вниз — длинная винтовая лестница.

— Прямо как той ночью в Логове — когда явился человек папессы, — сказал я, хотя губы не шевелились.

Конец лестницы. Я повернул за угол. Знакомое место, но не Логово. Еще ступени вниз. Моя рука — его рука — взяла из ниши масляную лампу.

— Катрин!

Я старался, чтобы мой неслышный голос звучал громче, требовательнее.

— Тс-с! Разбудишь его, идиот.

Казалось, ее голос идет из глубины.

— Разбужу кого?

— Робарта Хула, конечно! Твоего шпиона в Высоком Замке.

Дверь. Пальцы Хула на черной дверной ручке.

— Если он мой шпион, почему ты используешь его?

Шпионаж никогда не был моей сильной стороной, но я весьма гордился тем, что мой человек занимал столь высокое положение в королевской гвардии. До нынешнего момента.

— А теперь…

— Тс-с!

— Но…

— Заткнись. Немедленно.

Хул вышел через дверь и двинулся по коридору, вокруг него вились тени. Мы приблизились к Короткому мосту, длиной не больше метра, пролегающему над канавой, в которой находилась стальная дверь, ведущая в подвалы. Он пересек мостик и зашагал по ступеням вниз.

Холодало. Мы были уже не в цитадели Высокого Замка, а под ним, в длинном, выстроенном Зодчими коридоре, ведущем зигзагами через верхние подвалы в древний склей, выкопанный знатным, ныне угасшим Домом Ора для приюта мертвецов. Конечно, не такой древний, как сам замок, но несущий бремя лет более честно и открыто. В склепе стены покрылись трещинами, местами отвалилась каменная облицовка, и стала видна грубо отесанная скала с зарубками.

Босые ноги Хула шлепали по холодному камню, его ночная рубаха едва защищала от холода подземелья, зато по ногам били ножны — и то хорошо. Лунатик или нет, мечник без меча не ходит. Макин хорошо обучил его еще в те дни, когда мы бились во дворе деревянными мечами. Надеюсь, он понял и мой урок, вечером, на дуэльной площади, когда я нарушил правила игры и свалил его ударом в горло.

Шаги Хула эхом разносились по подвалу, дыхание клубилось облачком пара. Когда Анкраты сместили Оров, мои предки быстро опустошили мавзолей и освободили все могилы для новых жильцов. Старые статуи заменили или просто переделали. С известной экономией и отсутствием сантиментов мой прадед велел каменщикам отбить усы у основателя династии Ор, немного изменить ему нос и поставить его над трупом моего прапрадеда — сходство теперь можно было считать сносным.

Если Катрин использовала Хула, чтобы подглядывать за Сарет, зачем мы пришли в склеп? Разве что если Сарет умерла… Что хотела мне показать Катрин? Еще чью-то кровь на моих руках? Или направляла туда, откуда вытащила меня в день, когда я вернулся из Геллета, куда она привела меня, чтобы не дать отцу исполнить задуманное? Хотела напомнить, что я обязан ей жизнью? Он бы вырезал мне сердце, если бы понадобилось, уж я-то точно знаю. Мы возвращались на могилу матери?

Во мне проснулся образ залитой солнцем поверхности. Поверхности высоко у меня над головой. Давление холодной воды. Всплывать из этих глубин — воспоминание, которое сейчас, в Высоком Замке, казалось менее реальным — здесь, где лежат мертвые из рода Анкрат, а не в туманах Готтеринга. Мой отец мертв? Я ни с кем об этом не говорил. Катрин показала мне, что призраки сотканы из снов. Нежить могла солгать мне — да так, наверное, и было. Старик слишком подл, чтобы умереть. Особенно тихой смертью в удобной постели. Это туда мы и направлялись? Именно за этим — увидеть его в могиле?

Мы повернули за угол и заметили, как свет исчезает за следующим поворотом в тридцати метрах перед нами. Я заметил двоих мужчин, замыкающих шествие, прежде чем они успели свернуть. С ними было что-то не так — что-то очень знакомое. В воздухе стоял кисловатый запах.

Люди направлялись к гробницам. Туда, где под мраморными крышками лежали мать и Уильям. Под зачарованными печатями.

Хул пошел быстрее, хотя явно не торопился, просто ускорил шаг. Прикосновение Катрин было достаточно легким, чтобы не разбудить его, но вполне твердым, чтобы подтолкнуть. На следующем повороте мы ясно различили последние три фигуры. Каждая — сплошь вялая плоть в темных пятнах, не от солнца, а от болотной грязи, редкие прямые волосы, свисающие на черные лохмотья. Они несли духовые ружья и дротики. Болотные гули.

Как эти создания проникли в замок? Почему Катрин не подняла тревогу, когда у нее была такая возможность?

Еще поворот, конец коридора Зодчих, начало разрушающихся владений Оров.

Почему Катрин не подняла тревогу? Потому что это разбудило бы Хула, и она потеряла бы свои глаза в Анкрате. И, в конце концов, причины могут быть на вес золота. Фекслер послал меня в свою гробницу, чтобы я уничтожил его останки и дал ему полную силу. Мертвые не так уж отличались — некроманты возвращали им плоть и кости, чтобы те могли снова обрести силу. Но что привело их сюда?

Теперь шаги Хула заглушала пыль. В отличие от других подвалов города Крат, сырых и заплесневелых, этот, благодаря какой-то магии Зодчих, был абсолютно сухим. Иссохшее, полное шепотов место, вроде сухих земель, куда попадают души.

Самый древний из моих родичей лежал в глубине, ближе ко мне — прапрадед, прадед, дед, жены, братья, сестры, менее знатные члены рода, которые были, вопреки непростительному греху своего рождения, великими бойцами. Целая орда — и все позабыты. Реликвии, старые кости, над которыми устремляли взгляд в темную бесконечность изваяния. Но свет исходил от ближайшего порога, ведущего в хорошо известную мне комнату.

Пальцы Робарта Хула сомкнулись на рукояти меча.

— Нет! Он проснется!

Голос Катрин в ушах у меня или у него — я не мог определить.

Меч с шелестом выходил из ножен — неплохой клинок, сработанный в Самате, у моста Перемен, покрытый рунами для вящей остроты. Впереди нас гули, должно быть, входили в могилу матери.

— Не допущу.

Сейчас меня меньше всего заботило, как именно я собираюсь не допустить, чтобы Хул проснулся. Возможно, я просто достаточно сильно хотел, чтобы это случилось, в мире, оставленном нам Зодчими. Хотя, что бы там ни говорил Фекслер, казалось, что желание редко имеет силу.

Катрин заставила Хула шагать — я же вынудил его бежать со всех ног, описывая мечом восьмерки, чтобы почувствовать его тяжесть и баланс. Не знаю, как я управлял им. Возможно, Катрин сжалилась надо мной и одолжила свою силу, но я обнаружил, что, когда моей кровной родне что-то угрожает, даже если они уже мертвы, моя воля многократно усиливается.

Когда привыкаешь к насилию, остановиться бывает нечеловечески трудно. Это одна из тех вещей, которые нельзя заканчивать на полпути, как соитие — ибо, прерванное, оно греховно, даже священники так говорят. Однако же я остановился, а Робарт Хул не проснулся. Можно было, конечно, ворваться, и гули вместе с прочей нечистью заполучили бы свежий труп поиграть. Но поднимать тревогу было слишком долго и рискованно, и захватчики явно могли уже успеть ускользнуть с добычей.

Поэтому я побежал за Хулом по коридору к Короткому мосту. Он домчался туда, дыша тяжело, но не то чтобы на последнем издыхании. В стенах по обе стороны моста были серебристые панели с гладкими кнопками. Определенные комбинации кнопок поднимали дверь — тяжеленный брусок стали Зодчих, из которого можно было бы сковать тысячу мечей, — одно из сокровищ Анкрата.

Я никогда не видел, как дверь поднимается. Никто никогда не говорил мне, какие кнопки нажимать.

— Отец никогда во сне не показывал тебе комбинацию, верно? — спросил я.

Катрин не ответила, но Хул вздрогнул за нее. Я подумал: неужели сны отца слишком темны, чтобы она могла в них войти?

— Твою ж мать.

Я пронзил панель мечом Хула. Дверь поднялась вверх с такой скоростью, что одна из планок, удерживающих ее, не успела отойти в сторону и обратилась в щепки. По коридору у меня за спиной в нескольких местах замигали лампочки, образуя островки красного света. Где-то далеко завыла сирена, она звучала совсем как сигнал со сторожевой башни Конахта, хотя не думаю, что трое сильных мужчин справились бы с механизмом, заводящим подобную махину. Этот звук был звонче и чище — звук более древней машины. Там, где было бесполезно бежать, колоть, сокрушать стальные двери, этот далекий вой начал ослаблять мой контроль над Хулом, по одному распрямляя мои пальцы, поднимая его из сновидений, словно он был ныряльщиком в темном море и теперь рвался к поверхности. Я снова придавил его вниз, сам устремившись к поверхности, одновременно близкой и далекой. В уши просочились звуки, издаваемые каретой: скрип рамы, грохот колес, храп Гомста.

— Нет.

Мы с Хулом побежали обратно, шлепая босыми ногами, на разворотах словно вспоминая сон перед пробуждением, что ускользает мгновенно, как дыхание.

Уже близко. Еще один поворот.

Из темноты с шипением полетели дротики. Один попал в масляную лампу. Другой вонзился в грудь Хула — в мощную мышцу слева. Красный кружок образовался вокруг черного древка.

Беги. Продолжай видеть сон.

Хул, как оказалось, бежал слишком быстро и слишком далеко для второго выстрела. Он бросил лампу и помчался за ней, расплескивая масло при каждом шаге. Лампа разбилась о стену на повороте, вспышка огня осветила двух гулей, притаившихся там, ловкими пальцами заряжающих духовые ружья. Они двигались быстро и уверенно, эти создания, не похожие на мертвецов, которых заставляла ходить Челла, разлагающиеся, но живые, возможно, когда-то люди, ныне преображенные ядами обетованных земель.

Оба прыгнули на нас, и следующий взмах меча Хула распорол одного в воздухе от плеча до бедра, бледные сероватые кишки влажно шлепнулись в лужу черной крови. Другой свалил его, вонзив когти в плечи, серые острые зубы щелкали у самого лица. Меч был зажат между нами и гулем, и Хул мог разве что толкаться и кататься. Существо весило не так много, вполовину меньше взрослого мужчины, но его тощие конечности оказались невероятно сильны. Дыхание его отдавало могилой, и эти зубы, тянущиеся к плоти, внушали мне ужас, пусть и не мое лицо могло быть обглодано до костей.

Отчаяние придало Хулу сил, необходимых, чтобы вырваться. Он поднялся, упираясь мечом в гуля. Тот рвал ему плечи когтями, обрызганный человеческой кровью. Тяжело дыша и ругаясь, Хул прижал гуля коленями, развернул клинок и пронзил существу шею.

Он дико, потерянно озирался. До меня дошло, что я, несмотря на текущую по груди кровь, пропитавшую рубашку, не чувствую боли.

— Йорг! Проснись!

Голос Катрин у меня в ухе, тепло ее дыхания на моей шее, грохот кареты позади.

Нет.

Хул развернулся и пошел.

Нет.

Я направил дротик ему в глаза, цепляясь за него кончиками пальцев.

Он вырвал его. Дротик засел прочно и, прежде чем выйти, натянул кожу. Просто терновник! Дерни раз, вырви зазубрины, пусть течет кровь. Так он и сделал.

— А, чтоб его! — Он сплюнул кровь и снова огляделся. — Где я?

Я почувствовал, как двигаются его губы, почувствовал, как в полутысяче миль от этого места Катрин трясет меня.

Образы из его сна снова заставили его двигаться. То, что он видел собственными спящими глазами. Дверь, запирающую подвалы, третьего гуля, а может, и других, входящих в гробницы рода Анкрат. Я питал его своим гневом, который вынуждал шевелиться его онемевшие пальцы.

Не так далеко впереди молот ударил по железу, потом еще и еще.

Каким-то образом я бездействовал, в то время как он бежал, между нами светились отблески разбитой лампы. Резкий поворот налево во тьму — и, впереди нас, в украденных склепах дома Ор, другое свечение. Медленнее. Медленно, по ступеням, к гробнице матери, свет то и дело отражался от клинка Хула, все еще покрытого черной кровью гулей.

И там, в свете единственного фонаря, — еще один гуль и трое мертвецов, чья покрытая пятнами плоть была отмечена чешуйчатыми татуировками бреттанских моряков, и все они смотрели на пятого члена компании — бледного мужчину в черном плаще с капюшоном, склонившего колени у того из двух саркофагов, что поменьше, и работающего молотом и резцом над рунами, окаймляющими крышку.

К его чести, Хул не бросился вперед, не издал боевой клич. Он неторопливо прошел у них за спинами, замахнулся и наполовину рассек голову гуля. Даже в этот момент я думал не об атаке, а о мертвецах, которые сидели и смотрели. Сознание подобных существ заполнено худшим из того, что было при жизни, и праздное любопытство — не грех, по крайней мере не настолько тяжкий, чтобы напасть на мертвеца. И все же они смотрели на могилу жадно и без тревоги. Хул вытащил клинок и отрубил голову одному из них, прежде чем двое других обернулись. Не идеальный замах, но он неплохо работал мечом, и покуда его клинок был остр, какие-то мелкие ошибки можно было и простить.

Мертвые кинулись на него быстрее, чем я ожидал. Сбросив зачарованность могилой моего брата, они превратились в нечто весьма непохожее на привычных волочащих ноги мертвяков. Хул отрубил одному руку у локтя, но тот схватил его оставшейся рукой за руку, держащую меч, а второй кинулся на его ноги.

Хул упал, и тут встал некромант.

Может, я и не ценил Робарта Хула особенно высоко, но смерть его была достойной. Он взял меч из обездвиженной руки и левой вонзил его в шею трупа, повалившегося на него.

Пригвожденный к полу одноруким трупом, в то время как другой схватил его за ноги и кусал за бедра, Робарт бился, силясь подняться. Некромант быстро подошел и коснулся холодными пальцами руки, пытающейся высвободить меч. И Робарт перестал сопротивляться. Боль, ужас от зубов мертвеца, жующих его сухожилие, остались, но бой был окончен. Я знал, на что способно прикосновение некроманта.

Мертвый моряк поднялся на колени, потом встал во весь рост, ухмыляясь алым ртом, кровь текла по подбородку. Глаза, что смотрели на нас, были не теми глазами, которыми он нас впервые заметил. Что-то глядело из них. Некромант встал на колени, теперь он был бледнее, чем, казалось, мог быть человек.

— Мой господин, — сказал он, не отрывая взгляда от каменных плит иола. — Мой король.

— Мой господин! — резкий голос Гомста.

— Мой король! — Это Оссер Гант.

— Проснись же, глупый мальчишка!

Мне дали пощечину, и я обнаружил, что смотрю в глаза Катрин.

— Да чтоб вас всех! — сказала Миана, и ребенок заорал.

32

— Подержи ребенка, Йорг.

Миана сунула мне нашего сына, спеленатого, краснолицего, готовящегося завыть дурным голосом. Она забралась на скамейку и попыталась выглянуть из окна. На западе тянулись темной линией стены Хонта.

Малыш Уильям поднатужился и слегка вздрогнул, что предвещало истошный вопль. Он пока что не набрал громкость, но детский плач сотворен весьма хитроумно и может с легкостью лишить покоя взрослых, особенно родителей. Я сунул ему в рот фалангу мизинца, и он принялся яростно ее жевать, позабыв о крике.

Катрин сидела рядом и смотрела на моего сына с ничего не выражающим лицом. Я крепко прижал его к себе — нагрудник мой, обернутый в промасленные тряпки и овечьи шкуры, был погружен на Брейта. Я обнаружил, что дети не в восторге от доспехов. Уильям выплюнул мой палец и вдохнул, вновь готовясь заорать. Он пришел в мир краснолицым, лысым, за исключением нескольких черных прядок, с толстым тельцем и тощими конечностями, похожий больше на розовую лягушку, чем на человека, слюнявый, вонючий, крикливый — и все равно мне хотелось подержать его. Это слабость, которой подвержены все, мы такими сотворены — вот и меня не миновало. Однако же мой отец отринул подобные чувства, если они вообще были ему известны. Возможно, относиться ко мне как к чужаку стало проще, когда я подрос.

Крик вырвался из крошечного рта Уильяма — звук явно слишком громкий для маленького тельца. Я принялся его укачивать, думая: вот ведь наказание, и сам же его на себя навлек!

Я посмотрел на Катрин. Мы не говорили о ночных снах. У меня были вопросы, бесконечные вопросы, но я хотел задать их без свидетелей, когда получится принять ответы, которые она могла бы дать. Она не встречалась со мной взглядом и смотрела на моего сына. Я уже однажды забеспокоился, что она может причинить ему зло, но теперь казалось, что такое невозможно, — особенно когда он у меня на руках.

— Есть кто-то близкий тебе, кто убил бы этого ребенка при первой же возможности.

Катрин отвернулась и говорила тихо, будто о чем-то маловажном, голос ее почти заглушался грохотом кареты.

— Что?

Миана быстро отвернулась от оконной решетки, глаза ее горели. Не думаю, что она прислушивалась, но явно внимательно следила за тем, что происходит между моей теткой и мной.

— Если я объясню, дай слово, что ты и твои люди ничего не сделаете этому человеку, Йорг, — сказала Катрин.

— Вообще-то это на меня не похоже, разве нет? — Я старался не раздавить Уильяма своими объятиями. Миана потянулась за ребенком, но я лишь крепче прижал его к себе. — Разве что ты кому-то скажешь.

— Катрин! — Миана потянулась мимо меня к руке Катрин. — Пожалуйста.

На миг я представил алый взрыв Мианиной бомбы во дворе Логова. Если Катрин откажет ей, дело может обернуться скверно.

— Этот человек едет под золотым знаменем мира.

Гвардеец убьет любого, кто вздумает на него напасть, и будет преследовать любого, кто попытается его убить. Точно так же они готовы вмешаться в любое насилие, буде оно случится в нашей карете, или отомстить за него.

— Ты не единственный представитель своего отца. — Мне надо было догадаться с самого начала, но я обнаружил Катрин в карете из Анкрата, и это меня сбило с толку. — Он нашел замену лорду Носсару.

Она кивнула.

— Ярко Ренар.

— Кузен Ярко. — Я откинулся назад и расплел пальцы, вцепившиеся в пеленку Уильяма.

Не слышал об этом человеке с тех пор, как потерпел поражение его мятеж в Годде. Это было за год до того, как принц Оррин прибыл ко мне. Мы бились насмерть — гражданские войны всегда кровавы, старые раны слишком долго гноятся и изливают яд на новые поколения. Боевые действия ослабили горные регионы, выкосили людей и истощили казну. Я думал, что Ярко получает деньги из Арроу, но, возможно, отец растрачивал мое наследство.

Ничто не порадовало бы Ярко больше, чем если бы он завладел моим сыном. В конце концов, я убил его брата в Норвуде, захватил его отца в плен в Логове и узурпировал его наследство. И, конечно, у него была толика фамильной черты — мстительности. Интересно, не ехал ли он с нами, нарядившись гвардейцем? Возможно, он убедил их, что это единственный способ обезопасить его от меня. Или они могли спрятать его в обозе, что тащился за нами. Найти его будет нелегко.

— Как ты могла не сказать об этом раньше? — спросила Миана, до белых костяшек сжимая руку Катрин. — Он мог напасть на кого угодно из нас.

— Уильяма Гвардия не охраняет, — сказал я.

Ярко не продал бы свою жизнь всего лишь за возможность прикончить меня, но он мог убить моего сына и заставить Гвардию охранять себя. Это могло показаться ему слишком соблазнительной возможностью, чтобы упустить ее. Какая ирония.

— Тогда мы сделаем так, что она его будет охранять!

В голосе Мианы послышались истерические нотки.

Катрин поморщилась — то ли от крика, то ли от пожатия Мианы, не знаю.

— Дети не могут быть советниками или представителями.

Она знала правила не хуже меня. На скамейке напротив старики закивали.

— Но…

Миана сказала: «Тсс», когда я передал ей нашего ребенка, и направилась к двери. Я высунулся наполовину, повис над грязью, изрытой колеями, и заорал, подзывая Макина. Он тут же подъехал.

— Я хочу, чтобы карету взяли в кольцо: Ярко Ренар вырядился гвардейцем и пытается добраться до принца Уильяма.

Макин покосился на ближайших всадников.

— Я сам его убью.

— Не надо. Он под знаменем мира.

Сказав это, я подумал: интересно, чью жизнь мне придется отдать за смерть Ярко? Я подозвал Макина поближе и зашептал ему на ухо:

— Вообще-то я всегда знал, что держу Райка при себе не просто так. Скажи ему, что я выложу сто золотых дукетов, если он прикончит Ярко. А потом ему, видимо, лучше бежать куда подальше.

Макин кивнул и натянул поводья.

Я крикнул ему вслед:

— Сотню золотых и пять аравийских жеребцов!

Это казалось сходной ценой.

— Ты! — окликнул я ближайшего гвардейца. — Давай сюда Харрана.

Он кивнул золотым шлемом и направил коня в сторону начала колонны.

— Отдай мне Макина и Мартена, и мы поедем домой, в горы, — сказала Миана у меня за спиной.

— Я могу дать тебе хоть Райка, Кента и Горгота, и ты все равно не будешь в безопасности, Миана. Мы слишком далеко от дома, в стране, где нас не любят.

К тому времени капитан Харран поравнялся с нами, по обе стороны от него — еще два капитана Гвардии. Катрин и Миана спорили яростным шепотом, Уильям то и дело на свой лад протестовал.

Харран поднял забрало.

— Король Йорг.

— Я хочу говорить с Ярко Ренаром.

— Ярко Ренар под моей защитой. Я посоветовал ему не показываться вам, чтобы избежать неприятностей.

— Уверяю вас, капитан, неприятности будут куда серьезнее, если вы не приведете его сюда.

Харран улыбнулся.

— Йорг, у меня здесь пятьсот лучших бойцов, причем именно для того, чтобы вы с Ярко не навредили друг другу. Нам надо добраться до Вьены. По моим подсчетам, с вами четыре человека, способных держать в руках оружие. Лучше дайте нам делать нашу работу, хорошо?

— Я для вас король Йорг, капитан Харран.

Четыре человека, о которых шла речь, уже присоединились к нам. По правде говоря, их было трое — Горгот ни от кого не зависел и вполне мог встать и на сторону Гвардии.

Удар в бок кареты заставил нас остановиться.

— Дайте-ка мне вот это, лорд Макин.

Я показал на нубанский арбалет, притороченный к седлу Брейта.

Я взял оружие, шагнул в грязь и вышел на твердую почву у дороги. Все смотрели на меня, когда я натягивал тетиву.

— Гвардия должна защищать меня, лорда Макина и моих советников, разве не так?

Я не поднял глаза.

— Да, — сказал Харран.

— И при каких обстоятельствах они смогут на меня напасть?

Я знал правила, просто хотел, чтобы Харран сам их озвучил.

— Стрелу, — сказал я, вытягивая вперед руку. Макин вложил в мою ладонь железную стрелу.

— Если вы попытаетесь причинить вред любому из Сотни, их советникам и представителям.

Жеребец Харрана нервно заржал и топнул ногой.

— Макин, будь так любезен, отрекись от моей защиты как мой знаменосец. Просто чтобы не было путаницы.

Я вложил стрелу на место.

— Отрекаюсь, — сказал он.

Я поднял голову под темным взглядом Харрана — в последний раз.

— Ты мне нравишься, Харран, но в этой карете мой сын, и Ярко Ренар может попытаться убить его, коль скоро он не находится под твоей защитой. Короче, мне надо поговорить с кузеном, чтобы решить кое-что.

— Я уже объяснил, король Йорг, что не могу…

Я выстрелил Харрану в лицо. Он не то упал, не то соскочил с седла и повис на стременах под странным углом. Лошадь рванула вскачь, волоча Харрана по голому кустарнику. Его золотой шлем застрял в ветвях и повис, с него капала кровь.

— Стрелу, — сказал я и протянул руку. Макин дал.

Я снова зарядил арбалет.

— Вы же капитан Россон? И капитан Деверс? — Мои вопросы застали их с наполовину вынутыми из ножен клинками. — Почему вы обнажаете мечи против меня, в то время как ваш наисвятейший долг перед Империей — защищать меня?

Все гвардейцы вокруг потянулись к мечам, другие подогнали коней поближе, чтобы выяснить, что происходит.

— Вы только что пристрелили Харрана! — сплюнул Россон, тот, что стоял слева.

— Верно. — Я кивнул. — А тебя пристрелю следующим. Думаю, успею перебить человек двадцать, прежде чем придется вытаскивать стрелы из ваших тел, чтобы продолжить. Мне все еще нужно повторить вопрос? На каком основании вы обнажаете оружие против меня? Уверен, капитан Харран не одобрил бы этого. Он, по крайней мере, выполнял свой долг!

— Я… — Капитан Россон замялся, меч его так до конца и не покинул ножны.

— Ваш долг, капитан, — защищать меня. Едва ли у вас это получится, если замахнетесь на меня мечом, верно? Единственное обстоятельство, при котором вы можете напасть на меня, — это если я буду угрожать кому-то еще, за кого вы в ответе. Но я этого не делаю. Я просто хочу перебить несколько сотен гвардейцев, прикомандированных ко мне.

— Король Йорг, вы… вы, должно быть, шутите, — сказал капитан Россон.

Я уж и не знал, как можно быть еще более серьезным, но не все сразу приспосабливаются к незнакомым обстоятельствам.

Бум-м-м-м!

Россон гулко шлепнулся в грязь. На расстоянии двух метров ни одна кираса, сколь угодно хорошего качества, не остановит стрелу из тяжелого нубанского арбалета.

Я снова принялся заряжать, рука уже заболела.

— Капитан Деверс, вы не приведете Ярко Ренара, чтобы я мог с ним переговорить? Помните, если я попытаюсь убить его, вы сможете изрубить меня в куски.

Россон корчился в грязи. Он пытался что-то сказать, но лишь выплевывал кровь.

Миана и Катрин толкались у двери кареты, Гомст выглядывал из-за их спин. Оссер Гант, видимо, предпочел рыться в конторских книгах.

— Йорг! — Волосы Катрин рассыпались темно-рыжими завитками, глаза пылали. — Это честные люди!

— А я — нет. — Я протянул руку. — Стрелу.

— У них семьи, они хотят жить…

Миана молчала, с трудом сдерживая эмоции и прижимая к груди моего сына.

Я проигнорировал Катрин и вместо этого обратился к гвардейцу, повысив голос, чтобы перекричать холодный вечерний ветер:

— Мне нравился капитан Харран. Вы видели, куда это его привело. Остальных я едва знаю. Мой новорожденный сын в опасности. Я бился с нежитью, чтобы защитить его. Думаете, я не смогу убить вас — всех, одного за другим? Предлагаю привести сюда Ярко Ренара, или дело кончится скверно.

Я смотрел поверх арбалета. Капитан Деверс был бледен и несчастен. Он поднял забрало и открыл худое лицо, покрытое шрамами и оспинами, и короткую темную бородку.

— Привести Ренара! — заорал я.

Пока мы ждали, я вскочил на Брейта и прогнал его по небольшому кругу. Коня отличала превосходная выучка, запах крови его не тревожил. Шлем капитана Харрана упал с куста, и я держал его в одной руке, арбалет в другой и правил Брейтом при помощи колен.

Сэр Кент перебрался с седла на крышу кареты. Правильно выбранная позиция защищала его куда лучше, чем любая броня или искусство обращения с мечом.

— Приведите мне еще капитанов, — я снова нацелил арбалет на Деверса.

— Нет, подождите! — Он поднял руки, словно это могло остановить стрелу. — Он сейчас будет здесь!

— А вы — нет.

Я сжал спусковой крючок, но прежде чем я смог надавить достаточно сильно, ряды гвардейцев расступились, и Ярко Ренар предстал передо мной на чалой кобыле, в золотой броне. Я навел арбалет на него.

— Я бы еще кого-то послал, просто чтобы посмотреть — знаю ли я тебя в лицо.

Так получилось — я знал, как он выглядит, хотя мы ни разу не встречались.

Ярко не был пухлым, как его брат, и не обладал обманчивой любезностью Марклоса. Он был выше и шире в плечах и больше похож на моего дядю, волка из Ренара.

Я подогнал к нему Брейта. Вокруг множество рук крепче сжало рукояти мечей.

— Вот. — Я протянул капитану Деверсу заряженный арбалет и наклонился, шепнув заговорщически: — Если он нападет на меня, тут же стреляйте. Вы здесь, чтобы защитить меня, запомните. У кузена Ярко есть собственные защитники, гвардейцы, которые едут с ним из Крага.

Я развернул Брейта.

— Ярко, рад, что ты присоединился к нам.

— Кузен Йорг.

Его лошадь обошла капитана Россона, все еще умирающего, чертовски долго для того, кому пробили грудь.

Я сжал Брейта ногами, и он шагнул еще ближе. С пустого шлема Харрана кровь капала мне на ногу.

— Я не в восторге, Ярко.

— И я, кузен Йорг.

— Этот твой мятеж выставил меня слабым перед врагами, Ярко.

С учетом того, сколько бойцов пало при освобождении Годда, оборона от принца Оррина могла бы быть не столь отчаянной. Годд остался в скверном состоянии — не лучшее начало.

— Ты сидишь на моем троне, кузен. — У него были холодные глаза, как у отца, и одновременно дикие, как у дяди. Я бы дорого дал, чтобы увидеть, что творилось при дворе, когда Ярко явился умолять короля Олидана о милости. Как мой отец встретил племянника? — Ты правишь моим народом, — сказал Ярко.

— Они любят меня.

Я улыбнулся, чтобы задеть его. Ярко и так все знал: королей-победоносцев любят, а цена быстро забывается. Горцы теперь гордились тем, что оказались в центре союза многих стран. Будучи подданными моего дяди, они были в Империи ничем, о них и не вспоминали. Счастливее и, несомненно, в большей безопасности, но это можно отдать за большее уважение — мы же низменные создания, грубые, вскормленные кровью.

— Что тебе от меня нужно, Йорг?

Он изобразил, что зевает и борется с этим.

— Смотрю, тебя волнует наследство, кузен, но ты вроде бы простил меня за своего отца. — Я пожал плечами и наклонил голову, выражая удивление. — И своего милого братца.

— Я не забыл о них.

Желваки на его лице напряглись.

— Возможно, ты хочешь, чтобы что-то напоминало о них и о твоем утраченном наследстве? Твоей потерянной гордости. Лишиться семьи, наверное, непросто.

Я вытащил Гога из ножен, направив рукоятью на кузена. Это был клинок дяди Ренара, древний, выкованный из стали Зодчих и переданный дому Анкрат дедом моего отца, когда при разрушении Империи он захватил горные территории.

Ярко принял меч, и весьма быстро. Лучше держать его в своих руках, чем видеть в моих. Я чувствовал, как в нем закипает ненависть. Для некоторых людей нет яда страшнее подарка и горше жалости. Я же знаю.

— Разумеется, — сказал я. — Если со мной что-то случится, если Высокогорье однажды возжаждет увидеть на троне чистокровного Ренара, корона достанется не тебе.

Клинок, сталь его предков, стоял между нами.

Он нахмурился, сведя черные брови.

— Ты городишь глупости, Анкрат. В очереди к трону я впереди твоего пищащего отпрыска.

Уильям, как по заказу, закричал, прежде чем Миана успела заткнуть ему рот.

— Но даже претендуя на титул твоего отца, Ярко, ты же признаешь, что у него прав больше, чем у тебя?

— Моего отца?..

Острие его меча, или клинка, как я предпочитал называть Гога, нацелилось мне в сердце. Моя кираса лежала у меня за спиной в седельной сумке, аккуратно упакованная.

— Надо было дать дяде умереть. Тот, кто лучше меня, дал бы. Но мне так нравится болтать с ним. Настолько, что я готов тащиться вниз в подземелья по несколько раз в неделю. Он часто говорит о тебе, Ярко. Сейчас трудно понять, что именно, но не думаю, что дядя Ренар доволен тобой.

Я еще раз улыбнулся — и этого оказалось достаточно, чтобы он взорвался. Рука у него быстрая, надо отдать должное. Даже отклоненный шлемом Харрана, удар Ярко прошел по моим волосам, когда я пригнулся.

Бум-м-м! Капитан Деверс исполнил свой долг.

Ярко завалился назад со своей клячи, ноги выскользнули из стремян. Я не мог не рассмеяться.

Катрин, позабыв о своих юбках, спрыгнула к нему прямо в грязь. Миана молча таращилась на меня взглядом человека, получившего то, о чем просил, и знающего, какой ценой он этого добился.

— Тебе не было необходимости его убивать.

Катрин смотрела на меня так, будто была готова растерзать. Люблю людей, не скрывающих свой гнев.

— Капитан Деверс убил его, — сказал я, забрал у того арбалет и перекинул через плечо.

— Прошу прощения, брат Райк. — Я протянул ему поводья Брейта и соскочил с седла. Несколько прядей срезанных волос упали наземь.

Я вытащил Гога из грязи и вытер лезвие плащом Россона. Тот смотрел на меня, бледный как мел.

— Тебе кто-нибудь говорил, что я хороший человек, Россон?

Он не отвечал. Наверное, все-таки уже умер.

Горгот молча нависал надо мной и смотрел.

Я поднял глаза.

— Я, наверное, уже перерос желание убивать людей из чистого каприза, Горгот, но уж будь уверен, безопасность моего сына — не каприз.

Я вложил Гога в ножны и снова сел в карету. Миана ждала меня с Уильямом, Оссер — с книгами и бумагами, Гомст — с божьим осуждением. Вместо этого я заговорил с Катрин, которая стояла в грязи рядом с Ярко:

— Знаешь же, он должен был умереть. Или узнаешь через час, через день. Мы отличаемся друг от друга тем, что я знал все с того момента, как ты заговорила. И оказалось, что мой способ быстрее, чище, и меньше народу пострадало.

33

Пятью годами ранее


— Очень смешно.

Я стер верблюжий плевок с ноги.

Мой безымянный скакун показал узкие неровные зубы и повернулся к верблюжьей заднице, маячащей впереди.

— Когда это путешествие закончится, я тебя куплю и сожру твою печень, — сказал я ему.

Ехать на верблюде — совсем не то же, что на коне. Сидишь на высоте в метр на горбу у животины, возомнившей, что ты — непростительное оскорбление, нанесенное лично ей. Походка у верблюда такая, что на каждом шагу можно слететь, кидает сначала вперед и влево, потом назад и вправо, и так далее до бесконечности.

Омаль, один из погонщиков верблюжьего каравана, подошел ближе.

— Плыви на нем, Йорг. По морю приехал, да? Ну и плыви. Это не лошадь — верблюд.

Михаэль обещал мне корабль. Агенты погонщиков, которые пришли к нам в гостиницу собирать караван, посмеялись над этим. «Верблюд! Верблюд — корабль пустыни, эфенди». И, смеясь, как ненормальные, словно чтобы рассмешить и нас, они погрузили чемодан Марко на одно из животных, которое потом присоединилось к каравану.

Как Михаэль пристроил нас к каравану, понятия не имею, но было ясно: Хамада, конечно, закрыта для духов Зодчих, но в случае нужды они еще могли пробраться в Кутту. Я его не спрашивал. Вместо этого я уселся в плетеном кресле, кажущемся слишком хрупким, и сказал: «Думаю, ты один из призраков, прочащих принца Оррина в императоры, чтобы он устроил нам мир, который нужен, если мы хотим научиться обслуживать ваши машины».

Плотно сжатый маленький рот Марко распахнулся. Вопреки распространенной поговорке, мало у кого действительно отвисает челюсть от удивления — так вот, у Марко она и правда отвисла, сухие губы разошлись с легким хлопком. Я, конечно, мог держаться за свое знание. Однако Фекслер оставил мне такие жалкие клочки, что я решил: будет лучше бездумно их потратить в надежде, что разбрасывание крох убедит остальных, будто у меня этой мудрости бездна, и со мной начнут обращаться уважительно.

Я добавил:

— Если ты был с теми, кто сжег все живое в мире, уверен, ты знаешь другие места, помимо подвалов в Геллете, где достаточно яда и огня?

Разинутый рот Марко захлопнулся, и он повернулся к Михаэлю, глаза горели. Казалось, ему и в голову не пришло, что я могу лгать. Наблюдение, которое я приберег на будущее.

Я продолжал:

— Вообще-то мне хотелось бы знать, что не дает этим любителям выжигать земли спалить и сланец? Бушует ли война во всех реликвиях Зодчих, гудящих в пыли обетованных земель, разбросанных по подвалам и по багажным сумкам?

Глаза Михаэля были наименее убедительной частью его иллюзии, словно что-то совершенно чуждое смотрело на меня через две дырки, проткнутые в человеческом лице. Я подумал: интересно, каким был настоящий Михаэль и насколько далеко ушло это создание за тысячу лет от своих исходников?

— Перебить почти всех людей очень легко, — сказал Михаэль. — Но очень трудно уничтожить абсолютно всех. Это потребовало бы консенсуса, сотрудничества всего — или почти всего — моего народа. Вроде Конгрессии. Возможно, в день, когда вы наконец изберете преемника вашего умершего императора, вам будет пора начинать беспокоиться: вдруг такие, как я, поставят себе похожую цель?

— А что Фекслер Брюс?

Тут я мог играть на равных. Фекслер говорил о третьем пути, а первые два мне в равной мере не нравились.

— Брюс? — Меня порадовало, что призрак Зодчего ухмыляется. По крайней мере, что-то человеческое осталось в цифровом эхо. — Слуга, с трудом следующий алгоритму. Теперь он наделен свободой действий, но после тысячи лет на границе нашего мира он едва ли тот, кого стоит слушать. Ты согласился бы, чтобы я судил о тебе по человеку, который открывает мне ворота?


Когда я тащился по Окраине, едва ли намного ловчее, чем Марко, болтающийся в седле впереди, я осознал, кто такой Фекслер Брюс. Вознесшийся высоко привратник с манией величия.

Границы пустыни Сахар — это обширная пустошь, сплошная растрескавшаяся грязь. Подобная геометрия повторяется тут, но в большем масштабе, — и все покрыто пылью, нет ни гор, ни рек, ни кустов. Местами трещинки совсем тонкие, но где-то можно и руку просунуть, а в некоторые даже поместить верблюда. В трещинах обитают искореженные создания, что прячутся от солнца на необыкновенной глубине, где грязь все еще помнит древние дожди. Рождаются они из темноты.

Наш караван состоял из шестидесяти верблюдов и пятидесяти человек, пустынных мавров, или таурегов, как они себя называли. Тауреги были по большей части торговцы или погонщики, как Омаль. Они продавали товары из Королевств Порты в Хамаде и возвращались с каменной солью. Соль они покупали у торговых агентов, которые, в свою очередь, закупали ее у салашей, полулюдей, способных выносить ужасающую жару срединного Сахара, где не показываются даже самые стойкие из мавров.

Кроме купцов и их слуг, нас сопровождала дюжина га'тари — воинов из знаменитого клана наемников. Они тащились верхом на верблюдах днем, словно мертвые, а ночами отрабатывали проезд, разгоняя хищников, вылезающих из трещин.

В первую ночь пути у костров, что тауреги складывали из верблюжьего дерьма, мы сидели спиной во тьму и потягивали горячую джаву из чашек величиной с наперсток. Я все еще ненавидел эту дрянь, но она была такая дорогая, что отказываться неудобно. Звезды светили, но не грели, их белое сияние заливало небо. Мавры болтали на своем неблагозвучном наречии, я шепотом расспрашивал Марко. Открытие того факта, что не только духи Зодчих знали обо мне, но и я о них, умерило его самомнение, и если он все еще презирал меня, то хотя бы старался это скрыть.

— Ибн Файед, должно быть, знает, что мы идем, — сказал я. — Он пытался удержать нас, а теперь позволяет приблизиться. Но ведь дюжина га'тари не остановит его людей?

— Ясно, что его возражения против моей проверки недостаточно серьезны, чтобы породить дурное чувство, которое может вызвать уничтожение каравана таурегов, торгующих солью. Однако их хватило, чтобы оправдать усилия по лишению меня средств передвижения.

Марко потягивал джаву сквозь зубы.

— А против моего визита он не возражает?

Огромный навозник перевалился через мой сапог. Восемь лапок — мутант. На миг маленькая Гретча глянула на меня из костра. Я осклабился, и огонь вспыхнул, а затем погас, и погонщики подались назад, что-то бормоча.

— Твоего визита? А с чего ему вообще знать об этом?

Марко нахмурился заметнее обычного.

— Юсуф знал об этом.

— А что такое лорд Юсуф для тебя или для меня?

— Юсуф — матемаг.

Марко поднял бровь.

— Гадость какая все они. Ибн Файед таких не держит. У них свои дела. Не думай, что эти числоманьяки ищут тебя исключительно для калифа.

Под плащом я поигрывал кольцом, крутя его пальцами. И вдруг мысль сорвалась, словно стрела с усыпанного алмазами неба, пронзила меня от макушки до пяток. Пальцы крепко сомкнулись вокруг кольца и сломали бы его, будь оно чуть менее прочным.

— Зачем ты таскаешь с собой этот баул, Марко? Почему он, чтоб его, такой тяжелый?

Банкир заморгал.

— Да он весит больше, чем мы с тобой вместе! — сказал я.

Он снова заморгал.

— А каким он должен быть?

Я схватил кольцо и подумал о тех временах, когда Горгот и Райк вдвоем вытащили творение Зодчих из глубоких подземелий Красного замка.


Путешествие по Окраине заняло три дня и было отмечено пересечением самых глубоких трещин по мосту из трех жердочек, которые специально для этого везли, складывали, а потом забирали раз за разом. Мы передвигались по местности, лишенной примет, осаждаемой пыльными бурями, всегда слишком сухой, слишком жаркой. Раз мы проехали мимо останков огромного жука, под панцирем которого можно было устроить стойло для верблюдов. За три дня лишь эти останки прервали монотонность плоской растрескавшейся грязи.

Пустыня обозначила себя рябью на горизонте. Спекшаяся грязь и пыль на удивление быстро уступили место песку, поднимающемуся белыми дюнами так высоко, что я прежде счел бы это невозможным.

В пустыне умения таурегов и проявились. То, как они ориентировались, считая дюны, словно это были приметные объекты, а не одинаковые движущиеся массы. То, как они поднимались на барханы, выискивая лучший путь, как находили плотный песок, на который можно ступать, искали защиту от ветра, а вечерами — благословенную тень.

У меня появилось дурное предчувствие. С каждой милей мы становились все менее свободны. Ни Марко, ни я не могли уйти без добровольного согласия этих людей — пустыня держала нас надежнее, чем высокие стены.

Белые пески многократно усиливали жар солнца, и мы словно варились в печи. Марко не уступал жаре, был по-прежнему в черном — и плащ, и жилет, и при этом белые перчатки. Я думал, что он изменится, вроде салашей из сердца пустыни. Ни один человек не вынес бы такого. Но под его высокой шляпой кожа оставалась бледной, не тронутой загаром.

Ночью, дрожа под холодным сиянием небес, мы сидели с купцами среди дюн, призрачно-бледных, вздымающихся, словно волны во время шторма. Такими ночами купцы бормотали свои истории, причем так невыразительно, что было непонятно, кто это говорит из-под повязки, пока вдруг рассказчик не начинал махать руками, а все остальные не присоединялись к нему, резко переговариваясь и сипло хохоча. За нами погонщики, тоже в кругу, играли в двенадцать линий на древних досках, молча, лишь кости постукивали. И вокруг костров, словно призраки в ночи, бродили га'тари, напевая длинную жутковато-заунывную песню и охраняя нас от неведомых опасностей.

34

Пятью годами ранее


Затерянные в одиночестве Сахара, за двадцать дней пути мы незамеченными прошли из Марока в Либу. Тауреги говорили о стране, что давным-давно находилась между этими державами, пожираемая усобицами, покуда Марок и Либа не сошлись в песках. Земля народа, которому было бы не вредно помнить нашу поговорку про отданный палец и откушенную руку или местную: «Берегись верблюжьего носа» — есть такая история про верблюда, который помаленьку упрашивает впустить его в палатку, а потом отказывается уходить.

Хамада поднимается среди песков — низкие глинобитные постройки со скругленными линиями, словно обтесанные ветром, ослепительно-белые. Сначала они кажутся чуть ли не камешками, наполовину увязшими в земле. Здесь есть вода: ее присутствие чувствуется в воздухе, ее видно в зарослях травы карран, что удерживают дюны, не давая им идти дальше. Продвигаясь между белыми домами, можно увидеть более богатые сооружения в небольшой низменности в центре города. В незапамятные времена какой-то бог упал здесь на землю и разбил древнюю породу, и на поверхность вышли водоносные слои, более нигде не доступные.

— Не думаю, что когда-либо забирался так далеко, брат Марко.

Я заслонил глаза ладонью и смотрел на город сквозь жаркое марево.

— Я тебе не брат.

Омаль, ехавший между нами, фыркнул:

— Далеко откуда? Хамада значит «центр». Это сердце Либы. Хамада.

Мы въехали в город в лучах утреннего солнца, отбрасывавшего тени за наши спины, натягивая поводья, чтобы не дать верблюдам броситься к воде. Но все равно они прибавили шагу, фыркая и облизывая морды шершавыми языками. В затененных окнах показались лица, и погонщики громко здоровались со старыми друзьями. В крошечных переулках тощие детишки гоняли еще более тощих цыплят.

Дальше на улицах Хамады появились более высокие дома из оштукатуренного кирпича, беленые, с высокими башнями, улавливающими ветер. Еще дальше мы увидели огромные белокаменные залы, общественные здания, значительно превосходящие масштабами архитектуру Альбасита, выстроенные сообразно сухой и величавой арифметике ученых мавров. Библиотеки, галереи статуй, купальни с колоннами, где люди пустыни могли насладиться роскошью глубинных вод.

— Ничего так.

Я чувствовал себя немытым крестьянином, попавшим ко двору.

— Здесь делают и тратят золото. — Марко кивнул. — Золото и снова золото.

Ухмылка впервые покинула его лицо. Мало веселого — пересматривать свой взгляд на мир. Никому из нас это не нравилось.

Наш караван свернул с магистрали и оказался на обширной рыночной площади с загонами для верблюдов, коз, овец и лошадей. Здесь бурлила одетая в черное толпа — купцы ждали каравана и были готовы торговаться. Омаль и его товарищи помогли Марко спуститься и поставили чемодан на присыпанную песком брусчатку прямо перед ним. Он подошел шатающейся походкой человека, долгое время проведшего в седле.

— Я это больше не потащу, — сказал я, радуясь, что слез с верблюда. — Его двадцать дней везли, провезут и еще милю.

На звон монет скоро отозвался какой-то беззубый старый шельмец с ослом, готовый проводить нас к дворцу калифа. Зверюга выглядела едва не древнее своего владельца, и я бы не удивился, если бы у нее подломились ноги, когда мы втроем грузили чемодан. Однако оказалось, что осел этот — полная противоположность Упрямца, он лишь жалобно орал, когда старик закреплял груз у него на спине.

Стоя на жаре и потея, покуда старик работал, я с новой силой ощутил тревоги, о которых позабыл в пустыне. С того момента в кофейне в Кутте, когда я понял, что попал в ловушку, казалось, что я, подобно насаженному на конахтское копье брату Хендрику, загоняю острие все глубже. Резонная надежда на отмщение (хотя не то чтобы она была такой уж резонной) вылетела в окно, едва я сообразил, что они знают меня, что они меня ждали. Теперь посреди пустыни, которая сама по себе уже держала меня в плену, я направлялся ко двору своего врага, расположенному в нескольких десятках метров от темницы, где я скоро сгнию.

— Приехали, брат Хендрик.

— Простите, что?

Марко ткнул пальцем в поля шляпы и уставился на меня из-под них.

— Давай уже, — сказал я и зашагал дальше. Под пустынным одеянием болталась медная шкатулка, пистолет и кольцо, страшно мешая на жаре. Казалось, ничто из них не может принести спасение.

Широкие улицы, куда ветер доносил лишь шелест песка, привели нас мимо купален, библиотеки, здания суда и галереи к низменности, где под стальным небом пустыни в широком безупречном озере отражался дворец калифа. Нас отделяли от воды руины амфитеатра с колоннами, поднимающиеся из гор строительного мусора. Вроде бы римская работа, невообразимо древняя.

— А это что?

Я показал на высокую башню, самую высокую в Хамаде, стоящую отдельно от дворца, но отбрасывающую на него свою тень.

— Матема, — сказал беззубый паршивец.

— Каласади?

Я ткнул в башню пальцем.

— Каласади, — кивнул старик.

— Пойдем сначала туда, — сказал я.

Месть привела меня сюда. Необходимость ответить ударом на удар. Ибн Файед задолжал мне кровь, но у долга Каласади было лицо, и вот с этого следовало начать.

— Иди куда хочешь, сэр Йорг, — сказал Марко. — У меня дела во дворце.

— А что за дела, Марко? Ну-ка, друг, расскажи брату Йоргу. Мы так долго путешествовали вместе.

Я осклабился.

— Мы не братья…

Я порылся в складках одеяния. Марко дернулся, словно ожидая, что я выхвачу нож. Но вместо этого я достал игральную кость Юсуфа.

— В пути мы семья, брат Марко.

Я опустился на колени и кинул кость на мостовую, и она закружилась на одном ребре.

— Я пришел забрать долг, — сказал он. — У Ибн Файеда.

Кость покатилась по земле. Двойка.

— Иди с Богом, брат Марко, — ответил я.


Я один подошел к дверям башни матемага, где не увидел ни стражи, ни окошка над входом. Башня была в сотню метров высотой — элегантный шпиль, метров двадцати в диаметре. Первые окна находились где-то посередине и поднимались по спирали к вершине, и камень был слишком гладок даже для пауков и скорпионов.

Дверь была из черного хрусталя, и там, куда проникали лучи солнца, под верхними слоями мерцали сколы. Я постучал, и там, куда попали мои костяшки, показался круг из чисел, светящийся, — те самые десять знаков, что изобрели арабы.

— Головоломка?

Я коснулся одной цифры, двойки, и четверка тут же стала ярче. Я коснулся и ее. Круг исчез. Я ждал. Ничего.

Снова постучал, но было тихо, лишь снова появился круг из чисел. Я нажал и принялся следить за кругом, пытаясь считать комбинации, следя и снова теряя нить.

— Да чтоб его, я сюда не в игры играть пришел!

Место было пустынное, кто-то бродил по далеким руинам, Марко и другие посетители с трудом шагали по высоким ступеням дворца Файеда, народ прогуливался по пустынным берегам озера, но в пределах слышимости не было ни души.

Я снова сделал попытку. И еще раз. Ясно: что бы ни требовалось, чтобы стать матемагом, у меня этого нет. Светящиеся цифры продолжали плясать и потихоньку меркли под моим взглядом. Я осклабился — и это тоже не помогло. Скорее с досады, чем из разумных соображений я снова постучал и, как только появился светящийся круг, сорвал кольцо со шнурка и шлепнул им в центр. Тут же цифры закружились быстрее, еще быстрее, превратились в сплошной круг, дверь загудела на все более высоких тонах. Крошечные молнии заметались внутри кристалла, расходясь от точки соприкосновения с кольцом. Мои пальцы гудели от вибрации. Гул перешел в вой, потом в пронзительный вопль. Вертикальное стало горизонтальным, и я обнаружил, что пытаюсь подняться среди черных осколков весьма впечатляющей двери.

Звенело в ушах, пальцы онемели. Я покрутил кольцо среди сверкающих обломков и поспешил внутрь. Коридор вел прямо вперед, он, кажется, разделял надвое первый этаж. В дальнем конце я заметил ступеньки — возможно, лестницу, поднимающуюся по кругу к вершине башни. Полдюжины молодых либийцев в белых туниках направились ко мне из арок по обе стороны коридора, они напоминали ученых и выглядели скорее изумленными, чем рассерженными. Я вынул нож и прикрыл его рукавом. Внешность может быть обманчива.

— С вашей дверью что-то случилось.

Не останавливаясь, я прошел между ними.

Оказавшись у лестницы, ведущей и вверх, и вниз, я решил все же подняться. Я снова привязал кольцо к шнурку еще не до конца отошедшими пальцами.

Омаль говорил, что Матема — это что-то вроде университета, место, где учатся матемаги. Каласади преподавал — учил детей калифа, был наставником прибывших в Хамаду студентов, судьей в небольших конфликтах между людьми чисел, как они любили называть себя. Башня не была его домом или владением, но все равно я думал, что смогу застать его наверху.

Уравнения шагали в ногу со мной, когда я поднимался по башне Матемы с ножом в руке. Некоторые неслись по всей длине винтовой лестницы, другие через несколько метров сменялись новыми вычислениями, и все были врезаны в камень и покрыты черным воском, чтобы легче их читать. Я проходил мимо дверей с греческими буквами — «альфа», затем «бета» и так далее. Поравнявшись с «мю», я увидел первое окно, и прохладный ветерок овеял меня. Мимо спускались двое матемагов, оба старые, сморщенные, словно сушеные сливы, и они были так погружены в беседу, что я мог хоть загореться — они бы не заметили.

И наконец, там, где из последнего окна была видна широкая панорама Хамады, ступеньки закончились у двери с «омегой», выложенной медью по черному дереву. Я перевел дух. Карабкаться по горам проще, чем по ступеням.

Я снова спрятал нож в рукаве и толкнул дверь. Та распахнулась, тихонько жалобно скрипнув петлями; в центре единственного круглого помещения склонились над большим гладким столом Каласади, Юсуф и Калал. Они как по команде подняли головы, и миг удивления, написанный на всех трех лицах, вознаградил меня за все тяготы подъема. Юсуф и Калал тут же снова склонились над бумагами, словно разыскивая ошибку в вычислениях. Оба держали перья, их пальцы и зубы были черными от чернил.

— Йорг. — Каласади за пару вдохов вернул себе спокойствие. — Наши проекции, обозначенные на входной двери, ты должен был миновать за куда большее время.

Юсуф и Калал переглянулись, словно спрашивая, какие еще ошибки вкрались в их вычисления.

— Ваши проекции? Для тех, кто хочет повыцарапать глаза Зодчим, вы на удивление похожи на них.

Каласади развел руками, пустыми, заляпанными чернилами.

— Нас определяют наши действия, а не то, как мы приходим к решению начать действовать.

Я швырнул кинжал, двигая рукой поперек тела так, чтобы мое движение не предугадали. Клинок вонзился в блестящую поверхность стола, рукоять задрожала буквально в ладони от паха Каласади. Я целился примерно туда, но бросок был трудный, угол неудобный, движение неловкое. Я думал, что имелся некий шанс, что нож отскочит и попадет в Каласади.

— А это у вас там записано? Вы это вычислили? — Я шагнул к столу. — Траекторию ножа тоже прикинули, да?

Каласади положил ладонь на плечо Юсуфа. Молодые матемаги перестали писать и подняли глаза, все еще хмурясь, словно вычисления занимали их больше, чем мои острые лезвия.

— Принести вам питье, король Йорг? — сказал Каласади. — Подъем по этой лестнице нелегок.

Посох из слоновой кости, которым он когда-то писал в пыли во дворе моего деда, был у него в руке.

Я подошел к столу, разделявшему нас, на котором лежали пригвожденные кинжалом бумаги, покрытые причудливыми символами, и заговорил спокойно, как подобает разумному человеку:

— В деле предсказания немаловажно — вероятно, важнее всего прочего — уметь создавать впечатление, что события развиваются согласно твоим ожиданиям. Жертва верит, что каждый ее шаг предугадают, начинает страдать от неопределенности и в то же время становится более предсказуемой.

Все трое молча смотрели на меня. Никто не выдавал беспокойства, кроме Каласади, пальцы которого теребили короткую курчавую бородку, ну и лоб Калала слегка поблескивал от пота. Юсуф вынул гребни из волос и стянул их в хвост, так он казался старше и умнее.

— Должно быть, вы знали, что я решу ударить по столу, иначе попытались бы остановить меня… если вообще знали, что я это сделаю?

Я понял, что закапываюсь в ту самую ужасную неопределенность, о которой только что сказал.

— А питье? — спросил Каласади.

Я, разумеется, хотел пить, но это было слишком предсказуемо. И потом, смысл — тащиться через столько стран, охотясь за отравителем, а потом выпить то, что он даст тебе?

— Почему ты пытался убить родню моей матери, Каласади? Друг сказал мне, что у матемагов свои цели. Просто угодить Ибн Файеду? Умиротворить его, не дать ему выкинуть вас из этого славного оазиса?

Каласади потер подбородок тыльной стороной ладони, задумчиво смыкая пальцы. Он был так же спокоен и невозмутим, как тогда, в замке Морроу. Мне он понравился с самого начала. Возможно, именно поэтому я стремился произвести впечатление на него и выдал информацию, по которой он мог вычислить мою историю. Даже теперь, едва не угодив в него клинком из мести, я не питал к нему ненависти.

— Смешно: в наши дни тот, кто желает мира, должен готовиться к войне, — сказал он. — Ты сам это знаешь, Йорг. Войну Ста надо выиграть, если мы хотим, чтобы она закончилась. Выиграть на поле боя и на Конгрессии. То и другое — едино.

— И выиграет ее Ибн Файед?

— Через пять лет Ибн Файед проголосует на Конгрессии за Оррина из Арроу. Граф Ганза — нет. Голосование закончится. Принц Оррин принесет мир. Миллионы будут процветать. Сотни тысяч будут жить, вместо того чтобы умереть на войне. Наш орден предпочел многое малому.

— Это была ошибка, мое малое.

Я вскипел.

— Бывают и ошибки. — Он задумчиво кивнул. — Даже с помощью магии управлять слагаемыми мировой суммы непросто.

— Так вы все еще собираетесь подарить Морроу Ибн Файеду? Позволить маврам снова хлынуть на Лошадиный берег?

Я смотрел на Каласади, на его глаза, его рот, движения его рук — на все, пытаясь понять, о чем он думает. Меня сводило с ума, как он мог вот так спокойно стоять, словно в любой момент знал, что я скажу и даже подумаю. Правда ли это — или всего лишь часть их представления с дымом и зеркалами?

— Мы хотим, чтобы принц Оррин получил имперский трон на Конгрессии в сто четвертый год Междуцарствия. — Юсуф впервые заговорил, в голосе чувствовалась нотка напряжения. — Конгрессия сотого года ничего не решит — и это нельзя изменить.

— Может, владения калифа легче расширить в других направлениях, — сказал Калал, его высокий голос не сочетался с суровым ртом. — Марок падет скорее, чем Морроу или Кордоба.

Меня удивило, какое облегчение таила в себе эта фраза.

— Я пришел убить тебя, Каласади. Опустошить твои владения и оставить от них руины.

Ему хватило здравого смысла не усмехнуться на мои апокалиптические угрозы. Скорее всего, о Геллете знали даже в Африке. Может, они видели зарево, подымающееся над горизонтом. Богу известно, горело ли оно достаточно ярко и высоко. Оно опалило небо!

— Надеюсь, ты этого не сделаешь, — сказал Каласади.

— Надеешься? — Я распахнул бурнус и положил руку на рукоять меча. — Ты не знаешь?

— Всем нужна надежда, Йорг. Даже людям чисел.

Юсуф изобразил улыбку, он говорил тихо, голосом человека, готового умереть.

— И что ваши уравнения говорят обо мне, отравитель? — Теперь между нами возник мой меч. Я не помнил, как обнажил его. Ярость, которая мне была нужна, вспыхнула и погасла, потом снова вспыхнула. Я увидел бабку с дедом, бледных, на смертном одре, дядю Роберта в гробнице воинов, с руками, сложенными на груди над мечом. Я увидел улыбку Каласади в залитом солнцем дворе. Юсуфа, вытирающего с лица морские брызги. «Соленая, — сказал он тогда. — Давай надеяться, что мир может предложить нам кое-что получше, а?» Сказал в море.

Я ударил рукоятью меча по полированному дереву столешницы.

— Что говорят твои вычисления?

Я рявкнул так, что они вздрогнули.

— Два, — сказал Каласади.

— Два?

Я резко, болезненно расхохотался.

Он опустил голову.

— Два.

Юсуф пробежал пальцем по исписанным каракулями страницам.

— Два.

— Так говорит магия, — сказал Каласади.

Что-то холодное кололо мне скулы.

— Почему два?

И матемаг нахмурился, как тогда в замке Морроу, словно опять пытался вспомнить то утраченное ощущение, тот забытый вкус.

— Два друга, затерявшиеся в сухих землях? Два года вдали от трона? Две женщины завладеют твоим сердцем? Двадцать лет проживешь? Магия в первом числе, математика во втором.

— А что за второе число?

Гнев покинул меня, оставив образ двух печальных холмиков в грязи Иберико, постепенно гаснущих.

— Второе число, — сказал Каласади, не сверяясь с бумагами, — 333000054500.

— Вот так число! Никаких там двух, трех и четырнадцати, которыми ты меня уже довел. Что это вообще значит?

— Это, надеюсь, и есть координаты места, где ты покинул Михаэля.

35

Пятью годами ранее


Я испытал некоторое облегчение, обнаружив, что ордену матемагов не нужна моя смерть; казалось вероятным, что они спланировали ее, особенно после того как я столь хитроумно к ним пробрался. Еще хорошо знать, что теперь они усматривали лучшие пути, чем те, что ведут к Морроу, дабы дать Ибн Файеду необходимую власть при голосовании и обеспечить восхождение принца Оррина на трон. Это значило, что мне, в свою очередь, не нужна их смерть.

Верно, у меня были не лучшие воспоминания о прорицателях и прочих деятелях подобного рода, которые предсказывали славу Оррину из рода Арроу. Однако я чувствовал, что теперь смогу перешагнуть через это и двигаться дальше. Наверное, я взрослел. Я утешал себя словами Фекслера об изменяющемся мире и силе желания. Возможно, для тех, чье жгучее желание знать будущее было сильнее, чем жизнь в настоящем, само желание в большей степени, чем вложенные силы, открывало мутное окно в завтра. Будь то ведьмы Данелора с их рунными камнями или умные мавры с их сверхсложными уравнениями, не исключено, что их сосредоточенное желание даровало возможность видеть. А если мое желание было сильнее, возможно, я мог доказать, что они неправы.

Необходимость отомстить, рассчитаться с Каласади за то, что он сделал с моей семьей, никогда не пылала так ярко, как нужда, что привела меня к дверям дяди Ренара. На самом деле, это было так хорошо — оставить все как есть. Лундист и нубанец гордились бы мной, но, по правде говоря, этот человек мне нравился, и скорее это, чем вновь обретенная сила духа помогло мне решить все мирно.

В какой-то комнате над нами заскрежетал механизм, и большой колокол начал отбивать время.

— Мы с Юсуфом проводим тебя ко двору калифа, — сказал Каласади, повысив голос.

— А он не захочет меня казнить? Или запереть в камере?

— Он знает, что ты здесь, и пойдешь ли ты с нами ко двору или будешь позже доставлен туда под стражей, но сути ничего не изменит.

— Однако если тебя поволокут туда его солдаты, исход может оказаться чуть менее благоприятным, — добавил Юсуф.

— Но ты же уже рассчитал, что произойдет? — Я нахмурился, глядя на Юсуфа.

— Да.

Он кивнул.

— И?

— И если я тебе скажу, расчет будет не столь верным.

Каласади закрыл книгу, которую только что открыл, и взял ее со стола. Юсуф обнял меня за плечи и повел к выходу.

— Калал останется здесь? — спросил я после десятого, самого громкого удара колокола.

Юсуф усмехнулся.

— Ну, ты же знаешь, вычисления сами собой не делаются.


К их чести, Юсуф и Каласади и бровью не повели, увидев, что входной двери нет, а я догадывался, что заменить ее будет непросто. Молодые люди в белом, с чернеными зубами, созванные по сигналу тревоги, собрали обломки в маленькую печальную кучку по одну сторону от входа, а остальные, те, что находились внутри Матемы, присоединились к ним. Несколько десятков студентов сидели в кругу, бормоча, передавая друг другу обломки хрусталя и то и дело вскрикивая, когда обнаруживались два обломка, подходящие друг к другу. Когда мы проходили мимо, они притихли.

— Вижу, ты нашел новый способ управиться с дверью, Йорг, — сухо сказал Юсуф.

— Теперь как головоломка она даже еще лучше, — сказал Каласади, — хотя препятствием уже не послужит.

Мы пересекли площадь под палящим солнцем. Было видно, как озеро чуть ли не вскипает, но от него в воздухе чувствовался отголосок прохлады, что в Сахаре ценится выше золота. Ступени, ведущие к воротам калифа, были широки и многочисленны, сделаны словно для существ, превосходящих ростом человека, и так обманывали глаз, что лишь по мере подъема становились понятны истинные размеры дворца.

На ступенях в тени величественного портика стояла очередь из просителей. Ворота, видимо, сделанные из золота, возвышались над нами, а посетителей калифа встречали королевские гвардейцы в полированной стальной броне, на конических шлемах были яркие забавные плюмажи. Каласади и Юсуф прошли мимо пары десятков просителей в черных одеяниях. Я удосужился улыбнуться Марко, затесавшемуся среди местных и пытавшемуся втащить чемодан на очередную ступеньку.

— Ас-салам алейкум, муршид[11] Матема.

Он поклонился, но не так низко, чтобы кто-то мог подкрасться и заколоть его.

Разговор шел на общем языке Марока и Либы. Я знал его достаточно, чтобы понять: Каласади уверял гвардейца в моем королевском сане, ибо внешность моя свидетельствовала об обратном. Возможно, было бы разумно потратить некоторое количество золота и приодеться, но казалось более мудрым решением встретиться с Ибн Файедом до того, как Марко получит аудиенцию.

Мы вошли в ворота, и три гвардейца с плюмажами повели нас по мраморным коридорам, великолепно прохладным. Нас окутала тишина дворца — скорее умиротворенность, чем стерильное отсутствие звука в коридорах Зодчих, нарушаемое изредка журчанием скрытых фонтанов и криком павлинов.

Дворец калифа не имел ничего общего с северными замками. Во-первых, его выстроили ради удовольствия, а не для защиты. Дворец простирался, а не возвышался, его залы были широки и открыты и переходили один в другой, в то время как у нас имелись то узкие проходы, то открытые «расстрельные площадки». И мы не увидели ни единой статуи или картины, только несколько гобеленов с абстрактными разноцветными узорами. Люди пустыни не обладали нашей страстью создавать образы самих себя и оставлять их для потомства в камне и в красках.

— Пришли.

Предупреждение Каласади казалось излишним. Перед нами были высокие двойные двери из огромных панелей черного дерева, инкрустированных золотом. Дерево в пустыне — редкость: оно говорило о богатстве калифа более красноречиво, чем золото.

Дворцовые стражи с секирами стояли в нишах по обе стороны, лезвия секир были изощренной формы и отражали свет, падающий из круглых окошек в высоком потолке.

— Хорошо, — сказал я, и тут слова у меня кончились. Я уже бывал в логове льва, но, возможно, с тех пор как в одиночку наткнулся на личную армию Марклоса Ренара, мне не случалось так явно оказаться в руках врага. По крайней мере, в тот раз мои братья были в каких-то сотнях метров и наготове. А теперь я стоял в хорошо охраняемом дворце в чужом городе посреди пустыни, в чужой же стране, на другом континенте. Торговаться мне было нечем, даров я предложить не мог, кроме разве что трюка, которому научился в пустыне. Я не мог сказать, верны ли координаты Каласади, но я точно знал, что дух-Зодчий, Михаэль, не будет сопровождать Марко ко двору.

— Мы подождем здесь. У тебя будет личная аудиенция. — Каласади положил руку мне на плечо. — Не могу сказать, что Ибн Файед — хороший человек, но по крайней мере он человек чести.

Один из наших сопровождающих шагнул вперед и три раза ударил по выпуклости, прикрывавшей створ дверей. Я повернулся к двум матемагам.

— Жаль, это не те три друга, которых, по вашим предсказаниям, я должен был встретить в пустыне.

Калиф тоже сойдет за друга, даже если дружбу он проявит, лишь отпустив меня с миром.

У меня за спиной пришли в движение огромные двери. По шее пробежал ветерок, и я повернулся лицом к своему будущему.

— Удачи, Принц терний, — тихо сказал мне на ухо Юсуф. — Мы с тобой подружились в море, и тебе еще предстоит встретить в пустыне друга. Выбирай хорошенько.

От дверей до трона по шелковой дорожке цвета океана я шел, казалось, целую вечность. В обширной, полной воздуха мраморной пещере тронного зала Ибн Файеда путь между залитыми солнцем участками, словно через свет и тень лесной чащи, идей, фраз, линий обороны, распадался на части, и одна переходила в другую, в то время как мой взгляд покоился на фигуре на троне, сначала далекой, потом все ближе и ближе. По периметру зала большие арочные окна улавливали ветерок, каждое было закрыто ажурными деревянными ставнями искусной работы.

Тронный зал был практически пуст, лишь на помосте наблюдалось оживление. Файед на троне из сикомора, весь в блеске драгоценных камней, по обе стороны — слуги-нубанцы с опахалами из страусиных перьев на длинных шестах. Имперские гвардейцы на самой нижней ступени — десять человек. Огромная дикая кошка на третьей ступени и мускулистый человек, держащий ее на цепи, рядом на корточках, оба явно наготове.

Плана у меня все еще не было. Никакой идеи, которая породила бы поток слов, едва мой рот откроется. Может, стоило сорвать с бедра пистолет Фекслера и начать сеять разрушение. Я сомневался, что это фигурировало в чьих-либо расчетах. Разве что самого Фекслера.

Худой человек в тесном черном одеянии встал с подушки на ступени у трона. Загорелый, возможно, не с рождения, немолодой, впрочем, определить его возраст было невозможно. Как и очень толстые люди, очень худые легко прячут возраст и морщины.

— Ибн Файед, калиф Либы, повелитель Трех Царств, Дарующий Воду, приветствует короля Йорга Ренара в своем скромном обиталище.

Сказано это было на имперском языке без малейшего акцента.

— Большая честь для меня, — сказал я. — Хамада — истинная жемчужина. — И, по правде говоря, стоя здесь, среди тепла и света, я не знал, может ли он вообразить северные замки и города. Что мог увидеть Ибн Файед в больших домах моей страны, холодных, перенаселенных и грязных, во дворцах, где люди проливали кровь за узкие болотистые полоски земли, сплошь в дыму и грязи.

— Калиф интересуется, что привело короля Ренара столь далеко от его королевства, без сопровождения.

«Голос» калифа был начисто лишен выражения, но его взгляд неодобрительно пробежал по моим лохмотьям.

Я смотрел на Ибн Файеда, расположившегося глубоко на троне, воина, несмотря на шелка. Он встретил мой взгляд суровыми черными глазами. Ровесник графа Ганзы, он уже успел поседеть, борода была подстрижена так коротко, что скорее напоминала щетину, белеющую на фоне темной кожи и доходящую до скул.

— Я пришел убить его за неуважение, выказанное моему деду.

Это он понял. На миг его глаза расширились. Переводчику не было нужды шептать у него за троном — он сам уловил смысл.

Моя честность на миг парализовала калифа, а его Голос едва не уселся обратно на подушки. В течение бесконечно долгого мгновения он стоял с отвисшей челюстью, пялясь на меня. Гвардейцы не шелохнулись — они-то слышали лишь бормотание северянина.

Ибн Файед что-то тихо сказал, и худой человек вновь обрел дар речи.

— И вы этого все еще хотите, король Йорг?

— Нет.

Снова бормотание.

— Вы больше не верите, что сможете достичь цели?

— Сомневаюсь, что смогу потом ускользнуть. Думаю, пустыня меня одолеет, — сказал я, и калиф весело хмыкнул. — Еще я вижу вещи в новой перспективе и думаю, что, возможно, имеется третий путь.

— Объясните.

Голос калифа явно знал своего господина достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в поминутных подсказках. Его собранность и сухость убедили меня, что он использовался лишь как посредник, говорящий ровно то, что сказал бы Ибн Файед, если бы потрудился подать голос.

— Придя так близко к источнику нападения на дом моего деда, я удалился от замка Морроу. Даже Лошадиный Берег теперь бесконечно далеко. — Я подумал о лорде Носсаре в его кабинете карт в Элме, о том, как он вновь наносит поблекшие линии на древние карты, выражая притязания, благодаря которым сын Мартена и маленькая девочка лягут в землю. — Я вижу, действия, предпринятые в таком случае, все равно будут действиями честного человека, хотя, если смотреть из замка моего деда, они взывают к справедливости и возмездию. Я вижу, что принц Оррин был прав, когда велел мне отправиться в путь и встретиться с теми, с кем я мог бы развязать войну.

— А если убийство было первым путем, что же тогда представляют собой второй и третий? — спросил Голос.

— Второй путь — это война. Чтобы мой дед обратил богатства своих земель в корабли и разорил берега Либы. — Я не говорил о вторжении. Мавры могли проникнуть на Лошадиный берег, но мне казалось, что земли Африки способны поглотить целые армии, и при этом местным не придется ничего предпринимать, лишь ждать, покуда солнце сделает всю работу. — Третий путь — это заключение союза.

Теперь Файед расхохотался вслух.

— Мой народ правил здесь тысячелетиями.

Его голос был таким сухим, что почти скрипел. Он махнул худому человеку, который продолжал, не смолкая.

— Цепь цивилизаций, что тянется тысячелетиями, не прерываясь. И вот ты приходишь сюда, оборванный, с пустыми руками? Лишь благодаря знаниям Матемы мы признаём в тебе короля. Верно, что обширные земли кажутся на картах маленькими, но в нашем кабинете карт Ренар можно найти лишь после долгих поисков и легко накрыть одним пальцем. — Он сделал соответствующий жест, словно давя мое королевство, как жука. — В то время как Либу едва ли можно накрыть всей ладонью. — Худой человек вытянул пальцы и обратил ладонь ко мне. — В пустыне говорят: «Не тянись за дружбой пустой рукой».

— Сколько заплатит граф Ганза за твое возвращение, мальчик? — каркнул с трона Файед.

Я едва-едва поклонился.

— Моя рука лишь кажется пустой, Ибн Файед. — Я не знал, что отдал бы мой дед, но догадывался, что Файед не удовольствуется деньгами. Даже если я переживу переговоры, вернуться с таким поражением — значит оборвать все связи, которые я наладил в Морроу.

— Тогда что в ней? — спросил Голос.

— Скажите мне, калиф, вам понадобились ваши маги, чтобы узнать о моем приближении?

Голос замялся, услышав вопрос, в резких линиях его лица читался гнев.

— Хамада — это крепость, которой не нужны стены. Дюны может пересечь лишь караван. А все прочее гарантирует, что обо всех, кто путешествует по соляным дорогам, во дворце становится известно задолго до того, как они приблизятся к городу. Становятся известны их имена и происхождение и весь груз до последней фиги в седельном мешке.

— А если вы знали о моем приближении, то знали и о моем компаньоне.

— Марко Онстантос Эвеналин из Золотого Дома, Южное торговое отделение. Флорентинский банкир.

— Он ждет у ваших ворот, калиф. Зачем он здесь?

Голос снова запнулся, ища способ возразить. Когда человек не заботится о том, чтобы сохранить от вас что-то в секрете, вы, очевидно, попали в беду.

— Он пришел опротестовать контракт. Наша выплата старого долга затонула у островов Корсаров. У флорентинцев есть агенты за границей, которые заботятся о денежных операциях, но они говорят, что по условиям договора выплаты не производятся, пока корабли стоят в порту Вито.

— Интересно, — сказал я. — И хотя его визит нежелателен и не поощряется, вы предоставите ему защиту и дипломатические привилегии, полагающиеся кланам согласно имперским законам.

— Да.

— И те давние соглашения давали ему возможность тайком провезти фигу-другую в седельной сумке… Возможно, вам стоит привести его, и тогда я показал бы, что у меня в руке…

Голос не отвечал. Долгое молчание нарушал лишь шелест страусиных перьев; Ибн Файед размышлял. Потом — едва заметный кивок.

— Его вызовут.

Наша аудиенция оказалась менее приватной, чем было заявлено, — и никаких приказов более не прозвучало.

— Интересная у вас кошка, калиф.

Я едва ли искусен в светской болтовне, но нельзя же было вот так просто смотреть друг на друга все те десять минут, пока мы ждали Марко.

— Леопард, — отвечал Голос. — Из внутренних земель.

Долгая пауза. Я правда не умею праздно болтать.

— Так, значит, вы разрушаете все создания Зодчих? Интересно узнать почему.

— Это не тайна. — Голос явно испытывал неловкость. — Прокламации калифа оглашают после молитв по всей Либе уже около года. Эта новая мудрость пришла к нему во сне в конце священного месяца. В День Тысячи Солнц заря была столь яркой, что многие наши предки, умершие в то утро, не разглядели путь в рай. Они прятались в тени машин от этого нечестивого света. Но там они оказались в ловушке — джинны, обитающие на руинах своего прошлого. Мы действуем из милосердия. Мы разбиваем их тюрьмы и выпускаем их, дабы они могли вознестись к своей награде.

Он вещал абсолютно убежденно. Верил он во все это или просто был великим актером, не знаю.

— Давайте надеяться, что эти плененные души понимают, какое милосердие вы на них изливаете, — сказал я. — А чья это была идея? Придумали в Матеме?

— Моя.

Ибн Файед подался вперед с трона, руки его сжались в кулаки.

Далекий глухой звук, потом еще и еще раз. Я оглянулся и увидел, как двери открываются. Марко Онстантос Эвеналин шагнул внутрь, как всегда, в черном, но шляпу держал в руке. Должно быть, его выцепили из очереди вскоре после того, как мы прошли мимо.

Мы все смотрели, как он медленно идет через обширное помещение. У Ибн Файеда действительно был впечатляющий тронный зал. Мне подумалось, что сюда поместилась бы большая часть Логова, а деревни Гуттинг и Малый Гуттинг — так даже целиком.

Наконец Марко поравнялся со мной; впервые со времени нашего знакомства у него был довольный вид. Отсутствие чемодана изменило его, он казался выше и держался горделиво.

— Ибн Файед, калиф Либы, повелитель Трех Царств, Дарующий Воду, приветствует Марко Онстантоса Эвеналина из Золотого Дома, Южное отделение, в своем скромном обиталище.

— И следовало бы, — сказал Марко. — Хотя вежливость не защитит его от последствий его действий.

— Как ты посмел?

Голос, может, и говорил на чужом языке, но сила и тон его речи заставили десять кривых сабель покинуть ножны.

— Неоплаченный долг стоит грубости, Марко? — Я всеми силами старался игнорировать блестящую сталь в полуметре слева от себя — гвардейцы решили, что и я являюсь источником оскорбления. — Судя по всему, калифу есть чем расплатиться.

Я не стал указывать рукой на богатство обстановки, боясь, как бы эту самую руку мне не оттяпали.

— Ты извалялся в невежестве, Йорг Ренар, как свинья в грязи. С радостью увижу, как тебя сожгут.

— Марко! Я думал, мы друзья.

Я силился не улыбнуться, но с актерскими данными у меня плохо.

Он перевел взгляд с меня на трон.

— Ибн Файед, ты приговорен к смерти. Вся Хамада обречена.

В груди Марко возникли две стальных стрелы, торчавших под разными углами. Я не сразу сообразил, что их выпустили из огромных арбалетов, спрятанных на галерее над нами.

Марко пошатнулся вперед и поднял руки.

— Умри.

Он сжал кулак, хрустнули связки. Я вспомнил, как тогда, в холмах, разворачивал скорпиона. На миг он загипнотизировал нас всех, насаженный на стрелы, шляпа упала и закрутилась у его ног. Кулаком ударил по ладони.

И ничего.

Хотя, возможно, свет на секунду стал ярче, словно солнце выглянуло из-за облаков.

Марко ударил кулаком по ладони второй раз.

— Нет!

Он окинул нас диким взглядом, посмотрел на стрелы в груди и рухнул.

— Выгляни из окна, Ибн Файед.

Я показал на запад.

Резкий хлопок — и один из стражей побежал открывать ставни.

Он потянул за потайную веревку, и створки раскрылись, нас ослепил дневной свет. Мы долго стояли и моргали, пытаясь что-то разглядеть в сиянии внешнего мира. И вот оно поднялось, вскипело над дюнами — страшная черно-оранжевая колонна, огонь и ночь, разверстые адские врата, грибом подымающиеся над песками, а надо всем этим, на немыслимой высоте, белый облачный ореол, расширяющийся, обгоняющий пламя.

Обожженная сторона моего лица запульсировала теплом, жаром на грани боли, свет наполнил мои глаза, и огненное облако предстало в эфирной красоте подобием врат, трещиной в мире, ведущей не то на небо, не то в ад.

— До эпицентра взрыва два дня пути на верблюде, — сказал я.

— Не понимаю.

Ибн Файед поднялся с трона.

— Принесите сюда чемодан Марко, — сказал я.

Калиф кивнул. Его голос озвучил приказ.

В ожидании мы не испытывали желания говорить. Даже слуги положили опахала и смотрели. И через пять минут мы увидели, как дюны подымаются, песок взлетает в воздух, раз за разом — бах, бах, бах, быстрее стрелы в полете. Звук обрушился на нас стеной, все ставни сорвало с петель, и плиты мраморного пола покрылись слоем песка в палец толщиной. Потом донесся рокот, глубокий и ужасный.

Каласади и Юсуф вошли в двери, за ними шесть гвардейцев несли чемодан Марко. Если они и стучали, мы этого не услышали.

Они поставили чемодан рядом с телом Марко.

— Вы это проверяли? — спросил Голос.

— Да, — кивнул Каласади. — В любом случае, магия Зодчих не сможет миновать ворота и печати, охраняющие дворец.

— Это н… — Я прикусил язык и похлопал себя по груди. Исчезло! Кольца не было на месте. — Какого черта…

— Я перерезал шнур, когда мы выходили из Матемы, — сказал Юсуф. — Калал остался, чтобы подобрать его с пола.

— Тонкая работа, брат Юсуф. Не знал, что ты вор.

Меня нервировало, что он держал клинок возле моей шеи, но я предполагал, что они заарканили меня еще в тот момент, когда я высадился в порту Кутта.

— Воровство — дело времени, а время можно рассчитать.

Похоже, стыдно ему не было.

Я вспомнил звон колокола, привлекший мое внимание, когда мы покидали башню, и заглушивший другие звуки, в том числе и звяканье упавшего на пол кольца.

— И потом, — продолжал Юсуф, — его бы нашли и отобрали у ворот дворца, что представило бы тебя в дурном свете. Друг не может допустить, чтобы подобное случилось с его другом.

Я пожал плечами. Что еще оставалось делать? В любом случае, они не обнаружили мой пистолет. Возможно, когда они говорили о творениях Зодчих, они имели в виду скорее магические предметы, а не механические, в которых огонь бежит по металлическим жилам.

— Открой его.

Ибн Файед вернулся на трон, переводя взгляд с окна на чемодан и обратно.

Каласади опустился на колени, провел какие-то магические манипуляции с замком, который, как я знал, был весьма мудреным, и открыл крышку.

— Песок?

Калиф подался вперед.


Пустыня научила меня многим вещам. Две из них касались Марко. Пустыня — тихое место, но не безмолвное. Всегда есть ветер, шорох песка, топот ног и жалобы верблюдов. Здесь можно слышать и быть услышанным. Слушая Марко, я заметил, что он скрипит, скрежещет и тикает. Все эти звуки были едва уловимы, но, однажды обнаружив, я мог ясно различить их в любой момент — звуки, напоминающие работу шестеренок в моих часах.

Обнаружив эту странность, я понял, что слежу за Марко Онстантосом Эвеналином, белым человеком в черном костюме, потеющим, но не знающим усталости, до странности неприспособленным ко всему, кроме сухости конторских книг, теплых рукопожатий и личных связей.

Вторую вещь я узнал ночью, глядя на бесконечность звезд. Я заметил, что они мерцают. Разумеется, так и должно быть. Но в мертвой ночной тишине, когда песок остыл и стало так холодно, что я плотно завернулся в одеяло, мне показалось, что звезды над верблюдом Марко мерцают слишком ярко. И я вспомнил жаркое марево над холмами Иберико и глаз, окруженный ожогом, который оставил мне Гог вместо благодарности. Это марево предупреждало о тайных кострах.

Неделю спустя, глубокой ночью, в двух днях пути до Хамады, я вылез из-под одеяла. Га'тари привыкли, что люди покидают караван, дабы оросить песок. На Окраине мы выкапывали канаву, чтобы не блуждать среди трещин и населяющих их ужасов, но в пустыне можно найти тихое место среди дюн. Куда реже бывало, что с собой уводили и верблюда, а я вел даже не своего, а верблюда Марко. Возможно, они думали, что я городской парень и слишком долго был лишен женского общества, в результате чего польстился на качающийся впереди верблюжий зад. Может, решили, что я хочу обокрасть банкира. В любом случае, он им не нравился, а мое золото — очень даже.

Зашел я недалеко. В ложбине между двух белеющих в лунном свете дюн я поднял чемодан с верблюжьей спины и принялся ковырять мудреный замок тонкими отмычками, сохранившимися со времен странствий с братьями. Когда на пути попадается замок, едва ли хочется возиться с чем-то похитрее топора, но замки всегда зачаровывали меня, и я позаимствовал несколько приемов у товарищей по банде, которых потом сгубили дела менее кровавые, чем мои. Я работал тихо, под покровом песчаной завесы, на ощупь.

Наконец чемодан открылся. Я вырыл в песке могилу, точнее, углубление — в дюнах трудно выкопать большую яму, это все равно что копать воду. Я с трудом перевернул чемодан набок. Кольцо ясно говорило, что всего лишь частичка механизма создавала образ Михаэля. Оставалось удивляться, какое тяжелое все остальное, и смотреть, как над ним поднимаются едва различимые язычки пламени.

Я решил, что содержимое будет довольно легко извлечь. Явно не руки древних обтянули раму акульей кожей и выложили нутро деревянными панелями. Марко хотел иметь возможность легко трансформировать внутреннее устройство чемодана, чтобы при необходимости спрятать груз.

Я поднял крышку и потянул, чемодан раскрылся и упал в яму… ну, скажем так, в углубление. Я немного повозился, пустил в ход нож пару раз, тряс и пыхтел так, что встревожил верблюда, и наконец вытряхнул содержимое из чемодана. Украденной пластиной я навалил песок поверх прямоугольного блока из серебряной стали и пластика. Машина раз зажужжала — и стихла.

Аккуратно прикрыв все песком, я заполнил им же чемодан. Полчаса спустя, потный, с пересохшим ртом, я едва не убился, снова взваливая эту тяжесть на спину верблюду.


— Откуда ты знал, что духи Зодчих не решат попросту взорвать машину, пока ты будешь ее закапывать? — спросил Каласади.

— А как они догадались бы, что происходит? И потом, подобные вещи бесценны, их невозможно восстановить. Они бы не стали уничтожать машину, если бы не исчезла последняя надежда вернуть ее, — сказал я.

— А почему они позволили банкиру взорвать машину, ведь она была недостаточно близко к дворцу, чтобы уничтожить Ибн Файеда? — спросил Юсуф.

— Я точно не был уверен, что они это сделают, — сказал я. — Однако кажется, что духи Зодчих видят меньше, чем можно подумать, особенно в пустыне и при условии, что их труды обречены на уничтожение. Наверняка они позволили Марко действовать в их интересах. Даже зная, где машина, они не могли с точностью определить, появился ли калиф в радиусе досягаемости. Или, возможно, они считали, что взрыв будет более разрушительным.

— Более?

Голос глубоко вздохнул.

Я пожал плечами.

— В любом случае, Марко мог не тащить чемодан в тронный зал или во дворец, чтобы осуществить задуманное. У него была возможность уничтожить Хамаду с расстояния мили, не покидая дюны. Была ли его бравада перед троном продиктована Зодчими или он сам решил, что покинет мир именно так, не знаю.

— Зодчие бросали свои Солнца на другой конец мира на языках пламени, и где те горели, целые страны оказались испепелены, — сказал Каласади. — Зачем было одному несчастному банкиру тащить оружие на верблюде?

— Тысячу лет спустя работает далеко не все. — Я закрыл чемодан и сел на крышку. — Ракеты и самое грозное их оружие израсходованы и бесполезны. Только пусковые кнопки сохранились… искры, что зажигали Солнца, если хотите. Их нужно переместить в город, который подлежит разрушению.

— А это их месть за мое… — Ибн Файед словно состарился, руки его дрожали. — Я был слишком горд. Ради своего народа я…

— Вы можете встать во главе очереди, калиф, но думаю, что дело в чем-то большем. Он называл себя Михаэлем. Может, неслучайно его зовут так же, как архангела, полководца армии Бога. У Зодчих есть заботы поважнее одного пустынного правителя, уничтожающего найденные в дюнах машины. Кто-то из них собирается покончить со всеми нами. Хамада была лишь моделью для демонстрации.

— Повезло, что ты именно сейчас прибыл на наши берега, король Йорг, — поклонился Каласади.

— Разве ж повезло, маг? — Я пытался заглянуть ему в глаза, но он опустил голову. — Ты знал, что духи Зодчих готовят какое-то нападение. Ты думал, я в этом замешан… и допустил меня во дворец калифа, пусть и обезвредив предварительно. И, возможно, на меня указывала чья-то еще рука, работавшая над расчетом времени, которым вы вроде так гордитесь…

Я подумал, что Фекслер играл со мной, толкал туда-сюда по своей доске, аккуратно, то и дело подмигивая красным огоньком сквозь стальное кольцо. Задержал ли он Марко или поторопил его, чтобы мы вместе прибыли в порт Альбус? Был ли я агентом Фекслера в каком-то состязании с Михаэлем — со всей его кликой?

— Объясни мне, — сказал Ибн Файед, — почему этот убийца так рисковал лишь затем, чтобы раскрыть мне свой замысел перед тем, как мы все умрем? Если бы мои арбалетчики не догадались не целить ему прямо в сердце, он бы умер, не подпалив… — его взгляд вернулся к окну, — это.

— Не думаю, что был риск его провала.

— Но он умер сразу после завершения своей миссии, — сказал Ибн Файед, взгляд его был ясным и острым под кустистыми седыми бровями.

— О, Марко не умер, — сказал я. — Верно, Марко?

Голова современного поднялась, пугающе быстро, словно распрямилась согнутая полоса металла, в глазах его горела жажда убийства.

— Я не уверен, что он вообще когда-то был живым. — Я шагнул назад, не обнажая меч, дабы излишне ретивые лучники не пробили и мою грудь стрелами.

Марко поднялся на ноги несколькими быстрыми резкими движениями. Он выдернул стрелы из тела и бросил на пол, кровь испачкала их, но не стекала. Имперская гвардия снова обнажила сабли.

— Ты всего лишь хотел услышать, как тебя обманули, верно, Марко? Прежде чем улучить момент и завершить работу.

Он проигнорировал меня и бросился к калифу, не заботясь о преграждающих ему путь стражах. Замелькали клинки, заскребли по засыпанному песком полу ноги, хлынула кровь, полетели куски плоти, и Марко оказался в метре от Ибн Файеда, когда гвардейцы тяжестью своих тел придавили его к земле. Он бился все с той же пугающей скоростью, с которой поднял голову, пальцы рвали мышцы и жир, разбрасывая взрослых мужчин, как детишек. Мечи изрубили его черное одеяние в лохмотья, но под окровавленной плотью блестел металл — медь и серебряная сталь. Его движения сопровождались скрежетом и щелчками, слышными сквозь крики, звон стали и вой леопарда. Раздавался механический скрежет, когда пальцы смыкались на шеях с безжалостной мощью тисков.

Люди умирали. Марко снова поднялся. Ибн Файед и его Голос переместились в укрытие за троном, когда Марко встал на третью ступеньку, кровь текла по камню красными ручейками. Раненые гвардейцы хватали его за ноги, пытались повалить его, как дерево. Перед троном замерли леопард и его укротитель. Кошка, которая только что рвалась с цепей, пытаясь напасть, теперь сидела, прижав уши. Умное животное.

Набежали еще гвардейцы, и все новые показывались из дверей, но это оставалось лишь вопросом времени. У Марко времени было достаточно, чтобы добиться своей цели, у них — нет. Он мог убить калифа, прежде чем они бы его остановили.

Я поднялся на три ступени, осторожно ступая в крови, и выхватил из-под одежды пистолет. Приставил дуло к его бледному черепу и выпустил четыре пули в механизм, служивший ему мозгом.

Он упал, корчась, среди раненых и убитых, эхо последнего выстрела висело в воздухе.

Я поднял пистолет.

— Старая технология, — я нацелил его в Марко. — Новая технология. Можешь заменить печати, Каласади. — Я крутанул пистолет на пальце и поймал в ладонь, показывая Ибн Файеду. — Вот, калиф, — вот что у меня в руке.

36

Пятью годами ранее


Ибн Файед повелел установить серебряный трон ступенью ниже вершины помоста и, когда я вернулся ко двору, чистый и освежившийся, одетый в шелка, с тяжелой золотой цепью, он велел мне сесть там.

— Печальные времена: духи наших предков пришли забрать наши жизни.

Теперь он говорил со мной сам, медленно, словно выуживая слова из пыльных уголков памяти.

— Они не в согласии друг с другом, эти духи. Там бушует своего рода война, в глубине их машин. Но едва ли кто-то из Зодчих расположен к нам. Даже наши спасители готовы нас поработить, — сказал я.

— Тогда присоединишься ко мне? Давай откопаем и уничтожим то, что от них осталось, начнем новую эру, свободную от призраков прошлого.

В голосе Ибн Файеда звучало скорее любопытство, чем энтузиазм.

— Один мудрый человек сказал мне, что история не остановит нас от повторения наших ошибок, но хотя бы научит испытывать стыд за них. — Я вспомнил улыбку Лундиста, когда он сказал это, веселую и печальную одновременно. — Будете отстаивать свои права на Конгрессии, Ибн Файед?

— Ехать туда глупо. Самое удобное место для духов, чтобы уничтожить нас. Можем ли мы доверить Золотой Гвардии удерживать агентов вроде этого банкира в нескольких милях от Золотых Ворот?

Я прикрыл пальцами рот, чтобы спрятать смех.

— Калиф, я готов биться об заклад, что последний император, все его предки и вся Конгрессия управляли машиной более мощной, чем та, которую Марко принес в Хамаду. Духи Зодчих хотели знать, что они в любой момент смогут уничтожить Империю. То, что они не сделали этого, говорит, что клан Михаэля еще не подчинил всю их братию себе и у них нет неограниченного доступа к подобному оружию.

Если духи когда-либо объединятся в достаточной степени, чтобы уничтожить Вьену, безопасных мест не останется. Марко просто не повезло, ну и другие духи вмешались. Теперь я был уверен, что Фекслер натравил меня на современного, или механического солдата, или кем там еще был Марко.

— А когда ты отправишься на Конгрессию, Йорг, за кого ты отдашь голос?

Ибн Файед любезно допустил, что единственный голос может иметь вес.

— Разумеется, за себя, — ухмыльнулся я, и шрамы натянулись. — А вы, калиф?

— Оррин из Арроу — хороший человек, — сказал он. — Возможно, время пришло как раз для него.

— Не будет ли вам мешать император? Разве не лучше свободно править пустыней?

Ибн Файед покачал головой и хрипло рассмеялся.

— Я живу на самой границе Священной Империи. К югу, так же далеко, как отсюда до Вьены, правит другой император, император Цераны, и его владения достигают моих границ и столь же обширны, как наша Разрушенная Империя в свои лучшие времена. Скоро, не при моей жизни, но совершенно точно до того, как мой внук воссядет на этот трон, церане и союзные им племена выйдут из пустыни и поглотят Либу. Так и случится, если кто-то не будет коронован во Вьене и не восстановит наше могущество.


Я провел месяц в пустынном городе и узнал все местные обычаи, насколько смог. Несколько недель я учился в Матеме и даже немного пособирал их дверь. Каласади вернул мне кольцо при условии, что оно не будет пронесено во дворец и покинет Либу вместе со мной.

Однажды вечером я сидел в башне Матемы, один, в комнате без окон, на полу, за дверью, отмеченной буквой «эпсилон». Простая глиняная лампа освещала книгу передо мной — бесконечные уравнения. У меня есть способности к математике, но нет ни малейшей тяги к ней. Я видел, как формула вызвала слезы на глазах у Калала своей элегантностью и красотой симметрии. Я понял формулу — или решил, что понял, но она меня не тронула. Какая бы поэзия ни была заключена в подобных вещах, я глух к ней.

На столе рядом с книгой лежало кольцо, блестящий инертный после взрыва или вмешательства Каласади кусочек металла, хотя он сказал, что они ничего с ним не сделали. Я зевнул и захлопнул книгу, так что пламя задрожало, а кольцо заплясало, как раскрученная монетка при последних оборотах. Но, в отличие от монетки, кольцо продолжало вращаться. Я загипнотизированно следил за ним.

— Йорг?

Над кольцом появился образ Фекслера, как всегда, белый, полупрозрачный. Если Зодчие поставили перед собой задачу воссоздать духов по детским сказкам, они не могли справиться с ней лучше.

— Кто тут?

Он сосредоточился на мне, и его образ стал четче.

— Ты меня не видишь?

— Вижу.

— Тогда ты меня узнаёшь, Фекслер Брюс.

Я положил ладонь на книгу.

— Здесь сказано, что предсказание отклоняется от правды. Чем более далекое предсказывается, тем больше зазор. Разумеется, все это щедро приправлено статистикой, но сама идея понятна. Ты — предсказание. Я сомневаюсь, что ты похож на человека, смерть которого я видел.

— Неправда, — сказал Фекслер. — У меня есть исходные данные. Мне не нужно полагаться на блекнущие воспоминания. Фекслер Брюс живет во мне так же ясно, как всегда.

Я покачал головой, глядя на него. Тени плясали повсюду, но его не касались. На мне, на стенах и потолке, лишь не на Фекслере, освещенном собственным светом.

— Ты не вырастешь, если будешь постоянно определяться этим набором застывших моментов, к которым неизменно возвращаешься. А если не можешь расти, то и не живешь. Так что либо ты Фекслер и мертв, либо ты жив, но кто-то другой. Что-то другое.

— Ты уверен, что мы говорим обо мне?

Фекслер поднял бровь — очень по-человечески.

— А-а… — Оно сомкнулось на мне железными челюстями. Худшие ловушки мы расставляем себе сами. Все эти годы я видел себя, и для этого было нужно всего-то — сеть слов. Я мог рассчитывать на то, что кратковременная игра страстей привязывает меня к прошлому. Карета и тернии. Молот и пылающий Джастис. Нож отца, торчащий у меня из груди. И в медной коробочке у бедра, возможно, еще один. — Раньше ты мне нравился больше, Фекслер. Зачем ты здесь?

— Я пришел узнать твои планы.

— Ты недостаточно присматриваешь за мной, чтобы знать их?

— Я был… занят в другом месте.

— Вьена зовет меня, — сказал я. — Хочу сесть на корабль и добраться до Золотых Ворот. Возможно, назад я вернусь быстрее, чем ехал сюда. И потом, я помню увиденное в лихорадочном сне, то, как ты попросил меня отправиться туда, что-то про трон и мое кольцо видения, только ты называл его как-то иначе: кольцо контроля? Это реальное воспоминание?

— Это реальное воспоминание, но сейчас я не буду о нем говорить. Возможно, другие слушают. Поезжай во Вьену, это будет тебе полезно.

Я откинулся назад, пробежал глазами по книгам на полках — от иола до потолка.

— Эти матемаги, они — поборники возвращения нам цивилизации, Фекслер? Начало нового понимания, чтобы мы могли починить построенное Зодчими.

— Одно из нескольких таких начал. — Он кивнул.

— Я смотрел записи, клочки, оставшиеся с твоего времени. Почти ничего не записывали…

— Записывали в машины, в их память. У тебя просто нет возможности прочесть это.

Фекслер тоже осмотрел книги, словно ему были нужны глаза, чтобы видеть их. Очередной обман, нет сомнения.

— Я видел эти клочки, и там ни слова о небе и аде, о жизни после смерти, о церквях и мечетях или других местах поклонения.

Фекслер посмотрел на меня сверху вниз, паря в полуметре над столом, его голова почти касалась потолка.

— Немногие из нас интересовались религией. У нас были ответы, которые не требовали веры.

— Но я говорил с ангелом. — Я нахмурился. — По крайней мере, я так думаю. И, чтоб его, я забрался в мертвые земли, охотясь за частицами людских душ. Как ты можешь…

— Для умного мальчика ты иногда бываешь очень глуп, Йорг.

Что-то в его голосе смутно напоминало того ангела, вечного, терпеливого.

— Что? — Я сказал это слишком громко. Я скор на гнев и из-за этого оказываюсь в дураках чаще, чем можно предположить.

— Нашим величайшим трудом было изменить роль наблюдателя. Мы вложили власть в руки людей, прямо в их руки. Оказалось, слишком большую власть. Если чистая сила воли человека, сила воли правильного человека может вызвать огонь из пустоты, разделить воды, обратить камень в прах, повелевать ветрами, на что тогда способны несконцентрированные желания и ожидания миллионов?

— Ты…

— После жизни ты получаешь то, что ожидаешь, то, чего ожидают миллионы вокруг, что творит легенды, бесконечно пересказываемые и разрастающиеся. В этом месте среди песков они создали себе другой рай и другие пути к нему, и темные, и светлые. Все это сфабриковано, наложено на реальность, в которой жил мой народ. Что бы ни ждало человека после смерти в те времена, оно не упоминалось в наших вычислениях. Наши священники, когда было кому их слушать, описывали что-то более утонченное, глубокое и удивительное, чем мешанина средневековых предрассудков, на которую опирается ваш народ.

— Мы это создали? — Это казалось невозможным. — Мы построили небеса и ад?

— О да. Если ваши священники когда-нибудь обнаружат, какая власть сосредоточена у них в руках волею их паствы… Вообще-то лучше пусть этого не случится, а то каждое слово о геенне огненной, о последнем суде и чертях с вилами станет истиной и придет со всех сторон. Почему, ты думаешь, мы так старались усилить ненависть церкви к «магии» и соответствующим практикам?

К сожалению, я ему верил. Это было похоже на правду. Не делая паузу, я схватил книгу с вычислениями и бросил ее на кольцо. Образ Фекслера исчез, как пятно света, если закрыть ладонью его источник. Больше истины за один присест мне не вынести.


Каласади и Юсуф явились на окраину Хамады, чтобы проводить меня в пустыню. Я попрощался с Ибн Файедом в прохладе его тронного зала, принял в дар золото, алмазы, янтарь и пряность под названием «гвоздика» в дорогу. «Всегда есть боль», — сказал он, вкладывая ее мне в ладонь.

Омаль ждал с верблюдами, всего их было десять, трое высоких и белых — подарок калифа — хороших производителей благородного происхождения, но для меня таких же буйных, нелепых и зловонных, как и остальные. Кроме Омаля, у нас было трое погонщиков и охрана из пяти га'тари.

— Спокойного пути, король Йорг, — поклонился Каласади, приложив ладонь к животу.

— Не в этот раз.

Я усмехнулся и слегка наклонил голову.

— В следующий раз погостишь у меня, познакомишься с моей женой, узнаешь, что мне приходится терпеть, — улыбнулся Юсуф.

— В следующий раз погощу. — Я развернулся, но помедлил. — А принц Оррин? Разве ваши предсказания не велят вам избавиться от меня, чтобы расчистить ему путь?

Я похолодел, представив, что девять человек, сопровождающих меня, получили приказ закопать мой труп в дюнах. Улыбка Юсуфа стала несколько напряженной, и он обменялся смущенными взглядами с Каласади. Старший матемаг переплел пальцы и поднял ладони к подбородку.

— Наши проекции показывают: нет существенной вероятности, что вы помешаете принцу Оррину, король Йорг. Мы избавлены от необходимости предпочесть одного многим или наоборот.

— Если он приедет в Ренар, Йорг, не вставай у него на пути. — В голосе Юсуфа послышалась мольба. — Это будет неразумно.

— Хорошо. — Это признание, конечно, спасло меня от конфликта с матемагами, но несколько озадачило. — Тогда ладно.

И я сел на верблюда.

37 ИСТОРИЯ ЧЕЛЛЫ

Керес пробудила странное хрупкое чувство. Карета скрипела, как суставы старика, и все, чего Челла касалась, было шершавым, бесцветным и настолько сухим, что вытягивало влагу из кожи.

— Она найдет обратную дорогу к Мертвому Королю.

Челла отвернулась от дороги, Кай держался у ее плеча.

Нежить пойдет по