КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420148 томов
Объем библиотеки - 568 Гб.
Всего авторов - 200549
Пользователей - 95500

Впечатления

кирилл789 про Стриковская: Купчиха (Любовная фантастика)

потрясающе.)

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
каркуша про Гончарова: Маруся-2. Попасть - не напасть (Фэнтези)

Интриги, расследования, тайны! А главное - абсолютно непонятно, чем же все закончится...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: На Пороге Дома (Фэнтези)

написана в 2014 году, значит пятой книги не будет, жаль.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Мир драконов (СИ) (Фэнтези)

ой, как мне эти идеи рабства не нравятся, увы. хорошо, что вовремя герои взяли свои судьбы в свои руки.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Стать Собой (СИ) (Фэнтези)

приключенчески.)
прекрасный автор.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Воплощение (СИ) (Фэнтези)

класс. других слов нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Детство, опалённое войной (fb2)

- Детство, опалённое войной (и.с. Дети войны) 542 Кб, 131с. (скачать fb2) - Александр Витальевич Камянчук - Владимир Константинович Вепрев

Настройки текста:



Детство, опалённое войной

Предисловие

С благодарностью отмечаем

помощь при создании книги

«Детство, опалённое войной»

А.В. Вепрева, Д.А. Елохина,

А.И. Какшиной, Г.И. Мосуновой,

О.М. Нестеровой, А.Н. Томшина

Дети войны рано вступили во взрослую жизнь. Вынесли на плечах военное лихолетье, пережили страх репрессий, бомбежек и оккупации, голод и холод, горькое сиротство, скитание по чужим квартирам и детским домам. Поколение мальчишек и девчонок много сделало для страны и своей малой Родины — земли ирбитской. Они, эти дети, в свои отроческие годы наравне со взрослыми стояли у станков мотоциклетного завода, у стекловаренных печей стекольного, в жару, дождь и холод не разгибали спины на колхозных полях. Они приближали великую Победу, поднимали из руин нашу Родину — и сегодня достойны уважения и заботы государства.

Во времена репрессий, в ходе жестокостей и насилия минувшей войны вместе с горем впитывали они сострадание к людям, ненависть к врагу, любовь к Родине, становились настоящими патриотами и никогда не стыдились этого слова…

В огне войны ковалась несгибаемая дружба народов Советского Союза, когда стар и млад, русский и украинец, туркмен и узбек жили под лозунгом «Всё для фронта! Всё для победы!». Вся жизнь детей этого поколения — беспримерный подвиг. Они рвались на фронт, вставали в окопах рядом с солдатами, шли непроходимыми тропами с обозами партизан, взрывали фашистские склады боеприпасов, пускали под откос немецкие поезда. А сколько их трудилось на заводах и фабриках, на элеваторах, на тракторах и жатках?

Им по праву принадлежит весомая часть великой Победы и как минимум наша благодарность и признательность за искореженное детство и раннюю седину. Это им, повзрослевшим, пришлось восстанавливать разрушенное войной народное хозяйство, поднимать целину, восстанавливать мосты и железные дороги.

Сегодня им за семьдесят… А тогда, после войны, им всё было по плечу: создание атомных реакторов и строительство электростанций, освоение Севера и необъятной Сибири. Мощь и слава Советского Союза создавались трудом людей военного поколения.

Многие дети войны, а в стране их около 14 миллионов, живут в настоящей бедности — на пенсию от пяти до семи тысяч рублей в месяц. Это те самые люди, которых лишили детства, у которых отцы сгинули в военном лихолетье, а матери умерли с голоду. Их родители сохранили свободу страны ценой своей жизни, не щадили себя, но свято верили, что страна, случись непоправимое, позаботится о их детях.

Развал государственной системы СССР породил развал политики, экономики, идеологии, человеческих отношений.

Все прошлое отметается: история, трудовые подвиги и достижения, а вместе с этим и люди, которые своим трудом писали эту историю.

Старикам — «детям войны» нет места во вновь создаваемом обществе потребления. Их разум и воспитание не позволяют им туда войти: честность, порядочность, романтизм вдруг стали атавизмами — пережитками прошлого.

Поэт Олег Тимерман пишет:

Проштампованный «Юнкерсом»
В горемычном году,
Я остался без юности,
Сознавая беду.
Над обломками прошлого,
Сквозь неистовый гул
Я из детства роскошного
Прямо в зрелость шагнул.
Не канюча, не айкая,
Не ругая удел,
На морозе фуфайкою,
Как кольчугой, скрипел.
На заводе растерзанном
Выпекал кирпичи.
Были руки железными,
Было слово «молчи».

У поколения детей войны не осталось времени ждать. Болезни, нравственные и душевные травмы от пережитого в детские годы, ранний, тяжелый труд дают о себе знать. Они потихоньку уходят, навсегда.

Совет Ирбитского отделения Свердловской региональной общественной организации «Дети войны» обратился к владельцам торговых предприятий города с просьбой о социальной поддержке в виде скидок на некоторые товары и продукты. Предприниматели, руководители предприятий отнеслись с пониманием и просьбу поддержали. Членам отделения выданы дисконтные карты с символикой организации «Дети войны» — документ на получение скидок. Выпущены значки и медали «Дети войны».

На собраниях, конференциях неоднократно принимались обращения поколения детей войны к губернатору Свердловской области, Законодательному Собранию и главам муниципальных образований города и района. Направлены наказы народным избранникам России с требованием о принятии Федерального закона «О детях войны».

Следует отметить, что в 2012 году в законодательное собрание Свердловской области было направлено девять законопроектов, касающихся предоставления мер социальной поддержки детям войны. Все они были отклонены.

Свердловская область — богатейший природный край с развитой санаторной и лечебной структурой, где ежегодно могли бы отдыхать и лечиться дети войны.

Дети войны остро нуждаются в государственной поддержке в связи с тем, что:

— у многих из них скромные, небольшие пенсии, которые не покрывают высокие платежи за жилье, электроэнергию. После оплаты коммунальных услуг у детей войны не остается средств на покупку лекарств, чтобы поддерживать утраченное в военные годы здоровье;

— дети войны имеют трудовой стаж более 30–40 лет, однако многие из них не могут получить звание «Ветеран труда», так как для оформления этого статуса необходимо иметь правительственные награды. Но нужно понимать, что в пору восстановления разрушенного войной народного хозяйства отнюдь не грамоты и дипломы являлись мерилом преданности Родине, а титанический, непосильный труд;

— Правительство Российской Федерации сознательно ставит в неравное положение тех детей войны, у кого родители погибли на фронте, и тех, у которых родители вернулись инвалидами или пропали без вести. Какая-либо сегрегация по отношению к детям войны преступна!

Реалии сегодняшнего дня — бесправие людей труда, социальная несправедливость, безработица, нищета, платная медицина.

В период с 2004 по 2013 годы депутатами Государственной думы Российской Федерации в порядке законодательной инициативы внесено на рассмотрение Государственной думы РФ одиннадцать законопроектов, касающихся установления статуса «дети войны» либо отнесения лиц, родившихся в 1923–1945 годах, к категории ветеранов войны. Все проекты отклонены в ноябре 2013 года.

Но есть и исключения. Благодаря настойчивости депутатов, приняты законы о детях войны в Волгоградской, Белгородской и Амурской областях. В 2014 году в Санкт-Петербурге признали категорию граждан «дети войны» и ввели ежемесячную надбавку к пенсии. Установлены определенные льготы в Волгоградской, Новосибирской, Самарской, Тверской, Тульской, Ульяновской, Ярославской областях, в Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах.

Ирбитское отделение Свердловской региональной общероссийской общественной организации «Дети войны» насчитывает свыше 980 человек. Избранным Советом проводится посильная работа по оказанию помощи детям войны, работает общественная приемная депутата Ирбитской городской думы Александра Витальевича Камянчука, в которую ежемесячно обращается более 20 человек, большая половина из них — дети войны. Ни одно обращение не остается без должного внимания и реальной помощи.

Первого февраля этого года по всей стране прокатилась Всероссийская акция «Детям войны — достойную жизнь!». Ирбитчане поддержали эту акцию и высказали свою позицию в документах «О социальных льготах детям войны», «Об ограничении роста тарифов ЖКХ».


Будем жить…

Часть I УРАЛЬСКИЕ ПОДРАНКИ Воспоминания. Размышления. Боль

Украденное детство Из воспоминаний Людмилы Федоровны Князевой

Я, Князева Людмила Федоровна (в девичестве Дубских), родилась 27 сентября 1938 года в выселках Пролетарка Дубского сельского совета, в большой дружной крестьянской семье. Детей было шестеро.

Выселки Пролетарка располагались в живописном месте рядом с лесом, богатым ягодами и грибами. В Пролетарке не было ни электрического освещения, ни радио, единственное развлечение — балалайка, под которую пели песни и танцевали.

Сейчас выселок не существует — все жители разъехались.

В самом начале войны на фронт призвали моего отца Федора Ивановича Дубских, 1903 года рождения. В 1942 году в возрасте 17 лет ушел на фронт старший брат Николай. Отец и сын шли одной фронтовой дорогой.

Мать, Анна Евграфовна Дубских, осталась одна с четырьмя детьми. Семья голодала. Летом приходилось есть щавель, дикий полевой лук, ягоды черемухи — из них пекли пирожки и лепешки. Весной собирали мороженую картошку, доставая ее из-под талой воды. Из картошки пекли оладьи, и они казались самыми вкусными на свете. Хлеб стряпали из тертого картофеля и сушеных головок молотого клевера, добавляя в это месиво щепотку муки.

Мне приходилось через день тереть эту сырую картошку, правую руку в кровь истирала, было больно, но что поделаешь — надо! Картофель был основной едой — вареный, жареный, печеный. «Печенки» — это такое лакомство! Изобилия картошки не было никогда: во-первых, нужно было сдать налог, во-вторых, запасти на семена, и лишь оставшееся шло на еду. Зачастую для посадки оставляли срезки верхушек клубня, хранились они в подвале, пересыпанные золой.

С раннего детства, еще до школы (учились с восьми лет), я начала работать — на прополке зерновых, на сенокосе, когда стала постарше — возила копны, подскребала сено.

В 1943 году пришла похоронка на отца. Он воевал сержантом в 48-м гвардейском артиллерийском полку 233-й стрелковой дивизии. Погиб в бою на Украинском фронте. При переправе через Днепр отец был ранен в голову и умер в госпитале. Он похоронен в братской могиле близ села Потоки Кременчугского района Полтавской области. В 2010 году вместе с сестрой Тамарой мы побывали на могиле отца.

Средний брат Александр был мобилизован на учебу в ФЗО (фабрично-заводское обучение), по окончании, будучи подростком, работал на стекольном заводе. Сестра Маргарита в 14-летнем возрасте шила обмундирование для солдат на швейной фабрике. Младший брат Анатолий учился в ремесленном училище, мечтая поскорее получить рабочую профессию и помогать фронту. Мать, чтобы прокормить семью, изнемогая работала на ферме утром и вечером, а днем — на покосе.


В первый класс я пошла в 1946 году в дубскую начальную школу. Осенью нас отправляли в поле собирать колоски, так как каждое зернышко кормило людей и солдат. В 1950 году, после окончания начальной школы, пошла учиться в семилетнюю киргинскую школу. В деревню Киргу ходили пешком, особенно трудно становилось весной. Нужно было переправляться через полноводную реку Ница на лодках, которые часто протекали, и мы вычерпывали воду.

В 1953 году в седьмом классе нас приняли в комсомол. Принимали в райкоме ВЛКСМ в городе Ирбите. Туда мы шли пешком из Кирги. Очень волновались, а когда приняли — так радовались, что обратно 14 километров шли, не чувствуя усталости, с высоко поднятой головой.

Учились с желанием, много читали книг, были все на равных. Одевались плохо: ватные фуфайки, шали, валенки зимой. Мы, дети войны, почти все были без отцов, жили в интернате, питались тем, что приносили из дома. Школьного питания не было. Летом работали в колхозе, собирали ягоды смородины, малины. Рядом была пасека, пчелы нас больно жалили. А мы стремились собрать как можно больше ягод, затем их взвешивали и отправляли в город на продажу.

После семилетней школы я закончила ирбитскую среднюю школу № 10. Поступила в сельскохозяйственный техникум. Там нас обучали не только науке, но и сельскому труду. Учили, как выращивать рассаду овощных культур, собирать урожай помидор, картофеля, работать в саду — белить и окапывать садовые деревья.

По окончании Сарапульского техникума направили работать в колхоз им. Кирова Ирбитского района главным агрономом. Вскоре меня избрали секретарем комсомольской организации и членом обкома комсомола. Работы добавилось, появилась семья. Вместе с мужем Владимиром Николаевичем Князевым ходили на комсомольские собрания, субботники, занимались спортом и художественной самодеятельностью.


Владимир Николаевич родился в 1938 году в деревне Новгородовой Ирбитского района. В 1940 году умерла его мать Устинья Кириковна, а отец погиб на фронте. Владимир с братом Геннадием воспитывались у родственников. Их детство было очень тяжелым, голодным. Но дети росли дружными, катались зимой на санках и лыжах, которые мастерили сами. Летом играли в лапту, в военные игры.

Несмотря на трудности, Владимир окончил семь классов в малоречкаловской школе. Работал разнорабочим в колхозе. После службы в армии, в ракетных войсках, вернулся в родной колхоз и стал работать шофером. В 1998 году вышел на заслуженный отдых.


В 1965 году меня пригласили на работу в малоречкаловскую школу учителем химии и биологии. Училась заочно в Свердловском сельскохозяйственном институте, который окончила в 1970 году. Вступила в ряды Коммунистической партии Советского Союза, чем и горжусь. Избрали секретарем первичной партийной организации колхоза. Работала до 2002 года учителем дополнительного образования в новгородовской школе. Создала пионерскую организацию, которая и в настоящее время работает.

Вместе с мужем воспитали двоих сыновей. Сейчас у нас уже взрослые внуки, прекрасные две внучки закончили школу с серебряными медалями, получили высшее образование. С мужем мы прожили 53 года. Награждены медалями «Совет да любовь».

Неоднократно избиралась депутатом сельского и районного советов. Была членом ревкомиссии в райкоме КПСС 16 лет, работала инструктором райкома партии. За все годы трудовой и общественной работы получила 60 грамот, дипломов, благодарственных писем от областного и районного управлений народного образования, райкомов партии и ЦК ВЛКСМ, занесена на районную Доску почета активистов ветеранского движения. Ветеран труда, почетный гражданин Новгородского сельского совета, заместитель председателя Ирбитского Совета СР ООО «Дети войны».

Награждена знаком «Победитель социалистического соревнования»; медалью в честь 60-летия Победы в Великой Отечественной войне; медалью 90-летия ВЛКСМ. В честь 95-летия комсомола — памятной медалью «140 лет со дня рождения В.И. Ленина»; медалью «Дети войны»; знаком «Почетный пионервожатый».

Увлекаюсь цветоводством, огородничеством, в своем дендрарии собрала редкие декоративные растения. Занимали с мужем призовые места в области, районе, Новгородовском сельском совете в конкурсах «Лучшая усадьба».


Успевали учиться, работать
И детей успевали рожать,
Их кормить, учить и воспитывать,
В жизнь большую потом провожать.
Повзрослели мы, постарели,
Дети, внуки и правнуки есть —
Только наше военное детство
До сих пор всегда с нами здесь.

Жизнь во имя жизни Воспоминания Светланы Афанасьевны Деминой

Я родилась в июле 1936 года в Ирбите. Моя мама познакомилась с отцом на учебных курсах рабфака. После окончания она уехала учиться в Пермь в педагогический институт на ускоренный факультет математики, а отца призвали в армию. Служил он на Дальнем Востоке и при пограничном конфликте был ранен в руку выше локтя. В это время я жила с бабушкой Анной, мамой моего отца. Жили мы в полуподвальном помещении здания, в котором проходили курсы рабфака. Здание, двухэтажный старинный особняк, находилось на углу улиц Революции и Володарского.

После окончания Пермского педагогического института мою маму направили учителем математики в школу деревни Чащиной.

Отец вернулся из армии с другой женщиной, и мы ему были не нужны.

В Чащиной я окончила 7 классов. Это были самые трудные годы в моей жизни. Начало войны помню плохо, мне было всего пять лет. Но со слов мамы знаю, что всех жителей двух деревень — Малая Бобровка и Чащина — собрали к «пожарке». Били в набат, потом состоялся митинг, на котором объявили, что Германия напала на Советский Союз без объявления войны.

Моего отчима Григория Сартакова, учителя биологии, призвали в армию в первые дни войны, а у мамы на руках остались новорожденный ребенок — доченька Ливия — и я.


Вскоре из Алапаевска пришла бабушка — мамина мать Александра Васильевна, она весь путь проделала пешком. Ее мужа, который был первым председателем сельсовета в Синячихе, в годы гражданской войны расстреляли колчаковцы.

Мы жили в доме для учителей, но тут привезли в деревню детский дом из Киева, и маму пригласили работать воспитателем. Пришлось переехать в маленький домик.

Помню, как в наш дом принесли две похоронки: маме — на моего отчима, а хозяйке квартиры, у которой мы жили, — на мужа. Обе женщины упали без сил на пол и долго плакали, катаясь по полу. Мы, четверо детей и две бабушки, тоже в голос заревели.

Летом, когда мама работала в поле, я носила ей обед. Мама с детьми, которые были постарше, жали хлеб серпами, завязывали в снопы и складывали горкой. Иногда вечером мама ходила с женщинами «ветрогонить» зерно: в барабан засыпали зерно, затем барабан раскручивали — чистое зерно падало в одну сторону, а сорняки в другую.

На нас, иждивенцев, давали паек — криночку супа и миску каши. На двух бабушек и на нас, двоих детей, этого всегда не хватало.

Война кончилась. Детский дом стал собираться обратно в Киев, и директор, Владимир Владимирович Рымарь, предложил маме ехать с ними, но бабушки ее не отпустили.


Потом мама вышла замуж и подарила нам сестренку Валю, которая сейчас живет в Екатеринбурге.

Раз уж у нас появился в доме мужчина, появился и свой дом-половинка. Стали держать корову, поросенка и кур. Мама работала в магазине продавцом. Постоянно помогая ей и приглядываясь к ее работе, выбрала для себя эту профессию, поступила в торговый техникум и в результате 37 лет отработала в торговле.

Средняя сестра Ливия окончила педагогическое училище с красным дипломом и заочно — педагогический институт.

Младшая Валя окончила кооперативный техникум тоже с красным дипломом и в настоящее время работает в Екатеринбурге в торговой сети. Ее дочь Яна работает продавцом. В торговле работает и моя дочь Ирина, и внучка Катя.

Мой муж, Геннадий Павлович Демин, 1930 года рождения, в десять лет остался без матери. В 12 лет уже работал в колхозе на лошади, отвозил зерно в мешках от комбайна. Был он парнем не по годам рослым, так что ему добавили в документах возраст и отправили учиться на шофера. Работал в МТС села Ключи на бензовозе и полуторке, а затем перешел на лесовоз в Курьинскую базу. Переехав в Ирбит, до пенсии работал в леспромхозе в отделе снабжения. Трудовой стаж 50 лет. Труженик тыла, ветеран труда.

Его нет уже тринадцать лет. Мы с ним прожили 47 лет, двое детей — дочь Ирина и сын Павел, трое внуков и один правнук.

Я, пока все это писала, — плакала и пила валерьянку. Очень хочу, чтобы мои дети, внуки и правнуки никогда ничего подобного не видели и не испытали!

Уральская закалка Из воспоминаний Анны Вениаминовны Аксеновой (Бабайловой)

Родилась 15 ноября 1938 года в деревне Неустроево Ирбитского района. Как началась война, помню только по рассказам. В первые дни ушел на фронт мой отец. Взяли его вместе с лошадью, выданной колхозом. Мама его не провожала, так как была в роддоме. Папа часто писал письма и всем передавал приветы.

Жили мы трудно, поэтому нас со старшей сестрой забрала к себе бабушка — мамина мать. Они были раскулачены и сосланы в Белую Горку, под Ирбитом. Производили кирпичи. Вся работа шла вручную, труд тяжелый, и не все его выдерживали. Мамина младшая сестра заболела и в 19 лет умерла.

Мама была неграмотной, но работала бригадиром в колхозе. Писать не умела, ставила крестики, отмечая работу колхозников, и начисляла трудодни. Ведомости заполняла моя старшая сестра, которая умела писать. Она закончила 4 класса и уехала учиться в город Ирбит. Когда приезжала на выходной, ей давали литр молока и булку хлеба на неделю. Быстро все съедала и остальные дни жила голодной.

Я ходила в школу, которая находилась в деревне Малая Речкалова, за три километра. Зимой холодно, а весной и осенью нужно было перебираться через болото. Дети приходили в школу мокрые и так сидели на уроках. Когда после уроков возвращались домой, заходили на колхозное поле и собирали мороженую картошку. Носить было нечего, перешивали старое тряпье, все в заплатках, но всегда чистое. На ногах кожаные чуни или обутки. Все лето работали в колхозе — пасли овец, свиней, поливали капусту.

Воду возили на лошади в деревянной бочке из глубокого колодца. Нам, детям, было очень трудно ее доставать. Однако было весело, все жили дружно и помогали друг другу.

У мамы было три брата, их взяли на фронт в начале войны. Бабушку вызвали в военкомат и вручили сразу четыре похоронки — на трех сыновей и на зятя, моего отца. Не помнит, как дошла до дома, восемь километров до нашей деревни. Заболела от горя и умерла.


Когда закончилась война, мы об этом узнали по радио, оно было одно на всю деревню. Кто-то радовался, но больше плакали. Большинство отцов погибли. В том числе наш отец и его брат, летчик-истребитель Бабайлов Павел Константинович.

Павел Константинович окончил летное училище в городе Перми и сразу попал на фронт. Погиб в 1943 году, в звании капитана. Ему присвоено звание Героя Советского Союза. В честь него в Подмосковье названа улица. В городе Бресте одна из воинских частей носит имя капитана Бабайлова Павла Константиновича.


После войны нашу деревню расформировали. Кто-то уехал жить в деревню Большая Гаева, кто-то в город Ирбит. Наша семья переехала в Ирбит. Я продолжила учебу в школе № 2, а моя сестра Тамара — в школе № 12. После уроков нас посылали копать картошку; напечем печенок, с фермы привозили молоко, домой шли сытыми.

Закончив школу, поступили с сестрой в сельскохозяйственный техникум по специальности «бухгалтер».

Сестра уехала по распределению в Архангельск и там прожила всю жизнь, проработав в областном госбанке начальником кредитного отдела.

Я после окончания сельскохозяйственного техникума поступила работать в Ирбитский торг. Вначале продавцом, а потом перевели бухгалтером. Ветеран труда.

Мы выжили, несмотря на войну Воспоминания Людмилы Ивановны Лапиной

Родилась в городе Ирбите в простой рабочей семье в 1934 году. Ходила в восьмой детский сад на улице Карла Маркса.

Когда началась Великая Отечественная война, папу в первые же дни призвали на фронт, а до этого в 1939–1940 годах он был на Финской войне, поэтому я его плохо помню. Нам с мамой приходили от него письма-треугольники. Отец погиб, освобождая Западную Украину, весной 1944 года у села Турия Златопольского района Кировоградской области.

Первый год войны я продолжала ходить в детский сад, так как в школу принимали с восьми лет. В 1942 году пошла учиться в седьмую начальную школу. Вместо портфелей у нас были самодельные тряпичные сумки, а тетради сшивали сами из листов бумаги. В школу нужно было носить с собой глиняную кружку — нам во время большой перемены выдавали горячий суп с клецками. Во время детских игр глиняные кружки ломались, и дети оставались голодными.

Хлеб детям и работающим выдавали по карточкам — на каждый день 200 граммов. Приходилось ночами стоять в очередях, так как иногда не хватало хлеба. Если кто-то терял хлебную карточку, это было для него настоящим горем. На рынке булка черного хлеба стоила 300 рублей.

Карточки отменили в декабре 1947 года, но очереди, чтобы купить хлеб, оставались еще долго.

Обучаясь в начальной школе, ходили в госпиталь к раненым; в городе было несколько госпиталей, но мы ходили в тот, что в квартале от школы, сейчас это районная больница. Приходили в палаты, где лежали раненые, читали стихи, приносили подарки — я приносила кисеты под махорку. Мы с мамой жили на квартире у женщины-портнихи, у нее было много кусочков — остатков ткани, она мне шила на машинке кисеты — я раздавала раненым.

Помню День Победы — сначала прошел дождь, потом выглянуло солнце, мы бегали в школьном дворе по лужам, радовались и кричали: «Победа!»

В 1952 году окончила 10 классов и поступила в Свердловский пединститут на исторический факультет. Окончив в 1956 году институт, вернулась в город Ирбит, к маме, которая нуждалась в моей поддержке — я у нее была одна.

После института я поступила на работу в восьмилетнюю школу № 17, в которой проработала преподавателем 27 лет.

Школьная жизнь была насыщена событиями: ходили с учениками в походы по родному краю, ездили на родину Павлика Морозова в деревню Герасимовка, посещали музей декабристов в Туринске, участвовали в туристических слетах. Ученики школы принимали активное участие в военно-патриотической игре «Зарница» и как победители были награждены поездкой в город воинской славы Владивосток.

Ни один день в школе не проходил без дела: я подготавливала и проводила тематические вечера, театральные инсценировки, исторические КВНы, торжественные школьные линейки, посвященные Дню Победы, праздникам Октября, передачи по школьному радио, оформляла кабинет истории.

Последние годы, перед уходом на пенсию, работала в средней общеобразовательной школе № 13. Ветеран педагогического труда.

Если б не было войны… Воспоминания Людмилы Павловны Тетюцких

Мой отец Тетюцких Павел Андреевич — участник двух войн, Финской и Великой Отечественной. На последней он и погиб в августе 1944 года, сражаясь с врагом на Волховском фронте. Мама Вера Герасимовна, простая работница, терпеливо ждала от мужа вестей с фронта, ждала их и после войны, до последних дней своей жизни.

Детей в семье было трое: старшая Валентина, сын Толя и я — их младшая сестра Людмила. Толя умер в двухлетнем возрасте от тяжелой формы воспаления легких.

Военное детство глубоко врезалось в память нашего поколения — детей войны, чьи отцы погибли, защищая Родину. Сколько раз за свою жизнь каждый из нас подумал: «Вот был бы жив мой папа!» Стереть это из памяти невозможно.

Отец участвовал в Финской войне. После войны работал на автоприцепном заводе и, когда началась Великая Отечественная, получил бронь, так как рабочие руки были нужны для производства товаров для фронта. Но, не вытерпев зверства фашистов, 6 апреля 1942 года ушел на фронт защищать Родину.

В 1942 году старшей сестре Вале было десять лет, а мне год и восемь месяцев. Из-за малого возраста я не помню своего отца, но мама рассказывала, что он очень любил играть со мной, толстушкой, мячиком.

Письма с фронта шли от отца часто, но их не удалось сохранить, так как в сорок третьем году нашу квартиру обокрали, оставив только голые стены да пустой «кованый» сундук, под которым лежал медальон с фотографией отца и письмо, датированное 23 января 1943 года.

Фронтовое письмо-треугольник было отправлено с полевой почты 1571, часть 226. На маленькой почтовой карточке написано: «Здравствуйте, дорогая моя семья. Во-первых, шлю пламенный привет дорогой жене Вере Герасимовне, еще пламенный привет милым деткам Вале и Люсе. Желаю быть здоровыми в жизни вашей. Вера, я встречался с Новгородовым Федором Ивановичем. Я пока жив, здоров, того и вам желаю. До свидания!».

Самое страшное сообщение с фронта было получено 2 августа 1944 года: «Павел Андреевич Тетюцких на фронте Великой Отечественной войны умер от ран». В похоронном извещении была указано, что П.А. Тетюцких похоронен на воинском кладбище города Вытегра Вологодской области. Основание — учетная карточка погибшего № 1249.

Но, как говорится, беда не приходит одна: вместе с похоронкой пришло извещение о выселении нас из квартиры — понравилась она кому-то из ирбитских чиновников. Вещи вытащили на двор, а сверху на них поставили трубу от печки-буржуйки.

С мамой после печальных событий стало плохо. Она три года была инвалидом первой группы (порок сердца, водянка) и передвигалась на костылях. Маме предоставили место в больнице, а нас, детей, решили определить в детский дом. Мама с такими условиями не согласилась и в детский дом нас не отдала. Она была очень заботливой матерью, большой труженицей, мастерицей. Умела шить, вязать, сколотить из дерева те же санки, стряпать, готовить. Преодолевая трудности, воспитывала нас.

Мы помним щи из крапивы, манный суп, которые получали по талонам в столовой, преодолев длинную очередь, а то и давку. Дома приходилось есть картофельные кожурки с рыбьим жиром. Рыбий жир, кстати, был хорошей составляющей нашего здоровья, Мама нам отдавала самое вкусное, а себе оставляла что придется. Запомнились в тяжелое военное время самые вкусные лепешки из мороженой, гнилой картошки.

Мы, как все дети, росли, бегали, находили себе игры. В нашем большом дворе, по улице Советской № 14, располагались сеновалы и конюшни конного двора детского дома № 4. Иногда нам перепадало немного «колоба», которым кормили лошадей, и мы его ели с удовольствием. Детвора нашего дома играла в различные игры — в прятки, салки-догонялки, жмурки, лапту, прыгали на досках, придумали уникальные качели из бревен и досок и были счастливы.

На заднем дворе на небольших грядках выращивали морковь, картофель, лук, свеклу. Всего понемногу, но это казалось блаженством. А какой чай из свекольной листвы мы заваривали — незабываемо!

Я посещала детский сад № 4. Моими добрыми воспитателями были Мария Ивановна Пономарева и Полина Михайловна Лобанова.

Помню, как, когда мне было четыре года, мы с ребятишками горланили, шагая по двору, военные песни про трех танкистов, про Галю, которую вели на расстрел, про Киев, который бомбили.

Когда закончилась война, Вале было тринадцать лет, а мне — пять. Мы видели пленных немцев в темно-зеленых френчах и «рогатых» касках на нашем дворе. Они рыли глубокий колодец, строили сруб. Рядом стояла охрана.

Мы никогда не бродяжничали, не попрошайничали. Всегда были чистыми, ухоженными, благодаря умелым, золотым рукам нашей мамы.

Обе стали педагогами. Сестра Валя — воспитатель детского сада, я — учитель начальных классов. 82 года педагогического стажа на двоих. Обе получили звание «Ветеран труда», награждены медалями «Ветеран труда». Валентине Павловне за добросовестный путь вручены почетные знаки «Победитель социалистического соревнования» и «Ударник коммунистического труда». Я награждена медалью «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина», получила звание «Старший учитель». За активную работу с пионерами награждена Почетным знаком ЦК ВЛКСМ.

Я уже писала выше, что в 1944 году принесли похоронку. Похоронную приносили второй и третий раз, а мама все не брала ее, отказывалась. Не желала верить в гибель мужа, хотелось думать, что это ошибка. А иметь на руках похоронное извещение, думалось ей, значит согласиться, что Павел Андреевич погиб. У него, Павла Андреевича Тетюцких, рабочего автоприцепного завода, военная специальность — связист. О своем последнем, четвертом ранении, он успел написать, что оно, как и прежнее, не опасное. А еще солдат писал, что отправляют его в госпиталь в Вологодскую область. В стандартной же похоронной было сказано, что он погиб, смертью храбрых, на поле боя. Эта неувязка и давала повод для надежды. Сделали запрос. Из Москвы сообщили, что П.А. Тетюцких действительно погиб.

У всех троих где-то в глубине души теплилась надежда найти могилу отца, мужа. В 1961 году в газете «Пионерская правда» вдруг встретился адрес, напомнивший тот, что был в похоронной. Написали пионерам Вытегорской школы № 3 Вологодской области. Но ответ был неутешительным. Пионеры писали, что побывали на братском кладбище, но могилы П.А. Тетюцких не нашли. Сходили в военкомат, но и там им помочь не смогли.

Казалось, оборвалась последняя ниточка надежды найти затерявшуюся могилу солдата. И вдруг через несколько лет пришло обрадовавшее нас письмо: «Уважаемая Вера Герасимовна! Пишут вам ученики 6 «Б» класса Вытегорской восьмилетней школы № 2. У нас в Вытегре есть кладбище военнослужащих, погибших в годы Великой Отечественной войны. На этом кладбище похоронен ваш муж Тетюцких Павел Андреевич».

Мы сразу ответили школьникам. Через месяц получили второе письмо: «Ваш муж Тетюцких Павел Андреевич 1907 года рождения погиб 2 августа 1944 года и похоронен в трех километрах от нашего города на воинском кладбище. Кладбище у нас содержится в порядке, дорога до него хорошая. Ваш муж похоронен в братской могиле, на памятниках перечислены имена погибших воинов».

Завязалась переписка с ребятами из Вытегры. С уцелевшего медальончика мы сделали большие фотографии, несколько раз высылали детям для стендов и альбомов.

Где-то далеко на северо-западе страны незнакомые люди чтут память солдата, пролившего кровь за их родную землю. А здесь, на Урале, его помнят родные, стараются не очернить светлую память защитника Родины, мужа, отца, деда.

Мама до 1989 года упорно ждала своего мужа, а мы — отца. Она умерла в 82 года, старшая сестра трагически погибла по вине врачей скорой помощи, когда ей исполнилось 70 лет.

А я, Людмила Павловна Тетюцких, стараюсь по роду общественной деятельности в городском Совете ветеранов участвовать в уроках мужества, встречах с молодежью. Тесно работаю со средствами массовой информации. Подготовила к 70-летию Победы стенд «Стоявшим насмерть во имя жизни отцам, погибшим на войне». Он рассказывает о бойцах — отцах наших ветеранских активистов.

Уныния не было, в душе задор Рассказ в эпизодах Валентины Алексеевны Демаковой

Эпизод 1. Самое раннее воспоминание об отце: он везет меня на раме велосипеда по нашей улице. Мне кажется, что дорога бежит нам навстречу.

Это событие могло произойти самое позднее летом 1941 года, так как в феврале 1942 года папу призвали на войну.

Моя родина — город Аша Челябинской области. Город стоит у железной дороги между Челябинском и Уфой.

К началу войны у моих родителей было четверо детей: старшая дочь 1933 года рождения, потом я — 1936-го и два сына-близнеца — 1939 года. Мама домохозяйка, папа служащий, кассир сберкассы. У мамы образование четыре класса, у папы — рабфак, думаю, что семилетка.

Когда началась война, братьям было по полтора года, а возраст отца — 40 лет. Поэтому его призвали не в самые первые месяцы после начала войны. Со времени призыва вся забота о детях легла на маму. Заработка она не имела, семья получала на детей пособие по 150 рублей в месяц. Старшая сестра в 1941 году училась в первом классе, остальные сидели дома. Матери приходилось сажать картофель, заготавливать дрова и корм для коровы, выстаивать очередь за хлебом, получая по карточкам мизерную норму. Хлеб пекли из ржаной, овсяной муки, да еще и с добавкой в виде отрубей или мякины.

Жили впроголодь. С малых лет «добывали» все съедобное: ягоды, грибы, пестики (хвощ). Ели листья липы, кислянку (дикий щавель), собирали мороженую картошку, желуди. Супы варили из лебеды, крапивы, красной травы (щирицы). Весной старались посадить как можно больше картошки, которой никогда не хватало до нового урожая. Дети были незаменимыми помощниками во всех домашних работах. Вся еда была очень вкусной, так как чувство голода не покидало нас никогда. В хозяйстве была корова, но молока на нашу долю доставалось немного. Надо было выплатить налоги молоком и мясом, сколько-то продать, чтобы купить хлеб.

Жили очень бедно. Летом бегали босиком, зимой сидели дома — обуви, одежды не хватало. Учиться начали — нет тетрадей, карандашей, чернила — самодельные. Учебники выдавали в школе на несколько человек. сделать домашние задания надо засветло — вечером не засидишься, керосина нет. Но учиться хотелось, все мы приносили домой хорошие отметки и даже получали похвальные грамоты.


Эпизод 2. Летом 1943 года удалось увидеться с папой. После ранения он лечился в госпитале в Красноярске, и выздоровев, отправлялся на фронт. По счастливой случайности поезд проходил через наш город. Эшелон стоял на станции несколько часов. Отцу удалось сообщить об этом маме, и старший по теплушке отпустил его на короткое время увидеться с семьей. Пробыл папа дома считанные минуты, успел выпить простокваши да подержать на руках братишек. Левая рука после ранения все еще болела. К сожалению, он тогда отстал от поезда, пришлось с трудом догонять эшелон. А отпустивший его старший по вагону получил дисциплинарное взыскание.

Отец провоевал до января 1945 года. В феврале мама получила извещение о том, что «…ее муж Люцко Алексей Васильевич в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер от ран 26 января 1945 года. Захоронен с отданием воинских почестей в с. Хорст, Германия». Теперь это Верхняя Силезия, Опольненский район (Ополе), Польша. На фронте был папа три года, в том числе прошел через свои родные места в Белоруссии (семья была родом оттуда). Имел награды. Одна из них — медаль «За отвагу». Рядовой, затем младший сержант… Не стало главного человека в нашей семье.

Главной помощницей маме стала наша старшая сестра, которая в 15 лет после школы-семилетки пошла работать. А когда в 1950 году не стало мамы, на плечи сестры легла забота о нас, троих младших. Всех вырастила и выучила.

В городе Аше на обелиске Славы высечено имя отца среди других имен погибших земляков.


Эпизод 3. Помню 9 мая 1945 года. С утра отменили занятия в школе. Взрослые говорили просто: «Война кончилась». Но как радовались, обнимались и плакали одновременно!

Наша семья, уже Демаковых, приехала в город Ирбит летом 1961 года. С тех пор прошло 53 года, и этот город стал для меня второй родиной. Работала в школе. Ученики, поздравляя меня, пишут:


Какая песня, когда в душе задор
И столько сил, уменья и сноровки.
А годы — это мелочь, просто вздор
Для Вас, такой смекалистой и ловкой.
Годам ушедшим Вы рукой махните.
Всему всегда приходит свой черед.
Здоровья вам! Сто лет живите!
И радуйте трудом себя и нас — учеников.

Старший брат заменил отца

Данило Андреевич Вепрев в 1917 году служил в охране Смольного в Петрограде. После демобилизации из Красной Армии вернулся домой в деревню Еремина Ирбитского района. Ходил по деревням, делал в домах печи. Внезапно, по чьему-то доносу, Данило Андреевича арестовали и увезли в город Омск. По приговору «тройки» он был расстрелян. Место захоронения неизвестно. В 1997 году Данило Андреевич был реабилитирован.

Надежда Яковлевна, жена Данила Андреевича, оставшись одна с больными стариками и шестью детьми, работала в овощехранилище на сортировке картофеля.

22 июня 1941 года по радио сообщили, что началась война с Германией.

Из семьи Вепревых ушли сразу два сына.

Провожая их, Надежда Яковлевна, причитая, как в забытьи говорила:

— Костинко, я тебя больше не увижу. А ты, Митянко, ко мне придешь!

Бабушка Парасковья Андреевна подошла к Константину и надела на него свой небольшой крестик:

— Храни крестик и, дай Бог, придешь домой.

Константин Данилович попал на Ленинградский фронт, где стал наводчиком 37-мм зенитной пушки. Там же, под Ленинградом, на железнодорожной станции Жихарево получил первое боевое крещение. Налетели немецкие бомбардировщики и начали бомбить стоящие на станции эшелоны с топливом, солдатами и военной техникой. Люди, прячась от осколков и шквального огня, стали разбегаться в разные стороны: критическая ситуация. Константин не растерялся и развернул зенитную батарею в сторону врага, заставив противника отступить.

В августе войска под командованием генерала Власова пошли в наступление, чтобы с боем выйти из окружения, но под селом Синяево, встретив преобладающие силы противника, вынуждены были отступить. Армия понесла огромные потери, генерал Власов был взят в плен.

Восемнадцать суток батарея находилась в окружении. Многие солдаты, отчаявшись и боясь попасть к немцам в плен, сожгли партийные билеты. Константин Данилович сохранил свой партийный билет, спрятав его под подметкой солдатского ботинка.

Разобрав орудия и закопав стволы, солдаты и офицеры попытались выйти из окружения по озеру. Брели по грудь в холодной воде. У командира батареи была рация, и он вызвал огонь артиллерии на себя. Переплывая реку Ворону, Константин был контужен: взрывом снаряда его выбросило на берег и завалило землей. Земляк Сенька Шадрин, увидев торчавшую из земли руку, на которой шевелились пальцы, раскопал Константина и перетащил его в медсанбат полка.

Благодаря стараниям медиков Константин пошел на поправку. Убедившись, что больной может отвечать на вопросы, специалист политотдела устроил ему допрос:

— Расскажи, как попал в окружение? — достав папку, спросил майор. — Где твой партбилет?

С трудом, вытянув руку, Константин показал на ботинок. Майор, внимательно осмотрев ботинок, обнаружил спрятанный в нем партбилет. Улыбнувшись, гаркнул через дверь землянки:

— Гриша, давай забирай его, вымой в бане, поставь на довольствие и переодень.

В октябре в полк прибыли сотрудники военного трибунала и стали судить тех, кто сжег партбилеты. За измену Родине расстреляли более восьмидесяти человек…

Вепрев Дмитрий Данилович начал войну на Сталинградском фронте. В 1944 году при участии в Ясско-Кишиневской операции получил тяжелое ранение осколком мины в спину, в правую лопатку. Долго находился на лечении в госпиталях…

Дед, Андрей Иванович, проводив своих внуков на фронт, вскорости умер от паралича. Надежда Яковлевна так и не увидела своего старшего сына, умерла от тяжелой, изнурительной работы в апреле 1946 года.

Дети остались с бабушкой Парасковьей Андреевной. Подростки, чтобы не умереть с голода и получить продуктовый паек, стремились попасть на лесозаготовки. Многие из них приписывали к своему возрасту один-два года. Лесозаготовки — каторжный, тяжелый труд: валили лес двуручными пилами, рубили сучки, кряжевали и на лошадях вывозили ближе к речке, где катали из леса штабеля. Весной, по большой воде, сплавляли лес. Работали одни бабы да подростки, с приписанными себе годами.

Когда умерла мама, Константину Даниловичу дали отпуск с выездом на родину. Продав все хозяйство, он забрал бабушку Парасковью Андреевну с детьми и перевез их в город Березовск. Оставив семью в Березовске, поспешил назад в родной полк. Весной 1946 года был демобилизован.

Возвращение домой было радостным, но в то же время долгим и трудным. В товарняке, в «телячьем» вагоне, который обогревался железной буржуйкой, доехал до Урала.

Встретили его как героя. Долго любовались медалями и новым офицерским костюмом с хромовыми сапогами.

В Березовске семья задержалась недолго — вскоре Константин забрал семью и повез к сестре матери в деревню Чусовитину Ирбитского района. На последние деньги купил два мешка муки и пятьдесят ведер картошки, оставил семью в деревне, а сам с братом Митей сел в поезд и поехал в Тюмень. Из Тюмени машинами добрались до Тобольска, а там до Варлыма. От Варлыма до Нахрачей шли пешком — шесть дней от деревни до деревни. Народ спрашивал о фронте, кормил и обогревал победителей.

В Нахрачах Константин поступил на работу в рыбпромкомбинат, а Митя — в школу, военруком. Дали им паек и по пятьсот рублей денег. Поехали к месту своей работы на Первый поселок (Лиственничный)…

Семья Вепревых, оставленная на Урале, сильно голодала, так как бабушка не могла прокормить троих детей. Стали просить в письмах забрать их обратно в Конду на Первый поселок. Константин, когда приехал, чтобы увезти семью, увидел перед собой смертельно исхудавших подростков в изношенной, покрытой заплатами одежке и сгорбленную от нужды старуху.

Вепрев Константин Данилович много лет проработал на рыбзаводе главным инженером в поселке Ордынске, Новосибирской области. Вырастил двух сыновей и дочь. Все получили высшее образование. Ляпунова (Вепрева) Нина Даниловна более 35 лет проработала аппаратчицей на Ирбитском водочном заводе. Сын Сергей получил высшее образование и проживает в городе Ирбите.

Рано повзрослели Из воспоминаний Ады Ивановны Какшиной (Бородиной)

Великая Отечественная война прошла через судьбы большинства семей моего поколения. На начало войны мне было шесть лет. Прожила длинную жизнь, а это страшное событие — 22 июня, день объявления войны, навсегда врезалось в память.

Теплый летний день, ярко светит солнце, свежая зелень во дворе и много народу. Мужчины все возбуждены, громко говорили, о чем-то спорили. Никто не верил, что война продлится долго. И только мама тихонько всхлипывала, накрывая стол для гостей.

Отца моего призвали на войну в сентябре 1941 года. В Ирбите формировался конный отряд. Воевал папа в конной армии на Калининском фронте. Пропал без вести в 1943 году.

Нас было пятеро детей: Николай, 12 лет; Юра, 10 лет; Роза, 8 лет; я, Ада, 6 лет, и Гета, 4 года. Главной в доме была бабушка, мамина свекровь, а маме на то время было 32 года. Конечно, все тяготы военных лет легли на плечи моей мамы, хрупкой, невысокого роста, но сильной духом женщины.

Работала в колхозе, выполняла любые работы — животновод, полевод, конюх. Вручную убирали хлеб, молотили. Заготавливали стога сена на зиму.

В первые годы войны семья не ощущала больших трудностей. Мы были сыты, одеты. От отца приходили письма, он писал, что пока еще трудно, но мы обязательно разобьем фашистов и вернемся домой.

Мама старалась поддерживать хозяйство, мы помогали как могли. Была у нас корова, куры. Нас, дошколят, возили из деревни Подкорытовой в детский сад в город на лошади. Детство казалось беззаботным.

Время шло, а война не кончалась. Жизнь заметно становилась хуже. От отца не было никаких известий.

Пришла школьная пора, а одеть нас было не во что. В колхозе не давали зарплаты, работали за трудодни, на них иногда выдавали отруби, лепешки из них были такие колючие, что невозможно проглотить. А одежду вообще не купить. Помню, платье, в котором я пошла в первый класс, досталось мне от старшей сестры после хорошей реставрации.

В начальных классах у нас была замечательная учительница Вера Антоновна. Она относилась к нам по-матерински. Иногда уводила к себе домой, угощала чаем, зимой отогревала у печи.

Младшие школьники отличались тем, что у них на портфелях было два мешочка: в одном чернильница непроливашка, в другом алюминиевая кружка для супа. Суп варили в школе, на первом этаже стояла печь. Запомнился запах щей из мороженой капусты, он разносился по всей школе. И это дополнительное питание помогало выжить.

Учась в старших классах, мне приходилось выполнять работы по дому: поддерживать порядок, зимой по пояс в снегу помогала брату заготовлять дрова, летом выращивать овощи — огород кормил всю семью. Помогали и на заготовке сена корове, пололи рожь, пшеницу. Страшней всего было, когда весной коров сплавили на луга через разливающуюся реку, и нам с сестрой приходилось в шесть часов утра ежедневно переплывать на лодке, чтобы подоить корову и принести молоко домой. А было мне в то время всего 11 лет.

В войну дети рано взрослели. Брат и сестра, окончив по четыре класса, пошли работать: Роза — курьером на мотозавод, а Юра — подмастерьем к мастерам по пошиву обуви.

Люди жили по-разному, но всех объединяло желание выжить и победить. Все отдавали для фронта: сдавали продукты — яйца, масло, молоко, вязали днем и ночью варежки, носки, для солдат собирали посылки.

Прошли мы и ступени общественно-политической жизни. В первом классе — октябрята, в четвертом — пионеры, в шестом — комсомольцы. Те ощущения, волнения до слез, особенно когда принимали в комсомол, сохранились на всю жизнь. Была высокая ответственность за порученное дело.

Война закончилась, а жизнь не становилась легче. Об отце мы ничего не знали.

Восстанавливалось сельское хозяйство. В колхозе на трудодни начали выдавать муку, пекли свой хлеб. Какой был вкусный хлеб из муки свежего урожая! Многодетным семьям оказывали материальную помощь, мама принесла ткань и шила нам платья.

Мне единственной в семье была предоставлена возможность получить образование, старшие закончили, позднее, школу рабочей молодежи. Мое решение поступить в дошкольное педучилище было всеми одобрено.

В 1954 году по окончании учебного заведения была направлена на Исовской прииск, где добывали золото. Зарплату нам, конечно, выдавали не золотыми слитками, а деньгами — 40 рублей в месяц. Но за квартиру и питание денег с нас не брали.

Первая покупка — немецкие босоножки за 25 рублей и духи «Красная Москва» за 5 рублей. Проработала на прииске четыре года. Работала воспитателем, заведующей, вела политучебу, избиралась депутатом от сельского совета в 1956 году.

В 1958 году вернулась в родной город Ирбит, где приняли меня в детский сад № 9, в котором с 1951 по 1954 года проходила педагогическую практику. Работала воспитателем, методистом и последние 20 лет заведующей. Всего в этом детском саду проработала 42 года.

Общественной работой занималась постоянно: член профкома, народный контроль, постоянный пропагандист, организация политучебы.

В то время успехи в работе было принято отмечать наградами. Много грамот городских, областных, знак отличия от министерства автомобильной промышленности, от министерства образования знак «Отличник народного образования».

Вступая в свое восьмидесятилетие, я все еще занимаюсь общественной работой. Являюсь председателем общественной организации «Память сердца. Дети погибших защитников Отечества». У нас у всех общая задача — как больше узнать о наших отцах. Своего отца, Бородина Ивана Семеновича, я разыскивала больше года. Сведений о нем было очень мало, однако в списках лиц из числа заключенных концлагеря Заксенхаузен за 1943–44 годы значится Бородин Иван, лагерный номер 77156, других сведений не обнаружено. По словам человека, находившегося с отцом в том лагере, мы узнали, что он дважды бежал. Его рвали собаками, избивали охранники, а он, оправившись, снова готовился и бежал из лагеря. О таких подвигах фашисты ничего не писали, а просто был Бородин Иван под лагерным номером.

Исповедь об отце Нины Александровны Чекиной

Отец. Папа. Папуля!

Гордые и святые слова. Жаль, что мне не пришлось их произносить. В моей памяти не остался образ отца (мне было девять месяцев, когда он уходил на фронт).

Мама хранила фотографию для вечной памяти, а я продолжила эту святую традицию. Во мне не было дочерних чувств, сострадания до тех пор…

И вот случайно по телевизору я увидела документальный фильм о Советско-финляндской войне. Это был шок! Бесконечные потоки измотанных, голодных, раздетых, бредущих из последних сил солдат. Многие замерзали и падали замертво. Смотреть на эти кадры было больно и горестно. Я представила отца, погибшего в этой мясорубке. В этот момент я испытала дочерние чувства.

Много лет меня мучает мысль: «Почему Финская война, оплаченная многими жертвами русских солдат, не входит в государственные дни воинской славы, а мы не признаны детьми погибших воинов?»

Мой отец, Александр Михайлович Шанаурин, 1912 года рождения, в 27 лет в декабре 1939 года добровольцем ушел на войну с белофиннами. Он был прекрасным лыжником, и его зачислили в лыжный батальон. Главная цель батальона — разведка.

Когда отец уходил на войну, мне было девять месяцев, а брату один год и четыре месяца. Мама часто вспоминала: «Отец посадил вас на колени, обнял и долго-долго плакал. Сердце чувствовало, что он прощается с вами навсегда».

Воевал отец четыре месяца. В феврале 1940 года он погиб. Группа солдат, в том числе и мой отец, отправилась в разведку и наткнулась на заминированное поле. Взрыв!..

Результат — без вести пропавший. Эту историю поведал нам друг отца, который прошел войну и остался живым.

Получив похоронку, теперь мама держала нас на коленях и лила горькие слезы, которые сопровождали ее долгие годы. От родных сестер и от бабушки я узнала, что отец был очень порядочным человеком, трудолюбивым (он работал бойцом на мясокомбинате), хорошим семьянином, любил чистоту и порядок, обожал нас (детей), маму, сестер и бабушку (свою мать) и отца.

Жизнь продолжалась. Наше детство пришлось на годы Великой Отечественной войны. Я помню маленькие радости и огромные горести нашего детства. Но мы выжили!

Сегодня я говорю слова благодарности, прежде всего маме — вдове с 1940 года, труженице тыла, настоящей женщине-матери.


Ее любовь к нам, стойкость, терпимость, самопожертвование помогли мне с братом не только выжить, а стать достойными патриотами своей Родины. Спасибо государству — СССР, в котором мы росли, взрослели и становились гражданами великой России.


Я прошла дороги счастья:

детсадовскую,

октябрятскую,

пионерскую,

комсомольскую,

коммунистическую.


Спасибо школе, учителям, с пониманием и теплотой относившихся к нам — детям погибших отцов.

Спасибо всем, кто шел со мной по жизни и сейчас рядом.


Кем я стала, чего добилась в жизни?

С детства любовь к детям привела меня на педагогическую дорогу. 55 лет я с любовью шла по этой удивительной, важной и счастливой дороге. 52 года отдала воспитанию и обучению учеников начальных классов города Ирбита, моей малой родины.

Главная награда в моей жизни — любовь и уважение учеников и их родителей.

Вторая награда — «Заслуженный учитель России».

Это итог моей жизни.


Закончить свою исповедь хочется обращением:

Люди! Помните, что война — самое подлое изобретение человечества.

Общими усилиями народов всего мира нужно остановить это безумие.

Вечно помнить воинов — героев, давших нам жизнь.

Финская лишила детства Рассказ Нины Федоровны Жилиной

Мой отец, Сажин Федор Герасимович, был призван в ряды Советской Армии в октябре 1937 года. Мне в это время исполнилось два года, брату полгода. Служить отец попал в пограничные войска на границу с Финляндией. 31 января 1940 года он погиб, похоронен в Финляндии.

Мы жили в деревне, моя мама работала дояркой в колхозе, звали ее Александра Григорьевна.

На колхозной ферме не было никакой механизации — коров доили руками три раза в день, сами полностью ухаживали за животными. Воду брали из колодца вручную, сложно было особенно зимой, вода по желобу попадала в помещение в большие чаны, потом ее ведрами переливали в котлы, установленные в печь, которую топили дровами, из котлов горячую воду снова переливали ведрами в чаны, туда засыпали отруби и ведрами разносили по ферме, каждой корове. Летом было немного легче, пили коровы из озера. Мама уходила на ферму утром, когда мы еще спали, и приходила поздно вечером, когда мы уже спали. Мы днем бегали на ферму — помогали маме, затем успевали сделать работу в огороде, накормить и убрать за скотиной.

Когда началась Великая Отечественная война, мне было шесть лет, из деревни все мужчины ушли на фронт, ушел и младший брат отца, а деда отправили в город Серов на военный завод, где в 1942 году он умер от воспаления легких. В деревне остались только древние старики и женщины с детьми.

В нашей деревне школы не было, и мы ходили в начальную школу в соседнюю деревню, которая была сравнительно недалеко — два километра. Когда стала постарше, пришлось перейти в другую школу-десятилетку, до которой было семь километров.

В колхозе, кроме хлебных злаков, выращивали разные овощи. Был конный двор, фермы для коров, овец, свиней, кур, была даже звероферма черно-бурых лисиц. Нас, девчонок и мальчишек, стали привлекать к сельскому труду, особенно в летнее время. Мы пололи грядки, возили копны на покосе, доставляли с фермы навоз на поля.

Однажды к нам в деревню привезли эвакуированных ленинградцев, их расселили по деревенским домам. Работа в колхозе им была непривычна, многие из них впервые попали в деревню. В нашем доме жила женщина с двумя дочками. Их определили работать в детский сад, дочерей воспитателями, а их мать заведующей.

Днем все женщины были на работе, вечером вязали носки, отправляли теплые вещи на фронт. Все трудились под девизом: «Всё для фронта, всё для победы!»

Сами выживали за счет личного хозяйства, но и здесь были большие трудности: сначала шла заготовка кормов для колхозного стада, а уже потом не самые лучшие покосы отводились жителям деревни. Было очень сложно с одеждой, обувью, ведь колхозникам за трудодни выдавали зерно, дояркам давали молоко — денег никто не получал.

В 1951 году после окончания восьмого класса я поступила в Ирбитское педучилище. Учиться надо было только на «отлично», иначе не дадут стипендию. А была она такой: первый курс — 14 рублей; второй — 16 рублей, третий курс — 18 рублей. Каждое лето я работала в колхозе, только один раз после первого курса меня отправили поработать в детский сад, в соседнее село. На заработанные деньги приобрела себе кое-какие вещи из одежды и обувь.

В 1954 году, после окончания педучилища, получила направление на работу в Скородумский леспромхоз, участок Чернушка.

В 1957 году вернулась в Ирбит, работала в детском саду № 8, а когда его закрыли, перевелась в детский сад № 6. С 1966 по 1999 годы я проработала там, из них 25 лет заведующей. Хотела отдохнуть, но пригласили в школу-интернат, где я проработала еще 12 лет.

Семейная жизнь сложилась не совсем удачно: с двумя дочками, трех и пяти лет, я осталась одна. Рук не опустила, работала и воспитывала. Каждое лето в свой отпуск ездила работать в пионерский лагерь, и девочки со мной.

Когда дочери окончили школу, одна из них поступила в то же педучилище, где училась я, а вторая — в 75 училище.

В возрасте тридцати семи лет одна из дочерей ушла из жизни — это был еще один удар судьбы. Стала помогать растить внуков.

Сейчас одна внучка работает в детском саду № 16 воспитателем, другая в Тюмени, третья в Нижнем Тагиле — окончив пединститут, там и осталась.

Внук после окончания мототехникума работает на предприятии «Ница» мастером.

Сейчас у меня четыре правнука и одна правнучка. Старшему правнуку 15 лет, живет в Тюмени, занимается спортом — чемпион России по дзюдо и самбо. Один учится в школе № 5, остальные дошкольники.

Сколько себя помню, все время занималась общественной работой. В начальных классах в деревне организовывала девочек и мальчишек на разные добрые дела, готовили концерты для колхозников. В старших классах была в школьной самодеятельности, выпускали школьные газеты, я хорошо рисовала.

В педучилище у нас на каждом курсе был хор, в котором была старостой, ежегодно проходили смотры художественной самодеятельности. Конечно, занималась спортом со школьной скамьи — бег, лыжи, спортивная гимнастика, волейбол.

Когда приехала работать в леспромхоз, организовала досуг молодежи — вечера отдыха, праздники, прекрасные концерты.

Когда работала в детском саду № 8, подготовила коллектив для участия в конкурсе «Вечер отдыха для работников образования», мы выиграли, получив в награду путевки в Москву и Ленинград. Мне досталась Москва. Так я увидела нашу столицу. В дальнейшем я много путешествовала, особенно любила горно-пешеходные походы, побывала на Кавказе, в Крыму и многих наших республиках. Довелось побывать и в Болгарии, Германии, Польше, Венгрии, Румынии, Чехословакии.

Неоднократно избиралась в заводской профком, во время выборов всегда работала в участковой комиссии. В 2000 году меня избрали в заводской совет ветеранов, сначала заместителем, с 2004 года председателем и членом городского Совета. В 2012 году избрана депутатом городской Думы, где возглавляю комиссию по местному самоуправлению и связям общественностью и средствами массовой информации, а также в комиссии по социальной политике. Недавно меня избрали в Общественный Совет по защите прав пациентов, созданный по указу министра здравоохранения Свердловской области в каждом округе.

Все годы сотрудничаю с областной и местными газетами. Много пишу о ветеранах. В городском Совете возглавляю пресс-центр. В сентябре этого года побывала на областном выездном семинаре по обмену опытом работы по патриотическому воспитанию на теплоходе Пермь — Астрахань.

Сама активно участвую во всех конкурсах и фестивалях: «Грани таланта», «Нам года — не беда», «Супербабушка», «Как эта женщина красива, как бесконечно молода», «История моей семьи»; конкурс по линии городского архива, посвященный 65-летию Победы в Великой Отечественной войне, «На лучшую первичную организацию» — призовое место, «На лучшую ветеранскую организацию по правовому просвещению старшего поколения», «Заочная викторина по избирательному праву для избирателей старшего поколения».

За свой труд награждена медалью «Ветеран труда», знаком «Победитель социалистического соревнования», памятной медалью за выполнение высоких показателей в труде и активную общественную деятельность в честь 350-летия города Ирбита, почетной грамотой министерства промышленности строительных материалов и ЦК профсоюза, еще 50 грамот от руководства завода, администрации города, управления образования. В Совете ветеранов также имею награды: благодарственное письмо Законодательного Собрания Свердловской области, почетная грамота Восточного управленческого округа. Мне присвоено звание «Почетный ветеран города Ирбита». Занесена в Книгу почета городского Совета ветеранов.

Песня строить и жить помогала… Вспоминает Наталья Ивановна Брюханова

Когда началась война, мне шел третий год. Папу своего я совсем не помню, хотя говорят, что дети в этом возрасте должны помнить.

Родилась я в деревне под названием Бандашка Туринского района, где жило много разных национальностей — русские, украинцы, белорусы, поляки. Веселая была деревня и жил в ней дружный, неунывающий, певучий народ. Война, горе, а люди пели песни, видно, и это придавало сил выжить в трудное время.

Когда папу взяли на фронт, мама осталась с тремя детьми. Каким был папа, знала и представляла я только по рассказам мамы. Как рассказывала она, он был добрым, ласковым, заботливым и любящим отцом. Мой отец Новосад Иван Николаевич был призван в 1941 году на войну и в марте 1942 году пропал без вести.

Из рассказов мамы мы узнали, что папа был отличным охотником. Жила у нас охотничья собака лайка, белого окраса, с длинными лапами. Когда началась война, многих собак забирали для фронта, забрали и нашу лайку по кличке Валет.

Помню как сейчас: однажды мы сидели у окна, и мимо нашего дома верхом на лошади ехал солдат; к лошади на веревке привязаны были собаки. Среди них наш Валет. Мы закричали: «Валет! Валет!» Он взвыл, рванул веревку и бросился к воротам, потащив за собой собак. Солдат, сидевший на лошади, громко крикнул, выругался, рванул веревку и уехал с собаками за деревню. Мы долго смотрели вслед и плакали.

Детство мое в годы войны, как и многих детей того поколения, было трудным: голод, холод и нищета. Одежда передавалась от старшего к младшему, а иногда носилась по очереди. Летом за неимением обуви мы, дети, ходили босиком. Помнится, как наши ножки за лето становились грязными, огрубевшими, кожица местами трескалась от грязи и воды и появлялись цыпки (так называли кровяные трещинки). Когда мыли ноги, а мама их смазывала какой-то мазью, плакали от сильного жжения. Да и взрослые ходили летом по деревне босиком, только уходя в лес или на покос, надевали чуни, лапти или бродни. Так проходило наше детство.

Мы не знали, что такое детский сад, за нами присматривала женщина, в ее дом приводили всех детей из деревни. Своих детей у нее было семеро. Никто, конечно, нас там не кормил. Еду приносили с собой. Мама наливала нам в бутылочку какого-нибудь травяного чая, иногда молока, клала в портяной мешочек лепешки из свеклы и какой-то крупы. Когда подсыхали эти лепешки, они рассыпались в мелкие крошки.

Еще, помню, стряпали лепешки из липы. Однажды братик Миша, а он был старший в семье, решил повесить такую лепешку для птиц на ветку дерева. Птицы эту лепешку не тронули. Лепешки высыхали и превращались в сенную труху. Но нам иногда из-за голода приходилось их есть, запивая, правда, молоком.

И еще помнится, что напротив нашего дома, а мы жили в центре деревни, был колодец — почему-то его называли казенным. Может потому, что воду из него брали многие — не только жители деревни, а все проезжавшие через нашу деревню в другие места. Колодец был с большим журавлем, к которому привязывали так называемую бадью (деревянное ведро, окованное железом). Рядом с колодцем стояла большая колода (деревянное корыто), из которой поили коров и лошадей. У этого колодца всегда собиралось много женщин с детьми, приходили с ведрами за водой и беседовали о своих житейских делах. Когда подъезжал почтальон, то женщин одолевал страх: неужели опять кому-нибудь похоронка… Похоронки приходили часто. Получив ее, женщины громко плакали и причитали. Но мы, дети, не совсем осознавали, почему они плачут.

Помню, когда пришла похоронка нашей соседке тете Ефросинье. В похоронке сообщалось, что ее муж и сын геройски погибли на полях войны. Тетя Ефросинья в исступлении подняла руки к небу, заломила пальцы и громко заголосила, причитая. Вместе с ней плакали все. На ее руках осталось четверо детей.

Мы с мамой надеялись, что с нами этого не случится. Но вот через год, в марте 1942-го, пришло горе и в наш дом. Папа погиб без вести. Горько плакала мама и все мы. В душе у мамы все еще была надежда, что он вернется, но чуда не случилось. Мама осталась вдовой, а мы — сиротами без отца.

В те военные годы по стране свирепствовала страшная болезнь — брюшной тиф, унесший немало человеческих жизней. Не обошла эта беда и нашу семью. Вначале тифом заболела наша мама, потом заболел братишка. Помню, как от сильной головной боли мама кричала, страшно бредила и сильно плакала. То же самое было с братом. В таком состоянии зимой на лошади их отвезли за 30 километров в больницу города Туринска. Сестренка перенесла болезнь в более легкой форме. Единственно здоровой в семье была я. Когда маму и брата увезли в больницу, на входных дверях нашего дома повесили табличку: «Карантин». К нам с сестренкой никто не заходил, единственная, кто все время был рядом, — это наша милая, добрая бабушка, которая тоже рисковала своим здоровьем.

Когда маму и брата привезли домой, они были страшно худыми, бледными и полностью острижены. Раньше у мамы были длинные густые волосы…

Вот так прошло мое детство.

В 1946 году пошла в начальную школу. Школа располагалась в обычном деревенском доме. Учебников на всех не хватало, не было и тетрадей. Каждый раз учительница вырывала листочки из тетради и раздавала нам. Чернила были не на каждой парте.

Пятый класс заканчивала в городе Туринске. Нас, троих девчонок, поселили к бабушке одной из подружек.

Часто недоедали. Ждали маму, когда она привезет (зачастую — принесет на себе, за тридцать километров) продукты, а это было мороженое молоко и сухари. Молоко размораживали, мочили сухари, жарили картошку, которую давала нам в долг хозяйка. Иногда мама выкраивала для меня денег на школьные булочки и чай.

Окончив школу, мечтала стать артисткой, но нужно было ехать поступать в театральное училище. У меня не было ни средств, ни возможности, чтобы исполнить свою мечту, и поступила в 1953 году в Ирбитский сельскохозяйственный техникум. Учеба в этом техникуме пришлась по душе, так как все детство прошло в деревне.

В 1957 году, окончив техникум, получила специальность агронома-семеновода. Была направлена по распределению в Верхотурский район, в колхоз «Золотой колос», который в 1961 году был реорганизован в совхоз «Авангард».

В совхозе мне пришлось поработать вначале бригадиром комплексной бригады, агрономом и инженером по кадрам. Больше всего мне нравилась работа агронома. Полюбила я своенравный деревенский народ со своими обычаями и бытом. Приходилось вставать рано, особенно когда идет уборочная страда. Приятно слышать утренние трели птиц, пение деревенских петухов, мычание коров, ржание лошадей. Невозможно надышаться запахом свежеубранной пшеницы, запахом цветущих лугов, запахом скошенной травы, запахом душистого хлеба.

За свой долголетний труд неоднократно награждалась почетными грамотами, была победителем социалистического соревнования, присвоено звание «Ударник коммунистического труда», награждалась денежными премиями, ценными подарками, туристическими путевками. После переезда в город Ирбит с 1971 по 1992 годы была народным заседателем, да и после выхода на пенсию еще десять лет отработала в суде.

Работая агрономом в совхозе, встретила замечательного деревенского парня, за которого по любви вышла замуж. В любви и согласии с ним прожили более 53 лет. Воспитали двух сыновей. В настоящее время живут и работают водителями в Ирбите. Имеем двух внучек, двух внуков и трех правнучек.

Наше семейное счастье оборвалось, когда первого марта 2014 года ушел из жизни наш дорогой, родной — муж, отец, дедушка, прадедушка.

Но жизнь продолжается. Теперь помогаю в воспитании внуков и правнучек. В свободное время принимаю участие в общественной жизни организации «Память сердца».

Мы живем надеждой Из воспоминаний Валентины Степановны Дубских

2015 год! Страна будет отмечать 70-летие Победы в Великой Отечественной войне!!!

Дата непростая, она затронула миллионы людей. Много написано и переписано о том времени, но память неумолимо напоминает нам каждый день, месяц и год, прожитый в Великой Отечественной войне.

Первый день. Звучит по радио голос Левитана о начале войны: «22 июня ровно в четыре часа утра…», затем выступление И.В. Сталина. Все замерло в ожидании последующих сообщений.

Главная привокзальная площадь заполнена до отказа ирбитчанами и провожающими на фронт из соседних сел и деревень. Провожают на неизвестную войну отцов, мужей, братьев и родных. Плач, рыдания, слова прощания и обещания — все слилось, смешалось. Ведь провожали на войну главных кормильцев семей, в которых в те годы было от трех-четырех и более детей. Оставались старики, дети малые без кормильцев.

Но все! — пришло осознание того, что случилось. Вскоре каждый понял, что надо настраиваться на военный лад. Вовремя зазвучала песня Лебедева-Кумача:


Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашисткой силой темною,
С проклятою ордой!

Ее призывно звучащие слова и музыка взбодрили всех, вернули в действительность.

В нашей семье на мамины плечи легли тяготы по содержанию пяти иждивенцев.

Никаких материальных благ тогда не было. Все жили скромно, без роскоши. Поэтому, от мала до велика, были трудоспособными.

В первый же день учебы в школе было объявлено: все на уборку урожая в колхозах. Пешком, с лопатами и ведрами, учащиеся шли в колхозы на уборку картофеля и овощей. Ни транспорта, ни уборочных машин не было, копали, собирали вручную с утра до позднего вечера, почти ночью возвращались домой.

Работали с песней:


Гнилой фашисткой нечисти
Загоним пулю в лоб.
Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб!

Эта песня поднимала нам дух, вселяла уверенность в победе, прибавляла физических сил.

Со временем пришло осознание того, что война будет продолжительной и нелегко будет одолеть до зубов вооруженных фашистов.

Матери работали по 12–14 часов на производстве. Мы, дети, были им опорой. Все домашние дела лежали на нас: мы следили за животными, огородами, убирали в доме. У всех были свои обязанности. Все поручения выполняли четко, добросовестно.

Успевали и поиграть в любимые игры: лапту, дом, на скакалках попрыгать, на доске, на качелях покачаться, но не в ущерб поручениям — это было главнее. Матери были нами довольны. Мы их берегли, не огорчали. Домашние задания выполняли вечером, писали на чем попало — на листках из книг, старых календарей и обрывках газет.

Письма на фронт писали под диктовку матери, потому что она была малограмотной. Вместе с родителями и соседями полученные похоронки оплакивали всей улицей.

В 1942–43 годах всех семиклассников передали в школы ФЗО, для подготовки к работе на заводах и фабриках. Так тринадцатилетние дети встали у станков, заменив взрослых рабочих, которые ушли на фронт.

Голодные, раздетые, но не сломленные духом дети помогали фронту одолеть противника. На плечах женщин и детей страна одолела фашистскую нечисть и в 1943 году перешла в наступление, гнала с нашей территории фашистов. Это прибавляло сил, энергии, уверенности в Победе.

Мы, подростки, работали и одновременно учились в школе рабочей молодежи. Страна готовила нас к продолжению получения образования. Вся страна была настроена на победу коммунизма. Работали практически бесплатно, за мизерную зарплату, строили коммунизм. Были уверены в будущем, дружили, любили, не ссорились из-за пустяков. Какие были времена! Вспоминаем с благодарностью.

И вот 1990 год. Все изменилось! Мы оказались в капиталистическом обществе. Дикий капитализм разрушил всю страну. Сейчас не знаем, какое будущее мы строим, никакой идеологии. Деньги правят человеком. А деньги — это зло! Вот такие времена сейчас.

В магазинах всего полно. Бери что надо, а взять не на что — безработица, оклады минимальные. Живем на пенсию стариков. Качество изделий и продуктов низкое, спросить не с кого, довольствуются тем, что есть. Поэтому здоровье у всех стало хуже, увеличилась смертность. Страна оказалась в кризисе по всем показателям.

Народ, переживший Великую Отечественную войну, выдержав голод и холод, терпелив, потому что мир лучше всякой войны. Мы, дети войны, живем надеждою на лучшее будущее. Хотя век человека не бесконечен, хочется увидеть жизнь в полном ее многообразии, счастливой и полноценной — мы это заслужили своим бескорыстным служением Родине. Нами правили идеи патриотизма, великодушие, преданность Отчизне, честность, любовь, энтузиазм и великодушие. Сейчас этих главных основополагающих качеств осталось в народе мало, потому что миром правит капитал.

Но мы надеемся преодолеть эти недостатки и жить опять полноценной жизнью.

Поверьте, нам есть что вспомнить, мы умели веселиться, любить, отвечать за свои поступки. Мы были небогаты, играли в разные игры, которых современные дети не знают. Были крепче и здоровее, нас воспитывал труд.

Неуважение, хамство, злость, агрессия — вот что волнует нас, переживших все трудности. Мы не очерствели душой. У кого не заболит душа при мыслях о будущем молодого поколения?

Господи, что нам надо в этом мире?

Краюху хлеба, кружку воды и покой, которого мы пока не ощущаем. Покой, покой и покой!

Телеграфистка Нина Из воспоминаний Нины Яковлевны Самойлик

«Родилась я в деревне Исакова Краснополянского района (Байкаловский район с 1932 г.) Свердловской области 16 февраля 1922 года в многодетной семье со средним достатком.

Ребенком, по словам родителей, была послушным. Училась хорошо, все схватывала на лету. Закончив семь классов Байкаловской школы, поехала доучиваться в город Ирбит.

Однако после девятого класса вынуждена была пойти работать, так как надо было помогать поднимать младших сестренок, которые учились в школе.

Хорошо помню ужасный, засушливый и неурожайный 1935 год. Земля растрескалась от палящего солнца, посевы были выжжены летним зноем, урожай гиб на корню. Наша семья не смогла запасти достаточного количества овощей на зиму. Зима была очень трудной, пришлось экономить на питании, вся семья жила впроголодь — взрослые отдавали детям последнее, а сами порой не ели целыми днями.

В 1939 году, чтобы как-то облегчить бремя родителей по содержанию многодетной семьи, поступила на работу приемщицей на телеграфную станцию, которая располагалась в здании на углу улиц Орджоникидзе и Володарского. Начальником телеграфа в то время был Земеров Николай Алексеевич. Помню, что, несмотря на усталость и недосыпание, молодость брала свое, и я ходила в театр и на танцы. Даже в тяжелые годы войны, когда не хватало еды, одежды, и казалось, что хуже уже быть не может, советская молодежь жила верой в Победу и не сомневалась, что фашисты будут разбиты.

В сентябре 1943 года меня и еще двух девушек, одну из которых звали Мария Еремина, военкомат отправил в Областную контору связи, там мы работали на скоростном телеграфном автомате, использующем код Бодо, в должности телеграфисток.

Для жилья нам выделили одну на троих комнату, с заделанным наглухо окном, в которой из мебели стояли только три железные кровати. В комнате было очень холодно, и, приходя с работы, мы спали в верхней одежде, чтобы не замерзнуть.

По продуктовым карточкам давали 500 грамм хлеба в сутки. Хлеб был тяжелый, бурого землистого цвета, мы его съедали прямо на работе, но этого нам не хватало, и мы все время были голодны. Когда получали зарплату или аванс, бежали на рынок, покупали на троих буханку хлеба и съедали ее за один раз. Хлеб военного голодного времени нам казался самым вкусным, его съедали до последней крошки, бережно собирая все крупинки со стола.

В ноябре, когда холод в комнате стал невыносим, нам поставили буржуйку. Она коптила и плохо разгоралась, так как топили ее гнилыми и сырыми дровами, других просто не было. Мы все вместе жались к печке и грели озябшие руки, но несмотря на все трудности, мы работали, приближая нашу Победу.

Раз в месяц я ездила домой, где меня ждали и всегда были рады моему приезду папа, мама и еще три сестры-школьницы.

Великая Отечественная война закончилась, а я продолжила работать телеграфисткой в Областной конторе связи.

Пришло время, и я познакомилась с молодым человеком, которого полюбила и вышла за него замуж. В 1949 году родился сын, которому дали имя Вова.

К сожалению, как часто бывает в жизни, семейная жизнь не сложилась, и я с маленьким сыном приехала в Ирбит. Здесь пришлось начать новую жизнь — я устроилась работать на швейную фабрику, где проработала всю свою жизнь.

Вновь вышла замуж, в этом браке родились еще два мальчика — Анатолий и Вячеслав. Жизнь продолжалась, все налаживалось, мальчишки подрастали, казалось, ничто уже не может испортить семейное счастье. Но беда пришла откуда не ждали: сначала умер муж, а потом разбился на мотоцикле сын Анатолий. Казалось, что жизнь остановилась, душа выболела от горя, и чтобы не сойти с ума, пришлось сутками работать на фабрике, так как тяжело было находиться дома, где все напоминало о постигших семью несчастиях.

Вскоре появились внуки, и я стала бабушкой. Работа и дом занимали все время, я и по сей день люблю копаться в огороде, садить овощи и ухаживать за цветами.

Сейчас мне 92 года, я прабабушка со стажем, у меня трое внуков и трое правнуков, скоро, я думаю, появится и праправнук.

В прошлом году я пережила серьезную болезнь, которая меня закалила и дала новые силы. Сейчас я много хожу, питаюсь по своей методике и мечтаю дожить до 100 лет».


На такой оптимистичной ноте Нина Яковлевна закончила свое повествование.

Долго всматриваюсь в ее добрые глаза, разглядываю покрытые морщинами трудолюбивые руки и понимаю, что на таких людях, как бабушка Нина, держится наша страна. Они испытали голод, ужасы войны, перенесли потерю близких им людей, но несмотря на постигшие их трудности и горе, продолжают творить добро, щедро даря окружающим любовь к людям и стремление жить.

Записала Татьяна Захарова

Часть II. О ДЕТСТВО, ТЫ ДОСЫТА ГОРЯ ХЛЕБНУЛО Из материалов Галины Мосуновой, в разные годы опубликованных в газетах

Коммунист — настоящий, патриот — тоже настоящий…

В последний путь Виталия Федоровича Устинова провожал весь город. Ведь в истории старого Ирбита едва ли был человек, столько сделавший для его развития за годы работы в должности первого секретаря горкома комсомола и горкома партии. В областном комитете КПСС, «благословляя» его на партийную работу, сказали: «Ты один отвечаешь за все в этом городе!» Так было. И он отвечал — целых шестнадцать лет.

Виталий родился (1931 год) и вырос (вернее, подрос) в простой многодетной семье в деревне Малая Речкалова. Седьмой класс уже заканчивал в городе, в первой школе. Потом было медицинское училище, совсем немного поработал по специальности и был призван в Советскую Армию. Службу проходил в Приморском крае, участвовал в военных действиях в Северной Корее. Об этом факте его солдатской биографии долгое время не знали даже близкие родственники. Нельзя было об этом говорить.

После демобилизации его пригласили на работу в аппарат ГК ВЛКСМ. В своих воспоминаниях Виталий Федорович писал, что ему повезло начинать комсомольскую деятельность с Сашей Куклиновым — воспитанником Ирбитского детского дома № 4, интересным, творческим, умеющим вести за собой молодежь человеком. (Александр Степанович Куклинов: в 17 лет — учитель начальных классов, воспитатель в родном детдоме; завотделом кадров и оргработы Ирбитского ГК ВЛКСМ, через несколько месяцев — секретарь по пропаганде и агитации, с августа 54-го — первый секретарь; через полтора года — главный идеолог обкома ВЛКСМ, первый секретарь; с 1965 года — завотделом пропаганды и агитации ЦК ленинского комсомола; советник советских посольств в Гвинейской и Французской республиках; генеральный консул Советского Союза в Марселе (Франция); инструктор Международного отдела ЦК КПСС; заведующий сектором печати Отдела пропаганды; заместитель Управляющего делами ЦК КПСС).

«Сейчас вспоминаю и удивляюсь, как нам, зеленым юнцам, удавалось так много делать…» — писал в своих воспоминаниях Виталий Федорович. В активе его друзей-единомышленников — формирование отрядов на стройки заводов железобетонных изделий (сам не однажды сопровождал до места), на целинные земли — не только на уборку урожая, но и на постоянное место жительства. Несколько лет подряд эти молодежные отряды после митинга в парке под музыку духового оркестра ночью шагали на вокзал, поднимая весь город от сна.

При закладке парка имени 40-летия ВЛКСМ организовывали работу тысяч ирбитчан, созданный ими штаб работал круглосуточно.

Строительство первого спортзала в городе; проведение праздников спорта на стадионе в «Сосновой роще», который не вмещал всех желающих посмотреть эти мероприятия; строительство лагеря в деревне Гуни для школы-интерната; укладка вручную «шашки» на улицах Кирова и Революции; художественная самодеятельность; ежегодные праздники пионерии 19 мая на площади имени В.И. Ленина с обязательным выездом к пионерским дружинам на белом коне (позднее — на ГАЗ-69) принимающего парад — это все комсомолия Ирбита. Все то, чему он научился в комсомоле, и стало определяющим в его дальнейшей жизни и деятельности. Как молодого перспективного работника Виталия направили на учебу в Высшую партийную школу (ВПШ) на дневное отделение. Оказалось, учиться очно — большая роскошь, он нужен был в городе, и его после четвертого курса отозвали, доучивался уже заочно. В Ирбите был избран секретарем партийной организации стекольного завода, и здесь, оказалось, парторг тоже «отвечает за все». Даже… Вспоминают ветераны завода Н.Ф. Жилина, А.И. Колмакова, Ф.И. Моисеева, В.Я. Елохина:

— Он был очень человечный. Принимал участие во всех проводимых на заводе мероприятиях, не только как организатор: и на лыжах с нами, и в походах, и «на картошке», и в художественной самодеятельности…

— Помню, как возил нас в Свердловск на фестиваль песни…

— Помню, как мы с ним выискивали работающих на заводе подростков, не имеющих элементарного образования, проводили с ними собрания, убеждали, заставляли учиться в школе рабочей молодежи…

В 1967 году В.Ф. Устинов был избран первым секретарем Ирбитского горкома КПСС и проработал в этой должности 16 лет. Это были годы наиболее бурного развития города, его второе рождение, превращение из провинциальной слободы в настоящий цивилизованный, индустриальный центр. Руководители города (горком партии и горисполком) не делились на контрольный и исполнительный органы, они работали в одной связке, по-современному — тандеме, но (повторюсь!) он один отвечал «за все». В то время экономика была плановой. Прежде чем начать что-то строить, надо было не только добиться включения в план, «выбить» денежные средства, но и получить «добро» на дальнейшее развитие города в ЦК КПСС. Сколько раз за эти 16 лет Виталий Федорович (часто — вместе с тогдашним председателем горисполкома Алексеем Андреевичем Серковым) выезжал в Москву, на практике решал эти вопросы в правительстве, различных министерствах и ведомствах, Госплане!

Именно в эти годы в городе началось асфальтирование дорог, озеленение улиц.

К людям пришла вода — появились водоразборные колонки, наконец, отменили бирочки-талончики, по которым наливали воду в бидоны и ведерки на колодцах. Была создана канализационная система и построены городские очистительные сооружения. Деревянный мост через реку Ирбитку и паром через реку Ницу заменили железобетонные мосты. СЭС, Центральная городская больница и поликлиника, комбинат бытового обслуживания, швейная фабрика, автобаза, строительное управление из старых, часто дореволюционной постройки, зданий перебрались в новые корпуса. Расширялись, модернизировались, реконструировались мотоциклетный, химико-фармацевтический, автоприцепный, стекольный заводы. Особая забота партийной и советской власти — обеспечение горожан местами в детских садах и благоустроенным жильем. Старый центр города начал застраиваться многоэтажными домами, началось активное освоение территории Пушкаревой горы. Сделать все это можно было только при наступательной, принципиальной позиции ГК КПСС и его первого секретаря. А также при умении сплотить руководителей предприятий и организаций в одну команду единомышленников, убедить их в необходимости общей заботы о развитии города, о его людях. Как пример: была разработана и принята программа отселения жителей из затопляемой зоны. Согласно этой программе каждому крупному предприятию города предлагалось построить один-два жилых многоквартирных дома на горе.

Все это — наиболее крупное, главное, видимое в деятельности Виталия Федоровича. Но ведь неотъемлема и забота о развитии спорта, поднятии культуры, улучшении образования, обеспечении нормального досуга, наконец. До всего было дело нашему партийному секретарю. Он умел общаться с людьми, никому не отказывал в приеме, разговаривал так, что человек, даже при отрицательном ответе на его просьбу, уходил без обиды в сердце. А если уж что-то обещал — обязательно делал.

Особая страница в его деятельности — воспитание молодого поколения, доброжелательная ненавязчивая опека комсомола, умение найти среди актива достойных стать членами партии. Комсомольскую работу он знал не понаслышке, всегда был в эпицентре бурной деятельности комсомола в пятидесятые годы. И вправе, не только по обязанности, но и по опыту работы, был давать деловые советы своим молодым единомышленникам.

Многие работники аппарата горкома КПСС, прошедшие школу Устинова, получившие идейную закалку с ним рядом, стали достойными людьми нашего общества, руководящими работниками, продолжателями его дела.

Сегодня наше общество несколько видоизменилось. Там и тут довольно часто руководители разных уровней стараются урвать для себя побольше от общего пирога, без всякой совести.

Он же, будучи уже первым секретарем, имея в семье двух дочерей, получил «благоустроенное жилье»: две комнаты с подселением в трехкомнатной малогабаритной квартире. Проблемно в те годы было приобрести легковой автомобиль, но горкому партии областной комитет машины выделял регулярно. Он не покупал себе машину, по той причине, что «этому нужнее». И только в последние годы своей партийной работы, после дружеской критики друзей («Ты о чем думаешь, ведь уйдешь с этой должности, и ничего не получишь!) приобрел свой первый и последний автомобиль — желтую «копейку».

Во многом благодаря деятельности Виталия Федоровича, город Ирбит в честь своего 350-летия в 1981 году был награжден орденом Трудового Красного Знамени, а мотоциклетный и стекольный заводы — орденами «Знак Почета». Первоначально в документах на награждение города к юбилею предполагался орден «Знак Почета». Но где-то там, «вверху», решили по-другому, и город получил орден более высокого достоинства, да еще и два завода были отмечены. Его коллеги вспоминают, как он радовался этому обстоятельству.

Родина по достоинству оценила вклад самого Виталия Федоровича в развитие города, вручив ему ордена Трудового Красного Знамени и «Знак Почета», многие медали.

В 2008 году решением городской думы ему было присвоено звание «Почетный гражданин города Ирбита». Заслуженно и по праву.

Виталий Федорович был хорошим мужем, заботливым отцом и любящим дедом.

Он заслужил добрую память своих земляков, товарищей по работе, родных и близких людей.

Отчий дом

Село Пьянково — одно из самых больших в нашем районе. Откуда такое исконно русское название, неизвестно, но уж, конечно, не от того, что люди там живут только пьяные. Те же, о ком пойдет речь, в эту категорию точно не входят. Моя версия названия — от цветущей вокруг черемухи, пьянящей и дурманящей по весне своим неповторимым запахом.

До начала пятидесятых (пока не началось укрупнение) в деревне было три самостоятельных колхоза: имени 12 декабря — на горе, место до сих пор называют Гляденово, «Красный луч» и имени Молотова — это на другом берегу Панастровки. В каждом колхозе свой тракторный отряд, фермы, свое правление и председатель. Сельсовет же, сельпо, клуб, школа, церковь — едины на все три колхоза. Мои герои, семья Свалухиных, жили и работали в колхозе имени Молотова с начала его образования, да и предки их жили здесь еще до революции.

Иван Гаврилович и Ксения Евсеевна — коренные пьянковчане. Родились, выросли здесь, создали семью, подняли на ноги пятерых детей. Оба работали в колхозе. В первые дни войны Иван Гаврилович ушел на фронт, в мае 194З года был комиссован по состоянию здоровья, а через полгода его не стало.

Старший сын Григорий — высокий, красивый парень, молодежный заводила, комсомольский секретарь, лучший песенник на деревне, двадцатилетним вслед за отцом ушел на фронт. Таким он и остался в памяти родных и земляков. После призыва прошел кратковременное обучение военному делу в Камышлове — и в бой.

28 марта 1943 года после длительного перерыва от Григория пришло сразу четыре письма: «Извините, что долго не писал. Целых три месяца не выходили из боя. Устал смертельно и, кажется, за это время постарел и поседел. Вот проведу сейчас партийное собрание — и спать!».

Как позднее рассказывал один из сослуживцев, он действительно провел это свое последнее партийное собрание и ушел в землянку отдыхать. Через несколько минут началась страшная бомбежка. Землянку накрыло многотонной земляной глыбой. Так и остался в смоленской земле, в деревне Дурово Сафоновского района, старший лейтенант, замполит стрелковой части Григорий Свалухин.

Гибель сына окончательно подкосила здоровье Ивана Гавриловича. Не суждено было увидеть своего отца тогда еще не родившейся Маргарите, а ее маме услышать песню «Еще не вся черемуха тебе в окошко брошена…» Может, в песне были бы другие слова, вернись он домой. Сегодня и Маргарита уже бабушка, вырастила троих детей, и уже уверенно шагают по земле шестеро ее внуков. Не зря жил Григорий Свалухин, спел свою песню, Родину закрыл собою.

Надежда Ивановна, старшая из сестер, трудиться начала рано, как и большинство подростков того времени. Будучи школьницей, работала с отцом на сенокосилке, боронила на лошадях. 3имой 41-го, перед самой войной, ее с подругами направили на учебу в Горкинскую МТС. Собрали дома продукты, мешок на плечо и пешком за тридцать километров. Так она стала трактористкой. Работать пришлось на тракторах «ЧТ3», «ХТЗ» — гремучих машинах на огромных железных колесах со штырями, без какой-либо крыши над головой и защиты от пронизывающего ветра.

Мужчины ушли на фронт, остались одни подростки — девичья тракторная бригада. Работали — дай бог здоровому мужику. Пахали по двенадцать часов в сутки. Остановят трактор на несколько минут, перекусят всухомятку и снова за рычаги. Если в поле застанет гроза, трактор оставят, а сами убегут, в траву лягут, переждут. Не однажды ночью видела Надежда крадущихся за плугом волков, поедающих мышей. Трудно сказать, какие силы удерживали девочку, чтобы не сорваться и не убежать, продолжать работу, преодолевая страх. Можно представить ее состояние, когда как-то ночью на опушке леса она увидела фигуру в белом. Оказалось, женщина-киномеханик, из эвакуированных, заблудилась, трое суток плутала по лесу, вышла на шум трактора.

3имой было еще тяжелее. Ремонт девчонки делали сами — в мороз, под открытым небом. Железо липнет к рукам, кожу обжигает, сил не хватает заржавевшие гайки открутить, хоть плачь, а помочь некому. Если ломалась какая-нибудь деталь, отправлялись в Горки пешком по морозу, да еще с какой-нибудь тяжеленной тракторной деталью. Чтобы запустить забарахливший двигатель старенького автомобиля, водитель пользуется рукояткой, крутит ее, крутит в поте лица, да еще с набором чисто русских выражений. Трактор, на котором работала Надежда, так и заводился, только не рукояткой, а с «пускача»: дергаешь его, дергаешь…

После двенадцати часов изнурительной работы, казалось бы, только до подушки добраться. Нет, в клуб гармошка зовет. А то еще и в Xарлово, за восемь километров, на «круг» убегут. Иногда на танцы являлись измазанные машинным маслом, забывали умыться-то, ведь дети еще совсем, да и зачем умываться-то — с раннего утра в поле. На то она и молодость, чтобы спать по три-четыре часа в сутки, умываться росой и… работать. По вечерам, когда ехали с поля, пели песни, больше грустные, со слезой.

А наша Надя, когда, бывало, накатит грусть да тоска, остановит трактор в поле около кладбища, добежит до могилы отца, поплачет, глядишь и полегчает…

В 1950 году встретила своего суженого, который вернулся после семи с половиной лет службы в армии (служил на севере в охране ГУЛАГа; когда находился в состоянии «выпивши», всегда вспоминал «дело врачей» и пел: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем…»). Вместе с ним Надюша уехала в Ирбит.

Не подарок был Михаил Алфеевич Шихов в жизни — любил выпить, но никто не слышал от нее жалоб, ей даже на ум не могло прийти, что можно что-то изменить. Так и жила. Любила его.

Надежда устроилась на работу на главный конвейер мотозавода. Тридцать пять лет собирала мотоциклы. В те годы конвейер работал с полной нагрузкой, практиковали продленные смены, работу в выходные дни, редкий Новый год сборщики встречали не на конвейере. Надежда Ивановна была настоящим асом сборочного дела, освоила все сборочные операции — и мужские, и женские. Сколько мотоциклов собрала она за свою жизнь, сколько километров натопала, шагая за конвейером? Никто не сосчитает. Да и надо ли?!

Летит время. Дети уже солидные люди. Люба — в Перми, бухгалтер, уже на заслуженном отдыхе. Владимир — в Ирбите, сварщик самого высокого разряда. Выросли внуки, да и правнучки растут не по дням, а по часам. А Надежда Ивановна в горькую ли, в радостную ли минуту ехала в Пьянково, в свой родной дом — дом, построенный дедом.

Вторая сестра Свалухиных — Анна Ивановна, как и старшая, начала работать в колхозе в пятнадцать лет. До этого помогала маме дома: с шести лет свиней пасла, за телятами ходила. Мечтала стать учительницей, но, к сожалению, осуществить свою мечту не смогла. Надо было работать. В бригаде поработала немного, потом в сельпо. 3атем окончила курсы счетоводов. В деревне в то время грамотные люди были наперечет. Анне, тогда еще несовершеннолетней, доверено было многое, например, получать деньги в банке. Уложит их в мешок, да еще хлебные карточки на две деревни. Перекинет через плечо эту ношу и пешком домой — ни транспорта, ни охраны. Чего греха таить, побаивалась. К счастью, ни разу никто не останавливал.

Чего только не случалось в эти годы работы. Часто просили Анну в день получения денег еще и получить продукты для детского дома. В таком случае лошадку запрягали. Как-то раз на базе заставили взять подмороженные яйца, пыталась отказаться, так сказали, что тогда масла не дадут. А как детей без масла оставить?! Естественно, в деревню привезла яичное месиво. В другой раз, пока получала продукты, не доглядела, как от полученного масла, которое уже лежало на телеге, кто-то солидный кусок урвал. Долго разбиралось начальство, как наказать «расхитительницу». И ведь наказали бы — время было такое, и за меньшее судили. Горой встала за Анну тогдашняя директор детского дома, сумела-таки доказать ее невиновность.

По распоряжению Зайковского райпотребсоюза перевели Анну главным бухгалтером в Килачевское сельпо. Это был, пожалуй, самый сложный период в ее бухгалтерской деятельности. Пришлось столкнуться с нечестностью, воровством, думали обвести вокруг пальца молодую работницу, принуждали разворованные материальные ценности принять без акта передачи. Но просчитались… Ей верили. Верили в ее честность, добросовестность. Доверяли ее знаниям, несмотря на молодость. Она же ни о чем таком не рассуждала, просто работала.

Вскоре после войны встретила Анна Ивановна своего мужчину, фронтовика, офицера-разведчика Александра Александровича Кузьминых. Решили перебраться в Ирбит. Домик начали строить. Но недолгим было их счастье. Фронтовые раны сократили жизнь ее суженого. Анна Ивановна осталась одна.

Своей бухгалтерской специальности она так и не изменила. Работала много лет в «Сельэнерго». Эта строительная организация охватывала сельские районы Ирбита, Туринска, Тавды, Таборов. Изъездила эти районы, исходила вдоль и поперек. Все ей надо было увидеть своими глазами, пощупать своими руками, проверить-перепроверить.

Афанасий, старший из братьев, стал хозяином в семье после смерти отца. В десять лет легла на его плечи вся мужская работа по дому. Вместо школы пошел в колхоз работать. Зимой вместе с другими мальчишками ездили в поселок Красногвардейский на подводах за углем. Плотничал с детства, топориком мог вырубить деревянное корытце. Топорище, грабли, вилы деревянные сделать, забор поставить, баню собрать — да что перечислять, все в доме сделано его руками.

В 1952 году после окончания курсов в Камышлове стал не просто комбайнером, хотя курсы-то так и назывались, а механизатором широкого профиля. Он в совершенстве знал всю сельскохозяйственную технику. Как-то купил списанный трактор, разобрал до гайки, собрал снова и поехал. Он не только мастер по дереву, но и по металлу тоже: владел токарным, сверлильным, фрезерным, сварочным делом. Он мог все. У него поистине золотые руки.

Жена Афанасия Ивановича, 3оя Афанасьевна, по образованию агроном, приехала в Пьянково по распределению. Так агрономом и проработала практически всю жизнь. 3оя Афанасьевна — прекрасная хозяйка. В доме все свое: сметана, творог, сыр, мясо. Во дворе, в сарае, в конюшне, в доме — всюду и всегда порядок, чистота.

Выросли сыновья, улетели из родного гнезда. Да и внуки, можно сказать, взрослые. Родители же суетятся по-прежнему, всё пытаются помочь им в этой непростой жизни.

Главное в жизни Афанасия Ивановича и Зои Афанасьевны — они были всегда положительным примером для детей, позднее — для внуков, в работе, в быту, в отношениях друг с другом.

Никакие увещевания, разговоры не помогут, если дети в жизни видят другое. Вот Павлушка (сегодня он уже студент) лето всегда проводил в деревне. Надо было видеть, как он подражает деду, как научился видеть работу сам, делать ее без подсказки да понукания. Будет из него настоящий хозяин. В этой семье еще три внучки, уже совсем взрослые. 3а них ни родители, ни бабушки, ни дедушки краснеть не будут. К примеру, Женя. Окончила школу с золотой медалью. Оканчивает институт, в ее зачетке одни пятерки.

Младший из семьи, Виталий, родился незадолго до начала войны. Детство его мало чем отличалось от детства братьев и сестер. Мало детства — много работы. Как только смог держать в руках вилы, грабли, вожжи — трудись, помогай взрослым. Ребятишек того времени и уговаривать-то не надо было, они понимали, какое время тяжелое, и брали на свои худенькие плечи военные и послевоенные тяготы. В 1955 году Виталия призвали в армию. Он служил в Московской области. Там и встретил свою женщину, будущую жену Лиду. Во время службы побывал на целине. Ох, как пригодилось Виталию все то, чему он научился в деревне. По окончании службы вместе с Лидой приехали в Ирбит. Виталий поступил на мотозавод, в цех № 5, на участок щитков. То ли желание изменить свою жизнь, то ли романтика позвала, решили ехать на север. Работал взахлеб, серьезно, ведь он, как и старший брат, мастер на все руки — крановщик, сварщик, электрик, столяр. Все складывалось хорошо, но случилось несчастье. Во время аварии на шестнадцатитонном кране он повредил руку, стал инвалидом. Вернулись в Ирбит, поближе к родным. Вот уже стали папой и мамой их дети, Сергей и Светлана, у них двое внуков, две внучки и правнучка.

Вот такая семья. У старших медали «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», которыми они по праву гордятся. Фотографии Свалухиных в свое время украшали доски почета, стенд «Слава труду» на ИМ3. Им объявляли благодарности, вручали почетные грамоты.

А главное — есть семья с большой буквы, есть любящие бабушки и дедушки, мамы и папы, есть дети, внуки и правнуки, уважающие старшее поколение. Есть письма, много писем от пионеров из деревеньки в Смоленской области, где похоронен их старший брат. Хранятся они вместе с пожелтевшими солдатскими треугольниками. На протяжении всей жизни Свалухиных объединяла любовь друг к другу, к дому, который построил их дед, в котором всегда тепло, где всегда ждут. И еще. В характере каждого из Свалухиных — доброта, желание помочь ближнему, поделиться последним.

К сожалению, Афанасий Иванович уже ушел из жизни, а за ним, совсем недавно, Надежда Ивановна. Когда ее провожали в последний путь, Виталий Иванович сквозь слезы рассказывал: «Когда во время войны Надя пахала в поле, меня, маленького, отправляли отнести ей обед, а я, всегда голодный, шел и всю дорогу отщипывал помаленьку хлебушек-то. Она же, маленькая наша кормилица, хоть бы раз упрекнула, что ей ведь тоже кушать хочется, да и работать на голодный желудок тяжело. Поест, но мне все равно еще даст кусочек».

Просто жизнь

Чем старше люди становятся, тем чаще заглядывают они в семейный альбом. В нем их детство и молодость, знакомые лица дорогих людей. Есть такой альбом и в семье Александра Егоровича Елохина. Мелькают страницы, как годы. Меняются лица близких людей. Кто-то уже ушел из жизни. А в альбоме живет память о них. Вот и детская фотография нашего героя — худенький, одет по-сиротски.

Семья Александра: родители, три брата, сестренка и он — старший из детей. По тому времени жили неплохо: две лошади, жнейка в хозяйстве имелись, к тому же отец был хорошим плотником, да и помощники подрастали. Очередная волна репрессий в 1930 году захлестнула и эту семью. Их вывезли из деревни в Ирбит, поселили в Пассаже.

— Людей там было столько, что присесть негде, — рассказывает Александр Егорович, — нам же «повезло». Как многодетной семье выделили маленькую комнатку на лестничной клетке.

Их дело было рассмотрено довольно быстро, семью выслали в Пермскую область на строительство какого-то комбината.

До места добирались вначале в товарных вагонах, затем людей перегрузили на баржу. Набили, как селедок в бочку — ни лечь, ни сесть. И отправили по реке в долгое изнурительное плавание. О том, что людей кормить надо, видимо, забыли. Ребятишки выковыривали из деревянной обшивки баржи жучков, червячков. Этим и питались.

Отец не перенес такого путешествия, его еще дорогой парализовало. Прибыли на место, вырыли землянку. Начали жить, если это можно назвать жизнью. Работали, но постоянно голодали. Отец так и не оправился от болезни, умер то ли из-за отсутствия медицинской помощи, то ли от голода. За ним ушли из жизни, умерли голодной смертью мать и братья. Сестренку забрали в детский дом. Четырнадцатилетнего мальчика со стройки не отпустили, заставили отрабатывать за всю семью. И никому не было дела, как одет, накормлен ли этот человек, совсем еще ребенок, есть ли ему где ночевать…

Хотя зря на людей наговариваю. Милосердие живо. Нашелся и на стройке неравнодушный человек, прорабом работал: «Ребятишки! Бегите отсюда! Ведь погибнете от голода, добром-то все равно не отпустят».

И они убежали. Саша до Ирбита добирался четыре месяца, где пешком, где на товарняке, где на попутной подводе. Исхудавший, грязный, в лохмотья одетый, добрался до родного города. 3десь у него были родственники, но взять его к себе отказались. То ли боялись, то ли возможности не было. Спасибо им и за то, что съездили и сестренку забрали из детского дома.

Саша поехал в 3наменку. Был тогда такой указ Сталина: брать на содержание колхоза детей, которые стали сиротами в результате репрессий. Летом парень работал, зимой учился. Службу в армии проходил на дальневосточной границе (1939–1946 гг.) в артиллерийских войсках.

— Граница была практически не обустроена, — вспоминает Александр Егорович, — все семь лет жили в палатках. Артиллерийские орудия были на конной тяге. Самое трудное в службе — это зимние ночи. Стужа страшная, ветра лютые, вокруг ни деревца, ни строения, только голые сопки. Сами-то в палатках отогревались, а вот лошади стояли, как говорится, в чистом поле. И чтобы они не погибли от переохлаждения, приходилось через каждый час выбираться из тепла, разогревать их. Только отогреешься в палатке, снова надо выходить…

В 45-м пришлось повоевать с японцами. Наших солдат, воодушевленных победой на западе, казалось, уже ничто не остановит. После демобилизации в 1946 году Александр устроился на мотозавод электриком. Так и проработал более сорока лет, большей частью в термическом цехе. Только после тяжелой операции перешел в другое место, следил за электроснабжением лыжной базы и базы отдыха «Крутое».

Александр Егорович — член КПСС. Сейчас КПСС не в «моде», и многие отрекаются от своих прежних убеждений, он ни от чего не отрекается, но и не бьет себя в грудь, дескать, я — партиец. Поражает, что у него нет обиды ни на советскую власть, ни на партию за гибель его семьи. Только раз домашние увидели на его глазах слезинку. Сын купил себе машину — старенькую «копейку». Отец похлопал по капоту рукой и сказал: «Надо же, столько ”лошадей”! А наших всех за одну лишнюю живую лошадку погубили…»

Трудно жить, иногда невозможно, если рядом нет родного и надежного человека. Александру Егоровичу повезло: такой человек у него есть, почти семьдесят лет рядом, в любви и согласии, в радости и горе, такой человек, который не предаст, — его единственная любимая женщина, жена Вера Яковлевна. Это и называется счастьем — вместе шагать по жизни. И если все-таки настоящая любовь существует, так она перед вами.

Вера родом оттуда же, что и Саша, — из села Знаменка. Ее семья была по тем временам небольшая, кроме родителей — сестра да брат. Брат погиб на фронте в 194З году. Младшая сестра живет в родной деревне. Родители были простые колхозники, что в поле, что на покосе — везде управлялись. Отец прекрасный комбайнер. Специалисты его класса были на вес золота.

Когда заполыхала война, он неоднократно обращался в военкомат, просился на фронт. Но его так и не пустили, хлеб-то ведь кому-то тоже надо убирать. К тому же здоровье уже не радовало.

Отец всегда хотел, чтобы дети получили образование. Веру по окончании седьмого класса еще перед войной отпустил учиться в город, за нее он не боялся: она девушка самостоятельная, серьезная. Только поучиться-то ей не удалось — война… Пришла повестка из военкомата, ее направили в ФЗУ стекольного завода. После нескольких недель подготовки уже шлифовала стекла для самолетов.

— У меня работа была не очень тяжелая, — вспоминает Вера Яковлевна, — только поднимать на станок стекло толщиной в три сантиметра тяжело было. Девчонок, которые кромки стекол обрабатывали вручную, жаль. Трут, трут бедные…

В этом — вся Вера Яковлевна. Девчонок ей жаль, а то, что сама надрывалась, вроде и не важно. Так Вера Яковлевна связала свою жизнь со стекольным заводом на целых сорок лет, до самого выхода на заслуженный отдых. Шлифовала стекла, затем девятнадцать лет проработала контролером, пятнадцать лет — в отделе технического обучения.

Друг с другом мои герои познакомились по-обыденному просто. Жили в одной деревне, знали о существовании друг друга, но близко не пересекались. Уже после войны жилье снимали в городе в двухстах метрах друг от друга. Хозяйки их и сосватали. Через несколько месяцев после нового знакомства поженились. Дай бог каждому жить так, как живут они. Работали на производстве, огородик, естественно, возделывали. Домик своими руками построили, а после пожара — не обошла их семью эта беда — восстановили. Никогда ни на кого не надеялись, ни у кого ничего не просили. И не жаловались. Вырастили детей — Анатолия, Евгения, Тамару, никого не обделили заботой и лаской. Те уже тоже бабушками-дедушками стали (всего у Елохиных пятеро внуков, семеро правнуков).

Любовь все-таки есть на свете. Пример перед вами: почти 70 лет вместе, а они как будто вчера встретились — в глазах и в словах столько заботы и любви! Они не устали друг от друга. Александру Егоровичу за 95 лет. Но рядом всегда Вера Яковлевна, о чем бы она ни говорила, слышится: «Только не уходи, поживи еще!» Она всегда была рядом: и когда в жизни все было хорошо, и когда Александр Егорович после сложнейших операций стоял на самом краю. Это она все сделала, чтобы он жил. Выходила. Вылечила. Спасла.

В этой семье все всегда твердо знают: рядом семья, большая и дружная, надежное плечо. По выходным и в праздники собираются у дедушки и бабушки — по всему видно, что здесь любят друг друга.

Хлеба горбушку — и ту пополам…

Начинаю писать, а перед глазами картина из какого-то фильма: то ли Сибирь едут осваивать, то ли с Украины от голода подались. На телегах, с нищенским скарбом. Изможденные усталые взрослые, голодные ребятишки с недетскими глазами.

Знаю, что у Богатырева Николая Васильевича было несколько по-иному, но тем не менее история появления семьи Мосуновых — Богатыревых в Ирбите ассоциируется с кадрами старого фильма, видимо, потому, что тоже переселенцы, тоже бежали от голода из Поволжья, тоже было тяжело и больно…

Николай Васильевич родился в селе Роженцово Горьковской области в 19З8 году. Отец пропал без вести в 42-м где-то под Смоленском, мама поднимала двоих детей одна. Семья жила впроголодь и, когда Николаю исполнилось тринадцать лет, мать приняла решение переехать к деду, Мосунову Николаю Филипповичу, — в Ирбит.

Первое время жили в семье брата матери, Степана Николаевича Мосунова (глава династии Мосуновых, орденоносец, ветеран Великой Отечественной войны. — Примеч. авт.), в комнате барачного типа, без кухни, прихожей, 9 человек на 24 кв. метрах. Может, кто-то воскликнет: как это можно жить в таких условиях?

Как? Наверное, непросто и тесно. Но могу сказать точно, что дружно и не в обиде. А когда все выросли, обзавелись семьями, эта дружба сохранилась.

Всегда с доброй завистью смотрю на эту семью, где уже в третьем поколении сохранили привязанность друг к другу, вместе и в радости, и в горе.

Для того чтобы получить хоть какое-то жилье, мама Николая — Афанасья Николаевна, красивая, статная женщина, пошла работать на кирпичный завод. Ирбитчане старшего поколения знают и помнят этот завод, особенно его «механизацию» — все вручную, обжиговые же печи находились на улице. По погодным условиям работа не останавливалась. Представьте: зима, мороз, кирпичи — тысячи кирпичей — из печи или в печь, и все руками, и все из пекла на мороз, с мороза в пекло. Никто не ждал, чтобы печь остыла… Но зато дали жилье, комнату в бараке, где и выросли младшие Богатыревы.

Сестра Николая окончила дошкольное педучилище, уехала в Белоярку, где и живет по сей день. Он же после седьмого класса поступил в мототехникум, а в 1957 году связал свою судьбу с мотозаводом.

Начинал рабочую биографию лаборантом в центральной заводской лаборатории, через пять лет назначен начальником металлографической лаборатории, а с 1983 года — начальником ЦЗЛ.

С искренней теплотой Николай Васильевич вспоминает своего первого наставника Ворошилова Валерия Андреевича. Именно Валерий Андреевич сумел привить молодому лаборанту любовь к профессии, убедил в необходимости, а главное — в важности избранного дела. Это и понятно. Ведь соответствие выпускаемой продукции качественным нормам всегда было главным в деятельности предприятия.

Все годы существования завода лаборатория занималась исследовательской работой. К сожалению, подчеркивает Николай Васильевич, сегодня об этом забыли. Нет денег. Делаем вроде шаг вперед, а движемся назад: без внедрения новых современных методов контроля за качеством едва ли быстро двинемся вперед.

Кстати, Николай Васильевич заочно окончил Пермский политехнический институт по специальности «металловедение и термообработка». А выбрал именно этот институт по совету того же В.А. Ворошилова.

Итак, грамотный, с творческой жилкой специалист есть. Добавим к этому еще организаторские способности, умение ладить с людьми. Николай Васильевич уравновешенный человек. Никто никогда не слышал, чтобы он повышал голос, ни дома, ни на работе. Коллектив в лаборатории дружный, слаженный. Николай Васильевич однозначно утверждает, что все без исключения работники Ц3Л — высококлассные, добросовестные специалисты. А у меня складывается впечатление, что при таком руководителе нельзя работать спустя рукава, просто стыдно — он не закричит, не будет стучать кулаком по столу. Остается на доверие ответить доверием.

Хотя не в моде сегодня социалистическое соревнование, помнится, что многие годы коллектив ЦЗЛ занимал призовые места и с гордостью носил звание коллектива коммунистического труда.

Что это я все о работе да о работе. Ведь есть еще и семья. Когда дома, в семье порядок, порядок и на работе. Еще в прошлом веке известнейший русский историк Н.О. Ключевский сказал: «Мужчина, отправляясь на дело, сделает свое дело хорошо, если, провожая, его поцелует любимая женщина».

Именно на кирпичном заводе, где работала мама Николая Васильевича, встретил он свою единственную женщину — Валентину Дмитриевну.

Валя приехала в Ирбит после окончания горно-керамического техникума. Встретились, поженились. И вот уже 33 года вместе. В 1966 году Валя поступила на работу в гальванический цех технологом. Позднее решила попробовать силы в другой области — перешла работать старшим нормировщиком в отдел организации труда и заработной платы, затем начальником бюро нормирования, также работала руководителем группы изменений в отделе главного технолога.

Валентина Дмитриевна не только хорошая труженица, но заботливая мама и бабушка. Выросли девочки: Вера окончила Ирбитский мотоциклетный техникум, сейчас работает в Харькове, Наташа после окончания Уральского государственного университета живет и работает в Екатеринбурге. Уже выросли внуки: Коля, Оля, Маша.

Как просто — все 33 года уложились в несколько строк. Но ведь не будешь же писать, как не спали ночами, когда девочки болели, как трудно было без жилья, как Валентина Дмитриевна справлялась со всеми проблемами одна во время экзаменационных сессий мужа, как много лет ухаживали за тяжелобольной парализованной мамой, как сутками дежурила у постели мужа, когда его несколько раз оперировали. И вот такие «как» можно перечислять и перечислять. Не это главное — главное то, что эти люди вместе, одна семья. А это стоит многого.

Когда пишешь о человеке, обязательно хочется сказать о его хобби. Николай Васильевич, оказалось, очень любит в свободное время читать, разгадывать кроссворды, играть в шахматы, занимается коллекционированием монет. Есть еще и садовый участок. У какого уважающего себя ирбитчанина нет садового участка? Кормилец. Только не хочу это относить к «хобби». Это не занятия на досуге, а упорный, ежедневный, кропотливый труд. Не верю тем, кто говорит, что с удовольствием гнет спину. Просто без этого трудно выжить…

До тринадцати не хватало несколько месяцев

«До тринадцати не хватало несколько месяцев», — так ответил на вопрос, сколько лет ему было, когда он поступил на завод, Вячеслав Андрианович Подкорытов. Действительно, в 1944 году ему не было и тринадцати… Нет нужды еще раз говорить, почему в те годы двенадцатилетние вставали к станкам: общая беда делала их взрослыми.

Вячеслав Андрианович и сейчас небольшого роста, а каким был тогда, в детстве, представить не трудно. И как он выглядел рядом с махиной револьверного станка — тоже. Чтобы дотянуться до ручек и кнопок, приходилось подставлять деревянные ящики. Так делали сотни и сотни заводских мальчишек и девчонок той поры — Леня Тимошин и Юра Бородин, Витя Сычев и Зина Прядеина (Юдина), Тася Рудакова (Павличенко) и Катя Речкалова (Богданова), Виталий Вяткин и многие-многие другие. Думаю, простят меня дорогие мои земляки, что их, сегодня убеленных сединами и обремененных прожитыми годами, называю просто по имени. Ведь речь — об их юности. И еще — уверена: в душе они остались молодыми.

В шестнадцать лет Слава Подкорытов стал наладчиком, это, сами понимаете, признание и способностей, и умения отвечать не только за себя, но и за других.

Помнит Вячеслав Андрианович, как, собираясь на танцы, он прицепил на старенький пиджак свою медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Девчонки смеялись — не верили, что это его награда. Он и не очень-то обижался: что с них взять, с девчонок…

На заводе понимали цену доброму работнику, и поставили Вячеслава мастером. Правда, тогда ему уже было восемнадцать.

Потом — армия, вернувшись на завод после службы, Подкорытов пошел в вечернюю школу в шестой класс. Позднее — на вечернее отделение мотоциклетного техникума. Днем — работа, вечером — учеба, и так долгих семь лет. К природному уму и смекалке добавились теоретические знания, профессиональная грамотность.

Шли своей чередой и дела житейские. Через год после армии встретил свою суженую — Жилякову Машу. Современные ребята обычно знакомятся в кафе, на дискотеках, через социальные сети, а наш герой впервые увидел Машу в старом клубе на профсоюзной конференции — сидела она перед ним. Познакомились, подружились, и как оказалось, на всю жизнь.

Более сорока лет отдала Мария Дмитриевна заводу, окрасочному цеху, продолжает работать и сегодня. Не только на производстве трудилась она всю жизнь, но и растила детей. А еще — помогала мужу в учебе: трудно ему было после большого перерыва, многое забылось. С улыбкой вспоминают оба, как «закреплял» свое знакомство с будущей женой Вячеслав Андрианович: Маша объясняла ему, что такое простые дроби.

В 1962 году назначили В.А. Подкорытова начальником заготовительного цеха, и двадцать три года он был в этой должности. Пожалуй, не смогу назвать еще кого-либо на заводе, кто бы смог устоять два с лишним десятилетия в начальниках цеха, да какого цеха — заготовительного! За это время годовой план коллектив не выполнил лишь один раз. Феномен? Несомненно. Так каким же нужно быть человеком, что делать, как вести себя, чтобы так долго и успешно руководить цехом и быть уважаемым в коллективе?

Пытаюсь выяснить у работников заготовительного, у ветеранов:

— Какой он, Подкорытов?

— Профессионал. На глазок определит вес завезенного в цех металла и по цвету искры — марку стали. И никогда не ошибется.

— Характер у него такой, что везде самому надо, в любой станок сам залезет, разберется.

— Он настоящий хозяин, за все в цехе отвечает сам, никогда ни на кого ответственность не свалит.

— На работу идет раным-рано и заходит во все цеха, куда мы поставляем заготовки, сам узнает, чего не хватает. С этого и начинает рабочий день.

— В цех он приходил первым, встречал рабочих. И всегда в костюме, как бы холодно ни было. С каждым поздоровается за руку, у каждого спросит о чем-то личном — все наши проблемы и заботы он знал отлично, и не только знал, но и помогал.

— Шутник! Какой был молодой, такой и остался — у него для каждого доброе слово есть.

— Обидно, что сейчас работаем плохо. При нем такой текучести кадров не было, с любым находил общий язык. Не злопамятен, в человеке видел человека. День рождения каждого работника знал, и поздравить не забывал.

Выслушав все это и еще множество подобных мнений, я поняла: главным в работе Вячеслава Андриановича всегда был, выражаясь современным языком, человеческий фактор. И не надо было ему ни лозунгов о перестройке, ни постановлений, ни указов, требующих обратить внимание на человека. Он просто всегда так и делал. И именно благодаря этому многое у Подкорытова получалось как надо.

Читатель может подумать: что-то уж все положительно и гладко, быть такого не может. Может. Если человеком сделано больше добра, то все остальное уходит на дальний план и через призму лет выглядит малой неприятностью. А что касается Подкорытова, то, конечно, бывало всякое. И ругал, понятно, подчиненных. И с начальством ссорился, спорил. Но — и это отмечают все — поступал всегда так, как нужно, как того требует дело.

Обычно перед выходом на отдых люди стремятся найти работу полегче, поспокойнее. Осуждать их за это стремление трудно: изработались, устали. Вячеслав Андрианович не решил искать легких путей — стал начальником планово-диспетчерского бюро четвертого цеха. Более беспокойной и, как ее называют сами диспетчеры, «собачьей» работы — поискать. И никак не представляет себе Вячеслав Андрианович работу от гудка до гудка. Как сам говорит, стыдно ему идти на завод в общем потоке — надо пораньше. А уж уходить с окончанием смены и вовсе стыдно — надо еще проверить, все ли сделано и так ли, как нужно.

После выхода на заслуженный отдых (он ушел на пенсию только после того, как отметил пятидесятилетие работы на заводе) «молодого» пенсионера сразу же избрали в состав Совета ветеранов мотоциклетного завода, с сентября 2001 года он — его председатель. На учете в Совете ветеранов 2000 человек, в том числе 80 участников Великой Отечественной войны и 650 тружеников тыла. Членов совета — 17, на каждого ложится большая нагрузка, особая — на председателя.

С развалом СССР, банкротством предприятий, фактическим дроблением на десятки предприятий единственного в стране завода по производству тяжелых мотоциклов работать стало трудно. Чтобы достойно провести хотя бы два праздника — День Победы и День пожилых людей, поздравить со значимыми юбилеями ветеранов, нужны немалые средства. Во многом благодаря большому авторитету, настойчивости, неутомимости Вячеслава Андриановича их удается найти. И случаются у обездоленных, нередко забываемых государством пенсионеров маленькие радости.

Совет ветеранов ИМЗ, ведомый В.А. Подкорытовым, организует обеспечение пенсионеров участками под посадку картофеля, помогает в обследовании квартир и оформлении документов на улучшение жилищных условий участникам Великой Отечественной войны, установке телефонов, участвует в мероприятиях по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества, ухаживает за могилой В.К. Костевича, проводит сбор книг для библиотек и средств для погорельцев. Добрых дел не счесть.

Вячеслав Андрианович вместе с супругой Марией Дмитриевной воспитали двух замечательных дочерей, у них четверо внуков и маленький правнук. Их участок в коллективном саду «Ветеран-2» называют образцовым.

При ликвидации деревни Подкорытовой их семье выделили квартиру на пятом этаже. Многие из руководителей того времени меняли квартиры как перчатки, но Вячеслав Андрианович никогда по этому поводу не обратился к руководству завода.

Родина высоко оценила труд В.А. Подкорытова. Он награжден орденами «Трудовое Красное Знамя» и «Знак Почета», медалями, почетными грамотами и премиями.

Как-то, во время селекторного совещания, директор завода назвал Вячеслава Андриановича аксакалом. Что ж, у азиатских народов — это старейшина, глава рода, почтенный человек. У нас в языке нет такого всеобъемлющего по смыслу слова. И мне хочется вслед за Н.И. Воложаниным тоже назвать В.А. Подкорытова аксакалом — и этим выразить уважение всего нашего коллектива к человеку, которым завод вправе гордиться.

Сестры

Я расскажу вам историю пяти женщин, пяти сестер, три из которых свою судьбу тесно связали с мотоциклетным заводом.

…Их жизнь мало чем отличается от жизни людей военного поколения. У всех тогда были горе, трагедии, невозвратимые потери, всем на плечи тяжким, невыносимым грузом легла война.

Жизнь моих героинь поражает, с одной стороны, глубиной перенесенного горя, страданий, израненным детством, и с другой стороны — сохраненной дружбой, теплотой, благородством в отношении друг к другу и к тем, кто находится рядом. В них, в этих женщинах, неиссякаемый источник доброты и стойкости. О пережитом, горьком они говорят спокойно, мол, время такое, и не мы одни страдали, о сегодняшних трудностях — с энтузиазмом и улыбкой, мол, все пройдет, еще и не такое испытывали.

Хочется поклониться женщинам в пояс: вы и есть суть земли нашей русской, квинтэссенция всего доброго, что есть в нашей жизни.

У героинь моего рассказа красивые имена: Александра, Таисья, Тамара, Мария, Анна. Они родились в Тамбовской области в деревне Лежайка. Старшая, Александра, — в 1923 году, младшая, Анна, — в 1935-м. Мать, Аграфена Дмитриевна, умерла через несколько дней после рождения младшенькой. Вскоре отец женился, и в доме появилась мачеха — хорошая, душевная женщина. Вспоминают сестры ее добрым словом. Но размеренной деревенской жизни помешала война: отец, Иван Васильевич, — простой тамбовский мужик — отдал свою жизнь за освобождение Польши от фашизма.

Старшая из сестер, Александра, перед войной окончила школу, поступила в институт, но война разрушила жизненные планы — со второго курса Шура ушла на фронт. Всю войну прошла младший сержант, командир отделения, связист Шура Попова и вернулась в августе 45-го к родному порогу.

Вскоре появился в деревне красивый, интеллигентный парень в военной гимнастерке Тимофей Николаевич Костарев и увез свою любимую Шурочку в Ирбит. Так из тамбовской деревни потянулась ниточка в далекий уральский город, и тянулась до тех пор, пока все пять сестер не оказались в Ирбите.

Через год закончила семь классов Тамара. Сестры решили, что продолжать учебу нужно в Ирбите. До железнодорожного вокзала ее проводила старшая из оставшихся в деревне сестер — Таисья. Подсадила в тамбур (мест в вагонах не было), а сама вернулась в деревню, где подрастала младшая, Анна. Хотя и самой-то было только семнадцать. Все двадцать километров от вокзала шла и плакала: как сложится жизнь у нее и у сестренок? Но разлука была недолгой: уже в следующем году родные места покинули оставшиеся в деревне сестры, Таисья и Анна, и тоже двинулись в Ирбит — там уже был дом, было тепло, были родные души.

Все выросли, повзрослели, но до сих пор искренне благодарны Тимофею Николаевичу Костареву за то, что помог встать им на ноги, не разлучил, поддержал в трудное время.

Александра — это имя означает «защитница людей». Что ж, Александра Ивановна Костарева полностью имя свое оправдала. После войны растила своих детей. Старшая дочь, Людмила, после окончания института работает в Перми, Владимир — на заводе, в инструментальном цехе, Татьяна после окончания мотоциклетного техникума работает в Ульяновске, а младший, Александр, готовит рабочую смену мотоциклетному заводу в СПТУ № 75.

Думаю, справедливо будет сказать, что труд женщины-матери оценивается тем, какими выросли дети. А Костаревым можно своими детьми гордиться.

Двадцать пять лет проработала Александра Ивановна в жилищно-коммунальном отделе лаборанткой. Мне кажется, делая свою работу качественно и своевременно, она тем самым продолжала защищать людей. После выхода на заслуженный отдых долго еще работала на сборке колес.

Таисья Ивановна Людиновская, вторая из сестер, сразу по приезде в Ирбит поступила на завод в литейный цех. Да так и проработала здесь газосварщицей до выхода на пенсию в 1977 году. Лет тридцать назад заводская газета писала о ней: «Прекрасно владеет горелкой, у нее острый взгляд, ни один порок литейного производства не пропустит». Таисья Ивановна вспоминает, что не было ни одного года, чтобы она полностью использовала отпуск, обязательно вызовут. И это обстоятельство ее не раздражало, наоборот, чувствовала, что необходима цеху, и немножко этим гордилась. Здесь же, в литейке, встретила своего будущего мужа Степана Федоровича. Прожили вместе 34 года, вырастили троих детей. А сейчас, когда, к сожалению, Степан Федорович ушел из жизни, забота о внуках отнимает много времени. И ей это совсем необременительно, вот и гостят у нее часто все шестеро.

Беспокойная натура не дает Таисье Ивановне сидеть дома. Просто сменила свою горелку на более прозаический инструмент — швабру, и вот уже 15 лет работает в АХО. Говорят, человек работает, значит живет. Пожелаем Таисье Ивановне подольше работать и жить.

Третья сестра, Taмapа, стала учительницей, работала в Ирбите, а нынче живет в Свердловске.

Мария после окончания ремесленного училища тоже, как и Таисья, пришла на завод, в восьмой цех. С мужем познакомилась на работе. Когда мужа призвали в армию, уехала в Харлово к родителям мужа. Когда Петр демобилизовался, решили остаться в деревне.

Самая младшая, Анна, после окончания школы устроилась на работу в пятый цех. Нужно сказать, что все пять сестер не любили переходить с места на место, не искали, где глубже. Вот и Анну только вынужденное обстоятельство — травма — заставило уйти из 5-го цеха в отдел сбыта, и больше никаких переходов. В коллективе отдела сбыта до сих пор вспоминают Анну Ивановну как справедливого, честного, добросовестного человека, умеющего найти общий язык со всеми, кто работает рядом.

Дети у Анны Ивановны уже взрослые: сын Евгений работает на заводе, дочь — в другом городе.

Имя Анна означает «благодать, милость». И действительно, внутренняя энергия Анны Ивановны Илмонен выливается в веру, милосердие и понимание окружающих. Она мила и обаятельна, отзывчива и добра, способна вернуть человеку стремление жить, бороться и радоваться достигнутому, а в наше горькое время так часто в отношениях людей не хватает именно добра и отзывчивости!

Пишу, а рядом постоянно мысль: как же непросто было сестрам вставать на ноги, когда не было ни отца, ни матери, когда война прошлась своим черным сапогом по их судьбам. Какое сердечное тепло надо иметь, чтобы в горе не очерстветь и душой не озлобиться.

Братья

Живут в Ирбите два человека. Их судьбы переплелись 56 лет назад, когда им было по 14. С тех пор они называют себя братьями, хотя отцы и матери у них разные.

Владимир Александрович Соковиков родился в 1927 году в Омске. Так случилось, что его родители расстались и Володя остался с отцом, которого вскоре призвали на фронт. Отец определил мальчика в детский дом города Ирбита. Надо сказать, что в годы войны в Ирбите насчитывалось более десятка детских домов — город сирот и детских слез.

Николай Петрович Молодцов дату своего рождения не знает, примерно 1928 год. Место рождения тоже. В детский дом попал в пятилетнем возрасте. Смутно помнит, что ехали очень долго, он и его младший братишка, а сопровождала их какая-то бабушка. Их с братом поместили в разные детские дома, и Николай ежедневно бегал проведать своего брата, но однажды ему сказали, что у братика теперь есть папа и мама, и больше к нему приходить не нужно…

Николай Молодцов и Владимир Соковиков встретились в 1942 году, вместе учились, жили в одной комнате (здание детского дома стояло на углу улиц Ленина и Кирова, напротив нынешней аптеки). В комнатах стояли железные печки, дров не было — жгли все, что горит. На кроватях лежали брезентовые матрацы, без белья. Запасной одежды не имелось — только то, что на себе.

И сейчас, через полсотни лет, кажется, сохранилось это чувство холода. Намерзлись, видимо, на всю жизнь.

Лето 1942 года для мотоциклетного завода было, по тем меркам, знаменательно. В моторный цех привели из детского дома первую группу мальчишек и девчонок — выпускников седьмого класса. Их называли мелюзгой и детским садом, а они встали к станкам. И начали работать наравне со взрослыми. Были в этой группе Николай и Владимир. Они уже перебрались в заводское общежитие (дом на углу улиц Орджоникидзе и Островского). Те же комнаты на 6–7 человек, то же «убранство» — кровати да матрацы, и, конечно, буржуйка. Отличия от детдомовского житья-бытья почти никакого, только прибавились работа и голод. Раньше хоть похлебкой какой-нибудь, но кормили регулярно. Здесь же продовольственные карточки почему-то всегда исчезали очень быстро — никогда не хватало до конца месяца. Спали чаще в цехе, где только можно было притулиться и согреться. Паиньками не были — могли утащить дрова, хлеб. Но только это. О том, чтобы красть что-либо другое, в мыслях не было. Воровством-то это назвать язык не поворачивается.

До 1947 года работали в моторном цехе (здание мастерских на углу улиц Пролетарской и Революции). 3атем Владимир перешел в инструментальный цех слесарем-инструментальщиком, как оказалось, надолго, до самого выхода (через 50 лет) на заслуженный отдых. Николай же — в цех коляски электриком, позднее стал наладчиком. Я не буду писать, как они работали, не буду повторять сказанные уже не раз слова: добросовестно, самоотверженно. Они просто работали, как подавляющее большинство ребят их поколения, честно и с чувством долга. Они работали на Победу, а еще для того, чтобы жить, чтобы просто выжить.

Как бы они ни уставали, молодость брала свое. В любой свободный вечер — танцы. Собирались в комнате у девчонок, все-таки те умели из ничего создавать уют. Кто-то играл на балалайке. А вскоре появился гармонист — Иван Андреев, сосед по комнате, тогда уж веселье — хоть до утра.

Где чаще всего парни знакомятся с девчатами? Самый распространенный ответ — на танцах. Наши же герои встретили своих «половинок» на заводе.

Валентина Дмитриевна, жена Владимира Александровича, пришла на завод в 1944 году. Она выросла в простой крестьянской семье, где было семеро детей. К труду приучена с детства. Очень скромная, добрая и терпеливая. Почти пять лет провожал ее с работы Владимир Александрович. Поженились без свадьбы и теперь более полувека живут в ладу и согласии, а то, что первые годы жили на частных квартирах, растили своих детей в сложных жилищных условиях, не огорчает их. Они ведь из своего прошлого вспоминают только хорошее.

Клара Ивановна, жена Николая Петровича, пришла в цех коляски в 1948 году. Вспоминает: «Стоишь у станка, надо — не надо, электрика вызовешь, глядишь, опять постоял рядом… В остальном все, как у всех, — танцы, кино, парк».

И вот Николая призвали в армию. Служил в 3ападной Украине, где первые послевоенные годы едва ли были легче и безопаснее военных. Там война продолжалась, жестокая и беспощадная. На уничтожение. На самые трудные и опасные операции старались посылать людей одиноких, которых никто не ждал. Среди них числился и Николай. Но его ждали. Ждала Клара, хотя никаких клятв верности не давала, ждал и названный брат со своей семьей.

Несмотря на то, что Николаю неоднократно предлагали остаться в армии, он вернулся домой. Жить негде. Соковиковы уже «разбогатели», у них была комната в двухкомнатной квартире на четверых. Николая взяли к себе. До сих пор спорят, где стояла его кровать, то ли в ванной, то ли на кухне.

Женитьба Николая на Кларе ничего не изменила в отношениях «братьев». Просто теперь две семьи породнились. Молодцовы вырастили двух сыновей, начинали вместе жить, как и Соковиковы, «с нуля», ничего не было, на все — от ложки до дивана — зарабатывали сами, своими руками.

Удивляюсь, как у этих двух людей, Николая и Владимира, много общего, как будто и правда одна мать родила…

Если дружить, так преданно, отдыхать — весело, а работать — с полной самоотдачей. Можно, конечно, перечислить их медали, грамоты, звания, благодарности. Думаю, не стоит. Достаточно увидеть орден Ленина на груди. В.А. Соковикова, орден Трудового Красного Знамени у Н.П. Молодцова. Эти награды за «просто так» не давали.

Ветераны завода помнят, как десятки специалистов уезжали на новые заводы — в Мелитополь, Тольятти и другие города. Звали и Николая с Владимиром, но они не поехали. Ирбит для них уже стал родным городом.

За годы работы на заводе оба побывали на многих машиностроительных предприятиях страны, делились опытом, учились сами. У них всегда на рабочем место были ученики. Николай Петрович почти все годы был наставником пэтэушников — будущих электриков. Не одному десятку мальчишек передал свои знания, опыт. Мотоциклетный завод, в частности инструментальный цех, всегда был кузницей высококвалифицированных кадров. Сегодня, пожалуй, на всех машиностроительных гигантах страны трудятся бывшие ирбитчане — ученики В.А. Соковикова.

Да и к общественной жизни братья никогда спиной не поворачивались. Пытаемся с Николаем Петровичем посчитать, сколько лет он был председателем цехкома и членом профкома завода. Оказалось, много. Владимир Александрович долгое время возглавлял партийную организацию инструментального цеха.

Уходят годы. И все, что было раньше, в молодости, кажется самым интересным, самым веселым, самым красивым. Эти две семьи всегда вместе, особенно в выходные или праздники: «Ах, какие у нас были массовки!». Мысленно возражаю, что тут хорошего, сидеть на травке, пить пиво, петь песни, хотя в душе понимаю: когда рядом друзья и вы молоды, трава становится шелковистой, пиво вкуснее, песни проникновеннее…

На рыбалку тоже ездили вместе. Мужчины в лодке на воде — добытчики, женщины на берегу разводят костер, готовят еду, в темноте вздрагивая от каждого шороха.

Много лет Николай Петрович играл в футбол, защищал честь завода, все остальные — самые активные болельщики.

Любимое блюдо мужчин — пельмени. На традиционный вопрос о хобби все дружно начали расписывать прелести работы на свежем воздухе на садовом участке.

Наша беседа подошла к концу, а я все еще пытаюсь найти ответ на вопрос, что же их сдружило, почему они стали и остаются братьями. Ответить не смогла. Да и надо ли? У них одни идеалы, одни интересы, одни привязанности, они — одна семья. Оба никогда в своей жизни ни на кого не рассчитывали, всего добивались сами. Пожалуй, еще одно общее: для них вторым домом был и есть завод. Такая боль и обида звучит в их словах за его нынешнее состояние: «Ноги мои туда не шагают, не могу видеть, как все рушится!»

Живут на свете братья Николай и Владимир, трудятся, любят своих детей, внуков — кстати, у Молодцовых их трое, у Coкoвиковых четверо. Счастья вам, добрые люди, здоровья на долгие годы.

И последнее: всю свою жизнь вспомнили Николай Петрович и Владимир Александрович, и самым горьким эпизодом, как мне показалось, было то, что Николай Петрович так и не нашел своего младшего брата. Может, еще живы и живут в Ирбите бывшие работники детского дома № 3, где воспитывался младший Молодцов, которого кто-то усыновил. Может, они помнят, как к нему приходил старший брат. Ведь бывают же чудеса на свете. А вдруг ходят братья по одним улицам и ничего не знают друг о друге. Откликнитесь…

Над упорным ребенком сжалясь…

Разговор о Вассе Павловне Рыковой начну с ее наградных отметок. 1945 — медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», 1964 — звание ударника коммунистического труда, 1966 — значок «Отличник социалистического соревнования министерства автомобильной промышленности», 1971 — орден «Знак Почета», 1977 — орден Октябрьской Революции…

…А в годы войны Васса — подросток. Жила с братом в Сосновке, но в голодный сорок третий год пришлось переехать в Ирбит. Брату исполнилось шестнадцать лет, и его сразу же приняли на мотоциклетный завод.

— А я была маленькая и очень худая, — вспоминала Васса Павловна. — Ходила в заводской отдел кадров недели две, упрашивала, чтобы дали хоть какую-нибудь работу.

Но начальник отдела кадров был непреклонен:

— Какая из тебя работница, иди в школу!

Наконец, устали от упорного ребенка, сжалились…

Выучилась на слесаря-сборщика, им и оставалась вплоть до 1996 года. На целых 53 года. Не успела оглянуться, как время пенсию оформлять. Жила заповедью: «Прежде думай о Родине, а потом о себе…»

…Зимой, где-то на исходе сорок четвертого, случилась у Вассы Киршиной беда: потеряла она хлебные карточки — свою и брата. Целых десять дней без хлеба! А ведь надо работать — она уже второй год собирала мотоциклы для фронта. Со временем не считалась, стояли по две смены. Спали там же, в цехах, у самодельных печурок. Несколько часов на сон — и снова к станку или к конвейеру.

Как же без хлеба? После окончания первой смены Васса засобиралась домой.

— Ты куда, Васена? Во вторую смену на вилку вставай, — остановил ее мастер, но, взглянув на расстроенное лицо девчушки, обеспокоенно спросил:

— Да что с тобой? Никак ревешь?

У нее и на самом деле слезы градом. Голодная всю смену простояла, да вечером есть нечего. А работнице-то всего пятнадцать. Рассказала все мастеру. Тот ненадолго убежал и вернулся с талонами на дополнительный обед в заводской столовой — для нее и для брата.

— На вот, поешьте. Да иди, работай. А вечером зайди к директору — вызывает.

Зашла в приемную, перед дверью в кабинет сняла обувь, а носки-то грязные. Постояла в нерешительности, но зашла. Директор ей выдал талоны на полный рабочий паек на все десять дней. Хлеб они получали в заводской столовой. До сих пор Васса Павловна с волнением вспоминает об этом случае. Завод протянул тогда ей руку помощи, поддержал. И она, Васса Киршина, в долгу у него не осталась. Сорок один год, считая с июля военного 43-го, проработала она на мотоциклетном слесарем-сборщиком.

Война закончилась. Этот день был самым памятным для тех, кто его пережил. Все люди плакали. Кто от счастья, кто от горя — немало его было пережито.

Впервые послевоенные годы, рассказывает Васса Павловна, все узлы, кроме мотора и коробки перемены передач, собирали в сборочном цехе — и руль, и вилку, и колеса, и заднюю передачу. Она научилась собирать все, быстрая, умелая — по два раза показывать не нужно. Сама искала дело — без работы не сидела никогда. Смолоду, с военных лет привыкла, что на смене работают, а не бездельничают. И не мирилась никогда с нарушениями: видит непорядок — честно выскажет свое мнение и добьется, чтобы дело наладилось. Рабочая честь, рабочая гордость — эти понятия для Вассы Павловны не отвлеченные. Поэтому близко к сердцу принимает она снижение качества заводской продукции.

— Ответственности стало меньше, — говорит ветеран труда. — Все за количеством гонимся. Некогда посмотреть, что же делаем-то…

Сама она никогда не торопилась в ущерб качеству. Об этом говорят звания «Мастер — золотые руки», «Лучший по профессии». Васса Павловна — член бригады по сборке полумиллионного, миллионного, полуторамиллионного мотоциклов. В трудовой книжке ветерана — двадцать девять записей о поощрениях. И только две о месте работы: «Принята на мотоциклетный завод 21 июля 1943 года» и «Уволена 21 августа 1984 года в связи с выходом на заслуженный отдых».

Заслужила отдых эта невысокая миловидная женщина. Судьба ей досталась нелегкая — работа, заботы вдоволь, да и горе не миновало, но взамен она получила почет и уважение людей за самоотверженный труд, за доброе сердце и готовность прийти на помощь. Сорок один год на конвейере — согласитесь, такое не каждому по плечу.

Наследники

В энциклопедическом словаре слово «династия» определяется так: «…ряд последовательно правящих монархов из одного и того же рода, сменяющих друг друга по праву родства и наследования».

Как это определение отнести к такому понятию, как трудовая династия? Наверное, так: люди, связанные родственными узами, сменяют друг друга в трудовом коллективе, стремясь не уронить честь фамилии. Отсюда — трудолюбие, ответственность, старательность и добросовестность.

Некоторые современные социологи пытаются доказать, что в социалистическом обществе прославление трудовых династий приводит к социальной несправедливости, якобы слава родителей дает «поблажку» детям.

Не могу согласиться с этим мнением и попытаюсь доказать, что это в корне не так, на примере семьи Бельковых.

Одиннадцать детей и внуков Марфы Федоровны Остаповой, родоначальницы этой династии, трудились и трудятся на заводе. Для большей убедительности можно привести такую цифру: их общий трудовой стаж на заводе — более двухсот лет.

Бывшие рабочие цеха коляски, конечно, помнят Марфу Федоровну, которая была транспортной рабочей. В современном понятии транспорт — это техника: кары, мотоциклы, конвейеры и т. п. Марфе Федоровне же пришлось эту технику заменять собой. Тринадцать лет эта хрупкая женщина носила на себе мотоциклетные лодочки с первого на второй этаж в бывшем цехе коляски, что находился тогда по улице Пролетарской. Так и хочется снова обратиться и посчитать: сколько же тонн металла она перенесла, сколько здоровья унес у нее этот металл?

Дома, после рабочего дня, ее ждали пятеро детей, которых она воспитывала без мужа. Григорий Леонидович в 1943-м ушел на фронт и не вернулся. Осталась только фамилия на обелиске в селе Знаменском, откуда он был призван, да добрая память о нем. Не раз ездила Марфа Федоровна к этому обелиску вместе с детьми, привозила ему свои цветы. Уже не плакала, не осталось слез. Только ноги не держали, оседала у подножия обелиска. К сожалению, память — неважная помощница, детей не накормит и не оденет…

Жили в тесной, сырой квартире, которая находилась в полуподвале дома по ул. Кирова. Благоустроенную квартиру получили только в 1971 году.

Какую же нагрузку могут выдержать женские плечи, чтобы не сломались, чтобы выдержали?!

Старший сын рано умер, а другие дети, не увидев детства, сразу попали во взрослую жизнь. Саша в пятнадцать лет начал работал на производстве, а дочери — Валя и Павла — в шестнадцать.

Недоучились, не было такой возможности: кормиться надо, матери помочь, да и младшим дать возможность поучиться подольше. Как часто в нынешнее время возможность поучиться подольше многие не хотят использовать, не ценят.

Старшая дочь Марфы Федоровны, Павла Григорьевна Мохова, после расформирования в Ирбите кожевенного завода работала до выхода на заслуженный отдых токарем в цехе коробок перемены передач.

Вторая дочь, Кабанова Валентина Григорьевна, вместе с мужем Александром Афанасьевичем более тридцати лет проработали на мотоциклетном заводе. Валентина работала в моторном цехе на участке поршня. Могла работать практически на всех станках — была токарем, сверловщицей и фрезеровщицей.

С большой теплотой и признательностью вспоминает Валентина Григорьевна своих наставников, которые помогли стать ей профессионалом, — Т.И. Кукину, Г.А. Докучаева, К.Г. Белькова. Как она выразилась, «были мы тогда беднее, но дружнее».

У каждого поколения свои отрицательные и положительные стороны. Более старшим свойственно не во всем понимать молодых. Это естественно, но обидно только, что ведь не хотим мы, молодые, зачастую, сохранять то хорошее, что было — было же! — в нашей недавней истории.

Недоумение вызывает у Валентины Григорьевны и ее ровесников тот факт, что совсем перестал работать в цехе женcoвeт, совет наставников, совет профилактики. Всем в цехе известно, скольким людям эти общественные формирования помогли не сломаться, встать на ноги, сохранить семью. И ведь для их работы не требуется никаких материальных затрат, только неравнодушие и инициатива. Страшно подумать, но равнодушие, кажется, побеждает.

А социалистическое соревнование? Почему от него отказались? Кому плохо от того, что на Доске почета фотографии лучших работников, что на участке висит вымпел «Здесь работает бригада…», а на станке стоит маленький вымпелок «Лучший по профессии»?

Волнуют все эти проблемы Валентину Григорьевну, видимо, потому, что сама она всю жизнь была в гуще общественной жизни: то наставник, то бригадир, то член жeнcовeтa, то народный заседатель. Именно такие неравнодушные делают нашу жизнь интересной, насыщенной, помогают двигаться вперед и оставаться человеком. Только бы они не перевелись!

Второй сын Марфы Федоровны, Саша, Александр Григорьевич, — сварщик 121 цеха. Ему было только за пятьдесят, а рабочий стаж уже приближался к сорока годам. Такова уж судьба военного поколения — из раннего-раннего детства сразу вступить во взрослую жизнь. В детстве он больше всего на свете любил лошадей, бегал на коньках. Своему сыну, младшему в семье, сумел передать любовь к спорту.

Младшая, Елизавета, более тридцати лет проработала на мотоциклетном заводе. Начинала штамповщицей, сверловщицей, по вечерам училась в мотоциклетном техникуме. Елизавета еще не успела получить профессиональное образование, как назначили ее на инженерную должность. Теперь, просматривая прошлое через значительный временной пласт, можно с уверенностью сказать, что руководство завода не ошиблось, увидев в студентке перспективного специалиста. Инженер-тexнолог Елизавета Григорьевна внесла значительный вклад в успешную работу механосборочного цеха.

А вообще-то, не ошибаясь, ее можно назвать инженером человеческих душ, хоть и принято так говорить о писателях, психологах и т. п. Не так часто можно встретить человека, который выполняет общественную работу не по принуждению, а от души, по складу своего характера. Все это время она — то секретарь комсомольской организации цеха и член заводского комитета ВЛКСМ, то секретарь парторганизации и член парткома завода, то председатель цехового комитета профсоюза. О жизнелюбии и энтузиазме Елизаветы Григорьевны говорит такой, не самый главный, факт ее биографии: участие в легкоатлетической эстафете на приз газеты «Знамя Победы» — все годы, каждой весной, когда ей было восемнадцать и когда она вышла на заслуженный отдых. Если бы на заводе была книга рекордов, как у Гиннесса, в нее бы обязательно вошел этот факт из жизни Елизаветы Григорьевны.

Третье поколение семьи Бельковых представляют дети Павлы, Валентины и Александра (уже взрослые): Любовь Бураченко — воспитатель детского комбината № 25, ее муж Виктор — сварщик 121 цеха, Марина Ерженкова — руководитель машинописного бюро завода, ее муж Сергей — мастер в цехе № 3, Наташа Капиченкова — токарь в том же цехе, Ольга Дарьина — в отделе сбыта. Растет и четвертое поколение, правда, пока еще в школах и детских садах. Хочется верить, что древо династии Бельковых будет расти и развиваться.

Память у каждого своя…

Великая Отечественная… Она у каждого человека своя. Для кого-то — это тысячи километров пыльных военных дорог, для других — тяжелый труд, приближающий долгожданную Победу, для третьих — потерянное детство, когда, взобравшись на ящики, с трудом дотягиваясь до рычагов управления станком, день и ночь точили и точили снаряды. У взрослых и детей — своя война, своя память…

История жизни каждого человека военного поколения — святая страничка из летописи Родины. Даже если ты не стрелял из автомата, а, будучи грудным ребенком, вместе с мамой «жал рожь» в поле. Это тоже история, своеобразный материнский подвиг и детская боль…

Я расскажу вам о женщине, которая считает свою жизнь самой обыкновенной, как у большинства представительниц военного поколения.

Последний раз я встретила ее в городской поликлинике. Седенькая, уже плохо видящая, она шла под руку с большим и сильным молодым человеком — своим внуком, который привез ее на прием к врачу. Надо было видеть их лица! У нее — гордое: «Смотрите, люди, это мой внук!» У него же — доброе и жалостливое. Он бережно-бережно поддерживает ее. С таким лицом мужчины первый раз берут на руки своего маленького ребенка.

Лидия Андреевна Холманская — ей более восьмидесяти. Родом из села Пьянково. Деды ее были раскулачены, родители из многодетных семей, мама — простая труженица, отец — красный комиссар.

Отец, Андрей Тарасович Ваганов, был семнадцатым ребенком в семье. Когда мальчику было семь недель, мама умерла, и его отдали в бездетную семью в деревню Ваганову. Рос, как все деревенские дети. Он довольно рано женился, в восемнадцать лет. И когда пошел в армию, у него уже было трое детей, все девочки. Лидия Андреевна средняя из них. Лиду со старшей сестренкой увезли в город, а младшую отдали в покормята (помню это слово с раннего детства, мне говорили: «Будешь себя плохо вести, отдадим в покормята». — Примеч. авт.). Только в 1947 году Лидия Андреевна нашла сестру, забрала ее с собой. С тех пор они вместе.

Лидия окончила семь классов первой школы. Но война предопределила жизненный путь ее и ее поколения. Надо было работать. Первая строка в ее трудовой биографии — автоприцепный завод. В 1944 году поступила в мотоциклетный техникум — первый выпуск дневного отделения на базе семи классов. Она хотела и любила учиться, да и отец с фронта в каждом письме писал: «Техникум избирай себе, какой хочешь, но только поступай, учись, пока не поздно…»

После окончания техникума судьба привела ее на мотоциклетный завод на целых сорок лет, из них тридцать восемь — в механосборочном цехе на инженерной должности. Активная общественница. Без каких либо поручений она не жила: член цехового комитета, член профсоюзного комитета завода, народный заседатель. Для нее общественная работа как бы неотделима от основной и обязательна. Впрочем, в этом плане старшее поколение намного активнее, чем те, кто пришли позднее и говорили: «А мне за это деньги не платят…»

Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Годы идут, а Лидия Андреевна хранит в своем архиве, как самое дорогое, документы отца. У нее здесь своя память. Все читает и перечитывает отцовские фронтовые письма, а сейчас, когда стала совсем плохо видеть, — просто держит в руках, пальчиками разглаживает… Да и зачем ей их читать, она и так знает каждое слово наизусть.

Вот его характеристика, присланная из армии, и строки из нее: «Ваганов А.Т. прибыл в часть 10 января 1940 года. С большим желанием взялся за организацию жизни вверенного ему отделения и добился высоких показателей в боевой и политической подготовке. В ходе следования на борьбу с финской ”белогвардейщиной“ продолжал вести занятия с отделением… Не жалея жизни, со своим отделением впереди, поднял в атаку другие воинские подразделения, уничтожили вражеское гнездо вместе с боевым расчетом и станковым пулеметом… Не раз попадал в окружение врагов, но с честью выводил своих солдат из кольца… Беспартийный большевик, преданный делу Ленина, Сталина, оправдал высокое звание воина РККА…»

На гражданке Андрей Тарасович работал бухгалтером. Но будучи офицером запаса, на общественных началах готовил будущих воинов к службе в Советской Армии. После работы ежедневно отправлялся в военкомат передавать свои знания молодым людям, надеясь, что его опыт поможет молодежи воевать и выжить в войне с фашистским захватчиком. Эти занятия закончилась на второй день войны. Андрей Тарасович ушел добровольцем на фронт.

Лидия Андреевна держит в руках солдатский треугольник с номером полевой почты. Это уже из сорок третьего года: «За письмо искренне благодарен тебе, Лида. Шлю тебе пламенный привет и горячий поцелуй. Узнал из твоего письма, что померла дочь Нина Андреевна… Даже слезы выступили на глазах, такая маленькая девочка и вдруг померла. Из дому сообщали, что Нина лежит в больнице… больше писем не получал. Ну что делать, приходится мириться и с этим положением. Правда и тяжело. Но перенесем. Немного о себе. Жив, здоров. Все продолжаем воевать… Представлен к награде — ордену Красного Знамени, но пока еще не получил, имею только значок гвардейский… Фотографию надо на партийный билет, как будет, и вам вышлю… Мы будем все дальше и дальше на запад гнать немца и уничтожать, а вы отлично заканчивайте школу… С горячим приветом к вам, Лида, ваш папа…»

Молча подержала в руках Лидия Андреевна следующую бумагу, руки, словно почувствовав исходящий от нее холод, чуть дрогнули: «Гвардии младший командир Ваганов Андрей Тарасович был ранен под Сталинградом и умер от ран в Николаевской области, покоится в станице Залесье, вторые братские могилы».

Память у каждого своя…

Я не хочу судьбу иную…

Люди старшего поколения, ветераны мотоциклетного завода хорошо знают Маргариту Васильевну Постникову — небольшого роста, с тихим голосом, худенькую, как девушка-подросток, и на первый взгляд незаметную женщину. Действительно, только на первый взгляд: десять лет подряд, как только вышла на заслуженный отдых, избирают ее ветераны в свой совет, в партбюро жилищно-коммунального отдела.

И так было всегда, всю ее сознательную жизнь. Люди доверяли ей и верили в нее. Она относится к той когорте людей, для которых главное — быть полезными.

Она поступила на завод в марте 1942 года чертежницей, а уже в октябре перешла на сборку моторов. Сборочный конвейер тех лет не сравнишь с нынешним, хотя и этот далек от совершенства. Готовые двигатели приходилось снимать вручную — брали вдвоем за цилиндры и ставили на пол. А главная рабочая сила — семнадцатилетние девчонки, такие как Гутя Зырянова (Перцева), Раиса Дубских и сама Маргарита. Рабочий день 12–16 часов — до тех пор, пока не сделаешь дневное задание. Холод в цехе, голодные обмороки, выходной день — один раз в месяц, отпусков не было, последние дни месяца — на казарменном положении: пока нет деталей на конвейере, можно поспать в техчасти на столе или сидя у железной печки, появятся детали — мастер разбудит.

А чаще во время вынужденных простоев — другая работа: впрягались в сани по 5–6 человек и «ехали» на гавань, грузили бревна и везли через весь город.

Девчонкам-сборщицам осенью дали задание: каждой принести по 120 килограммов опилок для утепления сарая во дворе, где была испытательная станция. Принесешь больше 130 — дадут талон на кашу и на кусок хлеба. Когда у Маргариты скапливалось несколько таких талонов, она относила их детдомовским девчонкам, хотя сама мало чем от них отличалась, лишь годков чуть-чуть больше, да дом свой есть, где родной человек — старшая сестра, которая была для нее мамой и папой: родителей-то давно уже не было, отца с трех лет, а матери с двенадцати.

Не перестаю удивляться, откуда в Маргарите, в ее маленьких руках брались силы, чтобы таскать мотоциклетные двигатели, бревна, мешки с опилками, петь песни, печь лепешки из картофельных очистков и бегать в театр в единственном ситцевом платьице, а чуть позднее — учиться по вечерам в техникуме?!

Слышал ли кто-нибудь от нее хоть один раз жалобу и тогда, и сейчас?!

Почему, вступив в КПСС в 1945 году, в трудное для страны время, не вышла из ее рядов в нынешнее, тоже не очень простое время, как, к сожалению, это сделали многие, очень многие…

В 1945 году перевели Маргариту Васильевну технологом, за плечами всего десять классов и один курс техникума. Работа сложнейшая — начался переезд в новый моторный корпус.

После окончания техникума в 1952 году связала свою судьбу с энергетической службой завода. Как оказалось, навсегда. Первая конструкторская работа Маргариты Васильевны — автоматическая углеподача в котельной, а несколько позднее — приспособление для золоудаления. Есть немалая доля ее труда в монтаже компрессорной и кислородной станций, в решении вопросов сантехники в современном моторном корпусе при его строительстве.

Помните, в фильме «Весна на Заречной улице» звучали слова песни, которые характеризуют внутренний мир человека, преданного своей работе: «…Я не хочу судьбу иную, мне ни на что не променять ту заводскую проходную, что в люди вывела меня…».

Сможем ли мы, нынешние, а потом и наши дети, выйти из трудного времени, сохранив душевную теплоту, доброжелательность, нисколько не ожесточившись от невзгод и неприятностей, как это смогли они, пережившие войну?

Хочется верить, сможем, так как живы еще девчонки и мальчишки военного времени, пример самоотверженности которых — перед нами.

И был общий день рождения…

Слушаю плавную речь Полины Михайловны Лобановой и не могу сдержать слез… В ее рассказе не смею изменить ни одного слова — очень важно сохранить ее ощущения.


«Родилась я в деревне Чувашевой Байкаловского района. Родители были крестьяне, а нас, детей, четверо. В самые голодные тридцатые годы один из малышей умер, и поэтому решили завербоваться на стройку, убежать из деревни. Время-то для всей страны нелегкое. Помыкались-помыкались, но через несколько лет вернулись в родные места. Приехали в Чувашеву, а дом наш уже растащен на дрова, соседей нет, кто от голода умер, кто уехал. Вот тогда семья переехала в Ляпуново, папа сумел найти работу, а я отправилась учиться в Ирбит, поступила в педагогическое училище. После первого курса лучших учеников повезли в Москву. По возвращении все свои эмоции выплеснула в рассказе ”Мои впечатления о Москве” и отправила в газету, мама тоже написала, только название было другое: ”Спасибо великому Сталину…”.

На каникулы приехала в село, иду, а люди все здороваются, кланяются, старики шапки снимают. В чем, думаю, дело? Оказывается, узнали, что я из Москвы приехала. Все спрашивали: ”A правда, что в Москве под землей ходят?” Пришлось предложить им собраться всем вместе. Рассказала. То ли я неплохой рассказчицей оказалась, то ли по другой какой причине, подошел завуч школы и пригласил работать учителем биологии. Через два года не оказалось учителя в другой школе, опять не смогла отказаться, а потом в родную позвали… Опять поработала, но все-таки поехала в Ирбит, доучиваться. По окончании педагогического училища в 1942 году получила направление в Верхотурье — работала в районном отделе образования методистом по дошкольному воспитанию.

К нам привезли детей дошкольного возраста из блокадного Ленинграда. Поместили их в санаторный детский сад. Это были живые трупики со впалыми щечками, без всяких эмоций, почти без движения. У некоторых совершенно не было волос. Современному поколению, наверное, покажется сказкой то, о чем я сейчас расскажу. Коллектив детского сада, забыв о собственных семьях, трудился сутками, стараясь спасти малышей. Родители местных ребятишек после работы приходили в садик, чтобы уборку сделать, заменить нянечек, которые сутками не отходили от детских кроваток. Сколотили бригаду добровольцев в поход за ягодами. Старожилы притащили лапти-болотоходы, научили нас их надевать. Нашлись два проводника, знающие ягодные места и умеющие ходить по болотам. Наши детки имели каждый день брусничный и клюквенный сок. Во многих семьях были козочки, у некоторых — коровы. Обделяя своих детей, несли парное молоко в детский сад. Постепенно наши малыши стали оживать. Прижмутся ласково к нянечке и прошепчут: ”Мама…”.

До сих пор не могу вспоминать без слез, как мы заметили первый румянец на щечках, первую улыбку. Плакали слезами радости. Детские улыбки были высшей наградой для тех, кто провел бессонные ночи около кроваток. По мере выздоровления стали разводить маленьких ленинградцев по возрастным группам. Местные дети видели, как хлопочут взрослые, спасая малышей. С такой же теплотой и радостью они встречали в группах своих новых друзей: усадят рядышком, обнимут, погладят по головке, дадут лучшую игрушку. А на головках спасенных малышей пушок начал отрастать, мы называли их одуванчиками.

После выздоровления всех детей устроили праздник, назвав его общим днем рождения. Тогда мало кто имел представление о кукольном театре. Не помню, как называлась сказка, что-то о кошке с котенком. Дедушка-дворник смастерил ширмочку. Пожилая прачка принесла швейную машинку и единственное в доме махровое полотенце, из него сшила кошечкам костюмчики. Кто-то принес ”изумрудные“ бусы для глаз, головку сделали из папье-маше. Кошечки, как живые, глазками заблестели. Не помню весь текст сказки, только некоторые слова остались в памяти: ”Без кроватки прямо на пол кошка спать легла и котенка мягкой лапой крепко обняла. Без мочалки и без мыла, просто языком кошка котику помыла мордочку потом”.

Сколько доброты душевной в этой сценке! Дети хохотали до визга, и глядя на них, мы поняли, что коллектив детского сада, родители и эти малыши — единая семья, вместе трудились, вместе радовались. Так неужели нужна война для того, чтобы люди были дружными, целеустремленными, добрыми?!

Только беспредельная материнская любовь помогла ленинградским детям обрести детство. Вот потому мы и живем долго, что тратили силы и здоровье на добрые дела. Но находятся такие особи в современном поколении, которые воротят нос при виде стариков, как будто мы в чем-то перед ними провинились, так и хочется приголубить их, приласкать, подарить им душевную доброту, которой их кто-то обделил. Этот урок, преподнесенный мне жизнью в начале трудовой деятельности, всегда помогал трудиться с полной отдачей сил, справляясь с любыми трудностями на любом посту.

На отца пришла похоронка, и мне пришлось вернуться в Ирбит, как оказалось, навсегда».


Склоняю голову перед волей и мужеством этой женщины. Работала всю жизнь с детьми, для детей, вырастила своих сыновей, гордится ими, любит внуков и правнуков. В мае ей исполняется 86 лет. Год назад перенесла инсульт, но как борется за жизнь, можно позавидовать. Начала ходить понемногу, пока еще за стенку держится, но главное — на ногах. И пишет.

«Сколько раз переписываю, залью слезами, да снова пишу. Не судите строго. Душа рвется в бой. Хочу быть полезной».

Часть III. НАЧАЛО ВОЙНЫ Отрывок из художественно-исторического романа «Юность» Марии Панфиловны Сосновских

Июньское утро

В то июньское утро на западе уже вовсю полыхали пожаром сёла и города, лилась кровь… Отдельные пограничные отряды дрались до последнего, сдерживая натиск врага. А у нас в Зауралье — мирное небо, жарко светило солнце, люди веселились. В деревнях шли массовки. Война застала многих врасплох.

Вот так и мы вернулись с увеселительной прогулки из леса и сразу очутились у сборного пункта. У репродуктора люди слушали: «Дело наше правое! Враг, посягнувший на нашу священную землю, будет разбит! Победа будет за нами! Смерть немецким оккупантам!»

На нас никто не обращал внимания, но нам и самим было неудобно стоять с гитарой среди плачущей толпы, и мы незаметно разошлись по домам, ни о чем не договорившись.

По дороге домой встретила соседку Марию Устинову — щупленькую пожилую женщину, которую дети вели под руки. У нее призывались сразу двое — муж и дочь-медсестра, а сын уже служил — в пограничных войсках где-то на западе. Лицо Марии было искажено от горя, ноги заплетались, она непонимающе смотрела по сторонам.

— Скорую-то помощь хоть вызвали? — переговаривались друг с другом взволнованные соседки. — Видишь, баба почернела, как уголь… Сердце у нее больное, вот и схватило!

Я чувствовала себя так, словно вдруг оказалась посреди моря на необитаемом острове. А как известно, в молодые годы, когда человек оказывается в трудном положении, его непременно тянет домой к родителям. Я пошла пешком домой в деревню. День был очень жаркий — самый разгар сенокоса. Но казалось, будто по одному взмаху палочки неведомого дирижера замер весь оркестр — остановился на полуслове концерт полевых работ. Недометанные стога стоят на лугах, тут же конные грабли, брошенные косилки, незагребенные валки сена, брошенные телеги, упряжь, косы, вилы и прочие орудия труда. Зато тракт так и кишел народом. На телегах, на ходках, коробках, парами, враспряжку и даже на тройках везли в город новобранцев. На каждой подводе дикое, необузданное, пьяное веселье вперемежку с воем, воплями и причитаниями. Какое-то всеобщее помешательство умов. Мне то и дело приходилось сворачивать на обочину дороги, опасаясь быть затоптанной пьяными возницами.

Вот ходок, запряженный породистым вороным жеребцом, трясется что есть силы на ухабах. В эту жару разве можно так гнать лошадь?! Конь весь в мыле, кровавая пена хлопьями слетает с удил. Точно мухи падаль, облепили ходок пьяные. С красными озверелыми глазами, с пеной у рта, хрипит на беседке мужик: «Я последний день гуляю! И последнюю темную ночь!..» — и разрывает меха такой же хрипящей гармошки. А вот прогнала на телеге пьяная компания, бабы визгливыми голосами орали: «Ой, что за война, сразу три набора! Взяли брата и отца, взяли ухажера!» А вот едут совсем тихо, шагом, в телеге спит молодой пьяный мужчина. Рядом сидит заплаканная старуха в темном платке, должно быть мать, и гладит его по русым пшеничным волосам. По другую сторону совсем молодая женщина, возможно жена, то и дело подносит к глазам белый кружевной платочек.

Я смотрю и думаю. До чего безобразен, глуп и дик до вандализма человек в пьянстве. Неужели нужно обязательно нажираться этого проклятого зелья перед отправкой из дома, да так, что и забыть в последний день о родных и близких людях. Ведь наверняка многие из них видели своих жен и матерей в последний раз. Мне было жутко и неприятно смотреть на эту картину, я свернула с тракта и от Малой Зверевой пошла проселочными дорогами. В полях было тихо, звенели жаворонки. Можно было забыться на миг. Здесь ничего не напоминало о войне.


Домой я пришла поздно, уставшая, хотя и вышла из города рано.

— Я в сельсовете был, а тут телефонограмма, — сказал за ужином отец, — война с Германией, говорят. Я сразу смекнул и погнал домой. В Пахомовой сказал кое-кому, домой приехал, ребятишек нарядил — бегите ко всем, пусть идут продукты покупают, а то война началась. Лошадь не успел распрячь, гляжу, полна ограда народу. Покупайте, говорю, бабы, соль, спички, мыло, запасайтесь… Война ведь! Ничего не будет!.. Водку мигом раскупили. А к утру и весь остальной товар распродал. Всю ночь торговал. А наутро ревизия. Деньги сдал и рассчитался. Ларька у нас больше в Калиновке не будет, так что я теперь безработный. Война, по всему видать, не на шутку разразилась. С немцем я уже воевал, знаю. Не год, не два продлится… Сила прет против нас великая… Мне скоро 55 лет, в строевую не годен, а вот так куда могут, кто его знает… Наверно, опять председательство в колхозе навяжут. Председатель-то наш Кочурин Яков Захарович призывается.

Назавтра в Калиновке была отправка мобилизованных. Сразу в один день не стало председателя и колхозного бригадира. Проводы мужиков на войну были в нашем хуторе такими же, как и в других деревнях. Перед отправкой многие были на развезях.

Данило, помахивая недопитой поллитровкой, то пел, то материл германца, то со слезами лез ко всем целоваться, то падал в ноги и прощался с каждым, притом ревел навзрыд, как баба. Мария, его жена, теребила его за плечо и уговаривала: «Данька, перестань! Не смеши народ!»

— Афанасья, береги ребятишек! — наказывал жене Яков Захарович. — А ты, Нюрка, помогай матери! — говорил он старшей дочери, четырнадцатилетней девчонке.

Прощался со своей многочисленной семьей и наш сосед Иван Максимович. Ефросинья, его жена, с маленьким месячным Митяшкой на руках, стояла ни жива ни мертва, остальные три девчонки жались к отцу.

К конторе подошел Федор Еварестович, самый смирный и стеснительный человек во всей деревне, сроду голосу никто его не слыхал, а тут вдруг он с беседки коробка стал говорить речь, как заправский агитатор:

— Товарищи! Враг напал на нашу страну! Пойдем, мужики, повоюем! Я лично хоть сейчас с трактора пересяду на танк! И буду бить немцев до последнего вздоха! Вместо себя я оставляю тут младшего брата Петра. Товарищи, я призываю всех повоевать за Родину! За Сталина! Ура!

— Ура! — подхватили подвыпившие мужики. — Ждите с победой!

К вечеру деревня опустела, словно вымерла. Жены увели мужей, в деревне остались старики да ребятишки.


Год 1941 был ранний, весна теплая, дожди все время. Хлеба обещали быть хорошими. Рано поднялись травы — конец июня, а сенокос вовсю. Все как один вышли в поле. На покос приехал даже восьмидесятилетний дедко Осип.

— Опять проклятый немец войну нам навязал! Война, как известно, никому не в радость. Да и затянуться она может надолго, — набивая самокрутку, утвердительно сказал Осип.

— А если германец победит, у его ведь вон какая сила? — тихо спросил дедко Комаров.

— Не мели ерунды! Да было ли такое, чтоб кто-то Россию победил? Вон у нас земли-то сколь! До зимы, пока тепло да сухо, может и покряхтит, а как наступят морозы… Оне не привычные к нашим морозам… Были уже не раз такие… Ладно, старики, говорить-то хорошо, да работать надо. Работа теперя вся на нас. Такие-то жары будут стоять, дак того и гляди хлеба поспевать станут, а на трактора да комбайны шибко надеяться не надо. Трактористов и комбайнеров на войну позабирали. А хлеб с нас государство вдвойне потребует, если немец Украину захватит.

Колхозная конная косилка то и дело выходила из строя, надо было срочно менять какие-то запчасти, а где их теперь возьмешь — война, не до сенокосилок. Зато испытанный дедовский метод— ручные косы-литовки — не подвел. Поздними вечерами почти в каждом дворе перестук: отбивают старики на наковальнях литовки.

Так прошел июль, к Ильину дню поспел ячмень. Я работала в поле и не думала готовиться к экзаменам. В город мне не хотелось.

Вечером после работы дома состоялся семейный совет. Я, со своей стороны, настаивала, что остаюсь в колхозе и поеду осенью на курсы трактористов. Родители были категорически против.

— Да какая из тебя трактористка! — рассудительно говорил отец. — Теперь война, запчастей к тракторам не будет! Их и в мирное время не было. Вон как раньше трактористы мучились — за всякой гаечкой-винтиком в Ляпунову в МТС гоняли. Всякими правдами-неправдами запчасти выбивали. Дак они мужики всё же… И механики всё же были, а теперь гиблое дело со всякими машинами. Тракторишко тебе дадут самый никудышный, разбитый — вот и майся с ним. И не заробишь ничего, а работу-то потребуют. А если ты на разных работах будешь, то после Октябрьской на лесозаготовки готовься — лес рубить, вон, в Надеждинск. Нет уж, как хочешь, езжай в город — учись. Сестре чем-нибудь поможешь — с троими осталась.

— Как Люба одна-то теперь будет жить с такой оравой, и помочь некому, — сказала мама и заплакала. — Знаю я, как остаться одной, в ту войну сама настрадалась! Отца-то пять годов почти дома не было. Нет уж, езжай!

Рано утром мама положила мне в котомку морковных пирожков, и я пошла. Загорелая до черноты, пропыленная, я с котомкой за плечами явилась в Ирбит. Назавтра сдавала первый экзамен по русскому языку письменно и получила отличную оценку.

Вечером Любе пришла от Михаила открытка: «Едем на запад. Проехали Москву. Скоро станция Малый Ярославец. Всем приветы». Открытка написана наспех.

Радио не выключали — слушали сводки Совинформбюро. Назавтра передали: «После ожесточенных боев наши войска оставили станцию Малый Ярославец». С тех пор сколько ни ждали — ни открытки, ни письма, никакой весточки от Михаила Власовича не было.

— Не знаю, уж что мне делать, ведь я осталась беременна, четвертый ребенок будет, а тут война, — поделилась со мной Люба своими горестями и заботами. — Когда, скоро ли она кончится, как мы будем одни-то, а вдруг к нам папа долго не приедет?

Известие о Любиной беременности меня поразило — я растерянно молчала и не находила слов. Что могла посоветовать семнадцатилетняя девчонка, совершенный профан в таких делах, тридцатилетней женщине…


На экзаменах мои мысли были далеки от учебы. Получила «3» по математике, остальные предметы сдала на «4». Меня зачислили на первый курс медицинского техникума. Я увидала свою фамилию в списке, но никакой радости не было. Мне почему-то стало безразлично, поступила я или нет. Хотелось одного — домой в деревню, на воздух, на полевые работы.

Всех поступивших пригласили на собрание. Объявили, что обучение платное, платить можно за весь учебный год сразу или по семестрам. Явка к 1 сентября. При себе иметь белый халат, физкультурную форму, спортивную обувь и рабочую одежду и обувь, так как придется весь сентябрь копать в колхозе картошку.


В люди

К осени я вернулась из родной деревни в Ирбит. Город был наводнен военными — проходила одна колонна, за ней другая. Колонны новобранцев были видны издалека — шли неуверенно, вразнобой.

Из разных концов города раздавались военные песни: то мелодичная «Катюша», за ней, словно громом нарастая, «Идет война народная…» перекликалась с бодрой, веселой «Мы врага встречаем просто — били, бьем и будем бить!». Сколько же их, этих военных? В сапогах, в обмотках, в шинелях, в касках, с котелком на поясе и вещмешком. Просто удивительно, что такой маленький городишко смог вместить столько народу.

Когда я заходила во двор с тяжелой котомкой, Феня вышла мне навстречу:

— Ой, Маруся, да как же ты пешком-то! — и подхватила мой тяжелый мешок. — Учиться, значит, все же будешь? Пойдем в кухню, Любы-то дома нет! Она с ребятами в баню ушла.

Во дворе бегал нарядный мальчик лет пяти, за ним бегала с кастрюлей нарядная дама в длинном, до полу, шелковом ярком цветастом халате. Кастрюлю она держала в одной руке, в другой был большой кусок белого хлеба и ложка:

— Убиться надо! Убиться надо! — истошным голосом кричала дама. — Ну что за дрянной мальчишка! Вот я тебя! — Дама, путаясь в длиннющих полах халата, наконец поймала мальчишку и стала торопливо с ложки пихать ему что-то в рот. При этом ее шестимесячную прическу «шпын» совсем раздул ветер.

Когда она победоносно возвращалась к дому, крепко держа за руку тщедушного, бледного мальчика, который брыкался и орал во все горло, я увидала, что дама молода, хороша собой, с накрашенными губами, ногти на руках и ногах тоже ярко накрашены, а белые холеные ножки обуты в какие-то сказочно блестящие босоножки.

— Это эвакуированные из Смоленска, — легонько толкнув меня в спину, прошептала Феня. — Подселили… Смоленское артиллерийское училище эвакуировалось… А уж навезли-то они всякого барахла… Известно, военные, все ведь для них! Другие-то вон, в чем были, в том и приехали, а они… Муж-то у нее полковник… Может, уедут! Не нравится ей, вишь, это жилье. Печку я топила… Она не умеет.

Пока мы с Феней разговаривали, пришли из бани Люба с ребятами.

— Здравствуй, сестрица! — увидев Любу, обрадовалась я. — Есть ли какие новости, письма?

— От Миши так и не было никаких вестей, — понурив голову, сказала Люба, ее изробленные руки, казалось, не находили себе места, теребя ситцевый платок. — Василия перевели работать на железную дорогу в Егоршино. Там ему дали квартиру, и он уехал вместе с женой Марией Александровной… Да ты проходи в дом, мы как раз ужинать собирались, — торопливо бросила Люба, пряча заплаканные глаза.

Ужинали мы в комнате, которую снимала Люба у Черепановых. Долго сидели, говорили о том о сем:

— Жить совсем стало невозможно. На рынке цены с каждым днем страшно увеличиваются. Евреи богатые наехали, денег чемоданы навезли. Небывалые цены за продукты дают. Я молоко беру по пол-литра для доченьки Гали, тут у одних по 3 рубля, но вчера хозяйка сказала, что с завтрашнего дня молоко будет дороже. Что делать? — тяжело вздохнула, Люба, — только ведь и всего-то пол-литра беру. Жалко мне и Валю с Володей, они тоже молока хотят. Да где уж им, когда самой младшей не хватает. Все думаю, пусть в садике едят. А в садике тоже стали кормить плохо, ребята приходят голодные и сразу есть просят. За хлебом такие очереди, ужас! По буханке в руки давали. Но, говорят, с 1 сентября будет карточная система, тогда порядок будет. Все будут прикреплены к определенному магазину, и каждый без хлопот получит свой паек. Хорошо бы так-то! Да, Маня, в очень тяжелом положении я оказалась. Зима идет, малышка родится, а квартира холодная, дров у меня мало. Как быть? — Люба заплакала, я вместе с ней…

Утром Люба меня представила хозяевам, они как раз завтракали.

— Вот сестра моя — Маня, приехала… учиться хочет… — запинаясь, несмело сказала Люба, — помогать по дому будет, вот бы прописать ее… ведь продуктовую карточку получать надо…

— Феня, подай Любе домовую книгу! — неопределенно хмыкнув, промолвил Иван Иванович Черепанов, оглядев меня с ног до головы.


Первый день в медицинском техникуме прошел быстро — студентам показали кабинеты, в которых они будут учиться, познакомили с учителями. Уроков не было, первокурсников попросили помочь очистить чердак от старой мебели, книг и икон, которые остались здесь после музея. Мы изрядно перемазались в пыли, но чердак очистили. Иконы и все имущество погрузили на грузовик и увезли. После работы студентам объявили, что завтра всех отправляют в колхоз и нужно быть в рабочей одежде.

Пришла я домой рано. Нарядная дама с сыном опять были во дворе. Феня им носила воду.

— Отвратительный городишко, — ворчала дама, сморщив очаровательный носик, — не город, а черт знает что, хуже деревни, пыль, грязь. Кругом одни деревенщины, — красноречиво глянув на Феню, — где же мне найти порядочную домработницу?

— Неонила Петровна, ведь война теперь, какие же домработницы! — воскликнула прямодушная Феня, стараясь вразумить и успокоить даму.

— Вадик! Вадюня! — с придыханием окликнула дама сына, театрально воздев руки к небу. — Куда же мы с тобой попали? Куда же нас завез папка! Уж лучше бы нам с тобой остаться у бабушки!..

Далекий взрыв снаряда прервал ее тираду. В Буграх шли учения курсантов-артиллеристов, они день и ночь бухали из орудий.

Я зашла в дом. В дверях меня встретила улыбающаяся Люба:

— А мне сегодня многое удалось сделать, вот смотри, получила на всех продуктовые карточки, — глаза Любы сияли от счастья, — на детей-дошкольников и иждивенцев дают триста, а на учащихся четыреста грамм хлеба. Мне 300, а тебе 400! — от возбуждения у сестры тряслись руки. — Прописала тебя в домовую книгу, в горисполкоме дали карточку, только вот долго пришлось в очереди простоять. А хлеб я получила быстро. Наш квартал к третьему магазину прикрепили. Итого один килограмм шестьсот грамм. Будем живы, не помрем!


Наш фронт — колхозные поля

Я пересмотрела все свои вещи: в чем же мне ехать в колхоз? Отцова телогрейка и сапоги были велики.

— Мань, погоди, — увидев мои мучения, подошла ко мне Люба, — у меня где-то был ватник мужа, он тебе лучше подойдет, — Люба порылась в кладовке и принесла мне старую телогрейку Михаила Власовича.

Рано утром, взяв с собой кусок хлеба, немного денег, я отправилась к месту сбора. Возле техникума уже стояла небольшая группа студентов. Многие девушки были одеты хорошо — в вязаные свитера, береты, элегантные курточки и изящные ботиночки. Когда я подошла, одна из модниц окинула меня быстрым взглядом, на мгновение остановилась на потертой с чужого плеча телогрейке и стоптанных кирзовых сапогах, отвернулась к своей подружке и громко прошептала: «Смотри, какое пугало!» Опешив от такой встречи, я отошла в сторону.

Вскоре ко мне подошла скромно одетая девочка:

— Привет! — улыбаясь, воскликнула она, — Чего стоишь, скучаешь? Меня зовут Аня Пономарева, а тебя как?

Я ответила, рассказала из какой я деревни, и знакомство продолжилось.

— А я из Знаменки, сирота, — поделилась со мной Аня. — В школе я была отличницей, жили мы нормально, но в 1937-м у меня умерла мама. Отец познакомился с другой женщиной, женился, через год у них родился ребенок, потом второй. А тут война, отца взяли на фронт, в августе пришла похоронка. Мачеха меня выгнала… Вот я и приехала сюда.

Наконец на крыльцо техникума вышел мужчина в темно-сером костюме и, обращаясь к студентам, торжественно объявил:

— Товарищи! Сейчас идет война, и мы должны мобилизовать все силы для обеспечения победы. Наш долг — помочь Родине собрать выращенный урожай. Наш фронт — это колхозные поля. Успех нашей работы — это еще один гвоздь, вколоченный в гроб фашизма!

При каждом слове оратор энергично взмахивал рукой, как будто сам вколачивал эти гвозди. Смахнув пот со лба, выступающий продолжил:

— Студенты, вы направляетесь в деревню Волково, транспорта не будет, пойдете пешком, там вас накормят и разместят.

В Волковой нас расселили по домам. Меня и еще пятерых девчонок поселили в большой деревянной избе, в которой кроме нас жило несколько эвакуированных семей.

С работы мы приходили поздно. Долго ждали своей очереди у столовой, чтобы поужинать. Кормили нас три раза: утром — горячая картошка в мундире и двести грамм хлеба, в обед — овощной суп, стакан молока и опять двести грамм хлеба, на ужин — чай с хлебом. Хлеб был очень плохой, черный, тяжелый.

Осень брала свое, начались дожди и холода. На сапоги налипала мокрая земля, делая их тяжелыми и неподъемными, при каждом шаге они с противным чавканьем отрывались от жирной грязи. Озябшие и промокшие, мы приходили с работы домой, обсушиться было негде. Спали все вповалку на полу, подложив под голову свою мокрую одежду.

К своему удивлению мы стали замечать, что с каждым днем студентов становится все меньше. За городскими приезжали родители, о чем-то договаривались с правлением колхоза и увозили дочек домой. Так прошло три недели. Но вот наконец явилась наша староста и объявила: «Девочки, домой!»


Военная дама

Ирбит готовился к войне: горожане делали светомаскировку и очищали чердаки от хлама. Мрак поглотил весь город, жители сидели в своих квартирах, с плотно закрытыми шторами на окнах, вздрагивая от далеких разрывов ночного учебного боя и рева санитарных машин, вырывающих светом фар кирпичную вязь старых купеческих домов.

— Странно все же, — думала я, — глубокий тыл, и вдруг зачем-то затемнение. Неужели немецкие самолеты могут долететь досюда?

В эту ночь мы с Любой долго не спали, разговаривали. Я пыталась отремонтировать изношенные сапоги, но ничего не получалось. В конце концов я чертыхнулась и бросила их на пол, а сама уже была готова расплакаться. Но Люба принесла старые сапоги своего мужа: «На, носи. Жив если будет, придет домой — наживем как-нибудь».

К семи утра я вновь была на месте сбора у нашего техникума.

На этот раз к нам вышла какая-то военная дама в шинели под ремнем и в новеньких сапогах:

— Староста! Все собрались? Проверь по списку! — дама говорила громко, точно отдавая приказы.

— Да вроде все, — ответила староста.

— Отставить! Отрапортовать по уставу! — выпучив глаза, гаркнула дама.

— Отсутствующих нет! — пискнула Аня Семкина, покраснев от усердия, на лбу выступили крупные капли пота.

— Завтра в таком неряшливом виде не являться! — военная дама презрительно осмотрела строй, сделала паузу, убирая несуществующую пылинку с лацкана шинели. — Вы будущие военные! Обувь и одежда должна быть по размеру!

— А у меня больше ничего нет! — неожиданно для всех прозвучал чей-то голос из строя.

— Кто сказал? — брови дамы сошлись к переносице, лицо исказила хищная гримаса. — Выйти из строя!

— А у меня боле-то нечего надеть! — вышла из строя Настя Карпова, щелкнув стоптанными каблуками. — Вот когда мне новую гимнастерку дадут да сапоги, вот уж я тогда… — при этих словах Настя скорчила уморительную рожицу.

— Тихо! Прекратить разговоры! Как твоя фамилия?

— Свистивертибутылкина!

— Встать в строй! — военная дама зло сверкнула глазами. — С тобой мы еще потом поговорим!

— Напра-аво! Шаго-ом марш! — скомандовала грозная дама и повела нас строем в деревню Мельникову, где мы целый день грузили картошку: из куч на поле — в мешки, а потом в полуторки.

Погрузку картошки закончили к вечеру, немного передохнули и пошли на занятия. Домой я пришла только в полночь. Назавтра нас снова отправили в Мельникову. И так каждый день: работа, учеба, домашнее задание.

Мы пробовали возмущаться, что нам некогда выполнять уроки, но этим только рассердили военную даму:

— Вы что хотите? — орала она. — Вы же в тылу! А там, на фронте, такие, как вы, совершают подвиги! Идут в партизаны, их хватают немцы, мучают! Казнят! А вы! Уроки им, видите ли, учить некогда! — выплевывая слова, кричала дама. — Ничего, захотите — найдете время!

Мне казалось, что она нас ненавидела за то, что мы до сих пор топаем в больших сапогах и в заплатанных, с чужого плеча, ватниках.

Звали ее Анна Петровна Дубских. Но между собой мы ее называли «военная дама». В техникум она приходила подтянутая, стройная, в пилотке, гимнастерке, в сапогах со скрипом. Уроки никакие не вела, а какой штатной единицей она числилась, я до сих пор не знаю…


Пропадем мы, однако, с ребятами

Наступил октябрь. Погода стала еще хуже — утренние заморозки, холодные моросящие дожди и редкий пролетающий снег напоминали о предстоящей зиме. Невзирая на непогоду, мы продолжали убирать картошку. Каторжная работа и вечерние занятия вконец вымотали меня. У меня не оставалось сил учить уроки дома — с учебы я приходила поздно и буквально засыпала над учебниками.

Кроме общеобразовательных предметов мы изучали военное дело: бросали гранаты, тушили зажигательные бомбы, стреляли из винтовок и автоматов, учились надевать защитную одежду и противогазы, делать всевозможные перевязки и ставить уколы. Еврей Моисей Аронович Хаскин мучил нас латынью. Врач Головкова — хирургией, кстати, очень трудный предмет. В первом семестре были еще и биология, химия, гигиена и другие предметы.

Наконец-то уборка картофеля закончилась и жить стало немножко легче, студенты заметно повеселели — шутили, балагурили на переменах, только моя подружка Аня Пономарева становилась все печальнее, она сильно похудела, стала бледной, засыпала на уроках, получала двойки. Я уже знала ее характер и ждала, когда она сама со мной заговорит.

После уроков она подошла ко мне:

— Маша, спроси свою сестру, нельзя мне у вас пожить недолго, пока я найду квартиру.

— Аня, что случилось? — спросила я, взяв подругу за руку.

— К женщине, у которой я снимаю комнату, ходит много военных, — с трудом выбирая слова, продолжила Аня. — Всю ночь нет никакого покоя. Пьют, курят, матерятся. Хозяйка работает продавцом в военторге, а там все, что хочешь есть, и вино, и продукты. У меня кто-то украл последние деньги и продуктовую карточку, я уже три дня ничего не ела, и не могу смотреть, как они обжираются ворованным, — последние слова Аня произнесла чуть слышно и ее глаза наполнились слезами. — И еще, Маша, ко мне пристает один наглый лейтенантишко, я его боюсь. Ночевать там я больше не останусь!

Что было делать? Я привела Аню домой и все объяснила Любе. Аню покормили и оставили ночевать. Как только наступило утро, Люба отправилась к знакомой старушке, которая жила тут же на улице Коммуны. Старушка согласилась предоставить угол для моей подруги, и мы, не мешкая, перетащили Анины вещички на новую квартиру. Но жить ей все равно было не на что. Да и нам тоже.

Люба уже давно ходила на рынок, продавала вещи.

Как-то она пришла и расплакалась:

— Никто ничего не берет… Как быть? Деньги с книжки все сняла… Скоро пайку хлеба не на что будет купить… Что делать? Пропадем мы, однако, с ребятами.


Жить надо уметь

Семье полковника, которая жила в доме у Черепановых, быстро нашли двухкомнатную квартиру, именно такую, какую желала Неонила Петровна.

Феня и Люба стояли на крыльце и с интересом наблюдали, как солдаты грузят мебель, выносят из дома многочисленные тюки и чемоданы.

— Все, это последний! — крикнул товарищу выбежавший из дома солдат, одетый в старую заштопанную шинель, и, широко замахнувшись, закинул в кузов линялый мешок, доверху наполненный какими-то вещами.

— О, сколько барахла-то, — поцокал языком водитель, оценивающе взглянув на груз.

Наконец мотор грузовика натужно взвыл, и машина с поклажей тронулась с места.

Не успели закрыть ворота за старыми постояльцами, а на пороге уже новые. Во двор зашли невысокая симпатичная женщина с девочкой лет двенадцати, поздоровались.

— Мы пришли смотреть квартиру да заодно и прибраться, с Ольгой Михайловной я уже договорилась. Звать меня Евдокия Ивановна Горинова, — женщина задорно улыбнулась и продолжила: — Зовите Дусей, да и все. А это моя дочь Женя. Муж у меня Черных Михаил Иванович, закройщиком в мастерской «Игла» работает.

— Идемте, — сказала Феня и повела показывать квартиру.

Я не смогла преодолеть любопытство и пошла вместе со всеми.

— Вот это да! — присвистнула Дуся, заглянув в комнату. Везде, на полу и в углах, валялся всевозможный мусор. — Жена полковника, а загадила комнату капитально! Мы думали вымыть да переезжать, а тут на три раза белить надо!

Назавтра Дуся белила и мыла в квартире. Вскоре они переехали.

Новые постояльцы были «совами». Особенно активная деятельность у них начиналась вечером. Работали они больше ночами, сидели и шили, громко разговаривали, хохотали, иногда ругались.

Клиентами наших соседей-портных были в основном военные чины, командирский состав. Михаил Иванович в то время был лучшим портным в Ирбите, и от заказчиков не было отбоя.


Как-то в наш дом пришла дама с портфелем:

— Я из горисполкома! — отрекомендовалась она. — Кто у вас тут проживает неработающий на производстве? Дайте мне домовую книгу! Так! Так! — дама присела к столу. — Шалимова Любовь Панфиловна. Кто?

— Я, — испуганно произнесла Люба.

— Дети есть, и какого возраста? — спросила дама, посмотрев на Любу поверх очков.

— Трое, скоро будет четвертый, — скупо ответила Люба.

— Горинова Евдокия Ивановна. Кто? — продолжила дама.

— Это в той половине, — ответила Феня.

— Сходите, позовите!

Феня сбегала, Дуся пришла.

— Горинова, завтра явиться в горисполком в отдел по трудоустройству.

— Я?

— Конечно, ну кто же еще! Девочка у вас большая, школьница.

— Но… но я же в положении! — горячо возразила Дуся.

— Я ничего не знаю, принесите справку из женской консультации…

— Домработница Спицына Фекла Егоровна. Кто?

— Я, — подошла к столу Феня.

— Это еще что за домработница? Война теперь, и никаких домработниц!

— Я живу у врача Кондаковой, а муж ее адвокат! Они придут сами к вам и все охлопочут! — возмутилась Феня.

— Да мне-то зачем вы это говорите?! Какое мне дело! — и дама записала Дусю и Феню в список. — Как вы, женщины, понять не можете. Ведь война теперь, каждый человек на учете. Дети вон четырнадцати лет идут на завод работать. Нам надо на трудовой фронт набрать знаете сколько народу? «Ищите резервы на местах!» — такой приказ из центра.

Феню мобилизовали на мотозавод. Люба и Дуся остались.

— Вот так фунт изюму, бутылка пряников! Это что же, мне рожать придется? — всплеснула руками Дуся. — И что же мне, дорогуши, делать-то? И рожать мне неохота, и на завод идти робить того еще тошнее!

Феню устроили на мотозавод учеником сварщика.

Приходила она теперь домой очень поздно, грязная, усталая. Садилась с нами за стол и сетовала:

— Чтобы мне заранее самой куда-нибудь устроиться! Звала ведь меня Нюрка, подружка моя, санитаркой в туберкулезный диспансер! Там хоть питание готовое, а здесь чего? Работа хуже некуда, с железом… пыль, грязь. Работы столько надают, не то что за 12 часов — за 18 не сделать.

— Забеременеть тебе нужно, дорогуша, — в шутку говорила Дуся.

Феня продолжала жить на кухне, но хозяева смотрели на нее косо. Дескать, не работаешь у нас больше, съезжай с квартиры. И действительно, Феня вскоре увезла свои пожитки на ручной тележке, а в пустой кухне осталась только голая железная хозяйская койка.

— Сейчас, пока мы не подыщем новую домработницу, — подошла к нам Ольга Михайловна, — мы с вас за квартиру денег брать не станем, а вы будете носить воду, стирать белье и полы мыть. Готовить мы будем сами.

Ольга Михайловна была детским врачом и работала заведующей детской консультацией. Иван Иванович работал в суде адвокатом. Жили они неплохо. Ольга Михайловна по-прежнему, как и в довоенные годы, покупала себе новые платья, а Михаил Иванович сшил ей отличное новое зимнее пальто. Ребята у них учились в школе. Старший, Володя, как и Женька, пошел в пятый класс, а младший, Арик, учился в третьем классе.


Койка на кухне пустовала совсем недолго. Черепановы нашли новую кухарку — Парасковью, женщину лет двадцати семи. Звали ее просто Пашей. Паша приехала в Ирбит из Лопатково и каким-то невероятным способом смогла устроиться в столовую партактива разнорабочей. Она сразу же стала приносить оттуда продукты и отправлять домой. Когда была стирка, Паша притаскивала дров, топила в кухне печь, стирала и парила столовское белье. Потом вечером уходила на всю ночь мыть в столовой полы и сторожить. Приходила домой, рассказывала нам, что она работает в единственной в городе столовой, где готовят мясные блюда, кофе, какао, стряпают оладьи и блинчики, в то время как другие столовые давно уже перешли на мороженый капустный лист.

Паша очень была горда, что она умеет жить: несмотря на войну, сумела устроиться к питанию, и семья ее ни в чем не нуждается.

Часто хвасталась перед нами:

— Эх, вы, ротозеи! Я вот приехала и у вас прямо из-под носа выдернула такую профессию, — Паша самодовольно раскинула свои большие, красные распаренные руки широко в стороны, стараясь показать нам величину ее профессии, — вам бы и в ум не пришло, что туда нужно было человека. А я вот уж не промахнулась в жизни.

— Повезло тебе, Паша, — миролюбиво отвечала Люба.


Здравствуй, Маня!

Дела мои в техникуме шли не блестяще, кончался первый семестр. Значит, надо снова вносить плату за учебу, а денег у меня не было. Мои подружки бросили учебу: Пономарева Аня и Настя Карпова уже работали учениками на заводе. Как-то на улице я встретила Тасю Главатских — мою школьную подругу, и обрадованно бросилась к ней. Оказалось, что Тася учится в 8 классе.

— Мы же с тобой договаривались, что пойдем учиться на медиков! — сказала я.

— Да ну их к шутам! Не нравится мне медицина! Не люблю!

— А Нина Шукшина где учится? — спросила я.

— Не знаю. Может, и нигде. Она ведь вышла замуж за Николая Константиновича, нашего учителя физики, за неделю до войны. Ну его, наверное, взяли на фронт, а где она — не знаю.

Я была крайне изумлена и шокирована.

— Да как же это? Неужели, правда? Моя подружка — и замужем! А меня, например, даже еще ни один парень до ворот не проводил. А как ты думаешь, Тася, хорошо это или плохо, что Нина так рано замуж вышла?

— Я думаю, ничего хорошего!

— Вот и я так думаю. Зачем это она так?

— А кто ее знает!

Долго еще стояли и болтали, вспоминая школу и родную деревню. На улице было холодно, низко шли тучи. Дул северный порывистый ветер. В дрянной одежонке меня насквозь просквозило, и я, попрощавшись с подругой, побежала домой.


Прошла октябрьская, выпал снег, установилась зима. По первопутку неожиданно приехал из деревни отец, я встретила его у ворот.

— Я ведь уж давно к вам собираюсь, да все никак, едва вот вырвался. Ведь еще медкомиссию проходил, хотели в трудовую армию взять, да негодным признали. По нездоровью остался. И остались мы в деревне-то вот я да Филипп, да дедко Комаров, ну и Максим еще.

— Совсем опустела деревня, — посетовала я.

— У нас теперь ленинградских тьма-тьмущая наехала — в каждой халупе семьи по две, по три живут, — возразил мне отец.

— Ну и какие они?

— Да ничего… Люди хорошие, но известное дело, из большого города. С работой нашей крестьянской не знакомы и к жизни такой не приспособлены. И им трудно, да и нам с ними нелегко.

Отец достал из-за пазухи небольшой сверток:

— Вот, бабушка гостинцы настряпала, понеси домой!

Хотя окна нашей квартиры и не выходили во двор, но Люба с ребятами как-то узнали о том, что приехал отец, и веселой гурьбой вывалились ему навстречу.

Когда зашли домой и Люба сняла пальто, отец уставился на ее располневшую фигуру. Вмиг какая-то темная тень набежала на его лицо, он увидел и понял, что она опять беременна. А это значит, что впереди семью ждут лишние заботы и хлопоты. Все лето он не бывал в городе, не видел ее, а в письмах она ничего не писала.

— Есть ли письма от Михаила Власовича? — чтобы хоть что-то сказать, спросил отец.

— Нет, после той открытки ничего нет! Хочу уж посылать розыски, горе мне с семьей-то… Трое вот их, мал мала меньше, да еще и четвертый будет, — Люба залилась слезами.

— Ну что уж теперь-то так убиваться, где трое, там и четвертому место найдется! Что толку реветь-то! Слезами горю не поможешь! — тяжело вздохнув, промолвил отец.

А когда узнал, что мы живем совсем без денег и не покупаем для Гали молоко, он и сам прослезился:

— Вот что, Любовь, я приехал, чтобы из города увезти эвакуированных, но заодно увезу домой вас с Галей, не казнят, поди. У нас хоть молоко-то свое будет. Бог даст, в январе корова отелится. А тут погибель, ребенку едва исполнилось два года, и ему не дают молока, куда это годно! Эти-то все же постарше, в садик ходят, там их кормят, — он погладил внука по взъерошенным волосам, — младшую бы я увез, так ведь скучать будет, маленькая еще, обревется. А ты сама-то с ней у нас поживешь, она и привыкнет. Старуха-то всю осень на колхозной работе, а там хозяйничает баушка Сусанья. Помаленьку постепенно привыкнет, ты и уедешь обратно.

Люба попыталась что-то возразить, но отец так махнул рукой, что она замолкла на полуслове.

— Зима ведь будет, сюда к вам не наездишься и молока не навозишься. Сейчас мы с Григорием самые главные работники остались, разъезжать-то некогда. В колхозе совсем некому робить, хотя и народу много. Ленинградские, они что — и не в поле, и не дома. Печь топить и то не умеют. Счетоводом вон одна женщина работает, а остальные так себе, а кормить-то всех надо. Сейчас вот опять таких же везти надо. Да опять куда-то вселять. Приехали из разных городов — целый эшелон пришел, в здании кинотеатра «Луч» живут. По колхозам их разводят, все деревни битком забиты.

У нас даже в Долматовой врач теперь есть, ленинградская женщина. Хоть на весь-то сельсовет одного врача поставили, и то хорошо. А женщина, надо сказать, очень деятельная: ведь добилась, кругом война идет, и не до нас теперь, а она медпункт организовала и аптечку. Сама одна и прием ведет, и лекарство готовит. А знания-то, по всему видать, у нее хорошие. Лекарств-то нет, так она летом всех ребятишек и старух организовала лекарственные травы собирать. Труженица женщина, хоть и из большого города, — уважительно сказал отец.

Долго мы еще сидели и разговаривали, стараясь узнать даже самые незначительные новости о родной деревне.


Рано утром Люба собралась везти Галю к родителям в Калиновку. Мне доверили присматривать за детьми.

Люба без конца повторяла:

— Отведешь в садик и иди на занятия. Буди их вовремя, и пусть хорошо умываются. Пусть не едят снег. Следи, чтобы не промочили ноги. Одних в садик не отпускай, встречай и провожай обязательно…

Наказам не было конца, и я злилась про себя, мне уже стало все надоедать. «Что я, маленькая, что ли?» — думала я.

После отъезда отца на душе было как-то неспокойно, тревожно. За все время разговора с ним меня мучил один и тот же вопрос: сказать или не сказать отцу, что скоро надо опять платить деньги за обучение? Он был и так до крайности огорчен, нервничал и переживал. Мне было до слез жаль отца: больной, уже в годах, а должен беспокоиться о нас уже взрослых детях, а теперь еще и о внуках. Было невыносимо стыдно, что я должна просить деньги у престарелых родителей.

— Нет! — решила я, — не буду просить у отца денег.

Я даже завидовала теперь Паньке Свалухиной:

— Вот она поехала учиться на курсы трактористов, а я! Да взрослая же я, наконец! Дайте мне работу, и самую тяжелую, мужскую. Но чтоб это было дело, а не какие-то там «клявикули и мандибули». Учиться — это от нечего делать, в мирное время, — думала я, — когда нет войны!


Смородиновое варенье

Утром я подняла детей, покормила и отвела их в детский сад по улице Урицкого, затем бегом на учебу. Только пришла с занятий, Иван Иванович заставил меня вытирать пыль и мыть полы, пока нет дома Ольги Михайловны. Ковры, матрацы и одеяла мы выбивали и вытряхивали вместе с ним. Наконец-то я вымыла пол на втором этаже, в комнатах, где жили хозяева. С уборкой было покончено. Оставалось только принести воды для умывания и стирки. Воды на нужды жильцов уходило много — каждый день требовалось более десяти ведер. За водой ходили далеко — брали из колодца по улице Революции, зимой чуть ближе — с реки. Не успела я наносить воды, надо бежать в детский сад за детьми. Как ни старалась успеть, но в детский сад опоздала, встретила детей по дороге. Хорошо, что Валя помогла Володе одеться.

Привела домой, дети голодные, хотят есть. Оставляю детей одних и бегом за хлебом. Очередь страшная — хлеба все еще нет. Как быть? Я занимаю очередь и возвращаюсь проведать детей, как бы они чего не натворили… Бегу снова в магазин, жду. Наконец-то привезли хлеб, сырой, горячий, черный, как земля.

Хлеб в магазине принимают от возчика, долго тщательно взвешивают и пересчитывают буханки. Буханки по счету все, но вес не сходится. Хлеб в дороге остыл и стал легче. Наконец-то принесли лотки с хлебом к прилавку. Тянутся старушечьи высохшие руки с копеечками получить свои 250 грамм хлеба. Глаза жадно следят, чтобы полностью получить свой кусочек, чтоб продавец не обвесил. Судорожно завертывают ломтик в тряпочку и подальше кладут в сумку или за пазуху. Прячут и хлебные карточки на декаду, тут вся жизнь.

Хлеб почему-то стали привозить поздно — осенний день короток, стемнело. Под покровом ночи в городе участились «налеты» на одиноких пешеходов, особенно пожилых, которые возвращались из магазина с хлебом. В городе говорили, что это нападают и отбирают хлеб у женщин, старух и ребятишек трудармейцы, пригнанные работать на заводы. Хозяева частных домов, опасаясь грабежей, стали делать на окна ставни с железными пробоями, на двери вешали всевозможные запоры, замки и задвижки, ворота закрывались на два запора. Черепановы тоже, как и все, боялись разбоя, и всем жильцам было строго наказано ни в коем случае не пускать во двор посторонних.

Дождавшись своей очереди, я купила хлеба и быстрым шагом направилась к дому, заметно похолодало — под ногами похрустывал снег. Калитка в ограду была уже закрыта изнутри. Пришлось стучать в окно первого этажа, в квартиру Черных. Выбежала Женька, спросила: «Кто там?». Я отозвалась и была впущена во двор.

Ребятишки мои играли. Валя догадалась влезть на стул и включить свет. В квартире было холодно, и я побежала в сарай, чтобы принести дров и затопить печку-голландку. Принесла дрова, и что я вижу? Ребята руками ломают хлеб и едят его всухомятку. Я и сама еще ничего не ела и тоже не удерживаюсь: ем кусок липкого, как тесто, хлеба на ходу.

С трудом мне удалось растопить печь. Ставлю на нее чугунок с картошкой в мундире, но тут гаснет свет. Свечи, что случайно сохранились от мирного времени, уже давно сожжены, керосина нет. Ребята в темноте начинают хныкать, особенно Вовка. Я прижимаю ребятишек к себе, начинаю вспоминать давно забытые стихи и сказки.

Картошка сварилась. Я чищу ее перед печкой на тарелке, вот только соли у нас самая малость осталась. Но тут протопилась печка, и стало совсем темно. Вовка заревел: «Надо маму!» Разделись в темноте и, нарушив весь порядок, легли все втроем на большую кровать. Прижавшись поплотнее друг к другу и укрывшись одеялом, мы согрелись и долго еще лежали. Я рассказывала сказки. Дети уснули.

— Может, все же загорится свет? — думала я. — Как же уроки-то учить?

Но свет так и не загорелся. Я лежала и думала:

— Да мы живем всех хуже. А почему так? Вот у Черных есть керосин, они его как-то достают? Хотя керосин с первого дня войны нигде не продается. Он теперь у спекулянтов на вес золота… соль и мыло тоже. Как же жить нам дальше, если затянется война? Хлеба с октября месяца иждивенцам дают 250 грамм, детям и учащимся — 300 грамм. Это как раз поесть один раз. Откуда же у людей берется мука? Дуся все время стряпает картофельные шаньги или блины. У Ольги Михайловны тоже питаются неплохо, лишь мы живем на одном пайке. И что делать, когда кончатся дрова?

Мне только исполнилось 17 лет, а я чувствовала себя древней старухой — тяжелые мысли, раздумья о том, как жить дальше, не покидали меня ни на минуту.

Электричество так и не дали до завтрашнего дня. Энергия нужна военным заводам, которые как грибы после дождя росли в Ирбите с первых месяцев войны.

Наутро детей я отвела в садик. Потом пошла на уроки с невыученным домашним заданием. Мне в тот день ужасно не везло. По хирургии я на первом же уроке схватила двойку, по терапии болтала не знаю что, наугад, поставили «три». Учителя словно сговорились терзать меня весь день, а может, выдавал мой растерянный вид. Следующий урок — латынь, меня спросили опять. Я не смогла ответить на вопрос, и учитель заслуженно поставил мне «кол». Но, как говорится, беда не приходит одна. Вечером, когда я пришла в детсад, воспитательница мне сказала: «Вашего мальчика вырвало после обеда, и температура 37,3. Завтра не приму, идите на прием». Вовка действительно был какой-то вялый, бледный. Мы пошли домой, он то и дело хныкал, отставал и просился на руки.

Вечером он не стал есть, поднялась температура до 38, его опять стало рвать. Жаловался, что болит живот и голова. Я позвала Ольгу Михайловну. Она пришла, послушала, посмотрела, сказала, что утром больного навестит сама.

Пришел Иван Иванович, заправил нашу лампу керосином, на случай если опять погасят свет.

Ребенку стало хуже, и я просидела у его кроватки почти всю ночь. Пробовала было учить уроки, но мысли мои были далеки от ученья. Я плакала от бессилия и молилась, чтобы Вове стало лучше. Как бы я хотела видеть его здоровым, пусть бы он даже баловался и надоедал. Это для меня было бы сейчас самым большим счастьем, лишь бы только не болел! Я всю ночь смотрела на осунувшееся бледное личико с синевой под глазами, на вяло опущенные детские ручонки. Поила с ложечки чаем, подавала лекарство.

К утру жар понемногу начал спадать. Я с нетерпением ждала прихода Ольги Михайловны, прислушиваясь к каждому шороху. Наконец-то раздался стук ее каблучков.

— Ну, как наш больной? Спал? — взяв в руки стетоскоп, спросила хозяйка.

— Ночью ему было плохо, а к утру стало получше, — устало ответила я.

— Валю не води сегодня в садик, а вечером я зайду, — озабоченно сказала Ольга Михайловна, закончив осматривать Вову.

Я не могла оставить детей одних и первый раз не пошла на занятия. Истопила печь, как могла приготовила обед, ведь дома детей надо чем-то кормить, а кроме картошки, горсти пшенной крупы и куска черного хлеба ничего не было. На рынке у спекулянтов можно купить все, но где взять такие бешеные деньги.

Решила порадовать больного киселем, но для его приготовления нужен был сахар. Я пошла попросить взаймы немного сахара у Черных.

Дуся мне протянула маленькую стопочку сахара:

— Ты что, девка, дома-то?

— Да как же я уйду и оставлю больного, — осторожно, боясь просыпать, взяла я сахар.

— Вот что, дорогуша, тебе тут шибко будет трудно, вот еще одного родит сестра-то, не жизнь, а малина будет! А вот бы Бог прибрал этого… Да и того бы рожать не надо, хоть бы двое, все же не четверо!

Я уж хотела обратно отдать ей песок, но ничего не сказала и пошла. Сахар был мне нужен теперь позарез. Я принесла его домой, осторожно высыпав из кулечка на блюдце. Валя уж тут — подбирает пальчиками сахаринки. Я вроде и не плачу, но по щекам как горох катятся слезы. Слишком непосильное горе на меня свалилось. Что делать? На моих глазах умирает человек, а я бессильна!

Запавший животик ребенка судорожно подергивается, его поминутно рвет уже одной водой. Вторые сутки маковой росинки во рту не было. Господи, вразуми!

Я пошла за советом к Паше. Все же женщина постарше меня, и у нее двое детей, что-нибудь да подскажет.

— Сыпи, — спросила Паша, — никакой нет? А Ольга Михайловна что говорит? Может, просто отравление, что-то поел несвежее? У меня у Лидушки было так же, ничего, прошло. Вот бы клюквы или брусники где достать, ему надо что-то кислое дать. На рынке есть, наверное, ягоды-то, но ведь дорого. А ты уж шибко-то не переживай, маленькая мама! Все пройдет! Не горюй!

— А ведь верно, Паша! — воскликнула я. — Побегу я к дяде Егору, попрошу у него смородиновое варенье!

Варенья мне дали целый стакан, и я радостная побежала варить кисель.

Выздоравливал Володя очень медленно и долго. У него вообще был слабый кишечник, частые поносы. Прошло много дней, прежде чем он стал вставать и играть. Всему виной было плохое питание.

Каждую минуту, каждый миг мне сверлила голову одна и та же мысль: «Что делать? Продолжаться так вечно не может. Чтобы выжить, нужно устраиваться на работу…»


Штамп в паспорте

На занятия я не пошла и на второй день, и на третий… Работа по дому, уход за детьми занимали все мое время. Дни были похожи один на другой: накормить детей, прибрать в доме, помыть пол, уложить детей спать.

Еще с вечера Иван Иванович сказал мне, что на завтра запланирована стирка и нужно принести воды. Утром на кухне затопили печь, и я пошла на реку за водой. Каково же было мое удивление, когда на берегу реки я встретила Феню. Она обрадовалась нашей встрече не меньше, чем я, и после приветственных восклицаний пригласила меня к себе домой.

Строго наказав ребятам ничего не трогать, я на минутку побежала к Фене.

— На мотозавод не устраивайся, — советовала мне она, — лучше уж на автоприцепный, это хоть завод старый, но производство уже налажено. Шибко трудно работать. Двенадцать часов почти никогда смена не бывает, а все шестнадцать да больше. Совсем замучили, сильно тяжело! — горестно вздохнула Феня. — И дрова, и уголь грузи, и железо всякое, и детали, всё на себе. Известное дело, завод, легкой работы для нашего брата там нет. Что не поднимешь, все тяжелое…

— А на диатомитовом-то как? — прихлебывая горячий чай, спросила я.

— На диатомиткомбинат тоже не ходи, — со знанием дела рассудительно ответила Феня, — там теперь какой-то секретный двадцать пятый завод откуда-то привезли, говорят, работать там тоже не лучше, чем на мотозаводе. — Феня встала из-за стола, взяла с печи чайник и долила в мою кружку кипятка. — А лучше всего, ты бы училась: что тебе, семья-то ведь не твоя, пусть сестра как хочет, дети-то ведь ее. Это же надо в такое время четвертого рожать, это уж не от большого ума. Это ерунда, что ты пропустила неделю занятий, догонишь при желании. Тебе надо во что бы то ни стало продолжать учиться, а то век будешь мучиться, вот как мы, грешные.

Ушла я от Фени в полном смятении.


В первый раз после болезни отвела ребятишек в садик. Радуюсь — наконец-то появилось свободное время. Что делать? На занятия решила сегодня не ходить. Иду по тротуару и думаю: чем же мне теперь заняться?

— Сосновских! — я оглянулась на голос и вижу, меня догоняет Семкина, наша староста.

— Ты почему не ходишь на занятия? — строго спросила Лида.

— Болею! — не сообразив, что сказать, ответила я.

— А чего ходишь по улице? — Лида посмотрела на меня подозрительно, плотно сжав маленькие кулачки.

— То есть болела, а теперь уже лучше, — поправилась я.

— С сегодняшнего дня начинаются контрольные. У тебя там сплошные двойки, ты всю нашу группу тянешь назад! — жесткий взгляд Семкиной буквально прожигал меня насквозь. — А где у тебя зачет по хирургии? Мы уже прошли практику, а ты! Имей в виду, вызовем на педсовет! Иди сейчас же на занятия, справку потом принесешь.

Настроение мое было испорчено, и я обреченно пошла в техникум. Перед входом висел список учащихся, которые должны внести плату за обучение. В этом списке была и моя фамилия.

Всех должников вызвали в канцелярию.

— Почему не платите за занятия? — спросила меня какая-то дама в строгом костюме.

— У меня нет денег, — просто ответила я.

— Нечего было устраиваться, — вступил в разговор директор, — вместо вас бы учились другие. Если до первого декабря не будет внесена нужная сумма, вас переведут на курсы медсестер.

После занятий студентов послали собирать металлолом на территории автоприцепного завода. Я случайно зашла в механический цех и впервые увидела токарные станки и работающих на них женщин и девчат. И мне показалось, что разом решилась моя судьба, тут мое место, тут мое призвание.

Я больше не сомневалась в своем решении и быстрым шагом направилась в отдел кадров:

— Здравствуйте, я хочу поступить на работу! — с ходу заявила я.

— Тебе нужно написать заявление, принести завтра к девяти часам паспорт и три фотографии, — охладили мой пыл в отделе кадров.

С трудом дождавшись утра, я взяла паспорт и после того, как отправила детей в садик, побежала устраиваться на работу. Народу было много, я заняла очередь. Жду. Вот наконец я у заветного окошечка — подаю свои документы.

Женщина взяла паспорт и заявление. Стала смотреть прописку и вдруг выбросила мои документы обратно:

— Уволься из техникума сначала, потом приходи! — раздраженно воскликнула она.

— Что? — недоуменно спрашиваю я.

— Ну, что стоишь? Не задерживай! Или не понятно? Штамп об увольнении поставь там — в медицинском!

Я грустно пошла домой, мечта моя передвинулась за край горизонта.

По дороге мне встретилась Нюрка Пономарева, я ее едва узнала: лицо худое, темное, одни глаза да зубы, а пальтишко словно на вешалке болтается.

— Худо живу. Работа тяжелая, в общежитии меня обокрали, карточки на декаду и деньги.

— Да ты что? Как же так? И нашли? Кто?

— Чего там найдешь? У нас — как проходной двор, порядка никакого, из соседней комнаты двое девчат сбежали с завода, ну и из общежития тоже… Уехали куда-то. Вот и у многих тогда кое-что потерялось. Может, они, а может, под их руку подведено. Скорее всего, подведено. Поместили тут к нам одну, а к ней парни шпанистые все время откуда-то приезжают. Нам житья никакого нет, а пожаловаться мы боимся. Вот так и живу.

— А почему ты от бабки ушла, что жила по Коммуне-то?

— Да она пустила двух парней, а они на гавани работают, дров обещали, ну а мне к тому времени дали место в общежитии. Я ведь не знала, что там такие беспорядки. Правда, в некоторых комнатах хорошие девчата подобрались, там порядок. А в остальных… Солдаты ходят — ночуют. Комендант — женщина, чего она сделает, придет вечером проверять, девки по шкафам парней прячут.

Я внимательно ее выслушала, но к себе на этот раз не пригласила, да и чем я могла помочь. Она теперь работает, чего же еще? А то, что ее второй раз обворовывают, сама виновата, думала я. Надо быть осторожнее. Но сказала я другое:

— Аня, послушай, как ты так скоро ушла из медицинского? Как тебя отпустили?

— А меня никто и не отпускал. И я не спрашивала. На кой они мне нужны, когда есть нечего!

— А штамп в паспорте?

— А мне его и не ставили. Зачем он мне, этот штамп! Прописка есть, чего же еще?

— Вот молодец, Анька, ты меня умнее. — И рассказала ей все о себе.

— Ерунда! Не ходи на занятия, все равно в конце концов выгонят!

— Да ты что! Когда это будет?! А мне сейчас устраиваться надо!

— Ну, тогда добивайся, все равно уволят.


В деревню

Люба приехала, погостив в деревне чуть больше месяца. Ребята облепили ее со всех сторон.

— А я бросила ученье, — ища поддержки, вдруг призналась я.

— Как! Маня, зачем? Ты что, с ума сошла! — раздраженно воскликнула Люба.

Я опешила от этих слов и не стала оправдываться, что у нас давно уже нет на хлеб денег и что все время болеют и не ходят в детский сад дети. Я вообще больше не сказала ни слова. Молча поднялась и ушла вниз к Черных.

Дуся всегда была приветлива, встретила меня с радостью:

— Ну что, дорогуша, сдала свою миссию? Отмучилась с ребятишками-то. Сама никак заявилась, вот и хорошо, отдохни хоть, а то ведь с ними хуже всякой работы. Да садись с нами чай пить.

Я выпила чашку чая, хлеба не взяла, подумала: ведь у них самих-то его не лишка.

Михаил Иванович сел рядом, внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Девка ты видная по всем статьям. Уж я-то портной, женские фигуры знаю. Вот одно плохо, вижу, одеть-то тебе совсем нечего. Так ведь?

Я покраснела, слова застряли в горле.

— Да ну, что ты? Есть у тебя какое-нибудь старье? Пальто любое, неважно, мужское или женское. Принеси нам, а мы бы его перелицевали и сварганили бы тебе одежину. Подумай!

— Я посмотрю, может и найду. Да ведь я еще не работаю, у меня и заплатить-то нечем, — смущенно ответила я.

— А нам и не надо твоих денег. Вот воды нам принесешь, белье выполощешь, еще что-нибудь сделаешь, вот и все. Да ты, девонька, на работу поскорее устройся, раз нет никакой возможности учиться. Уж бог с ним, с ученьем-то. Я поговорю, не возьмут ли тебя ученицей в швейную.

Утром я опять пошла в канцелярию.

Секретарша мне сказала: «Приказ свыше — с курсов никого не отпускать, а если кто уйдет самовольно, то судить по закону военного времени».

На занятия я все равно не пошла, в тяжелых раздумьях отправилась бродить по городу и не заметила, как оказалась на рынке, где встретила своих односельчан.

— Приехали сдавать хлеб, — обрадовался мне дед Комаров, — обратно вот повезу жмых для свиней.

— Можно с вами? — неуверенно попросила я.

— Конечно, как не взять-то, не велика поклажа. Через часик-два выедем.

Выслушав деда, я побежала домой — предупредить о моем отъезде Любу, но сестры не было дома, я написали записку, оставив ее на видном месте.

Ехали мы очень долго, все время шагом. Я была в совершенном смятении: радовалась предстоящей встрече с родителями и одновременно думала над страшными словами, сказанными секретаршей.

Мерзли ноги, время от времени я спрыгивала с телеги и шла пешком.

— А у нас, Маничка, горе, — свертывая дрожащими пальцами самокрутку, поделился дед, — на Михаила похоронка 20 ноября пришла, вот уж месяц.

За полгода войны дед сильно сдал, поседел и сгорбился. Я его помнила подтянутым, с огненно-рыжими кудрявыми волосами. Теперь бы никто не узнал в этом дряхлом старике Григория Комарова.

— Горе, да еще какое! — продолжил старик, слезы бежали по его изборожденным морщинами щекам. — Один-единственный сын был и вот, нет его! — черные крючковатые пальцы дрогнули, табак просыпался в снег. — Что поделаешь, война… Она никого не щадит.

В Калиновку мы приехали поздно, нигде ни огонька. Я подбежала к родному дому и постучала в сенную дверь.

— Кто там? — спросил отец.

— Я! — взволнованно воскликнула я, сердце трепетало, словно пойманная птичка

— Маня, что ли? Да откуда ты? Что случилось?

— Да не пугайтесь вы, я приехала вас попроведать!

— Ну, проходи, раздевайся, да грейся, замерзла поди. Мать-то скотницей на ферме, а теперь коровы телятся, ушла, где-то утром придет, опять хлеб будет стряпать для рабочих.

Отец зажег ночник, принес кринку молока и ломтик хлеба.

— На вот, поешь, да ложись, отдыхай. Лезь на полати к стене, там спят у нас квартирантки, ленинградские девчонки, такие же, как ты.

На кухне киснут квашни, утром мама будет стряпать хлеб для столовой. В прихожей стоит прилавок, на нем весы, готовый хлеб закрыт под замком в шкафу, на столе горки тарелок и стаканов, в деревянном ящичке лежат ложки. Оказывается, у нас на дому организовали леспромхозовскую столовую.

Рабочие на участке все какие-то чужие, приезжие — трудармейцы. Один такой в прожженном ватнике долго стоял у прилавка и упрашивал отца отоварить хлебную карточку на пять дней вперед.

— Я не могу этого сделать, — пытался убедить рабочего отец. — Сбежать, что ли, собрался? Ведь тебя посадят!

— Пускай сажают! — ответил мужик, почесав давно немытой рукой, грязную спутанную бороду. — Мне не привыкать, нашел, чем пугать!

После таких бесед отец говорил матери: «Не пойму, кому нужно творить такое безобразие? Наших деревенских угнали куда-то к черту в Серов, Тагил, Сосьву и еще куда-то. На такие же самые лесозаготовки. А этих неработей нагнали сюда. Да и месяца не пройдет, они все разбегутся. И пусть бегут, все равно от них никакого толку».

Мама была удивлена, что я приехала домой. В ее глазах читался немой вопрос: «Зачем?». Я уже поняла, что приехала совсем ни к чему. Я попыталась сгладить впечатление от своего непрошеного приезда и рассказала родителям, что я бросила учебу, так как мне нечем платить за обучение и не хватает денег на еду.

— Ну и дома тебе тоже делать нечего, езжай обратно и устраивайся на работу, — строго сказала мама.

— Вот на тебе 20 рублей на первое время, больше у меня нет. Любе отдал все деньги, — со вздохом сказал отец. — Сейчас у склада подводы загружаются зерном, поедут в город, езжай с ними.


Товарищ военный

Ивана Ивановича взяли в трудовую армию и отправили работать на военный завод в Нижний Тагил. В письмах он писал, что живет в общежитии, работает в литейном цехе, готовит формовочную смесь, и что такой жизни и такой работы он бы не пожелал злейшему врагу.

Ольга Михайловна плакала от горя, заботилась, переживала, думала: что же делать? Что предпринять? Как вызволить мужа из такой беды?

Общая беда сближает, и Ольга Михайловна стала как-то проще и ближе к нам, квартирантам, мы разговаривали, делились своими переживаниями, старались помочь друг другу.

Как-то раз Люба рассказала Ольге Михайловне насчет меня, и в тот же день я была устроена на работу санитаркой в детскую консультацию, в которой Ольга Михайловна работала заведующей. Она взяла мой паспорт и поставила штамп «Принят», хотя об увольнении штампа не было.

— Ерунда! — сказала она. — Неужели я с руководством техникума, в случае чего, не договорюсь!

Нас было трое санитарок: Щитова Тася — старшая санитарка, женщина лет сорока с лишним, Нина Ясинская, лет тридцати, и я. Нам вменялось в обязанность наводить чистоту в помещении и топить печи.

Приходилось по очереди одной из нас приходить на работу почти с полночи, чтобы растопить все печи, вскипятить на углях шприцы и все инструменты, поставить двухведерный самовар, остудить кипяченую воду, перемыть графины и стаканы, налить свежей кипяченой воды, нащипать лучины для шпателей.

В консультации работали четыре врача: Кондакова, Помашевская, Гинзбург и Зеленая. Практически весь персонал состоял из эвакуированных — из Киева, Одессы, Харькова и Ленинграда.

Консультацию санитарки разделили на две половины. Мне как новенькой досталась большая половина, с инфекционным отделением и боксами. Старшая санитарка Тася зорко следила за моей работой.

С санитаркой Ниной мы подружились сразу, женщина она была простая, без ехидства и каверз, жила до войны где-то под Харьковом.

— Ты, Маня, грамотная? — как-то спросила меня Нина.

— Окончила семилетку, — с гордостью ответила я.

— Так чого ти пішла сюди? — продолжила Нина, от волнения переходя на украинский язык. — Було б у мене сім класів! Та я б в життя з цією гадюкою не працювала! — и она указала на Тасю.

От Нины я узнала, что до меня устраивалась на это место одна молоденькая девчонка, но, не выдержав придирок Таси, сразу уволилась и ушла на завод.

Что мне было делать? Попала я сюда по несчастью, и как-то надо привыкать, угождать, что ли.

Когда кончался прием, мы начинали мыть полы, обтирать мебель.

Как-то вечером, когда в инфекционном отделении никого не было, я запела песню «Капитан, капитан, улыбнитесь!».

Тася подслушала и с ехидством всем сообщила:

— Новая-то наша работница затворилась в боксе да песенки попевает!

— А тебе-то что, завидно? — одернула ее бойкая на язык Ленка. — Или обидно? Пусть поет! Девчонка еще!

— Ведь на работе! Нельзя!

— Нельзя? Знаешь, нельзя только штаны через голову надеть да на небо лезти!

С Ленкой у Таси вечно были споры.

Вскоре кто-то из молодых сестер потерял хлебную карточку. Они и сами не знали, где вытрясли, не надеялись найти и ни на что не претендовали. Но Тася точно и категорично заявила, что это украла Ленка, больше некому. Удивляюсь, как она не сказала на меня. Ленке донеслось, и она взбеленилась:

— Ты, шкура, что врешь на меня? Поймала? Да?! Да я тебе темную вечером сыграю и мозги вытрясу! Ты меня попомнишь, сука! — Ленку трясло от ярости. — Всю жизнь на порошках жить будешь! Я же медичка, я все приемы знаю! Житья от тебя нет санитаркам, а теперь и до нас добралась…

Тираде не было конца, много было сказано всяких разных слов, и Тася стала на некоторое время тише воды, ниже травы. Она стала побаиваться бесстрашной и отчаянной Ленки: такая, пожалуй, ненароком и отомстить может. Еще было свежо воспоминание среди медиков об одной такой «темной».

Была в то время одна злющая-презлющая старуха, Ворожева Вера Семеновна, уж хорошо бы врач, а так себе — средней руки фельдшеришко в вендиспансере, очень любила она всех подряд учить и воспитывать.

Бывают такие люди, давно уж на пенсии, а никому проходу не дают и с работы никак не уходят. Часто коллеги стараются не ссориться с ними, справедливо считая, что себе дороже, а они этим пользуются и паразитируют, высасывая всю кровь из коллектива.

Нашлись и у нас подхалимы, выбрали на свою голову такого кровососа в местком всей медицинской «епархии», а ей только этого и нужно было — должность ей дала право беспрепятственно ходить с проверками по всем больницам и поликлиникам.

Помню, работала я тогда еще первые дни, прием был небольшой, сестры собрались в коктории и о чем-то судачили.

Никитина Фрося, в тот день дежурившая «на фильтре», прибежала как полоумная:

— Девки! Ворожева идет!

Все побежали по своим местам. Я спросила Ленку:

— Кто такая Ворожева? И почему ее надо бояться?

— Это наш местком, а остальное позже сама узнаешь.

Ворожева вплыла в консультацию словно царственная особа — гордая, надменная. Прошла, заглянула во все углы. Специальной тряпочкой потерла, есть ли пыль на рамах боксов. Я подобострастно следовала за ней по пятам.

— Ты новенькая? — снизошла она до меня.

— Да, — несмело ответила я.

— Чистота неважная, рамы надо мыть с содой. Стекла чтобы блестели. Это отделение инфекционное, нужна особая чистота, о личной гигиене не забывай. И потом, температура довольно низкая. Почему? Две печки. Ой, да они чуть теплые. Как же вы так топите?

— Да дрова-то сырые, да гнилые, — попробовала я оправдаться.

— Никаких скидок! Никаких скидок! Суши! Или еще что. В общем, как хочешь! Но чтобы в отделении было тепло, хоть из дому неси. Завтра приду, проверю.

Она посмотрела на меня уничтожающим взглядом и поплыла снимать стружку с других.

Так вот с этой самой Ворожевой осенью курьезный случай вышел: ей кто-то «сыграл темную», когда поздно вечером она шла с партийного собрания. Снегу еще не было, на улице тьма, и народу ни души. Вдруг из-за угла солдат с палкой. Шапку на глаза надвинул и давай охаживать молча Ворожеву палкой.

— Товарищ военный! Товарищ военный! — заверещала Ворожева. — Что вы делаете! Вы ошиблись! Ой! Ой! Ой! Помогите!

А кто? Все обыватели сидят по домам на десяти запорах. Война. Даже и собак нет нигде ни одной. А «товарищ военный» все продолжает воспитывать…

У Ворожевой и очки в грязь слетели, а без очков она, как сова днем, ничего не видит. «Товарищ военный», натешившись, зашвырнул подальше березовый кол да и был таков. Попробуй найди. В Ирбите все мужчины военные.

Пришла на утро Ворожева в центральную поликлинику вся в синяках и расплакалась. Судили-рядили все врачи и сестры, кто бы это мог быть. А как узнаешь? И порешили на том, что какой-то, наверное, из ее же бывших больных чем-то был недоволен и решил так жестоко отомстить, а может, и по ошибке.

Потом уже через много времени мы узнали, как дело было, но молчали. И радовались в душе, что хоть немного этой злыдне, да досталось.


Новый год

Как-то утром, уходя на работу, в воротах столкнулась с военным в форме, вещмешком за спиной, в руках он держал небольшой видавший виды чемодан. В сумерках я сначала подумала, что это мужчина, но, приглядевшись, поняла, что женщина. Высокая ростом, полная, сутулая, с большим загнутым вниз носом.

— Здравствуйте, девушка! Вы живете в этом доме? — спросила женщина хриплым простуженным голосом.

— Да, — с интересом разглядывая незнакомку, ответила я.

— А Ольга Михайловна дома?

— Проходите, — я отворила пошире калитку.

Женщина зашла во двор.

Вечером, когда я пришла с работы, Люба сообщила новость:

— Любовь Израилевна приехала, беременная, с фронта. Должно быть, тут жить пока будет.

Внимательно выслушав Любу, я пошла на кухню, чтобы набрать воды. Ольга Михайловна с гостьей были тут и разговаривали:

— Располагайся вверху, можно для тебя освободить маленькую комнату.

— Нет, Ольга Михайловна, неудобно, у тебя же сыновья большие. Я уж тут обоснуюсь, чтоб они не видали беременную бабу, зачем вас стеснять. Может, и Иван Иванович скоро приедет.

Без шинели и сапог гостья мне показалась еще безобразнее и неуклюжее. В гимнастерке под ремень, с ужасно широким задом, покатыми плечами и большим животом. Военная форма сидела на ней, как на корове черкесское седло. Она была типичная еврейка с большим повислым носом, втянутым ртом и далеко выступающим тяжелым подбородком. «Ну и красавица!» — подумала я и пошла на реку за водой.

К моему приходу Любовь Израилевна сняла военную форму, облачилась в цветастый красный халатик, который был немного ей мал, и стала походить на обыкновенную простую женщину.

Нрава она была очень веселого, то и дело смеялась, шутила:

— Вот и отвоевалась я, брюхо, правда, нажила. Ну и что, подумаешь, кому какое дело. Замуж я ни за кого не собираюсь. Рожу, буду воспитывать и жить.

Человеком она была очень общительным — сразу со всеми в доме перезнакомилась и в первые же дни побывала у всех в гостях.

Под Новый год пригласила всех к себе на кухню, чтобы вместе встретить 1942 год. На кухне затопили печь, поставили варить чугун картошки, наготовили два самовара кипятка, собрали кто что мог к чаю.

— Ой, сколько у меня сегодня гостей! — радостно восклицает Любовь Израилевна. — Как много народу! А за компанию, говорят, и жид задавился! Но я хотя и жидовка, но давиться погожу!

Она знала неистощимое множество анекдотов про евреев и с большим удовольствием, будто настоящая артистка, рассказывала их. Сверху принесли патефон. Собрались одни женщины и ребятишки. Единственный в доме мужчина, Михаил Иванович, в нашу компанию не пошел, извинился и сказал, что у него срочный заказ, да и неудобно одному мужчине быть в женской компании.

Дуся с Женькой пришли, Нюра, ну конечно же, все мы и Ольга Михайловна с ребятишками. Ребятишки жались к камину, голодными глазами посматривая то на картошку, то на вазочку с желтым сырым сахарным песком, то на тонкие черные ломтики хлеба. Наконец вскипели самовары и сварилась картошка. Ольга Михайловна принесла керосиновую лампу, на случай если отключат электричество. Так как ребята очень хотели есть, то как сварилась картошка, все сели за стол. Какого-либо спиртного не было. Правда, Ольга Михайловна сказала, что у нее где-то есть бутылка шампанского, осталась в память от доброго мирного времени, но ведь у стола собрались три беременных женщины, и мы решили сохранить бутылку до дня Победы. Но как бы то ни было, за чаем, хоть и без шампанского, мы произнесли тост за победу русского оружия.

После чая Ольга Михайловна отправила сыновей наверх учить уроки. Женька же уверяла, что у нее уроки сделаны и не хотела уходить, потому что начиналась самая интересная часть нашего вечера — ворожба.

— Товарищи женщины! — обратилась ко всем Любовь Израилевна. — Кто из вас венчан в церкви? Я-то хоть сама и проверчена, да не обвенчана!

— Я, — несмело ответила Нюра.

— Хорошо! Кольцо обручальное есть?

— Есть!

— Давайте золы и чистый стакан с водой, да чайное блюдце, будем ворожить.

Живо принесли на блюдце золы.

— Нюра, бросай в стакан кольцо! С тебя и начнем. Загадывай…

— Про мужа?

— Ясно, про кого же еще? Когда в обручальное кольцо смотрят, гадают только о мужьях.

Любовь Израилевна внимательно посмотрела:

— Вижу! Жив-здоров! Вы скоро увидитесь. Смотри сама, вот он, ну прямо как на фотографии.

Нюра смотрела-смотрела:

— Вроде вижу, вроде нет! Какое-то пятно, если уж очень долго смотреть и думать, то может и…

— Да ну, что ты смотришь же, ясно видно! Он у тебя блондин? Я же говорю, скоро увидитесь.

Потом ворожила Люба про Михаила Власовича. Любовь Израилевна перетряхнула золу, долго и внимательно смотрела и спросила:

— А он вам пишет?

Люба сказала все как есть.

— Ворожба — это предрассудки, и я не знаю. Я ничего не вижу. Все что-то неясно неопределенно. Ждите, надейтесь, ведь на войне всякое бывает. Может, он теперь в таком месте находится, что и писать-то нельзя.

Потом еще много и долго ворожили кто как мог и умел: на картах, на руке, выливали в воду растопленный воск, жгли на подносе бумагу и смотрели на тень. Даже мне наворожили в новом 1942 году кавалера. Надо же было что-то каждой болтать, хоть немного забыться, и болтали кто во что горазд. Так не заметили, как 12 часов подошло.

Стали слушать радио.

Репродуктор долго шипел, кряхтел, и наконец послышались слова: «Дорогие товарищи! Граждане и гражданки Советского Союза! Бойцы, командиры и политработники! По поручению Советского правительства и Центрального комитета поздравляю Вас с Новым годом и желаю всем советским народам в новом 1942 году разбить без остатка наших смертельных врагов — немецких захватчиков! С Новым годом, товарищи!»

Утром на работе все поздравляли друг друга с Новым годом. Прием был небольшой. Мы — санитарки — сделали уже основную работу и сидели, готовили шпатели.

— Вот бы пробраться туда да Гитлера убить! И войне конец бы был, — сказала Ленка

— О! Если бы в одном Гитлере дело! — покачала головой детский врач Юдифь Львовна.

— А вот говорят, если проклинать человека долго, то он умрет лютой смертью. Я еще это от бабушки слышала, — сказала Ленка. — Бывает ли такое? Ведь Гитлера теперь весь мир проклинает. Не правда ли?

— Может быть, и бывает! — рассеянно сказала Юдифь Львовна, — все равно придет время, и он получит свое. Придет возмездие и Гитлеру, и всем его приспешникам.


После Нового года к нам в консультацию пришел из военкомата рассыльный:

— Кто у вас медсестры Буланова, Пахомова и Устинова? — строго спросил он. — Получите повестки.

Устиновой и Пахомовой не было, они работали патронажными сестрами и ходили по адресам, только Буланова находилась в инфекционном отделении.

— Елена, тут к тебе! — позвала сестра. — Повестка в военкомат, завтра к 8 утра.

— Ну вот! А я что говорила? Без меня все равно победы не будет! Так и знайте!

Через два дня мы провожали наших девчат на фронт, Елена не унывала, а может, делала вид.

— Ну, девки, прощайте! Не забывайте нас! А уж я постараюсь — или грудь в орденах, или голова в кустах. И непременно с победой! Только ждите!


Вечером 5 января я отвела свою сестру Любу в роддом. Рано утром чуть свет побежала проведать, мне сообщили, что она в три часа ночи родила сына. На восьмой день Любу выписали. Я их встретила, и мы понесли домой Николая, так Люба назвала новорожденного сына.

Дома у нас было уже все готово заранее, у печки поставлена кроватка.

Так появился у нас новый жилец, который выставлял свои требования на первое место, добивался пронзительным ревом, не давая нам покоя ни днем ни ночью. Может, ему было холодно, а может, новорожденному передавалось настроение матери. Люба и сама удивлялась, что этот ребенок беспокойнее и намного крикливее тех, старших. Печь мы, хотя торфом, но топили, больше было золы, чем тепла. Но все же не на улице. Мне не раз приходилось ехать на торфяник, долбить ломом смерзшиеся пласты.


Человек может привыкнуть ко многому. Вот, допустим, мирное время. Человек сыт, тепло одет, и все у него есть, но он все равно чем-то не доволен. Началась война, нагрузка увеличилась, работа не по силам, холод, голод, но человеческий организм мобилизуется, приспосабливается и может сделать порой невозможное. Человеческие возможности поистине неисчерпаемы. Каждый человек не знает, на что он способен в трудный момент, разные люди — разные характеры…


* * *

Литературно-художественное издание

Составители: А.В. Камянчук, В.К. Вепрев,

Ответственный за выпуск: А.В. Камянчук

Художественный редактор: А.В. Камянчук

Художник: Т.А. Богаевская

Технический редактор: М.В. Камянчук

Корректор Г.В. Бирюкова

Подписано в печать с готовых диапозитивов 21.02.15 Формат 84х108 1/32. Печать офсетная. Тираж 1 000 экз.

Заказ № 2356

ООО «Издательский дом «Печатный вал» 623851, Свердловская обл., г. Ирбит, ул. Горького, 2 «Д», тел. (34355) 3-87-38, 3-80-69


Оглавление

  • Детство, опалённое войной
  •   Предисловие
  •   Часть I УРАЛЬСКИЕ ПОДРАНКИ Воспоминания. Размышления. Боль
  •     Украденное детство Из воспоминаний Людмилы Федоровны Князевой
  •     Жизнь во имя жизни Воспоминания Светланы Афанасьевны Деминой
  •     Уральская закалка Из воспоминаний Анны Вениаминовны Аксеновой (Бабайловой)
  •     Мы выжили, несмотря на войну Воспоминания Людмилы Ивановны Лапиной
  •     Если б не было войны… Воспоминания Людмилы Павловны Тетюцких
  •     Уныния не было, в душе задор Рассказ в эпизодах Валентины Алексеевны Демаковой
  •     Старший брат заменил отца
  •     Рано повзрослели Из воспоминаний Ады Ивановны Какшиной (Бородиной)
  •     Исповедь об отце Нины Александровны Чекиной
  •     Финская лишила детства Рассказ Нины Федоровны Жилиной
  •     Песня строить и жить помогала… Вспоминает Наталья Ивановна Брюханова
  •     Мы живем надеждой Из воспоминаний Валентины Степановны Дубских
  •     Телеграфистка Нина Из воспоминаний Нины Яковлевны Самойлик
  •   Часть II. О ДЕТСТВО, ТЫ ДОСЫТА ГОРЯ ХЛЕБНУЛО Из материалов Галины Мосуновой, в разные годы опубликованных в газетах
  •     Коммунист — настоящий, патриот — тоже настоящий…
  •     Отчий дом
  •     Просто жизнь
  •     Хлеба горбушку — и ту пополам…
  •     До тринадцати не хватало несколько месяцев
  •     Сестры
  •     Братья
  •     Над упорным ребенком сжалясь…
  •     Наследники
  •     Память у каждого своя…
  •     Я не хочу судьбу иную…
  •     И был общий день рождения…
  •   Часть III. НАЧАЛО ВОЙНЫ Отрывок из художественно-исторического романа «Юность» Марии Панфиловны Сосновских
  •   * * *