КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 468630 томов
Объем библиотеки - 683 Гб.
Всего авторов - 219046
Пользователей - 101699

Впечатления

чтун про Васильев: Петля судеб. Том 1 (ЛитРПГ)

Дай бог здоровья Андрею Александровичу; и чтобы Муза рядом на долгие годы!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Шаман: Эвакуатор 2 (Постапокалипсис)

Огрызок, автор еще не дописал 2 книгу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Кощиенко: Айдол-ян - 4. Смерть айдола (Юмор: прочее)

Спасибо тебе, добрая девочка Марта за оперативную выкладку свежего текста. И автору спасибо.
Еще бы кто-нибудь из умеющих страничку автора привел бы в порядок.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Жарова: Соблазнение по сценарию (Фэнтези: прочее)

Отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Касперски: Техника отладки приложений без исходных кодов (Статья о SoftICE) (Статьи и рефераты)

Неправда - тихо подойдешь
Па-а-просишь сторублевку,
Причем тут нож, причем грабеж -
Меняй формулировку!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Алекс46 про Фомичев: За гранью восприятия (Боевая фантастика)

Посредственно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Альма (fb2)

- Альма (а.с. Крымская кампания (1854-1856 гг.) Восточной войны (1853-1856 гг.) -2) 8.62 Мб, 505с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Сергей Викторович Ченнык

Настройки текста:



Сергей Ченнык АЛЬМА КРЫМСКАЯ КАМПАНИЯ (1854-1856 гг.) ВОСТОЧНОЙ ВОЙНЫ (1853-1856 гг.) Военно-исторический очерк

ПОКА ЕЩЕ НЕ ЗАГОВОРИЛИ ПУШКИ…

«Война — не место для поцелуев».

Князь П.И. Багратион
(Л.Н. Толстой «Война и мир»)

Итак, уважаемый читатель, в предыдущей части мы оставили русские войска и дивизии союзников разделенными несколькими километрами пространства и крымской ночью. Оставалось пару часов до начала страшного действа, предназначенного неумолимой судьбой стать последним для сотен русских, английских, французских и турецких солдат. Из уносимого свежим морским бризом утреннего тумана постепенно выступало слово, которое вскоре войдет в анналы мировой военной истории для кого-то как символ неожиданной победы, а для кого-то — не менее неожиданного поражения — «АЛЬМА».

Эта до селе безвестная скромная речушка за один день своего существования притянула к себе внимание стольких исследователей, что ей могут позавидовать бурные водоразделы.

Итак: утро и вечер. А вот что между ними? Победа? Тогда почему русские войска уходят с поля боя в основном в беспорядке и в основном без всякой организации?

Значит, поражение? Но ведь ни на следующий, ни даже еще через несколько дней не взят Севастополь. А еще через несколько дней русская армия вновь угрожает союзникам и тем приходится с этим считаться.

Кажется, мы пришли к самому интересному — сражению. Поверьте, пока мы дойдем до конца Крымской кампании, у нас таких возможностей будет еще много. Чего-чего, а стрельбы мы еще наслушаемся вдоволь и дефицит эмоций нам не грозит.

Окунемся в реальность. У нас есть стройные боевые порядки до умопомрачения начищенных в надраенной амуниции бодрых императорских солдат ранним утром 20 сентября 1854 г. и уходящие, разбегающиеся, бредущие в расстройстве к Севастополю, Симферополю, Бахчисараю, куда глаза глядят солдаты российской армии вечером того же дня, того же месяца, того же года. И в этом суть голой правды, в которой иногда бывает так трудно и так стыдно признаться. Ну что ж, тогда — долой стыд!

Потому мы никаких советов Меншикову (а также Раглану и Сент-Арно) давать не будем. Принципиально. Что сделал, то сделал, об этом мы и попытаемся его спросить, пусть даже через полтора столетия. Тем более, что наше дело понять, как всё случилось и к чему привело.

Ну и самое главное. О сражениях и без меня много пишут, писали и писать будут. И правильно: войны требуют детального изучения хотя бы для того, чтобы их никогда не было. Убийство себе подобных — есть дело очень мерзкое и Богу не угодное. Ни под каким соусом. Только с такой позиции возможен подход к изучению военной истории, иначе всё превращается в красивую сказку. Это я теперь к тому, что большинство обывателей сформировало мнение о сражениях Крымской войны по итогам посещения Севастопольской панорамы. Франц Рубо[1] — великий художник, но если бы он попытался изобразить войну как она есть, получилось бы как у Генри Клиффорда[2] — грязно, кроваво и никакой высокой патетики. Разница в том, что от работы Рубо пахнет порохом и славой, а от рисунков Клиффорда — разлагающимся мясом. Поэтому в Панораму на экскурсии выстраиваются очереди, а английский художник у нас не публиковался ни разу.

Хочется верить, что грязная и вонючая правда войны, то есть такой ее вид, который соответствует правде, будет правильно понят читателем. Позиция автора состоит в непримиримой борьбе с устоявшимися «патриотическими легендами», которые, по образному выражению выдающегося российского военного ученого Н. Головина[3], «отклоняют военную историю от истины». Прошедший сражения Первой мировой и Гражданской войн, он предупреждал исследователей, что «от сокрытия части правды всего несколько шагов до созидания неправды. В военной истории это выражается в склонности к легендам. Если современная общеисторическая наука без колебания откидывает таковые, хотя бы и в высшей степени благородные и патриотические, то военная история еще не доросла до этого».{1}

Часто исследователи Крымской войны, как ее современники, так нынешние, рисуют всевозможные умопомрачительные лубочные сцены, создавая мнение, что война — это не так уж и плохо, даже местами красиво, придавая массовому кровопусканию какие-то умилительно-возвышенные черты или просто «причесывая» факты. Они ошибаются. Войны разрушают страны, города, судьбы и человеческие души.

Наверное, и сейчас нам нужно посмотреть на Альминское сражение не как на эпическое событие, раскрашенное стараниями государственных мужей в самые яркие краски, а как на одно из трагических событий отечественной истории. Буду рад, если получится хоть немного выйти за рамки статистики, передать чувства, эмоции и мысли его участников, прикоснуться к их жизни.

Надеюсь, это будет интересно читателю…

МЕСТО АЛЬМИНСКОГО СРАЖЕНИЯ В ИСТОРИИ ВОЙН И ВОЕННОГО ИСКУССТВА

«Война прежде всего искусство простое, и все дело заключается в выполнении».

Генералиссимус А. В. Суворов

Если Восточная война — явление в мировой военной истории глобальное, а ее Крымская кампания — основной театр военных действий, то Альминское сражение — лишь частный эпизод. В военном искусстве оно не есть нечто революционное, рубежное, пограничное. Нам придется немало потрудиться, чтобы отыскать на берегах Альмы новации, тем или иным образом оказавшие существенное влияние на ход развития военной науки. Но как бы ни хотелось, не станем придумывать что-либо невероятное, лишь бы убедить читателя в этом.

Итак, с чего начнем? Исходный тезис, применительный к событиям сентября 1854 г., чрезвычайно прост: Альминское сражение — первое масштабное в длительной череде вооруженных столкновений Крымской кампании Восточной войны, предопределившее начало многомесячного противостояния под стенами Севастополя. При всей его относительной кратковременности это настоящее сплетение проблем для изучающего вопросы истории военного искусства.

Если уж быть окончательно объективным, то убивать и калечить друг друга противоборствующие стороны с успехом начали еще до 20 сентября. Мы помним, что первые выстрелы раздались и первая кровь пролилась сразу после высадки союзников в Крыму. Тогда они носили в большей степени случайный характер, ибо не было ни организованного сопротивления, ни, с другой стороны, сколько-нибудь серьезных наступательных действий.

Пороховой дым стал гуще, а потеки крови слились в ручейки при Булганаке 19 сентября. Уже душераздирающе противно заскрипели пилы хирургов и первые ампутированные конечности «украсили» крымские степи. Но и это было лишь начало. Ровно через сутки орудийные залпы «…слились в один протяжный вой», а кровопускание пошло потоком массовым, хотя и неприятным.

Правда, после Альмы война стала для всех делом привычным, почти рутинным и обилию ее жертв уже никто не удивлялся. В принципе, это свойственно каждой новой войне. Ничего хорошего они человечеству не принесли и не принесут, но вот в развитие технологии убийства себе подобных вклад их велик. Восточная война — не исключение. После Альминского и последовавших за ним полевых сражений Крымской кампании (прежде всего Инкермана и Черной речки) начался процесс радикального изменения поля боя, завершившийся к концу XIX столетия.

Альма, будучи событием для военной науки, собственно, малозначительным, ознаменовала появление на горизонте новой эпохи, начало которой положила Крымская война. В сражении вступили в единоборство не просто армии противников, в нем сошлись разные военные школы, разные мнения и взгляды на военное искусство.

Это противостояние четырех армий, одинаково находившихся на военно-техническом переломе, но на его различных уровнях, отличных по комплектации, организации, уровню грамотности, обучению, воспитанию, психологии и оснащенности. Как минимум одна (французская) выходила на этап полного изменения своей тактической доктрины и как минимум две (русская и английская) продолжали использовать устаревшие принципы. Разница, ставшая решающей, между ними была в том, что британцы уже начали подгонять их под использование нового, более совершенного стрелкового оружия.

То, что я не упоминаю турок, отнюдь не признак неуважения к ним, усиленно навязываемого современной, особенно британской и российской официальной военной историей. Турецкая военная школа к началу 1854 г. стояла на ступени выбора собственной модели, многими компонентами переплетаясь и с английской, и с французской.

Что касается России, то здесь мы наблюдаем характерное для середины XIX в. торможение инерции «славных александровских побед», успокоение, упоение собственным величием, сведение военного искусства лишь к заботе о внешней, парадной, стороне дела. Столь неразумная практика не могла не привести к результатам плачевным: оказавшись разгромленными на Альме, царские генералы больше не смогли взять управление ситуацией в свои руки и терпели по ходу кампании одно поражение за другим. Ни в одном из сражений в Крыму русская армия не смогла выполнить поставленные задачи. Ни одно сражение мы даже близко не можем отнести к победам.

Анализируя войну, интересно наблюдать, как многие ее историки, связанные устоявшимися догмами «нерушимости силы духа русской армии всех времен», пытаются придумать оправдание поражению в Крымской кампании. Что только ни сочинялось!!! Даже придумывались варианты обращения грандиозного военного поражения в «почти чуть-чуть победу». Я понимаю, что любое поражение для национальной военной памяти обидно. Чтобы сгладить его горечь, придумываются подвиги. А с ними уже как будто легче становится.

Давайте я попробую всех уважаемых «победоискателей» успокоить. Военная история, как и любая наука, имеет своих пользователей. И если мы говорим о происходившем именно на полях сражений, то таковыми являются военные, как тогдашние, так и нынешние и лица, с войной прямо или косвенно связанные. О тогдашних мы еще поговорим, а вот нынешние, кажется, после череды трудных локальных конфликтов, в которых сотни раз повторялись ошибки, характерные в том числе и для Крымской кампании,[4] совершенно правильно подобрали ее характеристику. А так как военные — это для нас «истина в последней инстанции», ибо им приходится своими жизнями проверять правильность выводов историков военного искусства, то давайте попробуем остыть, унять эмоции, умерить амбиции и принять их точку зрения. А она такова:

«После победы над Наполеоном для русской армии начался мрачный сорокалетний период «балетных экзерциций» и карательных походов, доведший ее до позора Крымской войны. Ведь целью беспощадной муштры было не столько придание красивости воинским церемониям и обрядам, сколько «оболванивание» солдат и офицеров, превращение их в лишенные мыслей и чувств марширующие механизмы, бездумно выполняющие любые команды.

Жизненная энергия войск тратилась на глубокомысленное изучение петлиц, лацканов, хлястиков, ремешков, штиблетных пуговичек, а главное — на освоение знаменитого шага «в три темпа». Пехотный устав 1816 года весь занят «танцмейстерской наукой» и ружейными приемами. Об атаке в нем не говорится ни слова! Кавалерийский устав 1818 года отводит атаке одну главу — самую короткую. Артиллерийские уставы также были замусорены показной мишурой — кадрильными «па» номеров, от- считыванием тактов, жонглированием банниками и т. п.

Высшим достижением военного искусства николаевской эпохи был так называемый волнистый шаг, который, очевидно, должен был приводить врагов в трепет. Это был путь деградации великолепной, закаленной в сражениях армии, что и не замедлило проявиться во время Крымской войны.

Застывший и равняющий носки под градом пуль и снарядов сомкнутый строй, не причиняющий противнику вреда батальный (частый, непрерывный) огонь, безрезультатно атакующие в ногу с соблюдением равнения на середину и потерей половины состава колонны — вот результат возведения в абсолют шагистики».{2}

Всё это привело к тому, что армия России из слаженного боевого организма превратилась в деградирующую государственную обузу И только там, куда не доставал указующий перст столицы, где балом правили пули и штыки, она сохраняла наследие своего духа:

«В это же время на фоне геройского неумения воевать в Крыму и на Дунае ярким блеском сверкали победы постоянно воевавшей Кавказской армии, не имевшей времени для занятий строевыми глупостями».{3}

Вот это и есть то ключевое словосочетание, которое блестяще характеризует кампанию в Крыму — геройское неумение воевать. Давайте запомним эти слова, по-моему, еще никто не сказал о событиях 1854-1856 гг. в Крыму более точно.

Если вы думаете, что всласть попинав николаевскую армию, я начну петь хвалу союзникам, то очень заблуждаетесь. Они были столь «гениальны», что не сумели в пол- ной мере воспользоваться плодами неожиданно свалившейся на них победы. Хотя в дальнейшем французы и англичане умудрялись побеждать, победы им давались такой ценой, что последующее «зализывание ран» становилось процессом длинным и весьма депрессивно-болезненным.

Кроме того, упорство русских, помноженное на их непредсказуемость, вынуждало быть не слишком самоуверенными в легкости получения результата. Часто весы судьбы в сражении на Альме (и вообще кампании) колебались в ту или иную сторону, и лишь роковые ошибки меншиковских командиров не давали развернуть ситуацию в свою пользу.

Хотя вот что интересно. Сменялись эпохи, а все обидчики России сталкивались с одной и той же проблемой, решить которую не удавалось никому: одержав победу в первых сражениях, в последующих вместо торжества над окончательно разгромленным противником они сталкивались с легендарным разъяренным «русским медведем», крушившим всё и вся на своем пути, не считавшим собственных ран и не слишком озабоченным сентиментальной грустью как по своей пролитой крови, так и по пролитой крови противников. Кампания в Крыму — не исключение.

Вернемся к Альминскому сражению. Для союзников это первое, несмотря на победу, не совсем удавшееся, во многом экспромтное апробирование совершенно новых способов ведения боевых действий в условиях начавшегося глобального перевооружения и материально-технического переоснащения войск.

Консервативные англичане с трудом открывали дорогу новому, особенно если это касалось тех областей, в которых они привыкли считать себя «законодателями моды». Разгромив Наполеона при помощи сравнительно надежных кремнёвых «Браун Бесс»,[5] они долго противились переоснащению армии на ударные Р.51 под французскую пулю Минье,[6] потом, с еще большим упорством, на нарезные Р.53 (эту тему мы затрагивали в первой части и еще не один раз коснемся подробно). Только много позже пришло понимание, что значительно превосходившее аналогичные образцы противника по качеству стрелковое оружие не может быть эффективным при отсутствии столь же новой тактики.

Для англичан не подлежит сомнению их выдающийся вклад в победу союзников.{4} При этом за основной критерий оценки они берут свои большие потери, превосходящие потери французов и турок (последних, кстати, вообще никто не считает). В итоге любые британские воспоминания — или гимн их главнокомандующему и его военному гению, или описание массового героизма британской пехоты. Утверждаю: и то, и другое — неправда. Хотя, напоминаю, английская военная история до сих пор не смогла провести хотя бы одно, но качественное исследование не только Альминского сражения, но и Крымской войны. Все их военные исследователи ограничиваются констатацией происходившего, невероятно увлекаясь частными деталями. Ну что ж, сделаем это за них.

У французов всё проще. Для них Альма — подтверждение правильности принятой ими в Африканской кампании тактики малых подразделений, прокладывающих путь «большим батальонам», которые добывали окончательную победу.

Интерес к военному искусству Альминского сражения и Крымской войны проявляли не только обобщавшие свой положительный или не очень опыт участники. Для военных историков США Крымская кампания интересна прежде всего как составляющая военной (стратегической, тактической, технической) основы наиболее интересной для них собственной войны — Гражданской (1861-1865 гг.).

Альминское сражение, как и любое оборонительное, было вынужденной мерой русского командования, понимавшего уязвимость Севастопольской крепости с суши и компенсировавшего слабость крепостной обороны естественной силой выбранной позиции.

АНАТОМИЯ ПОЛЯ БОЯ

«Выбор позиции представляет собою дело огромной важности как с точки зрения действия огня батареи по противнику, так и действия по ней огня противника. Расставить свои пушки так, чтобы их действие было возможно более ощутительно для противника, — такова первая важная задача; второй задачей является безопасность от огня противника»

Ф. Энгельс

По своим свойствам местность, выбранная князем Меншиковым для сражения, будучи естественным природным рубежом, представляла почти идеальные условия для организации обороны. Тем более, что за ней имелось еще несколько аналогичных мест, удобных для оборудования оборонительных позиций. Недаром одно из первых упоминаний об Альминской позиции сделано Императором Николай I в преддверии высадки союзников в Крыму в приватном разговоре со своим флигель-адъютантом

В. И. Денном, ставшим впоследствии его глазами и ушами в Крымской армии: «По газетам судя, они должны высадиться в Крыму. Там князь Меншиков предполагает встретить неприятеля, как он доносит, на Альме, если неприятель высадится севернее, в случае же неудачи у него останутся две позиции — на Каче и Бельбеке».{5}


ЧТО ТАКОЕ РЕКА АЛЬМА?

Итак, из уст Государя впервые прозвучало название реки Альма и, судя по интонации, ей суждено было стать естественным природным препятствием, на котором должны были рухнуть планы союзного командования. История определила заштатной реке роль водного потока, берега которого стали водоразделом, определившим дальнейшую судьбу кампании.

Остановимся подробнее на ее описании, чтобы читатель мог явно представить себе поток, которому суждено было осенью 1854 г. стать рубежом между жизнью и смертью.

Альма является рекой лишь по крымским меркам. В настоящее время вообще больше похожа на ручей. Она относится к группе рек, берущих начало на северо-западных склонах главной гряды Крымских гор. Первые упоминания об Альме встречаются в «Книге Большому Чертежу», составленной в 1627 г. в Разрядном приказе. В ней описываются реки и дороги Московского государства, в том числе и дорога, ведущая в Крымскую Орду. Об Альме упоминает один из первых исследователей Крыма П. С. Паллас[7] в научном труде «Краткое физическое и топографическое описание Таврической области» (1795 г.). В 1837 г. академик П. И. Кеппен[8] составил «Указатель к карте южного Крыма», указав в нем реки, горные перевалы…

Для Крыма Альма — довольно протяжённая река. Низовья топкие, берега поросли тростником, камышом и другими болотными растениями. Уклон к морю приближается к нулевому. Морская вода заходит в реку, застаивается и делает ее воду горько-соленой. Впадает Альма в Каламитский залив почти под самым мысом Керменчик. При впадении в море морской прибой образует песчаную банку, которая в засушливое время года является фильтрующей преградой. Морской берег сложен рыхлыми желто- и красно-бурыми континентальными глинами с прослоями песчаников и конгломератов, активно подмывается волноприбойной деятельностью моря.{6} Касаемо гидрографии Черного моря, Альма — «…небольшая речка, впадающая в SO-й угол[9] Каламитского залива. Устье ее узнаётся по тупому красному мысу (левому), выдающемуся на запад от материка, и по зелени садов, разведённых по берегам реки».{7}

У места впадения Альмы в Черное море ее южный берег резко поднимался вверх, образуя труднопроходимые склоны высотой до 120 метров. Имелись труднодоступные подъемы, тянувшиеся по дну узких и длинных оврагов.{8} В дальнейшем к востоку местность понижалась и становилась холмистой. Скаты высот южного берега спускались к реке, образуя местами обширные площадки в виде покатых террас.{9} В этом месте дно реки было мелким и, по воспоминаниям французов, они переходили ее, едва замочив ноги до колен, но заиленность создавала проблемы для перевозки артиллерии.

Князь Меншиков, выбирая позицию для возможного отпора союзным войскам, не случайно обратил внимание на естественные водные преграды — реки Булганак, Альму, Качу и Бельбек, последовательно перекрывавшие дорогу не Севастополь, о чём сообщал князю Долгорукову 22 июня 1854 г.{10}

На рубеже Альмы начинался резкий переход от преимущественно равнинной местности Крымского полуострова к холмистой, «утёсистой»,{11} тянувшейся до самого Севастополя, давая возможность в случае отхода с позиций последовательно организовывать оборону на новых рубежах, изматывая противника, отрывая его от базы снабжения в Евпатории за счет удлинения коммуникаций и в конечном итоге выигрывая время, необходимое для укрепления города.

Сама Альма не могла быть серьезным препятствием («не глубока и не широка»){12}, несмотря на быстрое течение и несколько глубоких участков с неровным илистым дном. Имелось большое число бродов, некоторые из них регулярно использовались местным населением.

Место впадения реки Альмы в Черное море. Хорошо видны высоты и тропы, по которым поднималась на плато 2-я дивизия генерала Боске. Фото из альбома полковника В. Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.). 

Южный берег Альмы почти во всех местах крут и высок (в некоторых случаях до 10-12 метров), покрыт зарослями, «…местность очень выгодная для стрелков»,{13} чем они не преминули воспользоваться. Герен оценил подступы к реке как затруднительные для прохода атакующих.{14}

Северный берег, по которому предстояло наступать союзникам, наоборот, был покат и представлял открытую, далеко просматриваемую равнину.{15}

Считается, что единственный мост находился возле деревни Бурлюк. Это было прочное деревянное сооружение на дороге из Евпатории в Севастополь. Но внимательное изучение всех воспоминаний участников сражения позволяет утверждать, что их было больше. Один упоминает В. Бейтнер, и он, вероятно, находился у деревни Тарханлар. Еще один, возможно, имелся у Альматамака. Но влияние на сражение мог оказать только мост у Бурлюка, остальные если и были, то по своей конструкции маловероятно, что способны были выдержать вес орудийных упряжек с зарядными ящиками, и только по этой причине никем из военных историков в расчет не принимались.


МЕСТНОСТЬ

На прилегающей к Альме местности отчетливо доминировала значительно удаленная от моря Курганная высота. Она находилась за пересекавшей центр русской позиции Евпаторийской дорогой и восточнее представляя возвышенность «продолговатой и неправильной формы» с примыкавшим к ней северо-восточнее холмом, за которым проходили две дороги, идущие от трактира Тарханлар к реке Каче.{16}

Ближе к побережью шел ряд разновысоких возвышенностей, на одной из которых располагалось каменное здание недостроенного маяка. Позиция на Альме — почти идеальное место для расположения артиллерийских батарей, так как по тактическим требованиям к орудийным позициям, хорошей считалась та, «…впереди которой местность открыта и слегка наклоняется в сторону неприятеля…».{17} Обратные склоны Альминских высот позволяли разместить вне зоны видимости и огня достаточное количество резервов.

На обширном плато находилось несколько сооружений, из которых наиболее значительным было недостроенное здание (башня) для устройства станции оптического телеграфа разработки Ж. Шато. Эта конструкция была достаточно распространена в России. К началу кампании строительство не было завершено. Судя по обрывочным его описаниям, оно имело стены, крышу, наблюдательную площадку, но само оборудование не было установлено. Чаще всего говорят, что внешний вид здания не был известен. Если же внимательно читать воспоминания участников Альминского сражения, то мы можем найти и некоторое описание. И в данном случае речь идет не только о громадном телескопе, установленном на наблюдательной площадке. Например, командир французского 2-го полка зуавов говорит, что это была восьмиугольная башня.{18} По всей видимости, конструкция была типовой, и изображений подобных множество.

Что касается точного расположения здания телеграфной станции, то обычно говорят, что оно точно не известно. Вероятно, что послевоенная разруха разрушила то, что оставила война и все материалы вернувшиеся местные жители растащили для восстановления близлежащих сел. По схеме, выполненной известным историком радиотехники П.А. Луневым, можно понять, что здание должно было находиться в зрительной связи с двумя соседними. На севере — в Евпатории, на юге — у Константиновской батареи на Северной стороне Севастополя.{19}

Таким образом, здание должно было быть на открытой возвышенной местности, хорошо видимой с различных пунктов.

Восточнее телеграфа начиналось обширное дефиле, по которому шла Севастопольская дорога, плавным подъемом переходившее в западные скаты Курганной высоты.

От возвышенностей перейдем к населенным пунктам. Их было несколько, почти все располагались вдоль северного берега Альмы. С запада на восток по реке находились три деревни: Альматамак (1700-2000 метров от морского берега), Бурлюк (около 4000 метров от берега) и Тарханлар (7500-8000 метров от берега), окруженные густыми садами, в том числе труднопроходимыми для пехоты виноградниками, занимавшими 300-400-метровую полосу по северному берегу реки с некоторым количеством каменных и плетеных изгородей. От западной окраины Бурлюка до восточной окраины Альматамака было примерно 1/2 мили.{20} Дороги проходили через Альматамак, Бурлюк и Тарханлар.

Проходившие через Альматамак вели на высоты южного берега, где опять уходили по разным направлениям. Одна шла на Качу и далее на Севастополь, другие — к татарским деревням Улук-кульской долины.

Через Бурлюк проходила наиболее значительная из них, которая вела из Евпатории на Севастополь. Дорога в Тарханларе вела от села к Курганной высоте, выходя затем по ее скатам к Евпаторийской дороге.

И здесь сама местность была едва ли не идеальной для расположения стрелков, что тоже было отмечено неприятелем. Капитан английской королевской артиллерии Артур Ванделир:

«Деревья и виноградники имелись в большом количестве, позволяя как укрывать стрелков неприятеля, так и препятствовать нашему продвижению».

Между Альматамаком и Бурлюком находился комплекс построек, который в своих описаниях союзники обычно именуют «Белая ферма», несколько далее в стороне Тарханлара также располагались постройки и здание гостиницы (или трактира). Самым большим строением было имение Марии Павловны Анастасьевой — крепкое сооружение из камня.{21} Еще три деревни — Хаджи-Булат, Улуккул-Аклес и Улуккул-Улук оказались в тылу русской позиции. Все они были покинуты населением и многократно подвергались разграблению войсками. Солдаты, не сильно страдая муками совести, выносили всё, что могло пригодиться на биваке: деревянные конструкции, остатки утвари для костров, ковры и постельные принадлежности для подстилок. Богатые сады в достатке пополняли скудный солдатский рацион свежими фруктами и виноградом.{22}

Сами по себе татарские деревни служили прекрасными инженерными заграждениями и без того сильной позиции. Их типичные узкие улочки затрудняли продвижение артиллерии и кавалерии, а многочисленные вырытые в земле хранилища, используемые местным населением для сбережения зерна, превращались в коварные ловушки для пехотинцев.{23} Строительный материал, из которого выполнялось большинство построек, типичен для Крыма того времени — саман.

 Типичная башня оптического телеграфа первой половины XIX в. Здание телеграфа на Альме было восьмиугольной формы. 

Это мятая глина с соломой. Как показали исследования, материал обладает хорошими теплоизоляционными и гигиеническими свойствами. Саман является наиболее древним строительным материалом, насчитывающим тысячелетия своего применения. Эти здания более долговечны, чем деревянные, и не уступают каменным. Ценные качества глинобитных домов — это их долговечность и огнестойкость (глинобитные стены плохо горят).

В южной части России преобладало жилье, которое в современной технической типологии именуется «саманно-камшитовым», представлявшим собою глинобитные дома с камышовыми или плоскими саманными крышами. Чтобы представить Бурлюк того времени, можно привести описание Алупки 1833 г. художником Н.Г. Чернецовым: «Небольшая деревушка, состоящая из маленьких татарских домиков с плоскими глинобитными крышами».{24} Можно посмотреть на фотографии из альбома полковника Клембовского. На одной из них изображение деревни Альматамак. Думаю, она «однотипна» с Бурлюком. На ней действительно типичные для Южной России сооружения из самана с соломенными крышами.

Причем подобные сооружения использовались различными социальными прослойками населения. Отличались они лишь размерами, внутренним и внешним убранством. К примеру, более состоятельные владельцы мазанок имели деревянные полы, а не земляные.

Чтобы поджечь такой поселок, просто поднести факел к стене было мало. Пожар нужно было тщательно готовить. А вся прелесть преимущественно глинобитного Бурлюка была, как ни парадоксально, в его огнеустойчивости.

Меншикову не нужен был костер, ему нужен был дым в сочетании с ветром, дующим в правильном направлении, то есть не препятствие, а заграждение.

И сделать это не представляло большого труда. Нужно было лишь создать внутри постройки начальную высокую температуру. После этого даже когда горючий наполнитель (солома, дерево, остатки утвари и др.) прогорит, прессованная солома будет очень хорошо и, самое главное, дымно тлеть. Причем если она будет обмазана глиной, то это не остановить.

В подтверждение сказанного позволю привести воспоминания участника сражения французского полковника Герена. Когда он со своими саперами только двигался к Альме, то обратил внимание на густые и беспрестанно увеличивавшиеся клубы дыма от пожара татарских селений. Что касается глинобитных домов, то действительно, они стояли черными от дыма, но не разрушенными.{25}

Кроме открытого левого фланга, проблемой была находившаяся в тылу позиции так называемая Лукульская (Улккульская) балка, «…устье которой допускает производство небольшого десанта».{26} Для ее прикрытия требовалось держать там пехотное подразделение, хотя бы имитируя защищённость тыла.

Надеюсь, у читателя уже сложилось впечатление о местности, прилегающей к южному и северному берегам реки Альма. Теперь попытаемся оценить ее как позицию…

РУССКАЯ АРМИЯ ПЕРЕД СРАЖЕНИЕМ: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

«План операционный: в главную квартиру, в корпус, в колонну. Ясное распределение полков. Везде расчет времени. В переписке между начальниками войск следует излагать настоящее дело ясно и кратко, в виде записок, без больших титулов; будущие же предприятия определять вперед на сутки или двое».

Генералиссимус А.В. Суворов.

С момента высадки экспедиционных сил союзников русская армия под командованием Александра Сергеевича Меншикова находилась у Альмы и Качи, куда войска начали прибывать еще с середины августа. Едва союзный флот оказался в видимости из Севастополя, главнокомандующий приказал всем назначенным частям выходить на позиции.

Что ж, настало время поговорить и об этом. Подробнее. Но начнем, традиционно, с мифов…


МИФ ПЕРВЫЙ: О НЕУКРЕПЛЕНИИ ПОЗИЦИИ

Если позиция была столь хороша, тогда откуда взялись все эти разговоры о ее слабости, появившиеся, правда, уже после поражения. А.С. Меншикова всегда критиковали за то, что он, якобы, не подготовил местность для обороны. Правда, делали это в основной массе те, кто позицию сию не защищал. Приведем хотя бы два, наиболее типичных из их числа.

«Альминское сражение особенно замечательно тем, что в течение семи дней, с 1-го по 8-е сентября, к нему не сделано никаких приготовлений, даже настолько, чтобы с занятием позиции какими-нибудь земляными насыпями прикрыть артиллерию и войска».{27}

«Подготовка театра войны в инженерном отношении в 1854 г. была не только плохая, но, можно сказать, ее совсем не было. Достаточно припомнить, что Севастополь находился в беззащитном положении, и твердыня создалась из него только впоследствии благодаря энергии русских войск и населению города. Позиция на Альме, где инженерному элементу должно было отвести почетное место, вовсе не была усилена искусством, если не считать нескольких ничтожных эполементов».{28}

Конечно, критика жесткая, но так уж справедливо это мнение? Давайте и тут попробуем разобраться, тем более, что именно невыполнение инженерных работ оппоненты Меншикова относят едва ли не к основной причине поражения.

Прежде всего хотелось бы обратить внимание читателя на скучное, то есть на учебную литературу по инженерному делу, в которой, как об аксиоме, говорится, что «… выполнение задач фортификации всегда было связано с большими затратами времени, сил и средств».{29} Так было и всегда будет. Мы против этого возражать не станем.

Перед лицом вероятного вторжения противника в Россию перед князем Меншиковым возникли две очевидные проблемы. Безошибочное решение было делом достаточно сложным. Во-первых, до 15 сентября не были ясны истинные намерения союзников, которые могли иметь своей целью как Перекоп и блокирование Крыма, так и Симферополь, что полностью нарушало коммуникации внутри полуострова, парализуя их. То есть не имело смысла оборудовать оборонительный рубеж, не зная точного места высадки неприятеля и главное — его намерений. Тут уж согласимся с авторитетом генералом Э. Тотлебеном в том смысле, что «…если трудно бывает определить пункт неприятельской переправы через реку, то еще труднее определить место, которое выберет неприятель для высадки на морской берег, в большей или меньшей степени доступный для этого почти на всём своем протяжении».{30}

Таким образом, возведя оборонительный рубеж, загоняв до полусмерти личный состав на фортификационных работах, Меншиков мог обнаружить на следующий день неприятеля не перед фронтом своих свеженасыпанных батарей и свежевырытых окопов, а в тылу.

Кроме того, даже в первые дни после высадки неясной оставалась операционная линия[10] союзников. Определили ее, лишь когда батальоны неприятеля с музыкой и развернутыми знаменами двинулись на юг, к Севастополю. Когда же она прояснилась, в ситуацию стал вмешиваться другой не менее существенный фактор — время, которого уже не было, учитывая, что «…быстрота постройки — главное условие, которому должны удовлетворять полевые укрепления».{31}

Во-вторых, главная и, по сути, смешная до банального проблема: чем и какими силами? Чтобы возвести надежные полевые фортификационные сооружения, необходимы как минимум три вещи: шанцевый инструмент, рабочие, которые будут этот инструмент использовать, и время, которое будут иметь эти рабочие для выполнения задачи. Этого всего либо не было вообще, либо хронически недоставало.

Конечно, рабочих вполне могли заменить пехотные солдаты, их было много. Но использовать пехоту в этом деле хотя и можно, но далеко не всегда нужно, ибо нет ничего хуже, чем измотать личный состав на инженерных работах, и в конце концов, «…укрепления не будут кончены, солдаты утомлены… Притом тотчас после тяжелой работы, не отдохнувши, надобно идти в бой».{32}

В русской армии николаевского времени привлечение пехоты к масштабным фортификационным работам считалось недопустимым. Даже после Крымской войны это мнение было преобладающим, продолжая обильно оплачиваться кровью этой самой пехоты. Генералы упорно считали, что лопата есть дело негодное и слишком умное, а поэтому уделом людей пусть и умных, но к военному ремеслу совершенно непригодных.

Считающийся передовым военным теоретиком, генерал М.И. Драгомиров хотя и говорил, что «…искусственное усиление местности должно приобретать тем более большее значение, чем будет более совершенствоваться артиллерийский и ружейный огонь», не рекомендовал армейским командирам увлекаться им.

По его мнению, полевые фортификационные работы являются не иначе как «…хитростями, придуманными жрецами фортификации» и «художественно-фортификационными».{33}

Мобилизовать местное население не представлялось возможным по причине его малочисленности или почти полного отсутствия. Жители, с открытием военных действий почувствовавшие беду, поспешили удалиться в более безопасные места.

Собственные инженерные части, исчисляемые одним 6-м саперным батальоном корпуса (тем более бывшим на Альминской позиции не в полном составе), являли собой не самую большую силу. Но даже если бы князь Меншиков пошел на такой шаг и задействовал на инженерных работах пехоту, то тогда в дело вмешивался бы фактор иного порядка. Не сказать о нем — значит, продолжить бесконечную хулу русского главнокомандующего, обвиняя его в ошибках надуманных и не замечая ошибок очевидных.

Выше мы говорили о том, что нужны люди. Поняли — их нет. Потом шел пункт о шанцевом инструменте. Его в отличие от людей не было совсем. В сентябре 1854 г. едва ли не катастрофически обстояло положение с лопатами, ломами, кирками и прочим, без чего невозможно даже речь вести об укреплении местности и что на войне иногда важнее, чем артиллерия или стрелковое оружие. Это актуально не только для войск, занимавших позиции у Качи и Альмы, но и для гарнизона крепости.

Там его тоже было мало. В августе 1854 г. князю Меншикову, по его требованию, было доложено о наличии инструмента в Севастопольской инженерной команде: имелось 175 кирок (из них годных — 69), лопат железных — 75 (годных — 45), лопат деревянных — 535 (годных — 123), мешков — 1800 (годных — 1082), ломов — 30 (годных — 18). Кроме того, имелся штатный шанцевый инструмент, в том числе 108 топоров, 30 кирок, 203 лопаты, 6 ломов и 15 мотыг. 23 августа Меншиков потребовал увеличить количество инструмента, крайне необходимого для возведения укреплений и усиления обороны города. Из-за нехватки инструмента солдаты для переноски земли использовали собственные шинели.{34}

Портрет князя А.С. Меншикова в мундире Гвардейского экипажа. Франц Крогер (1797–1857). Холст, масло. 1851 г. 

Ситуацию подтверждает генерал Тотлебен, акцентируя неудовлетворительное состояние дел с обеспечением инженерных работ шанцевым инструментом.

«Инженерный запас в Севастополе был самый незначительный. Шанцевый инструмент состоял только при войсках и при 6-м саперном батальоне; в запасах Севастопольской инженерной команды как шанцевого, так и вообще рабочего инструмента находилось только на 200 человек. Когда для усиления работ встретилась надобность в инструменте, то его собирали в городе и окрестных селениях».{35}

Причиной столь критической ситуации было то, что в России всегда было и остается причиной всех проблем: деньги кончились. Мы не знаем, украли их, пропили или потратили, но они кончились. Совсем.

По донесению главного строителя севастопольских укреплений генерал-лейтенанта Павловского на весь 1854 г. инженерный департамент отпустил на покупку и починку инструментов только 150 рублей. Столь незначительная сумма позволяла иметь запас инструмента не более чем на 200 человек рабочих.{36}

Уж на что Тотлебен эмоционально по-немецки сдержан, но в данном случае он подчеркивает бедственность положения: «…при высадке неприятеля… материальные средства инженерного ведомства были совершенно ничтожны».{37}

Даже после Альмы, когда начались массовые фортификационные работы в Севастополе, «…выявилась острая нехватка шанцевого инструмента, в частности, было очень мало железных лопат. Твердый каменистый грунт разбивали кирками, а потом сгребали деревянными лопатами…».{38}

Но внимательный читатель задаст естественный вопрос: ведь мы же говорили о наличии шанцевого инструмента в армейских частях. Да, говорили, и он там был. Но вот сколько и в каком состоянии — это уже другой вопрос. Действительно, в ротах пехотных и егерских полков было некоторое количество шанцевого инструмента, переносившегося солдатами задних шеренг по очереди: 20 топоров, 10 лопат, 5 кирок и 5 мотыг. Но судя по документам, большая его часть так и не достигла Альминского поля, а была оставлена для доставки с обозами с целью облегчения и ускорения марша. Кроме того, состояние шанцевого инструмента в ротах, по воспоминаниям современников, было отвратительным и к использованию с нагрузками военного времени совершенно негодным. Хорошо подогнанные и выкрашенные для смотров кирки и лопаты после нескольких ударов по грунту или ломались, или гнулись, делая их дальнейшее использование невозможным. Бывший русский офицер Ходасевич, конечно, предатель, но давайте и ему слово дадим: «Весь полковой инструмент… содержится на складах, дабы предъявить, когда потребуется, но никак не для использования по назначению; ежегодно его подкрашивают, а в карманах полковника оседает определенная сумма на починку и обновление. Когда же дело доходит до использования, он уже бесполезен. В моей роте солдаты разбили весь инструмент после трех дней работ, вследствие чего мы были обязаны достать другой инструмент, получше».{39}

На всякий случай предателю не поверим. Вдруг врет, мерзавец. Лучше послушаем капитана Углицкого егерского полка Енишерлова.

«Шанцевый инструмент, столь красивый на инспекторских смотрах, оказался тоже мало годным к употреблению: железо было так мягко, что в весьма короткое время острия в инструментах (не выключая кирки и мотыги) тупились и загибались; кроме того, топоры соскакивали с топорищ, дерево ломалось и так далее».{40}

Ситуация с качеством шанцевого имущества так и не была решена до самого конца Крымской кампании. Генерал М. Богданович, говоря о минных работах в Севастополе, считает, что их эффективность «…затруднялась недостатком математического расчета и плохим качеством землекопного инструмента».

В армейских частях отношение к шанцевому инструменту было, мягко говоря, наплевательским. Эту болезнь не удалось вылечить даже войной. Как это ни парадоксально, все усугубилось тогда, когда он особенно оказался нужен — после начала боевых действий. В Крыму «…нижние чины, после первых же дел с неприятелем, уничтожали или выбрасывали бывшие при них лопаты и топоры; на вопрос же ближайшего начальства об исчезновении шанцевого инструмента получаем был один и тот же ответ: «оторвался во время сражения».{41}

Необходимый инструмент армия в Крыму получила, когда из Одессы в Севастополь вышел обоз из 12 подвод с 4264 лопатами (и без единственной кирки!). К тому времени сражение при Альме было безнадежно и бездарно проиграно и вопрос уже стоял о судьбе Севастополя.

Тупиковая ситуация с инструментом привела к тому, что должным образом оборудовать местность в инженерном отношении на Альминском рубеже не удалось. Хотя не все были настолько близорукими. Настырный Тотлебен наседал на Меншикова, объясняя главнокомандующему, что от лопат, кирок и ломов зависит безопасность и Севастополя, и Крыма. Но всё было бесполезно. Князь полагался на свое знание и понимание ситуации. В самом же Севастополе хоть и работали без устали над фортификационными сооружениями, надеялись, что Меншиков управится и без их помощи.{42}

По каким-то одним им известным причинам многие исследователи упорно не хотят комментировать ситуацию с шанцевым инструментом, хотя участники обороны говорят о ней едва ли не хором. Выгнать людей на работы несложно, но вот обеспечить должным числом инструментов — увы…

Единственное, что действительно можно было сделать, но не было сделано князем, это приспособление местных предметов к обороне. То есть:

1. Не были расчищены сады на северном берегу Альмы.

2. Не были уничтожены все деревни, особенно каменные строения (насколько можно сделать выводы — деревянные всё-таки сожгли казаки).{43}

3. Не были заранее разрушены ограды, в первую очередь каменные.{44}

Но так уж важно было это? Как показал ход развития событий, ни один из перечисленных пунктов не оказал рокового влияния на исход сражения, а часто, наоборот, оказывался на руку русским. Те же самые «нерасчищенные» сады и ограды были заняты русскими стрелками, столь упорно засевшими в них, что англичанам и французам самим приходилось с немалым трудом их оттуда «выкорчевывать». Герен, например, говорит, что эти самые сады и строения создали очень большие проблемы для наступающей французской пехоты.{45}

Прочные глинобитные дома, как мы уже знаем, успешно выполнили роль очагов густого дыма.

Устройство окопов, может быть, и было желательным, но необязательным. Помимо множества положительных свойств, у них есть одно не самое лучшее — они приковывают к себе войска, затрудняя использование ими маневра.

Часть проблемы в имевшей место недооценке Меншиковым неприятеля, считавшим союзников не таким уж и опасным противником. Князь даже назвал однажды британцев пренебрежительно «моряками, одетыми в военную форму». Естественно, это передавалось подчиненным и шло от них к нижним чинам. Потому в отношении инженерного укрепления позиции русское командование действовало в полном соответствии с бытовавшей точкой зрения, согласно которой «…в некоторых случаях фортификация играет даже отрицательную роль, так как якобы «привязывает войска к земле» и снижает их наступательный порыв…».{46}

Применительно к минимуму выполненных инженерных работ русские поступили наиболее, по их мнению, рационально, укрепив позиции артиллерии в районе Курганной высоты, одной из определяющей устойчивость всей оборонительной линии, и выставив две батареи на пути наиболее удобного места для атаки союзников в центре. В принципе, это вполне соответствует теории удержания района обороны, выдвинутой Э. Тотлебеном, считавшим, что «упорное сопротивление укрепленной позиции зависит от удержания главных ее пунктов…».{47}


МИФ ВТОРОЙ: О БЕЗДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВОЙСК

Но если мы признаем, что по объективным причинам не был выполнен необходимый объем инженерных работ, это не значит, что русская армия перед сражением вообще ничего не делала, наслаждаясь морским бризом и с фатальной обреченностью ожидая грядущего боя.

Боюсь оказаться одиноким, но смею утверждать, что не имеет ничего общего с истиной утверждение о бездеятельности войск и самого князя Меншикова в преддверии сражения. На деле главнокомандующий периодически проводил с войсками маневры «…то на южной, то на северной сторонах Севастополя».{48}

В полках и батальонах шло активное обучение действиям в рассыпном строю, о котором, как выяснилось, мало кто из командиров имел полное представление: «…многие полки его совсем не знали и впервые стали обучаться ему во время стояния на Альминской позиции».{49} Вот, кстати, еще один повод утверждать, что проблем у главнокомандующего и кроме выполнения инженерных работ хватало. В немногое оставшееся время нужно было успеть научить войска и генералов, ими управлявших, элементарному. Прежде всего тому, чему меньше всего уделялось в мирное время — умению воевать. Задача оказалась трудной, слишком уж затянулась «эпоха плац-парадов». Если солдат оказался сравнительно легко обучаем, то с начальниками были проблемы серьезнее.

В своем дневнике князь Меншиков записал 24 августа 1854 г.: «…Производили маневры. Увы, какие генералы и штаб-офицеры! Ни малейшего не замечаю понятия о военных действиях, о расположении войск на местности, об употреблении стрелков и артиллерии. Не дай Бог настоящего дела в поле!».{50}

Прав князь! С командным материалом, имевшимся в его распоряжении, трудно было ожидать победы. Для примера: в 1829 г. на Дунае А.Н. Михайловский-Данилевский у Рущука, увидев, как офицеры расставляли стрелковую цепь, с горечью констатировал: «…Я бы не поверил, если бы сам не видел, до какой степени наши офицеры несведущи в сем деле; офицер, который в этот день располагал цепь, поступал не только вопреки военным правилам, но даже вопреки здравому рассудку».{51}

Еще более безосновательно утверждение, что штаб русского главнокомандующего не провел ни одной рекогносцировки с командирами по изучению местности, используя для этого имевшийся резерв времени. На деле местность была тщательно изучена князем, хотя многие современные исследователи безосновательно ставят ему в укор полное ее незнание. Комментировать нет смысла. Рекогносцировки Меншикова и чинов его, пусть даже импровизированного штаба проходили едва ли не каждый день, охватывая большую территорию.

«…Князь не ограничивался исключительно окрестностями Севастополя; он объезжал берега и долины рек: Бельбека, Качи, Черной и, наконец, Альмы».{52}

Рекогносцировки не прекращались до последнего дня. Одну из последних провели буквально накануне сражения. Командир Волынского пехотного полка генерал-майор А.П. Хрущёв вспоминает, что 6 сентября 1854 г. осматривал местность с главнокомандующим. На этот раз не только в районе собственной позиции, но и перед ней.

«Сегодня я как дежурный по войскам был утром у князя, и он пригласил меня на рекогносцировку. Мы ездили верст за 8 вперед и видели ясно неприятельский лагерь. Перед вечером я также ездил с князем по занимаемой нами позиции».{53}

Другое дело, что будучи в прекрасном настроении,{54} Меншиков не довел результаты этих поездок и свой замысел до нижестоящих командиров. Возможно сказалась не самая лучшая деталь характера князя, о которой упоминают В.И. Васильчиков и не только он: полнейшее безотчетное недоверие ко всем окружающим его личностям. «В каждом из своих подчиненных он видел недоброжелателя, подкапывающегося под его авторитет…».{55}

В результате полковые начальники не знали толком своих задач, соответственно, не зная сами, не могли объяснить это своим офицерам. С другой стороны, видя, каковы «начальники», князь, в душе их презирая, посчитал ненужным говорить о своих замыслах — всё равно не поймут, а если поймут, то всё равно перепутают. Так уж лучше пусть действуют вслепую.

Да и сами частные начальники в отличие от князя не всегда утруждали себя утомительными поездками, предпочитая перепоручить их своим адъютантам. Хотя для разведки высылались подразделения от полков, но действия их носили эпизодический характер. Направление рекогносцировок свидетельствует, что А.С. Меншиков старался держать под контролем ситуацию на наиболее волнующем его левом фланге.{56}

Как показал ход боя, даже некоторые полковые командиры совершенно не ориентировались на местности, а Московскому пехотному полку пришлось изучать ее непосредственно в сражении. Неудивительно, но ни в одном источнике вы не найдете хоть чьих-то воспоминаний о том, как главнокомандующий ставил задачу. Чаще всего это выглядело так: полк (батальон) привели на место, сказали «стоять здесь, смотреть туда» и оставляли командира в раздумьях и полном неведении. В результате «…в армии перед боем царствовал полный беспорядок, и ни войска, ни ближайшие их начальники, даже до такой крупной инстанции, как командующий корпусом не знали даже цели предстоящего боя. Ими не было выяснено, принимался ли бой для окончательного задержания противника, или желали дать только более или менее чувствительный отпор, с тем чтобы, не упорствуя в удержании за собой этой позиции, отступить своевременно на ближайшую, из позади лежащую, для дальнейшего замедления наступления союзников. Подобная обстановка исключала возможность сознательных действий, а следовательно, не могла усилить в войсках хладнокровие и уверенность в себе».{57}

Подведем итог. Вам не кажется, что все происходившее не очень похоже на пассивное ожидание и полное бездействие, столь обожаемое критиками главнокомандующего. А он, оказывается, на месте не сидит, да и если выезжает, то чаще всего на левый фланг, к морю.

Деревня Альматамак. За ней — р. Альма. Дальше — высоты южного берега. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.).

МИФ ТРЕТИЙ, ОДИН ИЗ САМЫХ РАСХОЖИХ: О ГЛОБАЛЬНОМ ПРЕВОСХОДСТВЕ ВООРУЖЕНИЯ ПРОТИВНИКА

Действительно, почти вся британская пехота имела на вооружении нарезные ружья Р.1851 или Р.1853. Но, во-первых, далеко не вся британская армия стреляла. Активно участвовали в сражении только три дивизии, косвенно — одна, а остальные даже умудрились не выпустить ни единого заряда. Британцам удалось сломить оборону русских только дивизиями первой линии, в единственном случае используя поддержку второй. А так как «статистика знает всё», то для тех, кто будет возражать против этого, могу привести данные по расходу боеприпасов к стрелковому оружию в английской пехоте. Солдаты 3-й дивизии сделали в общей сложности целых (!!!) 47 выстрелов, 4-й — ни единого (посмотрите таблицу расхода боеприпасов в конце книги)!{58}

Во-вторых, русская артиллерия до последнего выстрела доминировала на поле боя и неоднократно раскачивала «маятник судьбы сражения». Но при этом всего лишь один случайный или не случайный маневр всего лишь одной английской батареи, состоявшей из несравнимо худших, нежели русские, пушек, свел все их преимущество на нет.

Что касается мифологии, то у русских начальников, мыслящих не стереотипами, а разумом, на этот счет было свое мнение. В.И. Васильчиков приводит по этому поводу следующий пример:

«Тотлебен на запрос Наполеона, чему он приписывает успех Крымской экспедиции, отвечал: «превосходству вашего вооружения». Тотлебен иначе не мог отвечать; но в сущности он очень хорошо сознавал, что причина нашей неудачи состояла не в том, что наши ружья были хуже французских. Во-первых, вся французская линейная пехота была вооружена такими же гладкоствольными ружьями, как и наша пехота; если у французов было несколько стрелковых батальонов и полк зуавов с нарезными ружьями, то у нас были тоже штуцерные в каждой роте; а артиллерия союзников нисколько не превосходила качеством орудия нашей полевой артиллерии. Всё превосходство вооружения неприятеля состояло в том, что английская пехота была снабжена нарезными ружьями, что, однако же, нисколько не помешало Владимирскому полку с успехом атаковать ее в штыки на совершенно открытой и ровной местности. Следовательно, дурное качество нашего ручного оружия не есть настоящая причина нашего поражения».{59}

В завершение приведу слова князя Н.К. Имеретинского, чьи «Воспоминания старого преображенца…» — одно из лучших описаний действительного состояния русской армии перед и во время Крымской войны.

«Про знаменитые винтовки в Альминском сражении пора бы перестать говорить как о событии, решающем судьбы царств. В настоящее время столько написано и начитано о Крымской войне, что факты освещены со всех сторон и ясно видно теперь, что главная масса французов была вооружена такими же гладкостволками, как и наши, да и винтовки не могли бы помочь, если бы вовремя сосредоточена была в Крыму большая масса войск, чем у неприятелей».{60}


МИФ ЧЕТВЕРТЫЙ: О ПОДАВЛЯЮЩЕМ ЧИСЛЕННОМ ПРЕВОСХОДСТВЕ НЕПРИЯТЕЛЯ

Самая трудно объяснимая для обывателя категория. Лучше в этом случае быть кратким. Суть проблемы не в арифметике, а в тактике. Но если быть объективным, даже при меньшем числе войск позиция на Альме вполне могла быть с успехом защищаема. Союзники превосходили русскую армию численно, но это превосходство не имело столь существенного значения, как об этом часто говорят, по нескольким причинам. В том числе:

— превосходство не было многократным и не обеспечивало союзникам, таким образом, гарантированного успеха в наступлении на позицию, имевшую естественные, усиливавшие ее свойства;

— превосходство союзников в артиллерии было незначительным, а учитывая слабую мощность британских 9-фунтовых пушек, можно считать, в этом вопросе равенство сторон;

— армия союзников, особенно ее британский контингент, находилась в очень тяжелом физическом и психологическом состоянии, болезни с каждым днем всё больше и больше ослабляли ее;

— союзники действовали в удалении от базы снабжения. Хотя ее функции взял на себя флот, этого было недостаточно для ведения успешных действий продолжительное время на значительном театре военных действий;

— имея большое количество кавалерии, русские имели возможность растягивать фронт, одновременно вынуждая союзников растягивать линию фронта атаки.

Война — это тяжелая работа. Побеждает тот, кто делает ее лучше. Численное превосходство противника — не повод для разговора о возможном поражении, а основа принятия единственно верного, грамотного и взвешенного решения.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПЕРЕД БОЕМ, или О ТОМ, КТО И КАК ПЛАНИРОВАЛ ПОБЕДИТЬ

«Не существует ни одной позиции, как бы она ни была хорошо приспособлена к местности, как бы удачен ни был ее выбор для прикрытия территории, из которой нельзя было бы изгнать неприятеля быстрым маневром, направленным на фланг, даже если он располагает превосходными силами».

Бюлов, Адам Генрих (1757–1807 гг.), прусский военный теоретик.

Теперь, зная, где всё должно было произойти, поговорим о том, как оно должно было произойти. Займемся трудом сложным и неблагодарным — попытаемся проникнуть в мысли тех, кто командовал армиями. Наша цель — понять коварные замыслы главнокомандующих, уготовленные ими на погибель неприятеля.


ФРАНЦУЗЫ

План сражения был в деталях доведен командирам дивизий, бригад и начальникам артиллерии и саперов дивизий в деталях начальником штаба генералом Мартенпре. На совещании от флота присутствовал адмирал Буа-Вильомез.

В основе лежал замысел, предложенный главнокомандующим маршалом Сент-Арно. С тем, что доводил Мартенпре, сомнений нет. По крайней мере инженерный полковник Герен получил приказ и диспозицию от него лично.{61}

Все планирование проходило во второй половине дня 19 сентября, когда пороховой дым над Булганаком рассеялся — и стало ясно, что русские не требуют «продолжения банкета», а значит, можно смело прибрать инициативу в свои руки. То есть никакого встречного боя не предвидится, Меншиков добровольно принял решение принять сторону обороняющегося, оставалось лишь грамотно атаковать русские позиции. Окончательный план союзники разрабатывали и согласовывали поздно вечером, для чего Раглан пригласил Сент-Арно к себе.{62} Главнокомандующие решили от «предложения» Меншикова не уклоняться и на следующий день немедленно атаковать русские войска на Альминской позиции.

Незащищенность прибрежного фланга укрепила Сент-Арно и Раглана в решении начать действия с занятия высокого южного берега Альмы, плато на нем с последующим движением вдоль моря. Образовавшийся глубокий охват, создавая угрозу центру и тылу русской позиции, вынуждал князя Меншикова перебрасывать туда резервы, ослабляя свой правый фланг и облегчая работу англичанам.

Совещание союзных командующих подробно описано Хиббертом. По его словам, во время встречи «…Сент-Арно предложил, что французские войска атакуют русских на правом фланге, переправятся через реку в районе поселка Альма-Тамак и обойдут русских слева. В то же время англичане будут наступать в центре и на другом фланге. Таким образом, возьмут в клещи русские войска и вынудят отойти… Согласно сделанным на карте многочисленным неровным пометкам, русские будут настолько втянуты в бой с французами, что не смогут разгадать и предотвратить маневр англичан».{63}

Начало действий — 5.30 утра.{64}

Вскоре после окончания совещания Сент-Арно собрал свой военный совет, на котором Мартенпре зачитал собравшимся командирам дивизий и бригад разработанный им план сражения. Диспозиция была несложной. Герен так говорит о ее основном содержании: «Утром 8(20) числа для наступления к Альме 1-я и 3-я французские дивизии выстроятся в две линии: первая в развернутом фронте, имея по одной роте позади фланга каждого батальона, вторая — в густых батальонных колоннах. Артиллерийский резерв в 300-х метрах за второй линией. 4-я дивизия, в резерве же, выстроится по полкам во взводных колоннах; 2-я дивизия (Боске) двинется через Альму, в брод, близ морского берега. Эта дивизия будет наступать по береговой дороге и выйдет на плато, в тыл левого фланга русских, под покровительством флота, и в особенности выстрелов с французских пароходов «Мегеры» и «Касика». Английская армия, тоже 8(20) числа двинется в обход правого фланга русских».{65}

В соответствии с задачами начальник штаба генерал Мартенпре определил боевой порядок.

Дивизия наступает в две линии.{66} Каждая линия — бригада. Первая линия в ротных колоннах, вторая — в батальонных. В каждом батальоне две роты (гренадерская и вольтижерская) выделялись для формирования стрелковой линии, прикрывая фронт и фланги. Все 68 (10 батарей по 6 орудий и 2 батареи по 4 орудия){67} полевых орудий готовы поддерживать пехоту. Артиллерия резерва следует за пехотой 4-й дивизии на дистанции 300 м в готовности поддержать огнем наступающие подразделения. Направление движения 1-й и 3-й дивизий — здание телеграфа, которое определили как приблизительно центр русской позиции. Линия движения определялась 1-м батальоном 1-го полка зуавов.{68} Турки следуют за 2-й дивизией и выделяют из своего числа два батальона в общий резерв.

Все генералы получили от Мартенпре письменное подтверждение приказа с приложенной к нему схемой действий дивизии или бригады.

Задачи командирам полков ставили командиры дивизий.{69} Каждый полк получал четкое направление действий и место в порядке бригады.

Французы, планируя атаку неприятельских позиций, применили принцип давления на незащищенный ее фланг в сочетании охвата и давления на центр, возлагавшиеся на британскую пехоту. Алгоритм был прост: создать преимущество (обход), отстоять его (давление на русский левый фланг) и реализовать успех (вынудить Меншикова отступить).

Сент-Арно понимал, что перед ним сильный противник на сильной позиции. Слабых мест в обороне не наблюдалось, потому было решено, что каждый командир атакует позицию, находящуюся перед его фронтом.{70} Такое решение было принято им, своим чутьем опытного солдата понимавшего, что хитрый и самоуверенный Раглан, на словах согласившийся с его планом, на деле начнет действовать по-своему, и к этому нужно быть готовым. Иллюзий по поводу того, что англичане станут жертвовать собой ради французов, не могло быть.

Участники кампании говорят, что когда французский главнокомандующий ставил задачи командирам дивизий, последние привычно ждали от него привычной схемы постановки приказа на сражение. Сент-Арно задумчиво посмотрел на них и сказал, что каждый должен атаковать и маневрировать по своему усмотрению, стараясь подняться на лежащие перед ним высоты: «У меня нет других указаний для людей, которым я доверяю». Герен почувствовал, что в это время в Сент-Арно говорил не маршал Франции, а офицер, прославленный своими дерзкими рейдами в Алжире.{71}

Турецкая линейная пехота. Французский рисунок. Сер. XIX в.

Адъютант Боске капитан Фей вспоминал, что когда маршал произнес эти слова, добавив: «Я рассчитываю на вас, Боске», командир 2-й дивизии сказал: «Да, господин маршал, я все очень хорошо понял, я должен отвлечь на себя часть центра противника, но помните, что я не могу продержаться более двух часов».{72}.

Опытный Боске не просто так произнес эту фразу. Тем более, он не бравировал. На него возлагалось самое главное и самое трудное. Предполагалось, что в 5.30 дивизия должна подняться, приготовиться и в 6.30 начать движение, пытаясь подняться на высоты у морского берега, которые, как доложила разведка флота,{73} Меншиков оставил свободными, чем обеспечит «…возможность 1-й и 3-й дивизиям пройти сквозь дефиле».{74}

Как и где будут подниматься его батальоны, для Боске не указывалось, но французы были странно уверены, что этот путь есть. Значит, все-таки информация о местности была? Или опять авантюра? Тем более сами французы утверждают, что были знакомы с топографией местности. Вспомним хотя бы то, что хотя союзники и жалуются на недостаток топографических карт, у французов хоть какие, но были. По воспоминаниям того же Фея, план сражения вечером 19 сентября в дивизию прибыл нанесенным на карту.{75} Видно, не зря англичане не доверяли «заклятым друзьям».

Прикрытие 2-й дивизии предполагалось обеспечивать специально назначенными кораблями союзного флота. Интересно, что и тут французы не доверяли англичанам. Видимо всерьез опасаясь «дружественного огня», адмирал Буа-Вильомез рекомендовал Боске рассчитывать только на французские фрегаты, особенно «Касик» и «Мегаре».{76}

Сделаю некоторые пояснения. Множество исследователей считают подъем дивизии Боске по прибрежным склонам началом атаки русской позиции. Это неправильно. Боске только маневрировал, выходя на намеченный рубеж атаки, прикрываясь корабельной артиллерией.{77} Для его дивизии северное окончание плато мыса Луккул являлось тем рубежом, с которого должны были начаться активные действия. Именно от того, встретит Боске русских или появится на их фланге без боя, зависел весь остальной план сражения. И, наконец, самое главное: время требовалось французской артиллерии для подъема по единственной проходимой дороге на плато. Без артиллерийской подготовки французский полевой устав считал все предпринимаемые действия чем угодно, но только не атакой.

Наверное, многие, кому удалось пройти курс общей тактики в военном учебном заведёнии, помнят, как преподаватели разъясняли курсантам, что время «Ч» наступает тогда, когда определенная часть тела пехотинца свисает над передовой неприятельской траншеей. Время прошло, но суть понятия, применимого, конечно, ко дню сегодняшнему, не изменилась. Даже в Альминском сражении. Для спланированного боя момент начала военной операции отсчитывался от времени, когда французская пехота сконцентрируется на плато, подтянет артиллерию. То есть, только когда бригады Буа и Отмара начнут давить на русских, в дело последовательно вступают французский центр (дивизии Канробера и принца Наполеона) и британцы. При этом дивизия Эванса должна была действовать в точном согласовании с французскими 1-й и 3-й дивизиями. Таким образом, если что-то пойдет не по плану — до этого времени есть возможность остановить сражение.

Только наметившийся успех Боске, вцепившегося в гребень высот, завязавшего бой с русскими, давал Сент-Арно право на решение включить в дело последовательно дивизии Канробера и Наполеона и 4-ю дивизию — резерв. Важно было точно синхронизировать действия трех дивизий (1-й, 3-й и 4-й) с поднявшимися на плато бригадами 2-й дивизии. Давление на фронт Меншикова должно было не позволить ему перебросить на левый фланг резервы.{78} Время это было определено на 9 часов утра.{79}

Двумя обязательными условиями плана Боске были выполнение их вне соприкосновения с русской армией и с опорой на корабельные орудия.{80}

Мост через р. Альма у д. Бурлюк, восстановленный в 1855 г. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.). 

Столь комфортное обеспечение маневра стало предметом зависти английских офицеров. Генерал Эдью считал, что мало того, что Боске наступал в пустоту, по сути не имея противника перед фронтом, но и в случае неудачи мог уйти под прикрытием корабельной артиллерии. Англичане же, по его мнению, кроме того, что имели перед фронтом почти всю русскую армию, но и в случае неудачи французов могли оказаться отрезанными и от моря, и, соответственно, от флота.{81} Подобная точка зрения превалирует почти во всех воспоминаниях английских офицеров.{82}

Коротко резюмируем французский замысел: он удачен, хотя бы потому, что прост: французы атакуют вдоль берега моря, оттесняя русских, а англичане давят на противоположный фланг. В случае если удастся сбить Меншикова с позиций, центр отступит сам по себе.{83}

После совета у главнокомандующего провели совещания в дивизиях, не сильно отличавшиеся одно от другого, их командиры. Каждый из генералов сначала проговорил официальную часть — постановку задачи, затем неофициальную — моральное стимулирование командиров. В 3-й пехотной дивизии принц Наполеон, вернувшись от Сент-Арно, собрал в своей палатке командиров полков и бригад. По воспоминаниям командира 2-го полка зуавов полковника Клера,[11] «…Вечером принц Наполеон, вернувшись из ставки главнокомандующего, где получил от него инструкции, собрал в палатке генералов и командиров …своей дивизии. Он изложил им план, по которому английская армия должна была совершить обходной маневр на правом фланге русской армии, в то время как 2-я французская дивизия и турки под командой генерала Боске атаковали неприятеля слева, держась обрывистых возвышенностей, господствующих над устьем Альмы. Центр, образованный 1-й и 3-й дивизиями в двух линиях и 4-й резервной под непосредственным командованием маршала Сент-Арно, должен был атаковать центр русской армии лишь после того, как в бой втянутся оба крыла союзных армий. Соответственно, войска флангов должны были выступать раньше центра. Они имели приказ выйти утром между пятью и шестью часами, а центр — между семью и восемью.

Высокопарных слов тоже было с избытком. Наверное, и они были нужны. Ведь чтобы солдат воевал лучше, он должен чувствовать, что только от него одного зависит судьба всего сражения. Тем более первого и тем более такого от которого зависела судьба всей кампании. Поэтому уже после «официальной» части принц Наполеон, выйдя из палатки, обратился к полковнику Клеру: «Зная храбрость Вашего полка, я расположил его в самом опасном месте, которое также станет местом, где будет добыта наивысшая слава».{84}

Последняя фраза — явная бравада, поскольку место в боевом порядке дивизии предопределялось не столько прихотью командующего, сколько тактической выгодой и действующими нормативами. И все же это лишнее подтверждение, что французские войска имели четко поставленные и эмоционально подкрепленные боевые задачи. Ну а в остальном все точно. Слово в слово то, что говорят как военные историки, так и участники событий.{85} Полковник Клер, у которого, по словам дивизионного генерала Канробера, «…было всё: ум, отвага, энергия, железное тело, неутомимая душа, беспримерная храбрость», знал, что такими словами начальники говорят только перед большой кровью.{86}


АНГЛИЧАНЕ

Касаемо плана англичан, то более простой задачи было трудно придумать. Французы явно учитывали традиционную неспособность британских командиров импровизировать и мыслить категориями маневра, более сложного, чем повороты фронта вправо или влево. А тут еще умный Меншиков, своим нестандартным построением оборонительной линии озадачивший их.{87}

Британцы, после охвата французской пехотой левого фланга противника на плато у деревни Аклес, должны начать давление на правый фланг русских, охватывая его и вынуждая к отходу, в противном случае русские попадали под удар со стороны моря.

Кавалерия лорда Лукана находится в тылу на левом фланге в готовности отразить удар русской кавалерии.

По записям Кинглейка, Раглан за сутки перед сражением был крайне раздражен. Если в ходе встречи с французскими генералами ему еще удавалось кое-как сдерживать эмоции, то после ухода союзных командиров он дал им волю, называя план союзников «проклятым». Как он называл самих французов, история умалчивает. Но, думаю, он припомнил им свою оторванную французским ядром при Ватерлоо руку.

Внезапно настроение его резко изменилось. Усевшись на кровать, Раглан начал смеяться и говорить чинам своего штаба, а также присутствовавшему при этом Кинглейку, как ему удачно удалось провести французов. Создавалось впечатление, что они ему как-то и не союзники совсем. Не правда ли, странно, завтра вместе идти в бой, а сегодня сплошные противоречия, вперемешку с интригами? На мой взгляд, причин тут несколько.

Первая, и, очевидно, главная — это отсутствие ясно видимых военных талантов английского главнокомандующего. Раглан, понимая, что сам он не может предложить что-либо лучшее, чем французский штаб, решил не принимать план Сент-Арно. Или, по крайней мере, сделать вид перед подчиненными, что это так. Но об этом прямо сказано не было.

Вторая — это природная ненависть Раглана к французам, которые для него всю его жизнь до Крымской кампании были заклятыми врагами, а в Крыму так и не смогли стать полноценными союзниками. Привыкнув видеть их на противоположной стороне фронта, он был удивлен, что воюет вместе с ними, и не мог до конца поверить, что они его соседи с правого фланга. Фантом оставшейся валяться в пыли поля Ватерлоо руки преследовал его до самой смерти.

Третья — Раглану очень не хотелось, чтобы лавры победителя достались Сент-Арно как автору плана сражения. Он совершенно необоснованно считал, что, изменив план и не уведомив союзников, ему удастся склонить английскую общественность к признанию и его как одного из «виновников» сокрушительной победы. Таким образом, отказавшись от выполнения предложенного плана, не предупредив об этом союзников, лорд Раглан не имел и плана собственного. Он просто полагался на случай.

А о четвертой причине следует сказать особо. Тем более, что завесу над ней приоткрыл британец. В 1858 г. в журнале «Морской сборник» появилась статья, автор которой Джор Конкрен вдребезги и небезосновательно разнес всю систему управления и администрирования английской армии в Крымской войне. Комментируя организацию планирования операций, он говорит:

«Главная беда заключалась в том, что вместо того, чтобы самим дома обсудить общий план предстоящей кампании, мы ожидали его от наших генералов, не рассудив, что каждый из этих военачальников знает только ограниченную сферу своих собственных действий…».{88}

Английская армия, как и русская, болела неумением работать в сложной системе управления. То есть, много команд, пусть и правильных, для нее были противопоказаны. У нее было одно свойство — стойкость, и все планы исходили из веры в нее.

Ну и, возможно, есть пятая причина: английская армия «как принадлежащая морской нации, действуя по большей части в отдалении от своего отечества, вполне зависит от содействия флота».{89}

Тут же вместо привычного «Юнион Джека» на кораблях поддержки англичане на своем правом фланге созерцали французские синие мундиры, которые у многих британских офицеров привычно ассоциировались с неприятельскими. И завесу на море образовали в основном французские корветы и фрегаты. Поистине, было о чем задуматься.

Британцы хотя и получали наиболее простую из задач, не предполагавшую какого-либо сверхсложного маневрирования и требовавшую лишь упорного давления на фронт русской обороны, и тут умудрились найти кучу проблем. Они искренне считали, что им досталась самая сложная часть боя, а французы выбрали себе для атаки фланг русской позиции, на котором и войск-то не было совсем.{90}

Таким образом, еще не прозвучали первые выстрелы, а Раглан вовсю демонстрировал свою несостоятельность военачальника. Убедиться в этом несложно, и у нас такая возможность будет впереди не один раз. В начале повествования могу сказать лишь одно: английский главнокомандующий предпочел не решать сложные для него задачи и решил все маневры заменить одним — давлением на русский фронт, обрекая на смерть сотни своих солдат и офицеров, в то время когда союзники могли рассчитывать уничтожить русскую армию, только охватывая ее своим левым флангом и прижимая к морю; этому благоприятствовало исходное положение англичан, протягивавшееся на запад далее русского правого фланга.

Происходившее в штабе Раглана Базанкур назовет позднее «героической ошибкой». Естественно, англичане эту точку зрения не разделяют, «гениальность» главнокомандующего для них аксиома. Генерал Джон Эдью посчитал, что французский историк клеветал на один из самых героических подвигов английской армии.{91} Сопровождавший Раглана в сражении командир «Карадока» капитан 2-го ранга Драммонд считал, что все договоренности с французами Раглан считал не более чем формальностью.{92}

Спокойной работы по организации сражения, как это было у французов, у англичан не наблюдалось. Столь «любимый» в армии Ее Величества и неоднократно нами упоминаемый «административный кошмар» царил все последние сутки. Действия несколько раз согласовывались на высшем уровне. Ничего в настроении английского главнокомандующего за время, прошедшее после первого совместного совещания, не изменилось. Но и ничего нового в его голове не родилось. В результате, когда полковник Трошю лично доставил Раглану утвержденную схему действий французов, английский командующий с ней, вроде бы, согласился. Правда, проведя вечер на свежем крымском воздухе, лорд, решив, что не стоит особенно доверять союзникам, заявил о принятии французского предложения к сведению, чем и ограничился.

Да и что-либо менять было уже поздно.

Подведем итоги. Не видя элементарного, не умея действовать на перспективу, Раглан в первые же дни операции полностью дискредитировал себя как военный руководитель. В силу отсутствия у него каких-либо признаков стратегического мышления он склонялся к максимально простым прямолинейным действиям. Адмирал Слейд, например, лишь этим объясняет не только роковую, стоившую жизней многих британских солдат и офицеров лобовую атаку, но и то, что, отказавшись от охвата правого фланга русской армии, он дал возможность Меншикову совершить классический фланговый маневр.{93} Благодаря этому, русский главнокомандующий хотя и потерял инициативу фронта, но вышел из-под возможного второго удара, сохранив инициативу фланговых действий.

СТРАТЕГИЯ СРАЖЕНИЯ: ЗАМЫСЕЛ РУССКОГО КОМАНДОВАНИЯ

«Ошибка, допущенная в первоначальном сосредоточении армии, едва ли может быть исправлена в течение всей кампании».

Мольтке

Так уж повелось, что чем ближе к активным событиям, тем чаще приходится забирать у читателя некоторое время на скучные размышления. Но если мы не сделаем это сейчас, то ход событий быстро станет непонятным, рассказ скучным, а книга — неинтересной. Мне бы этого не хотелось, и потому рискну отвлечь совсем немного внимания на короткие теоретические выкладки.

Ситуация, в которой оказались русские войска в Крыму, имеет массу примеров в военной истории как до, так и после Восточной войны. Примеры есть разные: удачные и не очень, победы и поражения. При желании особенно дотошные читатели могут найти все варианты в одной войне — Гражданской в США, тем более там слишком много аналогов описываемых нами событий. К удачным можно отнести, например, действия генерала Ли в 1864 г., неудачным — генерала Пембертона в 1863 г.

Военная практика показывала, что «…армия, которую неприятель, превосходящий числом или качеством, теснит к крепости, должна стремиться сколько возможно затруднить его наступление и в выгодных для себя боях истощить его наступательную силу. Для этого необходимо: 1) встретить противника сообразно своим силам, возможно дальше от прикрываемого пункта; 2) быть внимательным к действиям неприятеля и тщательно разведывать, чтобы намерения его не могли укрыться; 3) быстрыми маршами предупреждать противника на важных пунктах; задерживать его на переправах; 4) занимать сильные оборонительные позиции и стараться заставить атаковать себя в этих позициях; 5) действовать на сообщения; 6) не пропустить ошибок противника и, пользуясь ими, переходить в наступление, но только тогда, когда оно сулит несомненный успех и выгодные последствия; наконец, можно постараться отвлечь его в другую сторону; 7) удачная подготовка театра войны в инженерном отношении. Действуя таким образом, при благоприятных обстоятельствах можно заставить неприятеля отказаться от наступления. Но если он обладает значительными, подчас неистощимыми средствами и достаточной энергией, то в конце концов все-таки оттеснит обороняющегося к крепости».{94}

Это теория в чистом виде. Но что нужно было делать Меншикову в сентябре 1854 г., имея перед собой более 60 тысяч неприятельских солдат, беспрепятственно высадившихся на русскую землю и, похоже, уходить с нее в ближайшее время не собиравшихся?

Главнокомандующий, вроде бы, и выдвинулся от Севастополя, но не слишком удалился от передовых укреплений Северной стороны. Однако не будем ставить данное решение в вину Меншикову, он не видел перед собой другой позиции, на которой мог остановить неприятеля, и потому выбор предсказуем.

Решение князя может служить своеобразным эталоном доминирующих взглядов на ведение стратегической обороны того времени — не фронтальная, а почти классическая фланговая позиция, занимаемая с целью решения единственной задачи — защиты крепости Севастополь. В некотором смысле Меншиков своим замыслом опередил идеи будущего классика военной науки XIX в., прусского фельдмаршала Мольтке. Потому, рассматривая замысел князя, предлагаю отойти от ставшей привычной точки зрения и все-таки не смотреть на русского главнокомандующего как на совершенно глупого и недальновидного. Нужно только отделить ошибки планирования от ошибок исполнения.


ПОЧЕМУ АЛЬМИНСКАЯ ПОЗИЦИЯ НЕ ФРОНТАЛЬНАЯ, или КАК ЗАСТАВИТЬ НЕПРИЯТЕЛЯ ИГРАТЬ НЕ ПО ПРАВИЛАМ

Итак, исходная ситуация. Союзники на побережье. Противодействия высадки не предпринято ни силами флота, ни силами армии. Если князь все-таки хотел это сделать, то опоздал. В любом случае эта первая ошибка — уже стратегическая. Британский адмирал Слейд (и не только он) удивлен — ничего не предприняв против десанта, ограничившись лишь созерцанием высадки и пересчетом кораблей и судов, Меншиков, кажется, сам отдает стратегическую инициативу Раглану и Сент Арно.{95}

Но не всё потеряно. Остается тактическая инициатива, и она пока на стороне русского командования. Это значит, что еще не союзники, а русский главнокомандующий решает, на какой позиции произойдет сражение. Меншиков знает, где находится противник, его силы и самое главное — направление дальнейших действий. Более того, теперь он четко понимает, что действий в глубь территории Крыма, тем более континентальной России не будет. Сохраняется угроза для Перекопа, но с каждым километром, отдаляющим союзные войска от Евпатории, эта угроза уменьшается. Тут и его заслуга. Даже незначительные силы иррегулярных войск, патрулями и разъездами перекрывшие степь во всех направлениях, создали видимость больших сил. К ним присоединились чины нескольких постов Таврической полубригады пограничной стражи, без малейшего преувеличения предотвратившие «малую» партизанскую войну против российской армии в ее тылу. Ими были пресечены попытки вооруженных банд местных татар (до 500 чел.) проникнуть 6 (18) и 7 (19) сентября в глубину полуострова и снабдить союзное командование разведывательной информацией.{96}

Мало того, что союзники не знают местность, они начинают догадываться, что там, в крымской степи, таится опасность. Поднимающиеся в небо столбы дыма от горящих домов, стогов сена, пропадающие бесследно фуражиры и мародеры убеждают их, что рядом притаился враг, невидимый, а потому еще более страшный.

Это безошибочно правильный ход. Меншиков, чтобы подстраховаться, начинает силами иррегулярной кавалерии акцию, получившую в более поздней военной истории название «выжженная земля». Ее значение в первые дни Крымской кампании еще не изучено исследователями, но поверьте, она тоже сгладила итоги неудач первых дней. Уничтожаются запасы фуража, разрушаются колодцы, угоняется скот. Вместо плодородных степей перед союзниками разверзлась пустыня, совершенно непригодная для жизни.

Конечно, разрушать дома и жечь собранный урожай на своей земле — мера крайняя и нужно иметь определенное мужество, чтобы на нее решиться. Но иногда это единственный способ заставить противника действовать по навязанному ему сценарию. Тем более, что после первой ошибки нужно любым способом заставить Раглана и Сент-Арно двигаться только на юг и только вдоль морского побережья. В результате союзники сами выйдут туда, где их уже ждут. Действия русского главнокомандующего на этом временном и ситуационном отрезке положительно оценивают многие из непререкаемых авторитетов военной теории.

Генерал Д.А. Милютин: «Меншиков, не признав возможным атаковать высаженный на плоском берегу, обстреливаемом с флота, десант, сосредоточил большую часть своих сил на выгодной позиции, в которой готовился встретить противника».{97}

Маятник удачи вновь качнулся в сторону русских. Спустя сутки после высадки правильность действий Меншикова была подтверждена — информация, полученная от казаков и первых пленных, свидетельствовала, что английский и французский главнокомандующие рассматривают единственный вариант действий — движение вдоль берега на Севастополь. Отлично! Все идет по русскому плану (пусть он даже не отличается от неприятельского), и, кажется, инициатива медленно, но неотвратимо возвращается к князю. А союзники действительно опасались противодействия им со стороны Симферополя или Бахчисарая, небезосновательно считая, что в этом случае русские смогут гораздо эффективнее реализовать превосходство в маневренности, прежде всего за счет кавалерии.{98}

Теперь князю предстояло определиться с замыслом сражения. Имея перед собой массы неприятеля, нужно решить, что с ними делать дальше? И определяться нужно было быстрее: совсем недавно транспортные корабли союзников ушли в Болгарию, и со дня на день ожидалось их прибытие с новыми войсками.

Что имели союзники? Прежде всего господство на море. Флот. Это кратно усиливало их. Нет, не людьми — калибром морских орудий. Да и, кроме артиллерийского огня, флот мог оказать еще массу полезных услуг, которые заранее даже трудно предвидеть.

Вновь возвращаемся к работе генерала Н. Обручева «Смешанные морские экспедиции». Там тема роли флота в сражении на Альме занимает достаточно большое место. Обручев не открывает что-то новое, но детально, глубоко и качественно анализирует имеющиеся в его распоряжении русские и иностранные материалы. Любая оборона на позиции, примыкающей непосредственно к морю, не могла противостоять лобовому удару с суши. У нее много слабых сторон. Река проходима,[12] склоны гор, хоть и круты, но не настолько, чтобы исключить подъем на них пехоты, а при наличии хорошей пехоты и артиллерии, которую первая сможет втащить на своих мускулах. Намекаю на лихих парижских Гаврошей, толпами шедших «в зуавы», которых в первой линии французов было аж целых три полка.

Меншиков мог примкнуть фланг к побережью — чистой воды фронтальная позиция. Даже русские пушки могли пострелять по союзным кораблям в море. Вот только потом летело бы всё это, сметённое металлом, выпущенным из стволов корабельных орудий, а оставшийся без артиллерии центр и правый фланг пали от первого же натиска англичан. Так что же, нет никакой возможности устоять от массы войск, поддерживаемых флотом, тем более, что собственный флот бездействует? Что делать? Откатываться к фортам Севастополя и употреблять весь имеющийся личный состав еще не истрепанных боем полков на оборону города?

Но! Вспомним, Меншиков прекрасно знал, что в глубь полуострова союзники не сунутся. Это для них гибельно. И это сотни раз можно найти почти во всех воспоминаниях генералов, офицеров и солдат английской и французской армий. Значит, если встретить лобовой удар противника невозможно, оставалось не подставиться под него и попытаться поставить неприятеля в невыгодное положение.

Лучшее, что можно было предпринять, так это нависнуть над левым флангом союзных войск, создавая для них угрозу оказаться прижатыми к берегу. Значит, позиция должна быть фланговой. Это и Мольтке, и Обручев, и многие другие…

Но мы-то рассуждаем в тиши кабинетов. В теории. Спустя годы. А что же было на деле?

А на деле Альминская позиция в меншиковском исполнении почти полностью соответствовала фланговой идее. По сути дела, это пример классической позиции, обеспечивавшей при благоприятном исходе длительную оборону, а при неблагоприятном — отход с сохранением войск и угрозы для неприятеля. Всё как у Мольтке: «… Главное условие, которому должна удовлетворять фланговая позиция, заключается в том, чтобы фронт ее был параллельным, а путь отступления перпендикулярным к неприятельской операционной линии по крайней мере хотя бы приблизительно. Фронт должен быть сильным, так как должен выдержать атаку превосходящих сил противника; с другой стороны, он не должен нас стеснять в случае нашего перехода в наступление. Редко местность удовлетворяет обоим условиям; поэтому необходимы фортификационные сооружения, применяемые к местности… Неприступная фланговая позиция, находящаяся на вражеской операционной линии, воспрепятствовала бы всякому дальнейшему наступлению противника…».{99}

Именно так военные специалисты XIX в. рассматривают оборону Меншикова — как классическую позицию с укрепленными флангами и, соответственно, действия союзных войск — как атаку позиции с естественно укрепленными флангами.{100} И, как говорит сухая теория, всякой фланговой позицией надо пользоваться как самой удобной.{101}

Последовавший после неудачного сражения отход русской армии к Бахчисараю с сохранением возможности воздействия на фланг англо-франко-турецкого контингента полностью соответствует теории Мольтке..

Неизвестно, насколько идеи прусского военного классика были знакомы Меншикову, но то, что Мольтке, посетив в 1857 г. Россию, использовал опыт Крымской войны и, что интересно, Альминского сражения в разработке своей теории искусства войны — это факт. Таким образом, для А.С. Меншикова сражение на подготовленной позиции у Альмы было реальным шансом выиграть не только сражение, но и кампанию в целом в отличие от призрачного шанса победы в морском сражении.


ЗАМЫСЕЛ

Правильность решения Меншикова не вызывает особых сомнений: ввиду явного численного превосходства противника сделать ставку на оборону, выигрывая время, необходимое для подхода подкреплений, и изматывая противника, постепенно наращивать собственные силы.{102}

Конечно, Меншиков рисковал. Но предвидение не обмануло его, и мы знаем, что за три дня до сражения он уже не сомневался, что оно состоится именно на Альминской позиции, так как союзники в этой ситуации оказывались связанными важным для них географическим объектом, которым являлся Севастополь. Они вынуждались ввязаться в бой на любых условиях. Победить мог тот, кому удастся эти условия навязать в своей редакции.

Грамотный военный Меншиков понимал — занимать оборону с опорой фланга на побережье без поддержки собственного флота невозможно. Огонь корабельной артиллерии не даст возможности удержаться там пехоте. Но и союзники смертельно рисковали, обходя его правый фланг, удаляясь от морского побережья, при этом лишаясь поддержки флота, растягивая фронт, удлиняя коммуникации и не имея возможности противодействовать многочисленной кавалерии русских, располагая одной лишь Легкой бригадой неполного состава. И вот тут мы, наконец, обнаруживаем краеугольный камень замысла русского главнокомандующего, его зловещий смысл. В такой ситуации целесообразно было оставить союзникам простреливаемый коридор вдоль моря, который они если и рискнут преодолевать, то только ценой больших потерь, а эффективность поддержки с моря будет сведена к минимуму. Ширина этого коридора определялась не столько метрами, сколько техническими характеристиками полевых орудий русской армии и, соответственно, не должна была превышать максимальной дальности стрельбы артиллерии.

Давайте послушаем генерала М.И. Богдановича. Даваемая им характеристика позиции говорит о многом. Без особых усилий мы можем при некотором напряжении ума прочитать, что позиция русских не примыкала к морю, не была доступна по крайней мере прицельному огню корабельной артиллерии союзников. То есть у военного теоретика и историка есть все то, что упорно не замечают современные исследователи. По сути дела, он профессионально сокрушает все те мифы и легенды, сочиненные уже после сражения с единственной целью — оправдаться.

Позиция Великого Князя Михаила Николаевича егерского полка. Остатки позиции батарейной №1 батареи 16-й артиллерийской бригады. За ними — склоны Курганной высоты. За склонами во время сражения находились Владимирский пехотный и Углицкий егерский полк. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб. 1904 г.). 

«Левый фланг нашей позиции находился на высоте против селения Алматамак, а правый — на высокой горе, у дороги, ведущей от Тарханларского трактира к реке Каче; на оконечности правого фланга стояли казаки. Эта позиция представляла важные выгоды: во-первых, господство над правым берегом реки; во-вторых, удобство обозревать впереди лежащую местность, что не позволяло неприятелю делать какие-либо скрытые движения, тогда как он мог видеть только нашу первую линию, прочие же войска были от него скрыты и могли быть обозреваемы только с марсов его кораблей, и, наконец, в-третьих, мы были заслонены от неприятельского флота высоким морским берегом, что препятствовало неприятелю вредить нам с моря прицельными выстрелами, а навесная стрельба могла быть производима им только наудачу.[13] Невыгоды же нашей позиции состояли, во-первых, в ее растянутости почти на семь верст, что отчасти вознаграждалось недоступностью левого крыла ее, где для обороны достаточно было небольшого числа войск, и во-вторых, в прикрытии, которое неприятель мог приобрести, заняв на правом берегу Алмы селения с их садами и оградами. Эту невыгоду легко было устранить, разрушив ограды и вырубив сады и виноградники, но наши частные начальники не имели на то разрешения и, боясь навлечь на себя ответственность в разорении мирных жителей, запрещали рубить даже ракитник у садовых оград, чтобы не подать повода к истреблению фруктовых деревьев. Впоследствии войска наций, кичащихся своим просвещением, не выказали такого снисхождения к туземцам и не щадили нисколько их имуществ».{103}

Нужно быть слепым или полным дилетантом, читая военную историю, не понимать, как расположение русских войск подтверждает замысел Меншикова дать бой без опоры на побережье. И в этом не слабость замысла, как кажется первоначально, а его сила. Удаленность позиции от побережья «…не позволяла союзникам вести сражение по наиболее выгодному им сценарию: прижимая русскую армию к побережью, охватывая ее своим левым флангом».{104} Что касается растянутости позиции, то, к примеру, А. Свечин не считает в отличие от М.И. Богдановича это ошибкой Меншикова.

Очевидно, главнокомандующий уверен в правильности своего замысла и не сомневался в его безупречности. Может быть, именно поэтому и не прислушивался он к мнению собственного начальника штаба Вунша, других штабных офицеров, даже авторитетного капитана Генерального штаба Жолобова — «прекрасного, многообещающего» молодого человека, одного из лучших выпускников Академии, погибшего в сражении.{105}

Стержень замысла Меншикова в том, что осмысленно уступая противнику почти два километра побережья, русский главнокомандующий добивался того, что нанося фланговый удар, противник втянется на плато и будет или вынужден двигаться под огнем артиллерии, неся значительные потери, или ему придется превратить эффективные фланговые атаки в сомнительные и жертвенные лобовые, которые «…благодаря действию картечи мало опасны для артиллерии»,{106} что тоже не совсем приятно.

Тому есть пример из русской военной истории. В сражении при Кульме[14] принц Виртембергский приказал полковнику Вахтену выдвинуть две батареи, поставив их влево от Пристена так, чтобы они, будучи прикрытыми отлогой высотой от неприятельской артиллерии, стоявшей впереди Кульма, обстреливали французские колонны, наступавшие в обход левого фланга русской позиции. Действия этих батарей не только не позволили обойти, но и отвлекли на себя часть сил маршала Вандама.{107} Это я к тому, что обходящая позицию неприятельская пехота — не повод для отступления, а задача для артиллерии.

Не укрепляя высоты и не производя вообще никаких фортификационных работ у морского берега, Меншиков явно провоцировал командование союзников на действия вдоль побережья, понимая, что атаки правого фланга им не только невыгодны, но и небезопасны. В подкрепление уверенности Раглана и Сент-Арно в силе правого фланга там были возведены две хорошо заметные за несколько километров батареи.

Возражая критикам, привыкшим к стереотипу осуждения Меншикова за якобы оставленный открытым и незащищенным левый фланг, могу лишь порекомендовать им внимательнее читать работу генерал-адъютанта Э.И. Тотлебена. Он, например, тоже считает, что русские войска не могли занимать позиции, примыкающие к побережью. По его мнению, «…левый фланг не мог быть примкнут к берегу, потому что иначе войска подверглись бы огню с неприятельского флота».{108}

И, напоследок, еще раз Обручев. У него своя точка зрения: левый фланг боевого расположения войск «…не был примкнут к морю; он не доходил до моря две версты, что происходило отчасти из желания не подвергать войска огню неприятельского флота, а отчасти вследствие уверенности, что высоты, находящиеся у устья Альмы, недоступны и что, следовательно, сухим путем обход нашего левого фланга невозможен».{109}

Ну хорошо, Богданович, Свечин, Тотлебен, Обручев и др. — это всё своя, заинтересованная сторона. Обратимся к суждениям нейтральным. Например, американец Эмиль Шалк, военный историк второй половины XIX в., на работу которого «Summary of the Art of War», вышедшую в 1862 г. в Филадельфии, {110}стоит обратить внимание, также считал, что если бы Меншиков примкнул фланг к морскому побережью, он был бы обязательно прижат к нему и гарантированно уничтожен. Отход для русских был возможным только по дирекционной линии на юго-восток.{111} В этом случае армия, сохраняя боеспособность, сохраняла свое доминирующее положение. А вот союзники, если бы и продолжали движение на юг, мало того, что несли бы потери, так еще и в скором времени оказались бы отрезанными от базы снабжения в Евпатории и сами были прижаты к побережью.

Лобового удара Меншиков не опасался. Фронт русской позиции с достаточно сложной местностью с несколькими населенными пунктами, многочисленными садами, виноградниками сам по себе затруднял сохранение боевого порядка, а значит, и управляемость войск. Насыщение местности стрелками, вооруженными нарезным оружием, делало ее неприступной. Оттого, видимо, и не стали вырубаться виноградники и фруктовые деревья на северном берегу с «…сильным занятием стрелками садов и различных строений».{112}

Вызывавшую опасения князя пролегавшую с востока на запад Луккульскую балку, находившуюся в тылу русской позиции, допускавшую возможность высадки небольшого десанта, {113}прикрыли одним батальоном пехоты. На всякий случай.


ОШИБКИ, или ВОСЕМЬ СЛАГАЕМЫХ ГРЯДУЩЕГО ПОРАЖЕНИЯ

Но если всё так правильно и почти безупречно, то в чём состояли ошибки, ставшие причиной поражения? Что не сумел учесть А.С. Меншиков в своем замысле и в чём оказались дальновиднее союзники?

Во-первых, в недооценке технического и тактического преимущества союзников. С точки зрения тактической недооценили французов, с точки зрения технической — англичан. Английская пехота к середине XIX в. имела на вооружении мощное ружье, которое было тем «анальгином, с помощью которого лечились все головные боли на дистанции до 1000 м». Французская пехота была вооружена преимущественно гладкоствольным оружием, но была более совершенной в тактическом отношении.

Но и это не смертельно. История знает массу примеров, когда совершенное оружие не приводило к победе над технически более слабым противником. Для противодействия лучшему стрелковому оружию можно было противопоставить артиллерийский огонь, открываемый с максимальной дистанции, сосредоточенный на пехоте в момент ее выхода на открытое пространство. На участках, где русская артиллерия действовала сосредоточенно и при этом одновременно мобильно, в частности, в центре положение союзников становилось временами критическим. А ружейный огонь по орудийным расчетам оказался не столь губительным, как это пытаются представить отдельные исследователи. Кто сомневается, пролистайте книгу до конца и посмотрите статистику русских потерь по батареям. Смею заверить, она вас определенно удивит.

Второе: привязанность русской пехоты к одной, единожды занятой позиции, или, говоря проще, слабое использование преимуществ маневрирования. К сожалению, и это, и еще одно возможное преимущество русских: интенсивный огонь пехоты из-за складок местности, гребней высот в Альминском сражении почти не использовались.

Третье: ставка на стойкость русской пехоты и ближний бой. Наша традиционная глупость, ставшая стереотипом. Русские генералы забыли эпоху, в которую происходили события Крымской войны. Да и противники, англичане и французы, тоже умели «штыками потыкать». И упорства в сочетании со стойкостью им не занимать было.

Всё, к чему это привело — бессмысленное успешное истребление собственных солдат. Складки местности, укрыв за которыми пехоту, можно было наносить удары в момент максимального сближения с противником, порядок которого уже был расстроен огнем артиллерии и стрелков, большинством полковых командиров не использовались. Можно было, конечно, сосредоточить стрелков, вооруженных нарезным оружием, в первой линии, но и это не удалось сделать даже в ходе боя. В отдельных русских полках штуцерные[15] даже не покинули строй своих батальонов.

Хотя когда это удавалось, то результат был положительным. Например, временный успех атаки Владимирского пехотного полка против бригады Кодрингтона. Это была контратака на неприятеля, хотя и добившегося успеха, но понесшего потери и совершенно расстроенного огнем артиллерии.

Есть и обратный пример: попытки атаки Казанского егерского полка, находившегося на открытой местности, не принесли никакого результата, кроме напрасных потерь, только потому, что пришлась на еще не утратившего организованность противника. Даже англичане говорят, что именно солдатам этого русского полка пришлось больше, чем, другим испытать на себе сокрушающее действие пуль Минье.

Увы, но эта ошибка была неизбежной. Российский военный историк А.К. Баиов с горечью констатировал, что во время Крымской войны абсолютно отставший от реалий времени русский генералитет демонстрировал полнейшую тактическую безграмотность. При этом тысячи бестолково угробленных в не менее бестолково организованных атаках солдат списывались на доблесть и храбрость императорской пехоты.{114} Глупость это или преступление, пусть читатель решит сам. По крайней мере, граница между ними очень призрачная. Наше дело — намекнуть…

Четвертое: Меншиков, сделав ставку на труднодоступность своего левого фланга, не предпринял мер к его защите. Говорят, местность не была изучена «за неимением офицеров генерального штаба».{115} Так что речь не идет о какой-либо пресловутой «ружейной» обороне по гребню — это чушь. Требовалось совсем немного — запереть плотно те подъемы, по которым французы могли поднять артиллерию. А остальные оставить. И пехота пусть лезет сколько хочет. В любом количестве. Хоть все четыре дивизии. Только свою артиллерию тоже подтягивать нужно было. Но не для стрельбы по наступающим от Альмы, а по тем, кто уже поднялся на плато. Кстати, союзники тоже этому удивились.{116} Притом совершенно правильно. Один из тех, кто был на плато вместе с Боске, — его адъютант капитан Фей (и не только он) не мог понять, почему русские не сделали то, что сделать было очень легко: находясь вне действий пушек флота, перекрыть пути подъема на плато для французской артиллерии. В этом случае пехота Боске, лишенная поддержки, оказывалась отрезанной и в весьма затруднительном положении.{117}

Пятое: в план изначально была заложена неустойчивость центра позиции. Разместив рядом с ним слабые резервные батальоны, сам князь Меншиков сделал это. Бессмысленно поставленные под удар батальоны Белостокского и Брестского полков почти сразу вынуждены были оставить свои позиции. Вид отходящих с позиции батальонов оказал влияние на психологическое состояние остальных русских частей, тем более, что в подавляющем своем большинстве они (резервисты) состояли «из молодых солдат, ни разу не бывших в огне», вооруженных большей частью кремневыми ружьями.{118}

Шестое: отсутствие конкретных задач для кавалерии, которая все сражение являлась пассивным наблюдателем. Хотя только лишь одно выдвижение казаков из-за правого фланга русских привело к остановке атаки бригады генерала Булл ера и даже принятия ее полками (77-м и 88-м) оборонительного порядка против нападения конницы. Британцы до сих пор считают, что Меншиков едва ли не готовил кавалерийскую атаку из-за своего правого фланга и только то, что Легкая бригада была начеку, удержало русского главнокомандующего от этого.{119} Об этой английской глупости мы тоже еще поговорим.

Сюда же — недостаточное внимание разведке.

Седьмое: полное игнорирование главнокомандующим административно-тыловой составляющей. Похоже, что в штабе Меншикова этой работой вообще не занимался никто. В результате в решающий момент боя штаб не работал, главнокомандующий был пассивен, войска (главным образом стрелки и моряки) остались без боеприпасов. Были части, за время сражения не получившие ни одного приказа! Обозы и тыловые службы каждый командир размещал по своему усмотрению, без плана и системы. Это привело во время отступления к неразберихе и потере множества из них. А действовать на свой страх и риск многие из имевшихся в наличии на Альме полковников и генералов просто не были приучены. Инициатива из николаевской армии была изжита как вредное, абсолютно не нужное, более того — наказуемое явление.

И, наконец, восьмая, одна из главных ошибок Меншикова — это попытка «думать за противника». В его действиях прослеживается то, за что в военных училищах курсанту сразу ставят «неуд» по тактике. Для обывателя постараюсь популярным языком объяснить это так: никогда нельзя думать, готовя бой по схеме: «если мы пойдем сюда, то противник пойдет туда, а если мы встретим его справа, то он повернет влево…».

Меншиков же заранее пытался планировать действия союзников. Они по его замыслу ударяют в центр, попадают в ловушку, останавливаются. Пытаются пройти вдоль моря, мы их пропускаем, но наносим такие потери, что они тоже останавливаются. После этого разворачиваем фланг к морю и прижимаем противника к побережью. Расстрел из подошедшей артиллерии, враг бежит. Ура! Победа!

Не получилось….

Меншиков запутал всех, прежде всего самого себя. Так бывает, что приняв цепь совершенно правильных решений, военачальник (как и любой руководитель) допускает одну, на первый взгляд незначительную ошибку. Ее все видят, все о ней знаю, но сказать не могут, не хотят, боятся. А сам начальник, погрузившись в собственную гениальность, сосредоточившись на ней, эту ошибку просто не замечает. Потому и думали русские генералы что угодно, потеряв веру в благополучный исход сражения еще до его начала. Командовавший артиллерией 6-го пехотного корпуса генерал-майор Лаврентий Семенович Кишинский[16] писал позже, что, осмотрев позиции, Меншиков «никому ничего не сообщил из своих замечаний, как будто сознаваясь, что принятое им на себя дело не по силам, и невольно заставлял думать других, что не хочет принять сражения».{120}

Что тут скажешь? Недаром еще в 1839 г., едва став морским министром, князь получил репутацию человека очень хитрого.{121} Да и скрытность многие современники считали неотъемлемой частью его характера.{122}

Но ошибались и союзники. Просто их ошибки были не смертельными. Среди порожденных Альмой множества легенд и мифов есть один о невероятных военных способностях английских и французских военачальников. К счастью, не все всерьез воспринимают этот вымысел. Исследователь истории военного искусства из США капитан Тревис Д. Уолтерс в своей статье «Военный гений в Крымской войне» прямо заявляет если не о полном, то в значительной мере отсутствии какого-либо «стратегического гения» как у маршала Сент-Арно, так и в особенности у лорда Раглана.{123} Потому до лавров Фридриха Великого[17] английский главнокомандующий, мягко говоря, не дотягивает и в ближайшей когорте равных ему места тоже нет.

Перед сражением и в его ходе союзное командование допустило такие просчеты, которые при их умелом использовании и, самое главное, более активных действиях русского главнокомандующего могли обернуться для них катастрофой. Но Меншиков всю кампанию если и отличался какой-либо гениальной способностью, так это упускать шансы, даже дарованные случаем.

Например, несмотря на активную предварительную разведку побережья экспедиционные силы не имели никакого понятия о характере местности. Потому весьма были удивлены, убедившись, что это совсем не живописные места с изобилием бурных рек с пресной водой. Во время изнурительного марша 19 сентября некоторое число солдат союзных армий (главным образом английских) умерло от полного обезвоживания организма. В результате, выйдя к реке Булганак, солдаты, потеряв последние остатки строя, бросились к воде. Кроме того, что само по себе употребление грязной воды не способствовало их здоровью, в один момент дезорганизованная английская армия вновь стала совершенно беззащитной перед нападением русских. Толпы солдат в красных мундирах сидели по обе стороны реки Булганак, усиленно загаживая поносом ее берега. Кто знает, чем бы закончилось Булганакское столкновение, решись Меншиков на продолжение атаки. А ведь и численность союзников была совсем не такой, как привыкли считать современные исследователи, просто называя цифру солдат неприятеля, высадившихся на российский берег. С каждым днем и с каждым километром удаления их от Каламитского залива силы союзников таяли: болезни, выделение команд для различных работ, гарнизон Евпатории — вот далеко не весь перечень. Совсем мрачную картину рисует офицер Королевской конной артиллерии Уолпул Ричардс, когда союзники вышли 19 сентября к Булганаку. По его статистике, у англичан было от 8 до 10 тысяч больных и отставших от своих солдат, а всего в составе союзного контингента — около 45000 «годных в строй бойцов».{124} Думаю, Ричардс преувеличивает, бравируя перед родственниками, которым это письмо предназначалось. Но даже если 10% от этого числа не смогли 20 сентября взять оружие и стать в строй — англичане недосчитались как минимум одного батальона. А в дополнение к этой беде пара батальонов, «забытые» Рагланом на месте высадки, еще и шлялись неизвестно где по бескрайней крымской степи.

И это не всё. Бивак, разбитый союзниками в непосредственной близости от позиций, занимаемых войсками князя А.С. Меншикова при отсутствии элементарных мер охранения и полном игнорировании разведывательных мероприятий свидетельствовал об отсутствии элементарной военной логики в действиях британского командующего.{125} Но Меншиков должного внимания разведке не уделял, силы противника оценивал приблизительно и всеми представившимися ему выгодами не воспользовался. Союзники не были атакованы ни после высадки, когда будучи «…продрогшими, голодными и измотанными» не в состоянии были оказать достойного сопротивления, ни на Булганаке, когда от усталости англичане даже не выставили охранения и превосходство в кавалерии могло оказать роковое воздействие на их тылы.{126}

Каким бы правильным и хитроумным ни был замысел боя в сражении при Альме, разработанный князем А.С. Меншиковым, какой бы верной ни была избранная им тактика, русская армия не могла избежать поражения по причине того, что «тактика, оперативное искусство и стратегия в целом исходят из тех материальных средств и того людского материала, которые выделяются государством для ведения войны. Военное искусство, оторванное от этой базы, неизбежно превращается в авантюризм и фантазерство и ни к чему хорошему привести не может».{127} Планировавший удерживать оборону на рубеже Альмы в течение трех недель князь Меншиков на смог удержать ее фронт и четырех часов.

Так в чём больше всего ошибся русский главнокомандующий? Может, роковое решение было принято им при расстановке войск?

Что ж, тогда давайте и его рассмотрим подробно…

РАСПОЛОЖЕНИЕ РУССКИХ ВОЙСК НА АЛЬМИНСКОЙ ПОЗИЦИИ. УТРО 8(20) СЕНТЯБРЯ 1854 г.

«Войска наши стояли на склоне, обращенном к неприятелю, так что с самого начала перестрелки пули английской пехоты, зуавов и стрелков стали бить в самые резервы».

Князь В.И. Васильчиков, начальник штаба Севастопольского гарнизона.

Чтобы понять ход Альминского сражения, необходимо пристально посмотреть на расположение войск примерно так, как шахматист смотрит на расстановку фигур перед началом партии с трудным и непредсказуемым соперником, планируя последовательность своих последующих ходов.


РАЗМЫШЛЕНИЯ КНЯЗЯ МЕНШИКОВА ПЕРЕД АЛЬМИНСКИМ СРАЖЕНИЕМ (ВЕРСИЯ)

Попытаемся подумать за русского главнокомандующего. Это, конечно, не рекомендуется, но давайте рискнем. О замысле мы уже говорили. Вероятнее всего, князь, располагая войска на Альминских высотах, рассчитывал не только отбить атаку противника и удержать его, но и при возможности контратаковать. Например, генерал- лейтенант Квицинский и князь П.Д. Горчаков об этом говорят совершенно точно. Квицинский: «По поручению главнокомандующего, князя Меншикова, войска при Альме были расставлены по высотам с левой ее стороны, частью внизу по отлогому скату с сильным занятием стрелками садов и различных строений по противоположному берегу. Намерением его светлости было удерживать заречную часть только по надобности, а в сопротивление вступить предпочтительно у самой переправы».{128}

Горчаков: «Это расположение было сделано с тем, чтобы надежно расстроить неприятеля при переходе через реку, стремительным ударом отбросить его назад, о чём всем …было приказано князем и… частным начальником напоминаемо неоднократно».{129}

Свидетели событий и современные авторы справедливо отмечают сосредоточение сил на правом фланге и в центре и открытый левый, ближний к морю фланг. Но так ли это? Давайте вернемся к замыслу. Почему многие считают левым флангом русской позиции одинокий 2-й батальон Минского полка? А не вернее ли будет считать левым флангом Тарутинский егерский полк? Если мы посмотрим на его расположение на карте генерала Богдановича, то только укрепим мнение, что левый фланг русской армии не упирался в море, а после последовательного подхода Минского и Московского полков был загнут под углом к побережью. И сам генерал Богданович не без основания считает, что именно в этом была суть замысла.{130} А дотошность этого великого мастера военной истории общеизвестна. Так, в 1855 г. он даже имел смелость прекратить «за недостатком сведений» публичные чтения о Крымской экспедиции союзников, порученные ему приказом №187 от 29 апреля начальника штаба гвардейских и гренадерских корпусов.{131} Так что к нему нужно прислушиваться.

Батальон же Минского полка не мог служить средством защиты левого фланга: «выставление одного батальона к деревне Аклес мы считаем за меру наблюдения за доступами с моря в тыл нашей позиции, а не за участком левого фланга нашей позиции».{132} Добавим к этому уже приведенное выше утверждение генерала Н. Обручева о значении Луккульской балки.{133}

Что касается построения, то русские традиционно использовали две линии с выделением резерва. Притом не потому, что оно было единственно оптимальным, а потому, что оно облегчало работу не обремененным разрушительной силой мысли генеральским головам. Это «гениальное» изобретение русской военной мысли, конечно, упрощало работу начисто лишенных инициативы полковых и дивизионных командиров, но в то же время при ведении боевых действий против современных армий было более вредным, чем полезным.

«Менее всего поддается точной формулировке бой, и всякие попытки в этом смысле могли бы привести к самым печальным последствиям; в этом отношении как западно-европейские армии (особенно в VIII столетии), так и наша (например, в эпоху Крымской кампании) пережили тяжелые испытания и дорого поплатились за стремление установить неподвижные нормальные формы для боевого порядка и системы ведения боя».{134}

Что касается общей схемы, то по расположению на местности Меншиков разделил войска на левый и правый фланги, каждый под своим командованием (генералы Горчаков и Кирьяков).

Отчетливо просматривается самостоятельность центра позиции, но его подчиненность запутана. Затянувшиеся на несколько лет споры по этой теме между двумя вышеуказанными военачальниками еще раз подтверждают слабое понимание ими замысла главнокомандующего, равно как и собственной роли в его исполнении. Меншиков же об этом не проронил ни слова.


РАСПОЛОЖЕНИЕ

Диспозиция сражения была объявлена войскам 6 сентября.{135}

Основная задача в таких условиях ложилась на плечи артиллерии, которая в соответствии с требованиями ее боевого применения должна была открыть огонь с предельной дистанции. По мере приближения противника, меняя прицел и виды используемых боеприпасов, огонь нескольких батарей готовил возможность пехоте контратаковать и штыками отбросить неприятеля. Всё стандартно.


16-я пехотная дивизия. Правый фланг

Основу войск, расположенных на правом фланге русской позиции, составили войска 16-й пехотной дивизии 6-го пехотного корпуса, которой командовал генерал- лейтенант О.А. Квицинский.

Обязанности начальника штаба корпуса исполнял полковник Николай Васильевич Исаков.

Генерал-лейтенант Квицинский Онуфрий Александрович, начальник 16-й пехотной дивизии. Родился в 1794 г. Из дворян Виленской губернии. В 1810 г. выпущен из 2-го кадетского корпуса подпоручиком в Лейб-гвардии Егерский полк. В 1816 г. перешел в 11-й егерский полк, а в 1818 г. — в Самогитский гренадерский, в котором прослужил до назначения в 1827 г. командиром 47-го егерского полка. Во главе этого полка он принимал участие в войне против польских мятежников в 1831 г. Был контужен. В 1836 г. произведен в генерал-майоры и получил должность командира 2- й бригады 17-й пехотной дивизии, а в 1845 г. назначен командующим 16-й пехотной дивизией. На Альме дважды ранен в руку и ногу и контужен в бок с переломом ребра. За храбрость, проявленную 8 (20) сентября 1854 г., получил орден Св. Александра Невского[18] и денежную награду, но вследствие тяжелых ран должен был оставить строевую службу и зачислен в запасные войска. Умер в 1862 г.

Существует мнение, что Квицинский был поставлен на правый фланг прежде всего как наиболее способный и деятельный генерал для подстраховки Горчакова.{136}


Суздальский пехотный полк

Крайнее положение на правом фланге занимал Суздальский пехотный полк. Всё, что нам нужно знать о его положении, мы можем найти у дотошного генерала Богдановича. Притом не только место, но и построение, совершенно отличное от других полков: «…частью в ротных колоннах, образовывавших одну линию по склону Курганной высоты, частью в колоннах к атаке, с легкими батареями №№ 3-го (в эполементе) и 4-го 14-й артиллерийской бригады».{137} Полком командовал полковник Федор Иванович Дараган[19] — опытный офицер, храбрый начальник, уже награжденный золотым оружием за переправу через Дунай. Судя по позиции, суздальцы прикрывали правый фланг против обхода или охвата его противником. Линия батальонов отстояла от берега реки на 700 сажень.{138}

Стрелки полка расположились вдоль берега Альмы напротив деревни Тарханлар. Ими командовал поручик Неелов, выделявшийся своей черной повязкой на лице, прикрывавшей незажившую рану. 8 сентября 1854 г. Неелов, будучи офицером Могилевского пехотного полка, был прикомандирован к Суздальскому пехотному полку, причем сам вызвался командовать цепью застрельщиков полка в сражении. За несколько дней до боя офицер «поехал к князю Меншикову и исходатайствовал у него распоряжение о принятии его в Крымскую армию».{139}

Трудно говорить о численности полка с точностью до человека, но если не считать какого-то количества личного состава, находившегося вне строя по различным причинам (болезнь, тыловое обеспечение и проч.), в соответствии со штатом 1840 г. она должна была составлять примерно 2800–3000 человек. Не более. Эта цифра вполне применима и к остальным полкам 16-й дивизии.

С вашего разрешения задержу внимание на цифрах. Если говорить о численности русской армии при Альме в целом, то, очевидно, приводимая чаще всего историками, исследователями, авторами и указываемая в документах цифра до 34 тысяч человек на самом деле окажется несколько завышенной: «…огромные командировки от строя были положительным бедствием армии».{140}

Князь Урусов в своих очерках писал по этому поводу: «Дрались вообще превосходно, но все ли дрались, все ли выходили в строй? Теперь сделается, может быть, понятным, почему на Альме не было войска, под Инкерманом опять не было и т.д.».{141}

Со временем уменьшение численности частей, особенно пехотных и егерских, стало настоящим бичом русской армии. Уже к осени 1854 г., особенно после Инкерманского сражения, количество дезертиров и просто праздно шатающихся по тылам солдат и даже офицеров измерялось тысячами. Будущий генерал В.И. Ден вспоминал в своих «Записках», что «…значительно начало развиваться у нас мародерство; во всех селениях, отдельных домах, дачах, садах и виноградниках стали показываться праздно шатающиеся солдаты, которых недосчитывались в полках и показывали кого убитыми, кого без вести пропавшими. В одном Бахчисарае, по сведениям, дошедшим до главнокомандующего, таких мародеров скопилось больше тысячи. Это доказывает, какой порядок соблюдался в армии кн. Меншикова и как исправно исполняли свои обязанности корпусные и дивизионные гевальдигеры.[20] Донесение о разных беспорядках, насильствах и даже грабежах побудили, наконец, князя Меншикова командировать меня в Бахчисарай и окрестности и, составляя из них правильные команды, направлять в части, которым они принадлежали. В трое суток удалось мне составить 17 таких команд, благодаря усердному содействию полковника Шостака, бахчисарайского полицмейстера, и возвратить в полки более двух тысяч человек; к сожалению, должно сознаться, что в этом числе были и офицеры…»{142}

Генерал-лейтенант О.А. Квицинский. Начальник 16-й пехотной дивизии. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 1853–1856 годов. СПб., 1858–1861 гг.
Подполковник Исаков Н.В. Начальник штаба 6-го пехотного корпуса. Фото конца XIX в. 

Подсчитать численность некоторых русских полков во время Альминского сражения все-таки можно из независимых источников, но только приблизительно. Например, предполагаемая цифра личного состава Бородинского и Тарутинского полков составляла не более 2500–3000 человек личного состава. Конечно, эти полки, как и все другие части на Альме, были «…далеко не в полной численности».{143} Ее можно лишь предположить по отрывочной информации.

Как, например, достоверно известно, что во время движения одного из егерских полков бригады (принимая во внимание их равноценность по количеству[21]) через Евпаторию 2 мая 1854 г. угощали обедом 2300 человек.{144}


Углицкий егерский полк

Участие его в Альминском сражении туманно, на то есть причины, о которых нам, как ни прискорбно, говорить придется. В оценке действий Углицкого егерского полка преобладает открытый или скрытый негатив. Амплитуда колебаний от обвинений в откровенной трусости до восхваления героизма. Поэтому будем последовательны и постараемся не упустить ни одной детали.

Начнем традиционно с Богдановича, который располагает его на южных скатах «…большой горы, во второй линии». Большая гора в данном случае — Курганная высота. То есть полк, что важно, находился вне видимости со стороны неприятеля. Расстояние до оборудованной батареи, по Н. Дубровину, — верста.{145}

Полковая летопись: «Уличане расположились в резерве 16-й пехотной дивизии на правом фланге расположения всей армии в резервном порядке, имея за собой донские батареи №3 и №4, а за ними казаков».{146}

Адъютант главнокомандующего А. Панаев: «…едва успели дотянуться хвосты Московского и Углицкого полков и по мере прихода вступали на приготовленные им места уже в боевой позиции», при том угличане стали левее владимирцев.{147} Еще одно подтверждение, что полк был «вне выстрелов». Уточняет солдат-владимирец, вспомнивший, что полк стоял за их батальоном.{148}

Что касается построения угличан, то единственный, кто говорит об этом — капитан Ходасевич: «в колоннах побатальонно в две линии».{149}

Командовал полком генерал-майор Василий Тимофеевич Славин, [22]один из «ветеранов» службы в этой должности с 1844 г.

А теперь поговорим о неясном. Итак, Богданович ставит полк во вторую линию, полковая история — в резерв. В тексте Богдановича перед полком — батальоны суздальцев. В его же схеме — полк ну никак не мог их видеть, а располагался почти в затылок Владимирскому, составляя …третью линию, то есть тот самый резерв. Дальнейший ход событий покажет, что именно так оно и было.

Генерал-лейтенант П.Д. Горчаков, Командующий 6-м пехотным корпусом. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 1853–1856 годов. СПб., 1858–1861 гг.

Владимирский пехотный полк

О владимирцах в Альминском сражении сказано столько, что, казалось бы, остальные участники должны им только завидовать. Но вот участь их 20 сентября была не столь завидной. Не думаю, чтобы кто-либо другой пожелал оказаться на их месте. Об этом успеем, пока о том, где всё начиналось. И вновь традиционно начнем с Богдановича, который ставит его во вторую линию: «На южном скате большой горы, во второй линии, стояли в колоннах к атаке Владимирский и Углицкий полки, а позади Владимирского полка, в лощине, — донские батареи: батарейная № 3-го и легкая резервная № 4-го».{150} Что такое большая гора, мы знаем.

Все остальные не возражают. Мы лишь очень слегка, одним мазком подкорректируем картину: Владимирский полк стоял за юго-западными скатами Курганной высоты.

Но попробуем добраться хотя бы до некоторых из его батальонов. 1-й батальон, по словам поручика Н.А. Горбунова, находился непосредственно за батарейной[23] №1 батареей.{151} Об этом же говорит и солдат-владимирец в записанных А.Ф. Погосским с его слов воспоминаниях об Альминском сражении.

«Батальон наш стоял так. Почти перед нами, немножко правее, был порядочный взгорок, на нем расположилась артиллерийская батарея (легкая №3 батарея — С. Ченнык). Еще правее, за взгорком, виден был казачий полк (57-й — С. Ченнык). Впереди, левее от нас, егеря стояли — батальоны в колоннах к атаке, все в одну линию (Казанский егерский полк — С. Ченнык), через интервалы виднелась впереди их артиллерия (батарейная №1 — С. Ченнык). Влево же от нас шел к самой реке овраг, или балка; на краю его, позади нас, стоял полк, говорили — Углицкий.{152} С нашей стороны из фронта почти только и можно было видеть что касается размещения войска.

Внизу, под нами, текла река Альма. Почти везде оба берега засажены виноградниками, а перед нами берег был открытый: ни садов, ни виноградников с нашей стороны не было. Правее, за Альмой — деревня татарская Тарханлар, вся в садах; левее — деревня Бурлюк, тоже в садах. А под Бурлюком — мост деревянный».{153}

Прямо чудеса какие-то! Простой солдат рассказал схему построения дивизии лучше, чем любой титулованный исследователь! Удивительно, но до сегодняшнего дня ни один из историков не обратил внимания на столь близкий источник. Может быть, потому, что относятся к Погосскому как к простому журналисту? Но ведь он все свои заметки основывал только на том, что записывал лично, то, что слышал из уст непосредственных участников, не подкорректированное и не прикрашенное. И совпадает с тем, что увидел А. Панаев — фронт Владимирского полка был сориентирован примерно на мост, несколько правее его.{154}

У Богдановича батальоны Владимирского полка расположены в линию. Позволю себе с этим не согласиться, тем более, что у автора и Тарутинский егерский полк так же расположен в линию батальонов, хотя все участники сражения свидетельствуют о том, что все-таки линий было две, и батальон московцев потерян, и еще много чего другого. В то же время, будем справедливы и не углубимся в бессмысленную гонку за ошибками — генерал Богданович совсем немного ошибся, ему следовало на схеме буквально метров на 100 отодвинуть «старшие» — 1-й (находился прямо за батареей{155}) и 2-й батальоны.


Егерский Его Императорского Высочества великого князя Михаила Николаевича полк

Тут всё просто. Полк занимал левый фланг первой линии 16-й пехотной дивизии. Батальоны по два в две линии{156} находились справа и слева от батарейной №1 батареи. А. Панаев говорит, что полк стоял против моста на Альме.{157} Если смотреть по направлению фронта — это почти так.

В дальнейшем тексте для простоты будем иногда разрешать себе именовать его более поздним названием — Казанский.


Кавалерия правого фланга

У Курганной высоты находились два донских казачьих полка: 57-й (подполковник Степан Степанович Тацын[24]) и 60-й (подполковник Григорий Алексеевич Попов 5-й).

Общее командование войсками правого фланга и центра, включавшие упомянутые выше части, осуществлял генерал князь Петр Дмитриевич Горчаков, командующий войсками 6-го пехотного корпуса. Перед началом сражения он вместе с командиром 16-й пехотной дивизии генерал-лейтенантом О.А. Квицинским и адъютантами находился на Курганной высоте.{158}

Командующий 6-м пехотным корпусом генерал-лейтенант Петр Дмитриевич Горчаков. О генерале Горчакове обычно ничего хорошего не говорят. В общем-то, в какой-то степени справедливо. Родной и старший брат Михаила Дмитриевича Горчакова;. Хотя военную карьеру сделал, но вершин младшего на этом поприще не достиг. Как сказал о нем капитан-лейтенант Д. Ильинский: «…старец, давно вышедший из линии действительной военной службы».{159}

Родился в 1789 г. Из дворян Московской губерний. В феврале 1807 г. поступил на службу юнкером в Лейб-гвардии артиллерийский батальон. Был в боевых походах против Швеции (1808 г.) и Турции (1810 г.). Участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии, которые провел «с отличием».{160} Отличился в сражениях при Полоцке, под Люценом и Бауценом, при Дрездене, Лейпциге и Париже, за что был награжден орденами Св. Владимира 4-й ст., Св. Анны 2-й ст., Золотой шпагой с надписью «За храбрость», а также прусским орденом «За достоинство», австрийским орденом Св. Леопольда малого креста и Баденским военным орденом малого креста. 20 июля 1814 г. произведен в полковники. В 1815–1818 гг. служил в 15-й и 20-й артиллерийских бригадах. 29 июня 1818 г. назначен командиром 41-го егерского полка. В 1820 г. П.Д. Горчаков участвовал в подавлении восстания князя И. Абашидзева в Ханском ущелье. В том же году произведен в генерал-майоры. В 1820-х годах служил на Кавказе, участвовал в войне с Турцией. 28 января 1836 г. назначен командиром Отдельного Сибирского корпуса и генерал-губернатором Западной Сибири. В 1839 г. Горчаков перевел свою резиденцию из Тобольска в Омск. В 1854 г. генерал-лейтенант П.Д. Горчаков назначен в распоряжение главнокомандующего Крымской армией князя А.С. Меньшикова. Оставался в рядах этой армии до 1855 г. В кампании себя не проявил. Наивысшим достижением была личная храбрость в сражении на р. Альме. В остальных событиях кампании каких-либо военных дарований не выявил. Судя по всему, длительные «колониальные» войны прекратили его военное совершенствование. Основные недостатки: отсутствие военного предвидения, способности трезво оценивать ситуацию, неумение планировать действия своих подчиненных и нерешительность. Как это часто было в русской армии, личная храбрость Горчакова никогда не способствовала успеху сражения, а вела исключительно к совершенно напрасной гибели сотен людей.

В 1855 г. уволен в отставку и назначен членом Государственного Совета.{161}

АРТИЛЛЕРИЯ

«Батарея (фр. batterie, от battre «бить») — соединение нескольких однотипных приборов, устройств в единую систему или установку для эффективного совместного действия. Название происходит от артиллерийской батареи как исторически первого типа батарей».

Из свободной энциклопедии Wikipedia

Роль русской артиллерии в Альминском сражении дает нам право особо остановиться на расположении батарей. На Альме действовали батареи 14-й, 16-й, 17-й артиллерийских бригад, Донской казачьей и конной артиллерии, а также несколько орудий морского батальона. Вся имеющаяся в распоряжении главнокомандующего батарея была распределена следующим образом:

1. Батареи, занимавшие стационарно оборудованные позиции. То есть, что до не давнего времени и именовалось батареей. Их было две и обе на правом фланге: батарейная №1 батарея 16-й артиллерийской бригады и легкая №3 батарея 14-й артиллерийской бригады..

Батарейная №1 батарея 16-й артиллерийской бригады должна была действовать по наступающему с фронта неприятелю «…прямо на брод картечью и на мост — косвенно ядрами».{162} Неприятель оценивает ее как мощную и, по словам Герена, на «…превосходно выбранном пункте».{163}

2. Батареи, занимавшие открытые позиции при полках и дивизиях: легкая №1 батарея 16-й артиллерийской бригады, легкая №2 батарея 16-й артиллерийской бригады, легкая №4 батарея 14-й артиллерийской бригады. Первые две находились в центре у евпаторийской дороги. Они стояли столь удачно, имея в соответствии с принятыми требованиями к открытию огня в зоне «верного выстрела» (400–500 саженей){164} и южные окраины Бурлюка, и мост через Альму (Ходасевич),{165} представляя серьезную проблему для неприятельской пехоты, если та предпримет атаку центра русской позиции.

При внимательном взгляде на расположение русской артиллерии видно, что наиболее удобное для атаки противника направление — 500-метровый участок от западных окраин Бурлюка до виноградников восточнее моста простреливался перекрестным огнем трех батарей (легких №№ 1-го, 2-го и батарейной №1 батарей 16-й артиллерийской бригады). В эту западню и «влезла» в ходе боя сунувшаяся туда бригада Пеннефатера.

3. Артиллерийский резерв дивизий.

В артиллерийский резерв правого фланга (16-й дивизии) вошли две донские казачьи батареи: батарейная №3 и легкая резервная №4. Резерв находился на южных склонах кургана на удалении 500–700 метров от полков второй линии («…за центром армии»{166}). В нем находились Донская №3 батарейная батарея подполковника Модеста Алексеевича Ягодина 2-го и Донская конно-артиллерийская №4 резервная батарея есаула Осипа Осиповича (Иосифа Иосифовича) Клуникова. Последняя уже успела «покреститься» огнем на Булганаке день назад, и потому ее личный состав чувствовал свою уверенность и силу.

7 сентября подполковник Генерального штаба Циммерман[25] указал казакам-артиллеристам место «…на высотах, левее моста, возле Черноморского экипажа».{167}

В артиллерийский резерв левого фланга были включены №№ 4-го и 5-го батареи 17-й артиллерийской бригады.

4. Главный артиллерийский резерв: конная №12 батарея.

Назначение морских орудий более чем туманно, потому оставим их в покое.

Состав русской артиллерии в сражении на Альме 8 (20) сентября 1854 г.
(батарея ... количество орудий в батарее ... командир батареи)

14-я артиллерийская бригада

Легкая №3 батарея … 8 … Капитан В.Т. Климантович

Легкая №4 батарея … 8 … Капитан Маевский

16-я артиллерийская бригада

Батарейная №1 батарея … 12 … Подполковник Ильинский 2-й

Легкая № 1 батарея … 12

Легкая №2 батарея … 6

17-я артиллерийская бригада. Командир бригады полковник Сорокин (?)

Легкая №4 батарея … 10 … Подполковник Кондратьев

Легкая №5 батарея … 8 … Подполковник Д.А. Хлапонин

Донская казачья артиллерия

Батарейная №3 батарея … 8 … Подполковник М.А. Ягодин

Резервная легкая №4 батарея … 12 … Есаул И.И. Клунников

Конная артиллерия

Легкая №12 батарея … 8

Морская артиллерия … 4(2) … В подчинении командира моряков капитан-лейтенанта Д. Ильинского

Итого: 10 (без морской) … 96 (94)

Генерал-майор Л.С. Кишинский. Командующий артиллерией 6-го пехотного корпуса. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 18531856 годов. СПб., 1858–1861 гг. 

Бросается в глаза разнобой в количестве орудий в батареях. Причины тут прежде всего организационные. В 1833–1838 гг. русская артиллерия подверглась сильной реорганизации. В технической части преобразования второй четверти XIX в. имеют характер переходных от артиллерии гладкоствольной к артиллерии нарезной.

На первый план выдвигается идея единого полевого орудия, приведшая лишь к усложнению материальной части. Теперь пушки получают возможность стрелять всеми родами имевшихся на вооружении снарядов. Все орудия, существовавшие до 1838 г., были названы орудиями прежней конструкции в отличие от орудий конструкции 1838 года (называвшейся «новой»).{168}

Не менее глубокими были организационные изменения. Если до 1853 г. все артиллерийские бригады входили в состав артиллерийских дивизий, то с 1853 г. они существовали уже как самостоятельные единицы, входили в подчинение пехотных дивизий, носили их номера.

В состав бригады входило 5 батарей: 2 батарейные, 2 легкие и 1 резервная. Последняя служила местом обучения рекрутов, выполняя роль бригадного депо.

В конной артиллерии насчитывалось 14 батарей (по 8 орудий), сведенных в 7 конно-артиллерийских бригад. Остальные считались отдельными и по две придавались тем кавалерийским дивизиям, которые не имели конно-артиллерийских бригад.

Нас в первую очередь интересует общее количество батарей в составе русской армии на Альме. Тут как раз проблем с подсчетом нет: 10 (без морской артиллерии). Но вот с подсчетом орудий не всё так просто. В основном исследователи называют три цифры: 84 орудия (Богданович), 92 (Дубровин{169}) и 96 (Тотлебен,{170} Свечин,{171} Герен{172}). Разница, как видите, в целую батарею. Правы в большей степени последние. Тотлебен — потому, что как никто другой знал наличие артиллерии всех систем и типов, ибо ему эту артиллерию вскоре предстояло «зарывать» в укрытия фортификационной системы. Свечин — потому, что ставил в своей работе на первый план аналитику, что требовало не менее точных расчетов. Поэтому предлагаю в дальнейшем оперировать именно этой, близкой к истине цифрой.

К 1854 г. количество орудий для всех действующих батарей было установлено 8. Для резервных оставлено 12. Уменьшение вызывалось прежде всего трудностью в военное время управлять 12-орудийной батареей, имевшей, помимо орудий и зарядных ящиков, множество других повозок, а также людей и лошадей. Орудийный состав продолжал оставаться смешанным. В батарейных батареях были 4 12-фунтовые пушки и 4 полупудовых единорога. В легких — 6 пушек 6-фунтовых и 2 четвертьпудовых единорога. Зарядных ящиков было по 3 на орудие в батарейных и по 2 — в легких. Например, легкая №4 батарея 17-й артиллерийской бригады имела не 8, а 10 орудий. Два орудия были дополнительно получены из Севастопольского арсенала.{173}

С нумерацией до Крымской войны так и не достигли единообразия. Например, в 16-й артиллерийской бригаде мы видим батарейные №1 и №2 батареи, легкие №1 и №2 батареи. Но уже в 17-й бригаде обнаруживаем легкие №4 и №5. Точно так же и с составом. В списке частей, защищавших Севастополь в 11-й артиллерийской бригаде, числятся батарейная №3, легкие №4, №5 и №6 батареи. Подобный разброд можно объяснить лишь тем, что до 1853 г. в артиллерийской дивизии была одна «старшая» бригада с равным соотношением батарейных батарей к легким. В двух других — 1: 3.

В связи с вышесказанным разночтения в нумерации и разнобой в количестве смело можем отнести к незавершенности организационных мероприятий 1853–1854 гг.

Одним из итогов боевого применения артиллерии в полевых сражениях Крымской войны стало предложение Артиллерийского комитета в целях повышения подвижности «…привести как пешие, так и конные батареи в 6-орудийный состав».{174}

И давайте попробуем разобраться: что за фортификационное сооружение было возведено для батарейной №1 батареи 16-й артиллерийской бригады. Массы просвещенных краеведов с придыханием на протяжении десятилетий произносят магическое слово «эполемент». Звучит красиво, в раже любви к военной истории этим священным именем нарекли предприятия, общественные организации и все что угодно в окрестностях бывшего Бурлюка и сегодняшнего Вилино. Так что это за зверь такой этот эполемент и что действительно возвели на Альминской позиции?

Судя по «Фортификационному словарю» Шперка, эполемент — это ровики с высокой насыпью впереди, не приспособленные к действию и служившие только как закрытие от взоров и выстрелов противника. Применялись для пехоты, артиллерии и конницы.{175}

Наше фортификационное сооружение представляло собой позицию для артиллерии. То есть, по действующей терминологии сер. XIX в. — это батарея.

Таким образом, мы имеем, скорее всего, полевое укрепление обычного типа для орудий с присыпанным эполементом. Почему обычного типа? Прежде всего потому, что в данных условиях его возведение было наименее сложным и требовало не так много времени.

Капитан-лейтенант Д.В. Ильинский. Командир сводного морского батальона. 

В принципе, употребляя термин «эполемент» мы не совершаем большой ошибки, но должны помнить, что в этом случае говорим лишь об одной части сооружения, называемого «батарея».

Ну и еще одна деталь.

Что касается упоминаемого второго эполемента, то его значение было столь мизерным, что и говорить о нем нет смысла. Его занимала легкая №3 батарея 14-й артиллерийской бригады. Легкая №4 находилась на правом фланге полка, как бы замыкая собой окончание русской позиции.

Вторая сильная орудийная группа находилась в центре позиции. Ее составляли 18 легких орудий «…близ дороги, саженях в 300-х от моста, обстреливаемого ими продольно».{176}


ЛЕВЫЙ ФЛАНГ

Основу войск левого фланга составляли пехота 13-й, 14-й и 17-й дивизий под общим командованием командира 17-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Василия Яковлевича Кирьякова.

Генерал-лейтенант Василий Яковлевич Кирьяков, начальник 17-й пехотной дивизии. Родился в 1800 г. Из дворян Полтавской губернии. По окончании 2-го кадетского корпуса в 1814 г. выпущен прапорщиком в Невский пехотный полк. В 1817 г. — произведён в подпоручики. В 1818 г. — поручик. В 1819 г. — штабс-капитан. В 1822 г. — капитан. В 1826 г. — майор. В 1831 г. — подполковник. В этом же году — полковник. В 1840 г. — генерал-майор. В 1849 г. — генерал-лейтенант. В течение службы был командиром Карабинерного Гросс-герцога Павла Мекленбургского полка, командующим резервной дивизией 1-го армейского корпуса, затем гренадерского корпуса и, наконец, начальником резервной дивизии 6-го армейского корпуса.

Участвовал в боевых действиях против польских мятежников в 1831 г. За отличие в кампании награждён 25 декабря 1831 г. орденом Св. Георгия 4-й ст. В 1861 г. вышел в отставку. Умер в 1862 г.

Его военные способности и личные качества до сих пор являются одной из излюбленных тем обсуждения в среде современных исследователей. Чаще всего о нем говорят как об одном из многих генералов, которыми была переполнена российская армия и которые не блистали военными дарованиями. «…Пехотные генералы: князь Горчаков 1-й, Кирьяков, Моллер,{177} Кизмер{178} были самые почтенные люди, но кто же из знавших сих генералов до кампании скажет по совести, что от них можно было ожидать больших военных способностей?».{179}

Другие считали его человеком пустым и к делу неспособным. Например, командовавший моряками капитан-лейтенант Д. Ильинский: «…князь Меншиков поручил оборону левого фланга ген.-лейт. Кирьякову, пустому балагуру, потешавшему нас рассказами, как он своими маневрами не допустит высадившегося неприятеля подойти штурмовать Севастополь».{180}

Ну, у моряков вообще традиционно свое мнение по отношению к сухопутному генералитету. Капитан-лейтенант князь Л.А. Ухтомский в своих записках вообще прямо заявил: «Мы, моряки, только одного Степ. Алекс. Хрулёва признавали генералом».{181}

Я ни в коей мере не собираюсь оправдывать генерала Кирьякова. Он был не лучше и не хуже других представителей русского генералитета, командовавших войсками при Альме. Но чтобы стараться оставаться до конца объективным, нужно признать, что ему «повезло» оказаться тем «козлом отпущения», на которого свалили всю вину за альминское поражение или, по крайней мере, большую ее часть. Ему даже не дали возможность толком оправдаться. Вяло и бестолково обвинив высшее командование в том, что «…цель и связь в действиях наших войск исчезли и общий бой раздробился на частные дела

полков», «…никто из начальствующих, увлеченных в бой с ближайшими против них частями, не мог знать и не видеть того, что делалось на других пунктах сражения…», он облек себя незавидной участью пожизненно носить титул «главного виновника» поражения.{182}

Увы, конкурировать с более влиятельными и титулованными сановниками, которым Меншиков своими руками и руками своего окружения «слепил» славу героев Альмы, Кирьякову было не под силу. Василий Яковлевич впоследствии еще несколько раз пытался оправдаться перед современниками, понимая, что ему трудно после всех предъявленных ему обвинений в поражении русских войск на Альме, а «…беспристрастие и строгая истина…»{183} обязали рассказать правду. Свою позицию он изложил в «Характеристике сражения при Альме». Источник спорный, путаный и с явными противоречиями, местами с откровенной ложью. Но в ней генерал открыто выражает протест и приводит свою версию произошедшего на Альме. Мы по ходу повествования будем говорить о ней. В данном случае для нас важно, что командир 17-й пехотной дивизии был крайне недоволен позицией.

«…я, в присутствии нескольких лиц, из коих помню адъютанта князя Горчакова, подполковника Дурново, обратился к подполковнику Залесскому со словами: «Если мы должны драться так, как стоим, то Вы как офицер генерального штаба обязаны принести Ваше самолюбие в жертву общей пользе и испытать все средства, чтоб упросить не сводить войск вниз, но расположить их на нагорной части берега». На другой день я уже имел право заключать, что подполковник Залесский не разделял моего мнения».{184}

Полковник А.П. Хрущев. Командир Волынского пехотного полка. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 1853–1856 годов. СПб., 1858–1861 гг. 

Добавлю только, что, по мнению участвовавших в сражении офицеров, генерал В.Я. Кирьяков в жизни не был таким уж ничтожеством, которым его рисует Меншиков и подхвативший княжеский голос хор других истинных виновников поражения.

Будем и мы справедливы к Василию Яковлевичу Кирьякову. Как сказал о нем генерал М. Богданович: «…старый служивый, получивший Георгиевский крест в польскую войну, …испытанной храбрости».{185} На фоне большинства командиров полков он еще не так плохо выглядит. Генерал Духонин говорит о Кирьякове как о человеке, достойном «…полной веры и уважения».{186} Тем более, если сравнивать его с такими личностями, как генерал-майор Куртьянов (командир Московского пехотного полка), генерал-майор Волков (командир Тарутинского егерского полка) и полковник Славин (командир Углицкого егерского полка) — настоящий апофеоз непрофессионализма высшего эшелона командиров николаевской армии.


Московский пехотный полк

Сыграл одну из самых тяжелых и драматических ролей в сражении и практически не имел времени для отдыха, прибыв к месту предстоящего боя лишь около 8 часов утра, совершив непрерывный 150-верстный марш от Арчинской станции, продолжавшийся более 65 часов.{187} Последние два батальона московцев появились на позиции только за два часа до боя.{188}

С 1847 г. полком командовал генерал-майор[26] Михаил Иванович Куртьянов. Полк входил в 1-ю бригаду 14-й пехотной дивизии, состоящей из Волынского и Минского пехотных полков, под командованием генерал-майора фон Моллера.

Генерал Кирьяков сообщил русскому главнокомандующему, что солдаты устали и необходимо дать им хоть небольшой отдых, а не ставить в первую линию обороны. «После трехдневного форсированного марша батальоны эти и полтора часа не могли отдохнуть, пусть бы полежали; можно их заменить другим полком».{189}

На это князь Меншиков раздраженно ответил, что «…для них это ничего не значит»,{190} намекая на высокий моральный дух солдат. Ну что ж, мы уже поняли, что отношение князя к моральному фактору было весьма специфическим, недооценка значения солдатской психологии стала одной из причин, приведших в итоге к неудаче.

Генерал-лейтенант В.Я. Кирьяков. Начальник 17-й пехотной дивизии. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 1853–1856 годов. СПб., 1858–1861 гг
Лейтенант А.П. Обезьянинов. В Альминском сражении — офицер морского батальона. 1860 г. 

Кирьяков с явной досадой объявил московцам о решении командующего, добавив, что он лично к нему не имеет никакого отношения, но не имеет выбора, кроме как выполнить, действуя «… по приказанию самого главнокомандующего».{191}

Современные историки уделяют внимание личности генерала Кирьякова в основном за пущенный им в оборот слоган «…шапками закидаем…» и пристрастие к неумеренному употреблению алкоголя. Но практически ничего не написано о не менее «ярком» персонаже Альминской драмы — командире Московского полка генерал-майоре Куртьянове. Он, конечно, не столь обогатил великий и могучий русский язык, как генерал Кирьяков, но в «Истории 65-го Московского пехотного полка», о которой речь пойдет несколько позже, ему дается такая уничижительная характеристика, что становится не по себе от осознания того, какие безграмотные начальники должны были вести в бой «прекрасный человеческий материал» — русского солдата — 20 сентября 1854 года!

«В полку не было ни одного старшего офицера, знакомого с тактикой, стратегией или военной историей, они не читали ничего, кроме приказов и распоряжений Военного министра или информационных бюллетеней «Русского инвалида». В этом отношении полковой командир Куртьянов …выделялся среди остальных. Он всякий раз, когда его спрашивали о возможности Западной Европы начать войну с Россией, с достоинством произносил: «Да разве враги наши забыли 12-й год?» и, не дождавшись ответа, доканчивал свой вопрос словами: «забыть они никак не могли».{192} Я думаю, что прекрасную характеристику командиру полка дал русский военный писатель М.М. Филиппов: «…необычайно толстый и цветом лица напоминавший разваренного рака, Куртьянов был одним из самых типичных полковых командиров, созданных в России эпохою Аракчеева. По искусству браниться и кричать громовым голосом не многие могли сравниться с ним. На смотрах он отличался молодецким командованием, и только излишняя тучность мешала ему держаться молодцом на коне, который едва выносил тяжесть всадника. Вообще по мере возможности Куртьянов предпочитал ездить в коляске».{193}

В результате «…вследствие такого убеждения генерал Куртьянов нисколько не подготовил к боевому делу вверенный ему полк» и прибыл к месту сражения уже после выхода батальонов на позицию.{194}

Вообще все действия командира Московского пехотного полка — пример элементарной безалаберности и глупости. В предвкушении полной грядущей победы он ничего не сделал для предотвращения будущего поражения.

«Соединившись с прочими войсками часа за два до начала сражения, он не воспользовался остановками неприятельских колонн, двигавшимися перед нашими глазами, не хотел осмотреть положения левого крыла, на котором был поставлен полк его в числе всех 4-х батальонов, так как на местности той ему и предназначалось быть действующим лицом. Не выполнивши своего важного назначения, командир полка начал кричать на прибывшие с ним батальоны, делать распоряжения, не уместные в столь важную минуту, а в недоумеваемых местах своей речи громко призывать Вельзевула во всех его видимостях. К чёрту отправил и носилки для раненых, им замеченные за 4-м батальоном».{195}

Что тут скажешь? Типичный «сын эпохи» генерал Куртьянов совершенно перепутал строевой плац с полем сражения, объединив собственную глупость с уникальным помещичьим самодурством. Забегая вперед, отметим, что после проигранного русскими сражения Куртьянов, получивший легкое ранение, стремясь оправдать себя, заново переписывал историю действий полка при Альме, составляя вместе с полковым адъютантом подпоручиком Яковлевым донесение, «…которое не согласовывалось с действительным расположением нашего полка в упоминаемом сражении».{196}

Конечно, можно сказать, что командир полка не был трусом и как-никак даже получил рану. Но в этом конкретном случае пролитая кровь не является мерилом доблести. Скорее, наоборот — глупости. Командир взвода Владимир Бейтнер так завершил уничижительную характеристику собственного командира: «Тот офицер не заслуживает названия воина, который тотчас после сражения позабыл, что он присутствовал не с целым полком, а только при двух его ротах, как это случилось с генералом Куртьяновым»,{197}

Московский пехотный полк часто считают резервным. Я, пожалуй, попробую оспорить эту точку зрения. Это нетрудно. Резерв предназначен для использования в бою, для решения той или иной возникшей задачи, но никак не до того, как просвистят первые пули. Московский полк просто поздно подошел к позиции и потому занимал свое место в последнюю очередь. Если мы оборвем левый фланг русской позиции батальоном Тарутинского егерского полка, она не будет иметь законченный вид — и это уже ясно. А вот появление там 4-го батальона Московского пехотного полка придает ей тот самый тупой угол (о нем, кстати, говорит Бейтнер), который соответствует замыслу, заложенному в Альминскую позицию князем Меншиковым. Действительно, три батальона полка заняли места раньше, чем дан был сигнал открыть огонь. Более того, как будет сказано вскоре, именно Московский пехотный полк произвел первые выстрелы с русской стороны в сражении на Альме.

В. Бейтнер сообщает, что каждый батальон московцев Меншиков лично ставил на место, давая указания батальонным командирам, объясняя «…где и как стать».{198} В результате к началу сражения 1-й, 2-й и 4-й батальоны с легкой №4 батареей 17-й артиллерийской бригады находились за Тарутинским егерским полком.{199} Так как батальоны в этом положении пребывали недолго и еще до первых выстрелов перешли в боевую линию, мы, слегка забегая вперед, будем рассматривать их находящимися уже там.

Последними прибыли на Альму 1-й и 2-й батальоны московцев вместе с командиром полка генерал-майором Куртьяновым и командиром бригады генерал-майором Гриббе. Они едва успели проскочить между пришедшей в движение союзной армией и русской позицией у Тарханлара. У деревни их встретил адъютант 3-го батальона подпоручик Демерт.{200} Московцы быстро привели себя в порядок и прошли мимо бородинских егерей с такими песнями, что покорили всех своей жизнерадостностью и энергией. В 9.30 оба батальона остановились между своим 4-м батальном и 1-м батальоном Бородинского егерского полка.{201}


1-й батальон Московского пехотного полка

1-й батальон Московского пехотного полка, которым командовал подполковник Грааль, вошел в промежуточную лощину между Белостокскими резервными батальонами и 2-м батальоном графа фон Зео. Князь Меншиков «подполковнику Гралю назначил спуститься к речке по лощине, которой вершина была нам ясно видна, и в ее наиболее расширенном месте стать «колонною к атаке», предупредив, что правей его будут находиться два резервных батальона Белостокского полка.{202}


2-й батальон Московского пехотного полка

Командиру 2-го батальона графу фон Зео Меншиков указал позицию недалеко от одного из подъемов на плато. Граф со своим батальоном должен был сойти на широкую террасу и разместиться по ней ротными колоннами так, чтоб непременно видеть в глазах каменную стенку и не дать неприятелю за нею укрыться, а в случае надобности выбить его оттуда штыками. Эта стенка ограждала небольшой сад с высокорослыми деревьями. Батальон настолько выдвинулся вперед своим правым флангом, что Лейб-Бородинский полк, стоявший в центре общей позиции, казался ему сзади.


3-й батальон Московского пехотного полка

3-й батальон под командованием подполковника Соловьева князь отправил на усиление стрелков с задачей оборонять деревню Альматамак. Соловьев, то ли выполняя приказ свыше, то ли по личной инициативе решив надежно перекрыть достаточно большое пространство, не стал строить батальон не то что в колонны «к атаке», но и даже в ротные колонны.

«Миновав аул и часть открытого пространства до поворота речки в юго-восточном направлении, в молодом рассаднике Соловьев расположил свой батальон цепью, заняв часть и альматамакских садов».{203}

Не знаю, каков был Соловьев как командир батальона мирного времени, об этом ничего найти не удалось, но только за то, что он начал делать на Альме, ему можно аплодировать!

Склоны высот, которые занимали резервные батальоны Брестского и Белостокского полков. Фото из альбома полковника В. Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г).

4-й батальон Московского пехотного полка

Этот батальон первым из полка появился на поле вечером 8 (19) сентября,{204} и его положение мы рассмотрим чуть позже. Пока же он находится за линией Тарутинского егерского полка. При нем и командир полка генерал-майор Куртьянов.

Еще ранее заняли свои места стрелки. В половине десятого собрали штуцерных двух батальонов (1-го и 2-го) и в соединении со штуцерными 3-го под командованием поручика Култашева направлены на мост, а оттуда, через Бурлюк, в альматамакские виноградники.

«Как только эти боевые части заняли назначенные места, в рассыпном впереди тех мест батальоне №3-го подали сигнал стрелять; но, как оказалось, слишком рановременно. Произошло это около 3/4 11-го часа».{205}


Резервные батальоны Брестского и Белостокского пехотных полков

Четырем 5-м и 6-м резервным батальонам 13-й пехотной дивизии (сама 13-я дивизия была переправлена морем в Редут-Кале в марте 1854 г.) против их воли пришлось сыграть роковую роль в сражении. Место их расположения иначе как странным назвать нельзя. В первой линии «…на левом крыле, примыкая флангом к дороге, ведущей из села Альматамак в село Аджибулат (Улюколь, или Луккул), стояли 5-е и 6-е батальоны Брестского и Белостокского полков, в ротных колоннах».{206} Справа батальоны имели бородинских егерей, за ними стояли тарутинцы.{207} Тотлебен конкретизирует, привязывая к местным ориентирам: между альматамакской дорогой и той, «…которая шла от бурлюкского брода». Удаление от морского берега — около двух верст.{208} Последнюю цифру фиксируем — такова удаленность русской позиции от морского берега. Для нас это будет важно, когда будем говорить о значении огня корабельной артиллерии союзников. Ближними к побережью стояли роты брестцев, восточнее — белостокцы. Ф.И. Приходкин координирует их положение по отношению к другим частям: «…левее Бородинского полка, но отделяясь от него большим интервалом».{209}

Это была резервная бригада 13-й пехотной дивизии под командованием генерал- майора Александра Осиповича Аслановича[27] — человека, по воспоминаниям современников, пожилого и нерешительного.

По определению военных специалистов второй половины XIX в. резервные части как в организационном, так и в боевом смысле представляли из себя «…анормальные тактические организмы».{210} Что из себя представляли солдаты этих батальонов, можно представить хотя бы из мнения князя М.Д. Горчакова, считавшего, что после 15 лет службы русский солдат приобретает отвращение к ней и «неспособность быть годным».{211}

Если бы только состав резервистов был слабым! Помимо этого, они и вооружались тем, что регулярной армии уже было не нужно. Весь хлам, собранный по самым отдаленным сусекам арсеналов, «сплавляли» в эти батальоны, стараясь не столько их вооружить, сколько скрыть следы царящей в тылах коррупции. Для любителей и профессионалов военной истории не тайна за семью печатями, что оружие этих батальонов дослуживало свой срок, как и сами солдаты-резервисты. При всей слабости огнестрельного оружия русской армии в этих частях оно было наихудшим. По некоторым сведениям, в резервных батальонах при Альме можно было встретить еще кремневые ружья.

Мы постепенно подходим к тому моменту, когда нужно задать вопрос: а что делали резервисты едва ли не в центре русской позиции? Если мы не сможем ответить на него, то придется, безусловно, признать, что командующий подставлял под удар эти самые четыре батальона. Увы, главнокомандующий действительно сделал наихудший выбор из всех возможных.

Зная, что резервные батальоны представляли малую боевую ценность, прежде всего в силу своей комплектации и отсутствия сплоченности личного состава, да и офицеры там, как правило, были не самые лучшие, он почти демонстративно выставил их в центре позиции. Даже французские офицеры, на чьем пути стояли брестцы и белостокцы, удивлялись подобной глупости. Такое можно было совершить лишь в одном случае — если нужно было как можно скорее перебить своих солдат, а за компанию и командиров.

Направление, по которому наступала 1-я дивизия генерала Канробера. Прямо перед фронтом за Альмой позиции, которые занимал Тарутинский егерский полк. Фото из альбома полковника В. Н, Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.). 

По сути, они стояли там, где совершенно не были нужны. Но умудрившись поставить их спиной к крутым скатам Альминских высот, почти как к стенке перед расстрельным взводом, Меншиков показал нет, не свою военную безграмотность, хуже — полное равнодушие и безразличие к солдатским жизням: сколько «серой скотинки» английские и французские пушки перемелют в кровавый мясной «фарш».

Правильнее было бы вообще не учитывать резервные батальоны в Альминском сражении как боевые подразделения, способные хоть минимально оказывать влияние на ситуацию.

Но вот за их спинами стояли вполне боеспособные и сильные подразделения.


Тарутинский егерский полк

Вторую линию занимал Тарутинский егерский полк в колоннах к атаке.{212} Полк был еще 18 сентября выведен на это место капитаном Жолобовым и, занимая крайнюю позицию на левом фланге русской армии, имел перед собой резервные батальоны генерал-майора Аслановича.{213}

Командовал полком генерал-майор Волков, как и командир московцев — типичное порождение аракчеевской эпохи. Храбрейший из храбрых на плацу и отчаянный трус под пулями.

Изначально ничто не говорило, что Тарутинскому полку придется сыграть едва ли не самую трагическую роль в Альминском сражении.


ЦЕНТР

Бородинский егерский полк

Теперь настала очередь самого спорного элемента русского боевого порядка — центра. Сразу за дорогой (примерно в 250–300 метрах от нее, «…влево от большой дороги»{214}) в двух линиях стоял Бородинский Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полк полковника Евстафия Игнатьевича Верёвкина-Шелюты 2-го, одного из самых родовитых офицеров российской армии, потомка старинного белорусского шляхетского рода.[28] Что касается личности полковника Верёвкина, то мнения о нем у многих, знавших его, разнятся. Например, адъютанту Меншикова

А. Панаеву он не понравился, хотя и показался лучше генерала Волкова. «Командир Бородинского полка казался человеком положительным, но, как в последствии оказалось, лишенным военных сведений; что касается командира Тарутинского полка, то он более походил на полкового попа, да таковым оказался и на самом деле».{215}

Не будем столь придирчивы. Если поверить всему, что писал в своих воспоминаниях А.А. Панаев, то в день сражения на Альме было только два гениальных военных дарования: он и его патрон — главнокомандующий. Остальные сплошь бездари, неумехи и посредственности.

20 сентября 1854 г. полк с приданной артиллерией (18 орудий)[29] занимал позицию в самом центре расположения войск Меншикова «на склонах покатых террас»,{216} обеспечивая стык левого и правого флангов.

«В центре, левее Евпаторийской дороги, для обстреливания ее находились легкие №№ 1-го и 2-го батареи 16-й артиллерийской бригады, а за ними, в колоннах к атаке, Бородинский Наследника Цесаревича (ныне Лейб-Бородинский Его Величества) полк».{217}

Бородинцы имели в наличии все четыре штатных егерских батальона и, как и в других полках, не более 3000 человек личного состава. Вероятно, что полк, как и все части на Альме, был «…далеко не в полной численности».{218} Как и Тарутинский, Бородинский егерский был цветом русской армейской пехоты.

Позиция Бородинского егерского полка и двух батарей — легких №1 и №2 16-й артиллерийской бригады. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.).

Полк был построен в две линии, в строю батальонов «к атаке» — четвертый (усиленный) боевой порядок,{219} по некоторым данным, перекрывая дорогу. Два батальона находились в первой линии с интервалом 350–400 шагов, два — во второй в 100 шагах за ними «на продолжении внутренних флангов».{220} Перед его фронтом располагались две легкие артиллерийские батареи — №1 и №2 16-й артиллерийской бригады.{221} Такое построение согласно «Воинскому Уставу о пехотной службе» 1831 г.{222} применялось «для действий на всякой местности» и потому считалось наиболее употребительным и универсальным.{223} Лейб-егеря хорошо вписывалось в местность, доминируя над подступами к мосту и юго-восточной окраиной Бурлюка.


Андреевский флаг над Альминскими высотами

Данные о количестве морских батальонов на Альминском поле у авторов разнятся. Но в основном называют присутствие одного или двух. Для начала попробуем понять, что же представляли из себя в действительности эти формирования?

О необходимости формирования частей из личного состава флота для действий по сухопутной обороне крепости говорили давно. Весной 1854 г. вопрос о необходимости иметь на флоте сильные подразделения, способные действовать на берегу, стал актуальным. По приказу командующего флотом из стрелковых партий кораблей сформировали два нештатных десантных батальона, по 6 взводов в каждом. Численность взвода устанавливалась 48 человек. Линейные корабли «Селафаил», «Ягудиил», «Храбрый», «Три Святителя», «Чесма» и «Париж» выделили по взводу для 1-го десантного батальона.

2-й десантный батальон комплектовался личным составом кораблей «Ростислав», «Двенадцать Апостолов», «Императрица Мария», «Великий князь Константин» и «Варна». В июле 1854 г. последовало создание 3-го и 4-го десантных батальонов из десантных партий кораблей (вначале они именовались 1-м и 2-м резервными батальонами).

Батальонам были приданы десять горных единорогов, снятых с кораблей. В июле 1854 г. последовало создание 3-го и 4-го десантных батальонов из десантных партий кораблей (вначале они именовались 1-м и 2-м резервными батальонами). 3-й батальон формировался на кораблях 4-й флотской дивизии и состоял из 8 взводов, 4-й батальон (6 взводов) — на кораблях 5-й дивизии. Артиллерию, приданную этим батальонам, усилили до 16 орудий за счет горных единорогов, хранившихся в арсенале. Из них были сформированы две батареи, каждая из которых состояла из двух дивизионов, которые, в свою очередь, насчитывали по два взвода. 2(14) сентября, т. е. сразу после получения известия о начале высадки союзников в Крыму, моряками укомплектовали еще четыре батальона. Из них три назывались флотскими: 34-й — из команд линейного корабля «Уриил» и фрегата «Флора», 36-й — линейного корабля «Ростислав» и фрегата «Сизополь», 37-й — линейного корабля «Гавриил» и фрегата «Кагул». Номера батальоны получили в соответствии с экипажами, к которым были приписаны корабли.{224}

После того, как союзники высадились в Крыму, «…решено было морские команды обратить на защиту Севастополя».{225} Во исполнение задуманного на Альму был отправлен отряд (именно так он именуется в мемуарной литературе) под общим командованием капитан-лейтенанта Д.В. Ильинского. В своих воспоминаниях он достаточно подробно описал процесс формирования этого подразделения и его выхода к армии Меншикова.

«4 сентября…, по сигналу с адмиральского корабля “Константин”, я был потребован к начальнику штаба Черноморского флота адмиралу Корнилову. Мне было объявлено, что я назначаюсь начальником морского отряда одного сводного из абордажных партий батальона под командой графа Колленш-Рачинскаго[30] и полубатальона из стрелковых партий под командой командира брига “Язон” князя Ширинского-Шихматова.[31] Выход с отрядом назначен в 4 часа пополудни, с тем чтобы следовать на Альму, в 40 верстах от Севастополя, на присоединение к армии князя Меншикова.

Деревня Аджи-Булат. Позиция Волынского полка, прикрывавшего отступление русской армии. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.). 

Приказание было с точностью исполнено — и мы с песнями, как на приятную прогулку, отправились в путь»{226}

Если верить капитан-лейтенанту А. Жандру, именно от Качи утром 4 сентября «…отряд этот под командой кап.-лейт. Ильинского отправился к р. Альме в состав действующей армии».{227}

Так что за морской батальон пришел на Альму? Вероятнее всего, что в сражении участвовали взводы 1-го и (или) 2-го батальонов, по своей общей численности соответствовавшие половине одного пехотного (Колленш-Рачинский) и, вероятно, 3-го и 4-го батальонов еще меньшей численности (Ширинский-Шихматов). Капитан-лейтенант князь Ширинский-Шихматов был командиром 34-го батальона из моряков корабля «Уриил» и фрегата «Флора».{228}

По логике событий Корнилову они пока не были особенно нужны, а вот армию Меншикова все-таки усиливали. Дело в том, что несмотря на сравнительно небольшую численность морской отряд имел очень солидную огневую мощь.

1-й и 2-й морские стрелковые (десантные) батальоны были образованы весной 1854 г. из стрелковых партий кораблей Черноморского флота, в большинстве своем получивших боевой опыт во время десантных операций на кавказском побережье и прошедших дополнительную подготовку, включавшую в себя линейное и егерское учения и стрельбу в цель. Почти все матросы были вооружены нарезным оружием (штуцера Гартунга и литтихские). Другое дело, что ведению боя на суше в линейных построениях они не были обучены совершенно. Но это им и не было нужно.

Зато моряки народ обстоятельный, а потому на Альму взяли не только штуцера и абордажные сабли, с собой они несли и весь комплект абордажного оружия, включая устрашающего вида абордажные пики. Своим подчеркнуто агрессивным внешним видом этот увешанный всевозможным вооружением народ запомнился многим участникам Альминского сражения.

Вначале моряки стояли за Владимирским полком, «…в скрытом месте». Задача моряков Панаевым определена своеобразно: определенного назначения не имевший, его участие в деле зависело от случая крайней необходимости».{229}

Ничего страшного в подобном нет. Решение главнокомандующего, если оно и было таким, осмысленно. Смотрите, незадолго до начала боя прибывает батальон разношерстно, хоть и хорошо вооруженный. Но не имеющий определенных функций, по сути «сборная команда Черноморского флота», он требовал осмысления, прежде чем мог быть послан под выстрелы. Вот если бы Меншиков использовал моряков как линейную пехоту, тогда можно было бы критиковать главнокомандующего не то что за элементарную безграмотность, а за простую глупость. И, нужно сказать, князь поступил с моряками правильно, сделав упор на их несомненно более высокую, чем у солдат пехоты, сообразительность, сплоченность и умение обращаться со сложными системами вооружения.

Кроме легкого стрелкового оружия и совершенно бесполезного холодного, моряки прихватили с собой еще и более серьезное, нежели штуцера и абордажные сабли: «от флота на Альму посланы были два десантных орудия».{230}

Но вот проблема. Никто не может сказать толком, сколько их было в действительности, что это были за орудия и где они находились во время сражения? Например, капитан Тарутинского егерского полка Ходасевич вспоминает, что «…Было крайне занятно наблюдать передвижения матросов: четыре пушки их, очевидно, были взяты со складов бракованных орудий Севастополя; притянутое веревками к лафетам, каждое из них волочилось, влекомое двумя жалкими лошаденками, с помощью восьми человек и зачастую, когда дорога была затруднена либо шла вверх по склону, весь батальон был вынужден помогать тащить эти орудия».{231}

Особенно забавляли армейских офицеров орудийные ящики, бывшие в ужасном состоянии, крепления расшатаны, перевязаны веревками. О четырех орудиях говорит и Жандр.{232} Выше мы говорили, что получались орудия из двух мест: с кораблей, на которых на случай десанта хранились по 1–2 легких орудия на армейских станках (чаще всего горные единороги).{233}

7 сентября поздно вечером моряки вместе с 6-м стрелковым батальоном двинулись вперед и рассыпали цепь перед Бурлюком и вдоль Альмы. Перед сражением Ильинский хотя и должен был непосредственно командовать своими людьми, в батальон не пошел, предпочтя расположиться «…на возвышенную гору, на которой стояла до начала сражения палатка главнокомандующего».{234}

Позиция 2-го батальона Минского пехотного полка у д. Аклес. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г.). 

По какой-то только ему известной причине он и в сражении не выходит к подчиненным, считая, что достаточно передать его в распоряжение князя Ширинского- Шихматова, «…оставив ему в помощь лучших офицеров-охотников из стрелков, Николая Яковлевича Скарятина и Обезьянинова».

Логика Дмитрия Васильевича насколько проста, настолько непонятна: «…делал я это в намерении, получив приказание двинуть в дело моряков, не отыскивать под ружейным и артиллерийским огнем место, где именно помощь эта нужна, а прямо вести людей на этот угрожаемый пункт самой краткой дорогой».{235}

Трудно выиграть сражение, где капитан-лейтенанты ставят себя в положение начальников дивизий. В результате описания этого, как бы так помягче сказать, участника сражения, ни единим словом не соответствуют истине, являя собой лишь панегирик князю Меншикову.


6-й стрелковый батальон

Батальон (командир майор Григорий Андреевич Аминов 2-й) занимал позиции от Альматамака до Тарханлара, где стыковал свой фланг с моряками. Левым флангом командовал майор Алексей Пантелеевич Клименов (3-я и 4-я роты поручиков Куликовского и Самсонова). Правым — лично командир батальона и штабс-капитан Густав Иванович Карлстед (1-я и 2-я роты поручиков Лихарьева и Яковлева).{236}


6-й саперный батальон

Еще меньше говорят исследователи об участии в Альминском сражении 6-го саперного батальона, прибывшего в Крым из-под Белой Церкви, где был перед отправлением осмотрен Н.И. Деном. Две саперные роты находились у моста через Альму.{237} Оставшиеся две роты оставались в Севастополе. Саперы имели задачи разрушить мост через Альму и, вероятно, поджечь деревню Бурлюк, что следует из ее довольно быстрого возгорания и распространения пожара во время боя. По свидетельству британцев, дома в деревне были заранее наполнены сеном и другими горючими материалами.{238} При благоприятном направлении ветра, а он вопреки утверждению поручика Горбунова в тот день дул в наиболее благоприятном для русских направлении «…вдоль фронта Легкой и 2-й дивизий…»{239} и был весьма умеренным, горящие постройки значительно затрудняли использование подъема у деревни для пехоты и артиллерии союзников. А вот с мостом оказалось сложнее: или он не планировался к уничтожению, или его сжечь не смогли.


ГЛАВНЫЙ РЕЗЕРВ

А.С. Меншиковым в главный резерв были выведены два пехотных полка и вся регулярная кавалерия.


Волынский пехотный полк

В удалении от оборонительной линии, «…по левую сторону Евпаторийской дороги»,{240} стоял «Славный в летописях геройской обороны Севастополя»{241} Волынский пехотный полк{242} полковника Александра Петровича Хрущёва — «…лучший генерал из тех, каких я только знал при обороне Севастополя», говорил о нем впоследствии А.С. Меншиков.{243} Современники, вспоминая о командире Волынского полка, отмечали, что «Чрезвычайно хладнокровный, распорядительный, скромный и добросовестный, Хрущёв никогда не напрашивался ни на какой подвиг, но зато никогда и не отказывался от исполнения поручения, как бы трудно и опасно оно ни было».

Деревня Орта-Киссек в тылу русских войск. За ней видны высоты, обороняемые Минским и Московским пехотными полками. Фото из альбома полковника В.Н. Клембовского «Виды полей сражений Крымской кампании» (СПб., 1904 г).

Минский пехотный полк

Минский пехотный полк полковника Ивана Семеновича Приходкина (без 2-го батальона подполковника Раковича, находившегося у деревни Аклес) 1-й бригады 14-й пехотной дивизии (генерала Моллера) стоял рядом с Волынским также в главном резерве.{244} А. Панаев определяет его задачу как поддержку своего 2-го батальона, «…командированного для наблюдения за левым флангом позиции».{245} Там же была поставлена №5 легкая батарея 17-й артиллерийской бригады.


Кавалерийский резерв

Кавалерия русской армии (2-я бригада 6-й кавалерийской дивизии генерал-майора И.А. Халецкого: герцога Саксен-Веймарского гусарский и Лейхтенбергский гусарский полки с №12 конно-легкой батареей) находилась в резерве, удаленном примерно на 1,5–2 км от основных сил по правую сторону Евпаторийской дороги.{246} Гусарская бригада предназначалась для действий против неприятеля, действовавшего против левого фланга русской позиции.{247} О ее роли в бою говорить нужно отдельно. Хотя можно и не говорить, так как никаких действий не было. «Хорошо подобранные кони с рослыми, краснощекими всадниками имели очень нарядный вид»,{248} этим их участие и ограничилось.


Охранение позиции

На случай попытки противника обойти правый фланг южнее находились кавалерийские резервы, составленные на правом фланге из 57-го и 60-го казачьих полков, расположившихся в большой лощине метрах в 300–400 южнее Курганной высоты, одно только выдвижение которых на восточные скаты могло вынудить противника прекратить обход, опасаясь возможной контратаки полка второй линии, учитывая, что боевой порядок наступающих будет в этом случае растянут или разорван.


Таврическая полубригада пограничной стражи

Об участии пограничников в Альминском сражении до сих пор не говорил никто из исследователей. Теперь благодаря публикациям киевского военного историка и офицера-пограничника О. Ананьина мы можем с уверенностью утверждать, что они там были. Пограничная стража Ханского, Зюмрюкского и Альминского постов, объединившись в отряд численностью около 60 чел., приняла участие в событиях 8(20) сентября 1854 г.{249} Вероятно, они находились при одном из двух казачьих полков.


ТЫЛ

Он как составная часть армии к началу Альминского сражения не был сформирован, что вело к дальнейшему затруднению со снабжением войск. 8 (20) сентября у Меншикова не было даже офицера или генерала, в руках которого должно было быть сосредоточено управление обозом. В результате каждый командир действовал по своему разумению, не очень считаясь с мнением других командиров.

К началу сражения обозы расположились в двух местах: одна вблизи дороги Севастополь — Евпатория, другая возле деревни Эфенди-кой. Во всем господствовала замешанная на уверенности в неминуемой победе беспечность: «…как в той, так и в другой отпрягли лошадей».{250}

Начальникам обозов не было дано указаний по действиям в случае неудачного исхода сражения.

8 (20) СЕНТЯБРЯ 1854 г. СРАЖЕНИЕ НА РЕКЕ АЛЬМЕ

«День 8 сентября останется участвовавшим в нем навсегда памятным своим беспорядком и поучительным относительно неуменья выбирать главных начальников».

Генерал-майор Л.С. Кишинский. В сражении на Альме — командир 6-й артиллерийской дивизии.

Ну вот, читатель, мы подошли к самому главному. Тому, ради чего эта книга пишется. Если вы давно и всерьез интересуетесь темой, то наверняка уже перелопатили немало литературы, но и в этом случае, уверяю вас, сможете встретить здесь новые вещи. Но не пропускайте ничего, пролистывая текст в порыве поиска нового. Здесь «давно забытое старое» может зазвучать по-новому или даже совсем по-другому. Пускай меня иногда упрекают увлечением деталями, но именно нюансы и мелочи составляют то целое, ради которого писалась эта книга, не говоря уже о тех моментах, которые ранее вообще не освещались или им не придавалось должного значения. Все это имеет отношение к любым разделам текста — от описания оружия до практики его применения в кампании.

Сразу скажу, книга не перегружена философскими рассуждениями и лишними эмоциями. Уверен, что вдумчивый читатель, серьезно интересующийся темой, а равно и серьезный профессионал — сам в состоянии оценить, какие акценты и где нужно расставить, какие выводы нужно сделать. Мое дело — лишь помочь ему пойти по правильному пути.

Наберусь смелости и признаюсь читателям, что не буду придерживаться строгой хронологии. Ограничусь описанием отдельных событийных элементов. А чтобы было понятнее, ход сражения мы распределим на несколько наиболее выдающихся эпизодов и пристально рассмотрим каждый из них. Надеюсь, что таким образом нам удастся составить целостную картину. Тем более, что трудно найти хотя бы пару источников, в которых время начала и окончания Альминского сражения и, собственно, его продолжительность назывались бы одинаково. Да и, наверное, сам поиск истины во времени не имеет смысла. Тем более, что само сражение являлось частью масштабной военной операции, в которой более важным является результат, чем затраченное на его достижение время.{251}

Подразделение зуавов на марше. Рис. Орландо Нори. 1854 г.

ПЕРЕД БОЕМ

Лично для меня как автора особенно чувствуется возрастание напряжения, характерного для времени ожидания боя. Любой, испытавший его, скажет, что самое трудное — подташнивающее ощущение неизвестности. Адреналин еще вязкий, давит артерии, но вот-вот готов выплеснуться в кровь.

Что ж, попытаемся и мы понять, что чувствовали, чем занимались люди нескольких армий и разных народов в преддверии дня, принесшего одним славу и почести, а другим — смерть и страдания.

Последняя ночь перед сражением не многим отличалась от многих других, ставших обыденными для привычных к бивачной жизни солдат. Продолжалась лагерная суета, каждый занимался своим, одному ему ведомым делом, и казалось, никто не думал, что, может быть, это последний их день, вечер или ночь. Капитан-лейтенант

А. Жандр, накануне посетивший войска, не заметил никаких признаков тревоги.

«6 сентября. Со светом спустился в наш лагерь, расположенный на р. Альме. Нашел там всё как нельзя в лучшем духе. Князь спокоен, даже весел; шатер его раскинут на такой высоте, что кругом видно на 30 верст. Телескоп огромной величины наведен на неприятельский лагерь и флот. Войска много и подходит свежее».{252}

На назначенные войскам позиции русские батальоны и батареи выходили в основном вечером 18 и 19 сентября. Перед Альмой их встречал кто-либо из назначенных офицеров штаба и лично выводил на место.

Дело это было хлопотное, и потому перемещениями была наполнена и следующая ночь с 19 на 20 сентября 1854 г.

Кроме того, продолжали приходить новые войска. Накануне прибыл Углицкий егерский полк. Некоторые пехотные части, как, например, частично Московский пехотный полк, вышли к Альме только с рассветом после многокилометрового утомительного марша.

Ротмистр С.А. Грейг Адъютант князя А.С. Меншикова. Фото конца XIX в.

Вот как рассказывал неизвестный солдат Владимирского пехотного полка о первых часах и сутках после прибытия на Альминскую позицию. В простой речи мы видим многое: и выход князя батальонов полка, и выезд батарейной батареи на позицию. Пусть речь его обработана известным русским писателем и журналистом А. Погосским, всё равно мы имеем уникальную возможность почувствовать весь колорит живого лексикона русского солдата противоречивой николаевской эпохи и его эмоции.

«Вечерело. С высоты, по которой мы шли, показалась наша позиция. Колонны батальонов темнелись, и можно было различить две линии. Глубокий овраг перерезывал их, за ним опять тянулись они к морю, значит, к левому флангу армии. В колоннах кое-где чуть мелькали огоньки. Мы спустились с высоты. Позиции не стало видно. Но когда поднялись из лога, то увидели далеко, перед правым флангом нашим, зарево. Оно освещало деревья и клубы дыму. Нам сказали, что казаки зажгли деревню, чтобы не мешала нашим и не прикрывала неприятеля.

Остановили нас во второй линии, и адъютант поскакал в главный штаб за приказанием. Большая часть войска спала, но со всех сторон слышны были то стук колес артиллерии, то конный топот; ординарцы и адъютанты беспрестанно скакали или проезжали мимо нас.

Через час прискакал наш адъютант. Приказано было оставаться на месте, ночевать где стоим, а завтра будет распоряжение. Составили ружья, сняли ранцы. Ночлег. Все время похода дни стояли жаркие, а ночи, особенно в Крыму, порядочно свежи. А в этот день мы отмолотили переход немаленький, все истомились порядочно, но хоть впервинку пришлось ночевать на настоящей боевой позиции, однако люди уснули скоро. Главное, капитан приказал: выспаться хорошенько, бодрость и свежесть — первое дело! Все уснули, как побитая рать.

В полночь побеспокоила нас опять тяжелая батарея какая-то, под самым ухом прогремела по камням; прошла в первую линию.

На рассвете я проснулся, встал, поглядел кругом. Такое положение красивое, что на редкость. А еще мы стояли на лощинке; с горы, должно быть, еще лучше вид».{253}

В некоторых случаях солдаты старались прогнать страх и убить время старинным способом, например, как в Тарутинском егерском полку.

«Нас привлек круг солдат, где один из ветеранов заметил, что ничего хорошего нас завтра не ожидает. «Почему?» — «Верьте мне! У нас нет водки, а как воевать без нее?». Остальные соглашались. Действительно, в нашем полку не было водки — наш паршивый полковник опять положил деньги в карман, рассудив, что половину солдат все равно убьют и незачем тратить деньги для них. Маркитант нашего батальона оставался на поле до начала боя, после чего свернул свой лагерь, оставив бочонок водки за неимением лошадей для перевозки. Наши люди быстро прикончили водку, из-за чего были в приподнятом настроении, чего я не могу сказать о других батальонах…».{254}

Штаб-офицер пехотного полка.

Многим просто не спалось. Офицеры старались коротать время разговорами на самые разные темы. Капитан Тарутинского полка Ходасевич вспоминал:

«Когда стемнело, мы могли разглядеть вражеские костры у реки Булганак. Я прилег в шалаше и пытался уснуть, но тщетно несмотря на усталость предшествующего дня. Около трех часов, еще затемно, я поднялся. Солдаты собрались вокруг огромных костров, разведенных с помощью награбленного в Бурлюке; также поступил приказ сжечь все шалаши, что увеличило количество костров. Спустя некоторое время я пошел к холму (так как наш батальон стоял в ложбине) взглянуть на бивак союзников. Однако, кроме огней и теней рядом, ничего не было видно. Было тихо, чувствовалась надвигающаяся битва. Обе армии расположились рядом, как-будто по-дружески, бок о бок. Невозможно было сказать, кому и скольким будет подведена черта. Поневоле я думал, окажусь ли среди них…».{255}

К рассвету все были на своих местах. Ожидали последнее действующее лицо драмы — неприятеля. Сценарный план массового убийства был готов у обеих сторон, хотя знали его только те, кому это было положено знать.


РАННЕЕ УТРО: РУССКИЕ

Еще не начало светать, как грядущий день стал превращаться в цифры: пока это часы и километры. Время и расстояние, которое нужно затратить и которое нужно пройти для того, чтобы пока еще мирно спящие армии сошлись в смертельной схватке.

Расстояние от лагеря союзников до берега Альмы составляло 5–6 км (6 верст — Гершельман, Обручев,{256} 7 км — французский источник{257}). Скорость движения союзников, учитывая ее естественное снижение в строю и усталость войск, не превышала 3 км/час. Таким образом, при четком следовании плану до Альмы они могли дойти за 1,5–2 часа.{258}

Постепенно светлело. День обещал быть хорошим, утро начиналось как «…солнечное, прекрасное, тихое».{259} Хотя, казалось, ничто не предвещало беды, наступавший рассвет был не в радость встречавшим его. Тревожное ожидание заполняло их души. Интересно, что ни в одном из воспоминаний нет даже упоминания о приподнятом духе. Скорее настроение русских солдат и офицеров можно назвать возвышенно-печальным. Единственный источник, где очень точно переданы именно человеческие эмоции солдат и офицеров, а не визгливо-лубочная их сублимация, — конечно, уже неоднократно упоминаемый нами великолепный материал А.Ф. Погосского. Это даже не исследование, а, скорее, рабочие наброски, заметки на полях, заготовки будущих рассказов или сами уже написанные рассказы. Но каков язык, каково понимание солдатской души! Вы только почитайте — такое ощущение, что сам стоишь на Альминском поле и чувствуешь утренние лучи солнца на щеках.

«Капитан наш снял каску и загляделся на Севастополь, задумался что-то. Знали мы наверно, что он хоть слово, а скажет нам. Все туда же глядим; молодежь и рты разинула…

Обернулся Степан Алексеевич и видит, что мы смотрим, улыбнулся и говорит: «А что, постоим, старики?» — «Постоим, Ваше благородие!», — ответили близ стоящие, а сзади кто-то шепнул: «А придется, так и ляжем». — «А уж известно», — промолвил капитан и сел на камешке; поручик около него; а подпоручик и юнкер стоят…».{260}

Ведь действительно, прекрасно!

Ну а потом сразу следует проза, без которой военная жизнь, тем более перед большим боем, невозможна. С раннего утра «…чуть из-за гор блеснуло солнце — все были на ногах. С мест сходить не приказано».{261}

С оборонительной линии убиралось всё, что было не нужно для сражения, что могло стать помехой перемещениям войск или, не дай Бог, достаться неприятелю. В 6 часов все обозы были погружены и отправлены с позиций в тыл.{262}

Начали свою привычную, но такую важную миссию полковые священники, благословляя одетую в серые шинели паству.

Барабанщик пехотного полка. 1851–1855 гг. 

Православный обычай требовал перед боем готовить себя к смерти, а встречать ее предполагалось чистым душой и телом. Солдаты еще с ночи были в чистом исподнем белье, да и к свиданию с всевышним многие из них тоже готовили себя заранее.

«Когда смеркалось совсем, приказано лечь спать; и опять капитан велел отдыхать спокойно. Ложась, многие надели чистые рубахи, помолились усердно. Спали действительно спокойно…

Разумеется, следует Богу помолиться — дело благочестивое, но на все есть свое время. На Бога надейся, сам не оплошай!

Нечего тут вздыхать, коли людям спать надо, где без силы — пропал человек. Замечено искони: храбрый молится всегда и вовремя, а трус — иногда, и как раз, когда времени нет, перед сражением. Тут-то на него и нападает тоска; так бы, кажется, и ушел, побежал, прости Господи, в обители дальние…».{263}

Дорогие для себя вещи, а они у солдата скромны, как и его жизнь, прятали в укромные места. Чаще всего это были дареные нательные иконки-складени. Их так и находили потом на убитых и даже в наше время находят на обнаруженных останках русских солдат, погибших в сражении на Альме.{264} Подальше от грязных лап мародеров, на случай ранения или гибели, закладывали малые солдатские деньги. То, что часто при обнаружении останков монеты находят у голени, свидетельствует, что заматывали их обычно в портянки и держали за голенищами сапог.

По традиции «… в русской армии всякое военное предприятие начинается с благословения церкви».{265} Молитвенный ритуал войска Меншикова начали с рассветом. Завершив церемонию, полковые священники обошли расступавшиеся между ними ряды, окропляя святой водой всех — от генералов до нижних чинов. Всё закончилось барабанным боем, сопровождавшим тихие солдатские молитвы во спасение души. Мысли тысяч солдат и офицеров обратились к своим близким. Это был волнующий и без преувеличения возвышенный момент. Теперь каждый, кто стоял в строю, был готов к встрече с Богом. После нескольких минут тишины, нарушаемой лишь пением птиц и шорохом ветра в кончиках штыков, войска приступили к привычной для них работе — подготовке к сражению.

Обер-офицер Генерального штаба. 1844–1855 гг. 

После молитвы оркестр (очевидно, Углицкого егерского полка) исполнил «Коль славен…».{266} Звуки торжественно-возвышенной мелодии были слышны даже в лагере союзников.

Старшие командиры при молебне находились в одном из полков. Тарутинский егерский был собран вокруг палатки командира генерал-майора Волкова, тут же был и генерал-лейтенант

В.Я. Кирьяков.{267} Обряд не затягивали, вот-вот мог появиться враг. И действительно, долго ждать союзников не пришлось. В начале 8-го «…казаки дали знать, что неприятель собирается наступать… У нас стали приготовляться, надели амуницию. В 10-м часу встали в ружье. В 10-м нам приказано надеть ранцы».{268}

Князь П.Д. 1Ърчаков при молебне находился возле батальонов Владимирского пехотного и Углицкого егерского полков.

Казалось, все было торжественно, возвышенно и душевно. Но нет, не все. Одной детали не хватало этой картине, но она уже тогда многим бросилась в глаза, чтобы в дальнейшем войти в число причин, приведших к поражению русской армии в Крыму. Над батальонами не было слышно привычного хлопанья на ветру ткани знаменных полотен. Они были в чехлах, и приказал это лично главнокомандующий.

Обер-офицер пехотного полка. 1846–1849 гг.

Как ни странно, но князю Меншикову такие религиозные сантименты были безразличны. Все эти молебны, традиции, обычаи казались ему совершенно мелочными и часто ненужными. И нет ничего удивительного, что знамя полка для него было не более чем высочайше утвержденный знак, принадлежащий части и внесенный в опись ее имущества. Смерть за столь нелепую вещь казалась ему глупостью, а смерть вообще на поле боя — обязанностью, не требующей дополнительных душеспасительных экзерциций.

За это никто, кроме «ближнего круга» главнокомандующего, не любил и едва ли не четыре из пяти известных ему характеристик наполнены неприязнью. Вот, например, как пишет о нем «Русская старина»:

«Но в Меншикове было много такого, что отталкивало от него. Всегда наморщенный и недовольный, он никого не дарил ни приветом, ни одобрением. Солдаты почти не видели его; генералы и офицеры не получали никаких наград. Перед сражениями не было никаких молебствий; после сражения главнокомандующий не объезжал поля битвы, не выражал соболезнования об убитых и раненых. Устранение его от мелочей казалось мелочным людям недеятельностью. Донесения его, в которых он не хвалил ни себя, ни своих и никогда не унижал врагов, эти донесения, которым отдавали справедливость и умные современники, и самые враги наши, были так коротки и сухи, что казались бессердечными. Словом, он не был и не умел сделаться ни любимцем войска, ни народным полководцем».{269}

Какие уж тут знамена, реющие на ветру. Так… мелочи. А потому — в чехлы и нечего держать ценную вещь, царем данную, на пыльном ветру.

После 9 часов с востока появились 1-й и 2-й батальоны Московского пехотного полка. Поняв, что находится почти перед фронтом неприятеля, генерал-майор Куртьянов прикрыл полк развернутой цепью 2-й гренадерской роты штабскапитана Зоркина.

Перейдя под ее прикрытием через Альму, московцы с песнями проскочили реку по мосту, миновали линию егерей-бородинцев и еще через полкилометра остановились. Открыв ранцы, солдаты достали пакеты и стали надевать чистое белье. Закончив переодеваться, полк приготовил оружие и патроны, раскрыв деревянные колодки в патронных сумках.{270}

Так как московцы последними прибыли на позицию, князь не сильно утруждал себя размышлениями, куда их поставить.

«С последними двумя князь Меншиков так же поступил, как поступает на море адмирал со своими кораблями. Видя их летящими, можно сказать, на всех парусах, он не удержался — приказал их поставить в первую боевую линию, бывшую свободной перед позицией Тарутинского полка, несколько дней уже прибывшего на позицию».{271}


ШТАБ КОМАНДУЮЩЕГО

Когда речь заходит о штабе князя Меншикова, то чаще всего говорят, что его у него не было, да и сам, собственно, не имел никакого назначения. Ему как старшему лицу из всех находившихся тогда в Крыму подчинялись прибывавшие туда войска — и только.

Пожалуй, с первой частью трудно не согласиться. Действительно, не самый плохой организатор, увлекшись деталями замысла, главнокомандующий не успел создать нормального рабочего органа, во все времена и во всех армиях именуемого штабом. Ему пришлось «довольствоваться» отдельными личностями из своего окружения, которым чаще всего отдавались разовые поручения, выполнение не всегда контролировалось. В итоге хрупкая нить управления была нарушена в самом начале и восстановить ее удалось лишь когда армия покинула поле сражения, потерпев тяжелое поражение.

Н. Краббе. Адъютант князя А.С. Меншикова. 1865 г 

Хотя в штабе имелись несколько несомненно талантливых офицеров Генерального штаба, роль их оказалась незаметной.

Вторую же часть утверждения о «половинчатости» положения Меншикова в Крыму можно оспорить. Да, его полномочия были более чем расплывчатыми, но ведь даже если это и так, то неужели нужно ждать официального приказа о назначении, уже имея перед собой неприятеля?

К чести Меншикова, он этим не прикрывался и не использовал это как оправдание. Его неудачи все-таки больше связаны с личными просчетами, нежели имеют под собой документально-приказную составляющую. Если вспомнить всю предшествующую переписку князя со штабом Южной армии, военным министром и самим

Императором, то ни в одном из писем Меншиков не просит дополнительных полномочий. Само собой подразумевалось, что будучи самым высоким государственным чиновником он обязан был сосредоточить в своих руках всю полноту гражданской и военной власти в регионе, подчинив себе все имевшиеся и прибывающие войска. Что, в принципе, им и было сделано.

Петр Михайлович Мацеевич. Священник Владимирского пехотного полка.

С другой стороны, как известно из записок М.М. Попова, «…русский вельможа, стяжавший славу воина, администратора и дипломата, князь Александр Сергеевич, известный всему мыслящему русскому миру своим широким умом, на все учреждения штабов и помощников смотрел с усмешкой».{272}

Его импровизированный штаб был не таким уж и маленьким, насчитываю несколько десятков человек, в том числе офицеров Генерального штаба. Почти все чины его показались войскам утром 8 (20) сентября 1854 г., когда князь Меншиков на своем «Кабардинце»[32] не спеша объезжал войска. Очевидцы с редким единодушием свидетельствуют, что князь даже не снисходил до того, чтобы здороваться с солдатами.{273}

В этот день рядом с ним был его любимец, правая рука и ближайший помощник подполковник Аркадий Александрович Панаев (характеристика Дена: «кажется, более по части лошадей»).{274} Это один из немногих, а может быть, и единственный, кому главнокомандующий доверял безоговорочно.

Официально обязанности начальника штаба исполнял Генерального штаба полковник Василий Федорович Вунш, описанный Сергеевым-Ценским как «…плотный белокурый человек лет тридцати двух-трех». По воспоминаниям фон Дена, он был одновременно начальник штаба и генерал-интендант, «…всегда служивший на Кавказе в линейных батальонах; наружность его не представляла ничего привлекательного, и все удивлялись, что кн. Меншиков соединил в его руках две совершенно различные и важные в то время и при тех обстоятельствах обязанности».{275} Возможно, князь надеялся на опытность Вунша, уже участвовавшего в нескольких кампаниях, кавалера ордена Св. Георгия 4-й ст. (1853 г.). На него возлагались руководство штабными офицерами, разработка и планирование действий, операций, разработка диспозиций и квартирмейстерские функции. Говорить о способностях полковника Вунша как начальника штаба трудно. Одни «доброжелатели» князя говорят о нем как о человеке «сомнительной репутации», сосредоточившем в руках должности «…начальника штаба, генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, интенданта и почт-директора».{276}

Ближайшими помощниками Вунша были талантливые офицеры, в большинстве своем недавние выпускники Академии Генерального штаба. В том числе:

Прибывший «для исправления должности офицера генерального штаба» штаб-ротмистр Кирасирского Е.И.В. Великой Княгини Елены Павловны полка, только что кончивший курс Академии Генерального штаба, Алексей Иванович Жолобов.

Обязанности дежурного штаб-офицера полковника Вунша исполнял капитан Лебедев.

Подполковник Николай Васильевич Исаков, флигель-адъютант, в сражении был с генерал-лейтенантом П.Д. Горчаковым и числился у него начальником штаба. Талантливый офицер, один из будущих реформаторов Российской армии.

Офицерами штаба, лично занимавшимися расстановкой войск на позиции, были полковники Циммерман и Залесский. Первый находился при войсках Кирьякова, второй — соответственно у Горчакова.

В многочисленной свите находились состоявшие за адъютантов капитан-лейтенант Василий Александрович Стеценко, с первого дня высадки следивший за союзными войсками, капитан-лейтенант Виктор Михайлович Веригин, барон Виллибрант (фон Ден — «славная и благородная личность»), Николай Карлович Краббе, мичманы князь Ухтомский, Томилович (ординарец князя) и несколько других, в том числе ротмистр Самуил Алексеевич Грейг — «…любимый адъютант кн. Меншикова».{277}

Среди всех выделялся считавшийся одним из самых способных офицеров окружения главнокомандующего полковник Иван Григорьевич Сколков (флигель-адъютант Николая I). Насколько это соответствовало истине — судить трудно. Ранение на поле Альминского сражения унесло все его перспективы в кампании.

Подполковник Аркадий Александрович Панаев. Адъютант князя Меншикова. 
Николай Федорович Таубе. Во время сражения на Альме — личный врач князя А.С. Меншикова.

Рядом виднелись нелепо смотревшиеся на фоне многочисленных армейских мундиров, одетые в партикулярное платье чиновники. В их числе статский советник Александр Дмитриевич Комовский, секретарь главнокомандующего, приближенный к нему не менее А.А. Панаева, но не носивший военного мундира. Прибывшему в крымскую армию позднее полковнику Дену он тоже не понравился: «…всегда служил по Морскому министерству и если не пользовался доверием кн. Меншикова (князь А. С., кажется, никому не оказывал доверия), то был приближенным к нему подчиненным; я же всегда считал тем, что Гоголь называет «мышиный жеребчик».{278} Второй — Грот, чиновник от Министерства иностранных дел. Неподалеку находился врач Меншикова — Николай Федорович Таубе.

Не обошлось и без «военных туристов». В свиту вошел казачий юнкер Хомутов, сын наказного атамана Войска Донского Михаила Григорьевича Хомутова, «…наряженный к Светлейшему на посылки». Можно, конечно, возразить, что отправили его для исполнения адъютантских обязанностей, но думаю, что в этом качестве при всем желании толку от него было мало: «…отправляя его, командир наказывал двум его дядькам, старым казакам, беречь юнкера, как зеницу ока.

Они, действительно, чуть не на руках его несли».{279}

Что касается севастопольских дам, прибывших на сражение, как на пикник, то русская история о них умалчивает, а вот у английских офицеров это любимая тема воспоминаний. Думаю, что это не более чем попытка создать красивую легенду кровавому делу.

Подполковник Э.А. Циммерман. Офицер штаба князя А.С. Меншикова. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 1853–1856 годов. СПб., 1858–1861 гг.
Капитан-лейтенант В.А. Стеценко. Адъютант князя А.С. Меншикова. Портреты лиц, отличившихся заслугами и командовавших действующими частями в войне 1853–1856 годов. СПб., 1858–1861 гг.

СНОВА РАННЕЕ УТРО: НО ТЕПЕРЬ — СОЮЗНИКИ

С рассветом оживился и засуетился, собираясь, не только русский бивак. Примерно в 4 часа дежурные французского лагеря начали будить офицеров. Сержанты поднимали своих солдат. В пять утра, как вспоминал временно командовавший 9-м батальоном пеших егерей майор Монтодон, началась подготовка к выступлению 2-й пехотной дивизии.{280} Боске спешил. Африканские стрелки и пешие егеря{281} были подняты и поставлены под ружье в 5.30.{282}

Вскоре царила охватившая всех обычная предбоевая суета. Паковались вещи, подгонялось снаряжение, проверялись оружие и боеприпасы. В расположении французского и турецкого контингентов густо запахло кофейным ароматом. Без этого традиционного напитка не имело право начаться ни одно событие, претендующее на перспективу стать историческим. Постепенно солдаты уходили к месту построения подразделений и занимали свои места.

Всё, что могло стать помехой или обузой, убиралось. Даже больные, чтобы не отвлекать на помощь им полковой медицинский персонал, были заблаговременно отправлены на корабли.{283}

Армия чувствовала себя отдохнувшей и набравшейся сил. Вчера была впервые отправлена корреспонденция во Францию. Сент-Арно не зря сделал всё, чтобы быстрее увести войска «…с проклятого места высадки у Старого форта», где не было ни растительности, ни воды.{284} Теперь маршал торопился по другой причине: понимая, что дни его сочтены, он желал использовать временное облегчение, когда боль отпустила его страдающий от роковой болезни организм.{285}

Усилий для формирования пришлось затратить больше, чем планировалось — сказывались усталость и продолжавшееся со дня высадки состояние перманентной неорганизованности. Но вскоре «…все на ногах, …берут оружие и ждут приказов продвинуться вперед и ринуться на указанные им точки».{286}

Пока солдаты и сержанты собирались, начали работу офицеры. Командиры полков не теряли времени даром, уточняя боевые задачи для подчиненных. Не обошлось без излюбленной французами патетики. Тут реально просматривается разница, равная пропасти, между французской и русской армиями. Казалось, возвышенными словами объяснялось элементарное: французским солдатам не обязательно было знать всего, что касалось сражения, но знание каждым из них действий своего батальона не считалось лишним.

Смотрите, командир 2-го полка зуавов полковник Клер, отнюдь не страдая панибратством, «…собрал вокруг себя офицеров и унтер-офицеров (в то время как солдаты держались поодаль и, как подобает в подобных случаях, превратились все в уши) и дал им инструкции перед боем».{287}

В то время, когда князь Меншиков молча объезжал свои позиции, лишь констатируя присутствие не только солдат — «серой массы», но и офицеров, с большинством которых он даже не удосужился поздороваться, на противоположном берегу Альмы картина была диаметрально противоположной. В отличие от русского лагеря там царил подъем. Казалось, усталость и уныние оставили французов.

Еще бы — сам Сент-Арно обещает им победу и славу. Ведь он еще вчера «…накануне Альминского сражения, отдавая приказ по французской армии, между прочим говорил, что офицеры не должны упускать случая к поднятию нравственного духа своих подчиненных, вступая в прямые и частые с ними сношения, напоминая им всё величие их звания, всю справедливость того дела, которое приходится им защищать, возбуждая в них самолюбие, указывая на присутствие союзных войск, взоры которых устремлены на них, наконец, вызывая у них воспоминание о чести и славе, принадлежащих французским знаменам».{288}

В день сражения, обращаясь к солдатам, маршал обратил внимание, что противник, встречи с которым они искали уже пять месяцев, теперь перед ними и должен увидеть императорских орлов армии, на которую смотрит империя, стоящая на пике воинской славы своей истории: «…сейчас вы надежда Франции, а через несколько дней станете ее гордостью».{289} 

Ну и, конечно, не обошлось без нескольких слов о противнике. Французы понимали, что сражаться им придется не с дилетантами. Им противостояла одна из сильнейших армий мира, солдаты которой исторически отличались упорством, храбростью, дисциплиной, а офицеры вполне соответствовали им.{290} Для большинства солдат Российской императорской армии дистанция между понятиями жить и умереть была столь пугающе незначительном, что все бывшие ее противники, помня это, не рисковали ее сокращать искусственно.

Но, как и русские солдаты, французские, надеясь на славу, все-таки помнили о смерти. Многие подходили к дивизионным священникам, молились, прося защиты у Отца небесного, как-будто он мог один сжалиться над детьми своими неразумными, вопреки его воле собиравшимися истреблять друг друга.

К 6–6.30 часам 2-я дивизия колоннами батальонов покинула лагерь и двинулась к Альме. Бригада бригадного генерала Буа двинулась вдоль берега. Бригадный генерал Отамар вел свои батальоны ближе к Альматамаку, но не отрываясь от Буа, с которым шли Боске и офицеры штаба. С бригадами выдвигалась приданная дивизии артиллерия: 2-я батарея 12-го артиллерийского полка (капитан Рбино-Марки) и 4-я батарея 13-го артиллерийского полка (капитан Фьев).{291} Начальник дивизионной артиллерии опытный полковник Барраль ни на шаг не отходил от Боске. Оба понимали, что день будет тяжелым.

Легкие на подъем турки следовали в отдалении в батальонных колоннах. Два их батальона оставались в тылу, составляя резерв 2-й дивизии. Солдаты сквозь туман отчетливо слышали лязг цепей, доносившийся с моря. Это поднимал якоря флот.


6 часов утра

Только что мы нарисовали, как кому-то может показаться, красивую картину армии, готовящейся исполнить то, к чему она сутью своей предназначена — к бою.

Хотя всё высокое имеет свое земное основание. С одной стороны, волнующее и возвышенное зрелище, с другой — банальная суета, наполненная прозой повседневной работы. Но это касалось только половины союзного контингента. Совсем рядом, в английском лагере, не было слышно никаких команд и не было заметно никакого движения. Там раздавался дружный храп усталых мужчин — союзники спали.

К назначенному времени, когда дивизия Боске уже двигалась, в лагере британцев не было никаких признаков готовности к действиям. Часовые стрелки подошли к 7 часам, но ничего не менялось — союзники, утомленные прошедшим днем, продолжали спать.

Солдаты 19-го батальона пеших егерей. 1854 г.

Французские солдаты «…не могли понять постоянных отсрочек, оттянувших выступление центра армии до одиннадцати часов. Их дурное настроение, когда они с оружием в руках были свидетелями битвы, выражалось в замечаниях, подобных тем, что приписывают старым служакам первой империи». Досада усугублялась тем, что уже было около семи часов утра, почти вся французская армия или двигалась, или находилась в полной готовности к движению, а «…англичане кажутся еще погруженными в сон; их колонны прибыли с опозданием, многие смогли подтянуться лишь под покровом ночи. Кроме того, их солдаты еще не завтракали».{292}

Всех просто возмущало, что в очередной раз приходится ждать «господ англичан»,{293} которые никогда и никуда не успевали. В воздухе запахло бедой. Раздражавшая французов с момента высадки британская медлительность начала достигать своего пика.{294} Одновременно восходила в зенит злость союзников. Все откровенно сомневались, что имеют дело с «наилучшей армией, когда-либо покидавшей британские берега».{295}

Прошел час. Боске по-прежнему шел вдоль моря, а британцы, которые должны были начинать действия, когда французы завяжут сражение на высотах южного берега, не шевелились. Видевший в этот момент Боске лейтенант 2-го полка алжирских стрелков Пьер Мартин вспоминал, что дивизионный генерал был на грани истерики: вот-вот мог рассеяться утренний туман, который надежно укрывал от русских глаз действия бригад его дивизии.{296}

Сами англичане не очень любили вспоминать о своем опоздании к назначенному времени. Историограф 79-го горского полка капитан Роберт Джемсон, например, утверждает, что в 6 утра 20 сентября с первыми лучами солнца полк был уже готов к бою.{297}

Похоже, британцам было на все это наплевать, ведь Англия всё равно надеется, что каждый из них исполнит свой долг…


8 часов утра

Адъютант маршала принес Боске приказ остановить дивизию, что и было исполнено. Чтобы не терять время даром, Боске, остановив марш, проехал вдоль Альмы к морю. Его сопровождали адъютанты (капитаны Шарль Фей[33] и Тома), командир саперов полковник Дюма, инженерный подполковник Герен и начальник артиллерии дивизии полковник Барраль. Неподалеку от устья они встретили шлюпку с корвета «Роланд», которой командовал военно-морской офицер, производивший промеры глубин, необходимые кораблям для определения позиций артиллерийского обстрела Альминских высот. Офицер сказал Боске, что он не только изучил устье Альмы, но и пешком дошел почти до ближайшей деревни (он говорил об Альматамаке, но в это верится с трудом) и нигде не встретил русских за исключением нескольких казаков, прятавшихся за домами.{298}

Моряки указали генералу на брод, используя который можно было ускорить переход пехоты и, самое главное, артиллерии через Альму.{299} Заодно удалось несколько скрасить томительное ожидание — адмирал Брюа и командир корвета капитан 2-го ранга Камил ле Нои[34] прислали Боске шлюпку, передав своему старому другу буханку вкусного хлеба, разделенного командиром дивизии с адъютантами.

Глядя на генерала, шустрые французские солдаты тоже решили не терять время даром. Найдя перед Альмой несколько источников пресной воды, они принялись готовить кофе.{300} Эта история с крепким ароматным напитком стала вскоре одной из расхожих легенд Крымской войны и даже вошла в поэзию французской армии.

По одной из версий, «кофейную церемонию» перед лицом неприятеля рекомендовал сам Сент-Арно, которому доложили, что непредвиденная остановка не лучшим образом действует на солдат, снижая их боевой порыв.

Пока Боске с офицерами пытался решить задачу, как ему оказаться на плато, а русские уже строили линии полков и батальонов, среди действующих лиц продолжали оставаться такие, кто, кажется, воевать не собирался. Может быть, шотландцы уже и проснулись, но англичане продолжали игнорировать войну. Спали все: солдаты, офицеры, генералы.

Метавшийся среди сонных офицеров английского штаба адъютант маршала Сент-Арно полковник Трошю выразил свое удивление лорду Раглану по поводу происходящего. Этот офицер, преодолев за 30 минут почти две мили, постоянно лавируя между строящимися или движущимися подразделениями, биваками, буквально влетел в палатку английского главнокомандующего и, едва переведя дыхание, поинтересовался, где английские батальоны? Почему они не строятся для начала наступления? Вместо пояснения ситуации он получил от еще сонного Раглана исключительно вежливый ответ, повергший его в изумление. Суть его состояла в том, что английская армия в ближайшее время не может никуда двигаться по причине крайней измотанности личного состава, неподготовленной охраны обоза от возможной атаки казаков.

Ездовой французской артиллерии. 1854 г.
Зуавы Середина XIX в.

Кроме того, непонятно где пропала половина 4-й дивизии с частью кавалерии. От них до сих пор не было никаких известий. Трошю, всегда славившийся своей настойчивостью и упорством, не желал уезжать ни с чем. Недаром его фраза, произнесенная в критический момент кампании 1870–1871 гг. перед угрозой немецкого наступления: «Губернатор Парижа не капитулирует», вошла в число самых выдающихся фраз, когда-либо произнесенных французами.{301} Он требовал, настаивал, предупреждал. Бесполезно.

Трошю смог лишь сказать Раглану, что каждая минута задержки стоит нескольких шансов успеха. Лорд успокоил суетливого полковника, попытавшись убедить последнего, что несколько минут суматохи не играют роли, а несколько лишних минут отдыха не помешают уставшим после вчерашнего трудного и напряженного дня британским пехотинцам: «Передайте маршалу: пусть не беспокоится. В назначенное время английские войска выйдут на назначенные позиции».{302}

Чем дольше отдыхали британцы, тем скорее французы начали терять терпение. Главнокомандующий, чтобы успеть разобраться в ситуации и успеть предупредить фатальные последствия опоздания союзников, лично выехал в войска.{303}

К этому времени англичан вслух ругали не только французские офицеры, но и все солдаты, вплоть до последнего ездового артиллерийского резерва. Возможно, в это время французы меньше ненавидели русских, чем британцев. В конце концов, они приехали в Крым воевать с русскими, а не охранять счастливый здоровый сон союзников!

Чтобы занять подчиненных, командир 2-го полка зуавов полковник Клер приказал еще раз готовить кофе. Приготовили. Выпили. Когда к ним подъехал маршал Сент-Арно и, в свою очередь, предложил еще раз попить кофе, «…зуавы ответили: «Полковник велел нам его подать уже дважды». Командующий, в свою очередь, рассмеялся и ответил солдатам: «Ну что же, раз ваш полковник дважды заставил вас пить кофе, я хочу вам дать на рюмочку после кофе, но это будет там, в лагере противника», — сказал маршал, указав на Альминские высоты.{304}

Кстати, эти слова Сент-Арно стали припевом песни, которую бойкие на язык солдаты 9-го батальона пеших егерей сделали вскоре своим неофициальным гимном. По крайней мере, согласно истории полка, вскоре ее пела вся армия.

Но маршалу было не до песен. Может быть, и поэтому тоже командующий, отвечая на солдатское приветствие, перешел на знакомый солдатам язык — «Да здравствует тот, кто не сдохнет к сегодняшнему вечеру!».

«Скрепя сердце, он чувствует себя вынужденным отправлять адъютанта за адъютантом, чтобы дать контрприказы генералу Боске, дабы побудить лорда Раглана прочувствовать опасность этой затянувшейся бездеятельности, напомнить ему недавние договоры и данные обещания; кроме того, поскольку наши союзники не движутся вперед, мы умираем от скуки с ружьями к ноге, нам остается составить оружие в козлы и готовить кофе в своих ротах».{305}

Зуавы. Середина XIX в.
Зуавы  1854- 1855 гг.

Ровно в назначенное время снялись 1-я и 3-я пехотные дивизии. Генерал Канробер, увидев, что движется в одиночестве и даже в оптику подзорной трубы никак не может разглядеть «тонкие красные линии» британской пехоты, впал в ярость. Он помчался к принцу Наполеону и застал своего левофлангового соседа в не меньшем недоумении.

Вдвоем они быстро добрались до Леси Эванса и были несказанно удивлены, обнаружив и его еще не отошедшим от безмятежного сна и с трудом понимавшим, что хотят от него два разъяренных французских генерала, с которыми только недавно они так чудно общались. Тем более, что из-за этого общения пришлось поздно ложиться спать. Тем более, что русские никуда не ушли и скоро мы их вместе разобьем. На глазах договоренности обращались в ничто.

Когда Канроберу и Наполеону удалось втолковать англичанину, чтобы они хотели сейчас видеть на своем левом фланге все его шесть батальонов, то Эванс был удивлен не менее и оправдался тем, что пока еще не получил никаких приказов от своего командующего. Поняв, что правды у сонного английского генерала добиться трудно, Канробер сам помчался к Сент-Арно с требованием срочно остановить движение Боске.

Но давайте все-таки не сильно сгущать краски. Хотя картина кажется ужасной, задержка британцев не носила характера роковой. Ну такой уж у них был стиль войны. Пусть их медлительность почти всю войну раздражала французов, постоянно и при случае о ней вспоминавших, они были верны себе.

Как бы то ни было, к 9 часам англичане были готовы к бою…


9 часов утра

Через три часа оба союзных главнокомандующих совершили традиционный объезд выдвигающихся войск. Маршал по приобретенному в Алжире обычаю был одет в любимое им «феси» — обычное кепи, но без козырька. Лорд Раглан, наоборот, демонстрировал полное соблюдение установленного порядка униформы. Школа Веллингтона с ее ритуальной мелочностью, иногда доходящей до фетишизма, была для него превыше всего. Свита английского главнокомандующего поражала обилием разноптичьих перьев и совершенно лишних людей. При бессмысленно огромном количестве офицеров и генералов найти среди них хоть нескольких достаточно компетентных было очень трудно. Кроме армейских чинов, присутствовали и двое моряков: лейтенант Самуил Хоскинс Дерриман (командир «Карадока») и лейтенант Гарри Карр Глен (с линейного корабля «Британия»).{306}

И все-таки в ее составе были два отличавшихся влиянием человека, с мнением которых Раглан, как и Меншиков, более склонный не доверять, чем искренне верить, считался всегда.

Первый — бригадный генерал Джеймс Этскурт, главный адъютант и ближайший помощник главнокомандующего. Он все сражение ни на шаг не отходил от лорда, даже когда «пули свистели у их ушей, как град»,{307} фиксируя происходящее, но не вмешиваясь в ход управления сражением. С оригинальной биографией и огромным жизненным опытом, непонятно кем он был больше — военным или чиновником. За его плечами ни одной военной кампании, но зато тяжелые дороги Евфратской экспедиции по поиску маршрута из Индии к Персидскому заливу, больше похожему на войну, чем на географическое исследование. Его функции сводились к организации военной администрации, с которой у Этскурта сложились не самые простые взаимоотношения, зато среди солдат он получил заслуженное признание. Трудолюбивый и эффективный, он принес больше пользы, нежели многие из высокопоставленных штабных офицеров, купивших свои должности.

Его преданность Раглану была настолько сакральной, что он умудрился умереть едва не одновременно с ним от одной и той же болезни — холеры.

Второй — главный квартирмейстер армии бригадный генерал Ричард Эйри. До недавнего времени Эйри командовал бригадой в дивизии Брауна и относительно недавно передал ее бригадному генералу Кодрингтону, при этом сохранив прекрасные отношения с офицерами, особенно 7-го Королевского фузилерного полка.

В конвое Сент-Арно наиболее значительной фигурой был, конечно, генерал Мартенпре, координировавший действия дивизий и считавшийся автором плана сражения на Альме.

Рядом с маршалом неотлучно находился командовавший саперами инженерный полковник Леон Герен. Было заметно большое количество офицеров артиллерии во главе с ее начальником генералом Тири. Он заметно волновался. Вопервых, сегодня в конкуренцию с русскими артиллеристами, умение которых сражаться было известно французам не понаслышке, а отличное качество материальной части не подлежало сомнению, должны были вступить новые 12-фунтовые пушки. И, во-вторых, что более всего волновало лично Тири — принадлежавшая ему идея реорганизации артиллерии по новой схеме.

В первой половине XIX ст. в Европе в артиллерийской среде не было единого мнения относительно количества орудий в полевой батарее.

Привычные со времен наполеоновских войн 12-орудийные уже «выходили из употребления» прежде всего по причине тяжелого «…маневрирования, расположения и управления».{308} Наиболее распространенными стали 8-орудийные.

Но Тири пошел дальше — переформировал артиллерию экспедиционных сил в 6-орудийные батареи.[35] И теперь эта схема, доселе в бою не применявшаяся, должна была сдать боевой экзамен на Альме. А экзаменаторы слыли людьми серьезными…

Британцы сердечно приветствовали французского военачальника. Остановившись напротив 55-го полка, Сент-Арно сказал: «Англичане, сегодня вы, наконец, увидите русских. Надеюсь, вы будете хорошо сражаться». Кто-то из строя, по воспоминаниям Рассела, ответил: «Сэр, вы же знаете, что так оно и будет».

88-й полк весьма бурно отреагировал на обращенное к нему: «…Надеюсь, вы дадите им хорошего огня?..». Солдаты приняли шутку и, громко засмеявшись, ответили: «…Конечно, разве мы когда-нибудь делали это плохо?».{309}

Английский и французский военные лидеры были в приподнятом настроении, шутили, но свидетели отмечали, что на лице Сент-Арно уже были заметны усталость, измождение и болезненность, свидетельствовавшие, что маршал измотан и находится в тяжелом состоянии.{310} Хотя печать смерти наложила свой отпечаток, боевое возбуждение, казалось, придало ему силы.

Увы, но это действительно только казалось. История отвела совсем немного времени, оставшегося для его жизни. Рядом с ним постоянно находились два солдата- кавалериста, готовые поддержать его. Буквально через несколько дней Сент-Арно умер.

Пока же он, казалось, был рад приветственным крикам британских солдат и с удовольствием отвечал на них.{311}

Зуав. Рис. Рудольфа Аккермана. 1855 г.
Французский пеший егерь, линейный пехотинец и африканский егерь. Сер. XIX в.

10 часов утра

Пока английский и французский командующие демонстрировали единство, а проклинавший всех Боске метался вдоль Альмы, 2-ю дивизию уже тошнило от кофе, который она продолжала пить на подступах к реке.

Но вот примчавшийся адъютант принес приказ продолжить движение. Солдатам по традиции войны в Северной Африке приказали сложить ранцы на землю. Судя по всему, это было сделано на самом берегу, так как после взятия высот пришлось за ними возвращаться назад целых полторы мили.

Не терявший времени даром Боске давно определил два пути выхода дивизии на фланг русской позиции.

Первый находился непосредственно возле места впадения Альмы в море, где река была несколько шире, но значительно мельче. Это был тот самый путь, на который указали моряки «Роланда».{312} Отмель вела к тропе, отчетливо видневшейся на противоположном берегу. Несмотря на значительную крутизну и 50-метровую высоту, почти вертикальный подъем казался возможным для пехоты, хотя и с большим трудом.{313} По-видимости, тропа использовалась до войны местными пастухами.

Алжирские стрелки. Рис. Орландо Нори. 1854 г. 

Подняться было трудно, но зато наверху точно не было русских пушек. Благодаря разведке, проведенной моряками, стало известно, что кроме одинокого батальона, продолжавшего маячить на одном месте, никто на плато не появлялся. Эта уверенность была не случайной. Уже находясь в Крыму, союзники ни на один день не прекращали разведку, ведя ее силами флота.

16 сентября французский корвет «Роланд», имея на борту генералов Канробера, Тири и Бизо, подробно исследовал побережье от устья Альмы до устья Качи. Данные этой разведки легли в основу плана сражения.{314}

20 сентября добытая моряками информация подтверждалась. Скопление русской пехоты было видно возле здания телеграфа. Это, по мнению Фея, означало, что Меншиков, не рискнув подставить главные силы под огонь с моря, решил там дать главное сражение.{315}

На тропу направлялась бригада Буа. Причем по первоначальному плану Боске артиллерия (1 батарея) должна была также подняться по этому склону.

Второй подъем виднелся в районе брода у разрушенной деревни и, по всей видимости, использовался местными жителями как проселочная дорога. Имея длину около 1000 метров по дну оврага, он, казалось, был проходим для артиллерии.

Это направление предоставлялось бригаде Отамара, с которой должны были двигаться сам Боске и его штаб. Считалось, что именно Отамар первым встретит русских перед своим фронтом и прикроет шедшего более сложным и трудным путем Буа.

За несколько часов до начала сражения на Альме. Английский рисунок. Хорошо видно, что французские войска уже в движении, а среди англичан царит безмятежность.
Рядовой турецкой линейной пехоты. 1854–1855 гг.

ВРЕМЯ ТО ЖЕ, НО ТЕПЕРЬ РУССКИЕ: ПРОТИВНИК ЗАМЕЧЕН

Примерно в 9 часов, когда окончательно исчезли остатки утреннего тумана,{316} движение союзных войск замечают у Меншикова. Первое впечатление — удивление. Но совсем не потому, что враг движется вдоль моря в пустоту, в неприкрытое место, где совсем нет войск. Русским еще никогда не приходилось сталкиваться с таким странным построением. Привычные к виду больших батальонных «коробок», чины штаба ожидали появление плотных колонн. Вместо этого «…все войска их были развернуты; колонн мы не видели, что нам казалось загадочным».{317}

Кстати, ход мыслей правильный. Понять-то поняли, но выводов не сделали. Видно, стояли, смотрели, обсуждали и представляли, как навалится французский или английский батальон на русский, лязгнут штыки, замашут сабельками офицеры, грянет громовое «Ура!» — и пойдет русская сила крушить басурман. Потому, видно, и не хватило запаса мысли срочно принимать меры, перестраивать боевые порядки, хотя бы в ротные колонны, отводя за ближайшие складки местности и отправляя к стрелками всех оставшихся в строю штуцерных. Делать хоть что-нибудь, но не ждать врага как цели на мишенном поле. Не сделали ничего. Надеялись на слабый дух противника, на геройский дух своих войск, на славный русский штык, в конце концов.

Увы, через несколько часов случилось то, что и должно было случиться.

«Но вышло не то, что мы ожидали: англо-французы и не думали о нашем штыке, да и свои штыки отомкнули, возлагая, и весьма справедливо, всю надежду на огонь».{318}

Не хочу ни на йоту оправдывать русских генералов. Что толку — других на Альме всё равно не было. И поддерживать вой голосов, что русская военная мысль была отсталой, тоже не собираюсь. Просто забыли в императорской армии на Альме те уроки, которые когда-то делали ее грозной силой. Ничего нового на самом деле французы не демонстрировали: ёще Суворов успешно применял трехшереножный строй батальонов, упирая на огонь в сочетании с движением.

Через час у Кирьякова появляется адъютант, посланный от Меншикова: «Враг приближается!»

Это замечает стоящий в строю полка ротный командир Тарутинского егерского полка Ходасевич: «Около 11 часов утра мы смогли разглядеть

колонны союзных армий, продвигавшиеся в великолепном порядке, с развевающимися знаменами, дробью барабанов и музыкой полковых оркестров, как на военном смотре. Вскоре после этого адъютант князя прогалопировал за нашим батальоном к генералу с информацией, что враг выдвинулся против нашего левого фланга».{319}

В 11.30 все войска находятся в движении.{320} Волнуются все. Среди французских пехотинцев и артиллеристов нарастает характерное для неопределенности ожидания боя напряжение.

Занавес поднят. Спектакль начинается…

КАК БОСКЕ ВЫХОДИЛ НА ПЛАТО

«Кажется, эти господа не хотят с нами драться».

Дивизионный генерал Боске, командир 2-й пехотной дивизии

ЮЖНЫЙ БЕРЕГ р. АЛЬМЫ. 8 (20) СЕНТЯБРЯ 1854 г. ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО 11 ЧАСОВ ДНЯ.

Подъем

Удивив союзников началом кампании, русские не переставали делать это и в ее продолжении. Утром 20 сентября над Альмой стояла тишина, насторожившая многоопытного африканского ветерана Боске. Не меньше молчания французов настораживало безмятежное бездействие союзников. Наконец пришло донесение, что шевеление в английском лагере превращается в движение.

Измотавший себя ожиданием Боске моментально отдал бригадам приказ развернуть цепь из легкой пехоты и под ее завесой двинул свои батальоны вперед, переместившись с адъютантами к бригадному генералу Отамару. Его бригада шла к тропинке, пролегавшей в хорошо заметном овраге. Одновременно Буа, имея в тылу турок, повел бригаду к песчаной отмели в устье Алмы.

По приказу Боске 3-й батальон пеших егерей и 1-й батальон 3-го полка зуавов выдвинулись к виноградникам на северном берегу Альмы. Полагая, что русские заняли разрушенную деревню Улюкул (Луккул), вблизи тропы, ведущей на высоты, генерал приказал батальону зуавов осмотреть участок от моря до деревни и прилегающие сады.

Русских там не оказалось, ближайшие их стрелки находились в Альматамке и восточнее его: «стрелки наши рассыпаны были по садам и виноградникам, а перестрелка не начиналась».{321} Западнее Альматамака русских солдат не было.{322} Кажется, офицер корвета «Роланд» не ошибся.

Удивленный столь странным развитием событий, Боске не верил в происходящее. Он с трудом сдерживал эмоции, надеясь, что это не удача, а очередной подвох коварных врагов, которые, не встретив его солдат огнем на пляже Каламитского залива, не делали этого и сейчас, явно заманивая французов в какую-то хитроумную западню.

Дивизионный генерал Пьер Франсуа Жозеф Боске. Командир 2-й пехотной дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Генерал Джон Бургойн. Главный военный инженер экспедиционных сил. Фото Р. Фентона. 1855 г.

Но для того, чтобы окончательно убедиться в увиденном, командир 2-й дивизии приказал зуавам осмотреть разрушенную деревню вблизи дорожки, по которой французы могли взобраться на высоты.

Можно представить их удивление, когда и там не обнаружили русских. На французских пехотинцев, шедших настороже по узким улочкам татарской деревни, глядели только пустые глазницы окон, обчищенных мародерами, покинутых жителями домов. Стрелки заходили во дворы, осматривали дома и постройки. Никого.

Боске, перешедший Альму по броду у устья, и его офицеры ожидали, что вот-вот раздадутся выстрелы, и были удивлены, увидев цепи солдат, которые полковник Табурьеш выводил на южную окраину села.{323}

Идиллия продолжалась. Выйдя из аула, стрелки, успевшие обчистить и без того разреженные русскими хозяйские сады, оказались на берегу Альмы, где с удовольствием убедились, что могут не только наполнить свои фляги свежей чистой водой, но и перейти через поток вполне комфортно: прямо перед ними был брод и даже небольшой деревянный мостик, в котором, впрочем, большой нужды не было. Война не предвиделась, а увлекательное приключение продолжалось.

К реке сразу выдвинулась вся бригада. Генерал Отамар немедленно начал перебрасывать батальоны на южный берег. Вот тут и прозвучала знаменитая фраза, сказанная Боске окружавшим офицерам штаба: «Эти господа решительно не хотят драться».

Зуавы 1-го батальона 3-го полка вышли из деревни и, не ожидая распоряжений свыше, двинулись вперед. Герен говорит, что это стало неожиданностью даже для видавшего виды Боске. Зуавы без всякой команды перешли реку и быстро поднялись на вершину плато.

Порыв порывом, но реалии дали о себе знать скоро. Возникли трудности у Буа. Дно, казалось, неглубокой реки, оказалось заиленным. Колеса пушек и орудийных ящиков по оси вязли в иле, и никакими усилиями расчетов их не удавалось сдвинуть с места. К тому же уменьшенное число лошадей в упряжках было не в силах тащить все глубже уходившие в слякоть пушки. Примчавшийся к не на шутку встревоженному Буа Боске, посовещавшись с командиром бригады и начальником артиллерии 2-й дивизии полковником Барралем, принял единственно верное решение. Чтобы не оставить бригаду без орудий, он направил пушки к бригаде Отамара, рассчитывая, что они, если понадобятся, подойдут к Буа, через район Альматмакского маяка. Ему оставалось лишь молить Бога, чтоб русские не перекрыли этот подъем.

Для ускорения движения батарей, Боске приказал саперной роте капитана Роле подойти и подготовить скаты реки, оборудовав на них пологие спуски.{324} Барраль, едва дождавшись окончания работы саперов, тут же направил капитана Фавье с его 6-ю пушками вслед за пехотой.

Полковник Вико. Представитель французской армии в главном штабе союзного командования. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Бригадный генерал Джеймс Этскурт, главный адъютант английского главнокомандующего. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Французская артиллерия на марше. Сер. XIX в.

Вскоре бригады Отамара и Буа в полном составе были на другом берегу. Притом, вопреки бытующему мнению, успех был достигнут не там, где труднее, а там, где легче. Не Буа, чьи батальоны козьими тропами карабкались по склону, первым оказался на плато. Отамар, выводивший свою бригаду по крутому, но вполне удобно проходимому дну оврага, был там первым. Зуавы прикрыли выход алжирских стрелков, а те, рассыпавшись по местности, дали возможность подняться остальным.{325}

Первыми на плато оказались цепи 3-го полка зуавов,{326} потом полк «тюркосов» (полковник Вимпфен),[36] за ним 50-й линейный (полковник Жерар){327} и 3-й батальон пеших егерей (полковник Дюплесси).{328} Последними — два полка пехоты: 7-й легкий (полковник Жанен) и 6-й линейный (полковник Фиоль де Камас).{329} Хотя не буду утверждать, кто из них был первым точно. Почти каждый из источников, на который ссылка обозначена внизу, дает свою последовательность. Но это не так уж и важно. За последними батальонами французов к Альме подходили турки.

Поднявшись на плато, французские пехотинцы обстреляли нескольких неизвестных всадников, поспешивших удалиться и к своей радости обнаружили, что другого противника перед ними нет. Лишь в отдалении, несколько левее, был замечен одинокий русский батальон.{330} Герен добавляет: два русских батальона находились настолько далеко, что не могли ничего предпринять.{331}

Зуавы, развернувшись в линию батальонов перпендикулярно хребту, начали медленно продвигаться вперед. Вскоре к их правому флангу Жерар примкнул подоспевший 50-й линейный, а на левом расположились тиральеры Вимпфена.{332} Построение французов вначале напоминало квадрат. Предполагалось, что Отамар, зацепившись за местность, продержится до подхода 2-й бригады.

Эскадра поддержки подошла к берегу, стала на шпринг.[37] Еще когда зуавы на четвереньках карабкались по склонам, корабельная артиллерия, как и предполагалось, открыла огонь, прикрывая их действия. О его эффективности мы еще поговорим, но вот с последующими событиями придется разбираться более детально. Герен говорит, что хоть иногда, но ядра попадали в войска русского левого фланга. Но цифра 2 км, озвученная им касательно расстояния от ближайших русских батальонов до берега, заставляет усомниться даже в этом.{333}

Французские войска переходят через Альму.

Восхождение полковника Барраля, или Как на плато появилась французская артиллерия

Вскоре (между 12.00 и 12.30, по утверждению Герена) на плато появились не только все батальоны Отамара и бригада Буа. Что особенно неприятно, появились пушки одной из батарей (6 орудий): «французская пехота не только взобралась на эти крутизны, но и смогла втащить на них артиллерию».{334}

Но как удалось французам так быстро поднять артиллерию? Нет сомнения, что это отдельный значительный эпизод Альминского сражения, главным действующим лицом которого стала батарея капитана Фьева, того самого, что раньше всех перетащил свои пушки через Альму.

Вопрос о ее подъеме был для Боске настолько первоочередным, что в помощь артиллеристам были брошены все силы. Легко это было или нет, я не буду комментировать. Скажу лишь, что вес французской 12-фунтовой пушки-гаубицы (canon-obusier de 12) составлял «всего лишь» 620 кг.{335} А, кроме пушек, нужно было поднять туда и немногим меньше весившие зарядные ящики, хотя бы для первых залпов по русским.

До последнего момента, по воспоминаниям Базанкура, было неизвестно, смогут или не смогут французы поднять на плато артиллерию.{336} Однако начальник артиллерии 2-й дивизии убедил своего командира, что сможет выполнить поставленную задачу. Хотя ничего другого ему не оставалось — если на плато не будет пушек, время «Ч» никогда не наступит.

И вот полковник Барраль и капитан Фьев, командир 4-й батареи 13-го полка, двигаются во главе колонны. Начальник артиллерии неспроста выбрал именно эту батарею. Ему, как никогда, нужно было быть уверенным, что ее командир и солдаты сделают невозможное. В этом как раз случае полковник мог рассчитывать на подразделение. Совсем недавно им командовал его младший брат — майор Барраль.{337}

Фьев, а за ним и Робино-Марки ведут свои батареи вдоль Альмы, затем переходят через нее по броду, уже оборудованному к тому времени саперами Роле, поворачивают вправо и подходят к длинному, крутому, но, кажется, вполне доступному оврагу, по дну которого тянется тропа. Теперь все зависело от людей и их готовности сделать больше, чем они могут.

Уверенность в людях себя оправдала — скоро Фьев на самом верху. Где не могли вытянуть лошадиные силы, включались солдаты пехоты. «Чтобы преодолеть обрывистые берега Альмы, всем этим батареям пришлось справиться с трудностями; солдаты вынуждены подталкивать колеса и даже поднимать и нести орудия», — вспоминал майор Монтодон.{338}

Едва поднявшись, батарея по приказу неутомимого Барраля, оправдавшего характеристику «одного из самых грамотных и самых толковых артиллеристов французской армии»,{339} развернулась, имея за спиной буквально в 100 метрах береговой откос Альмы, прикрывая подъем пехоты и, самое главное, второй батареи. Первые выстрелы по русским были произведены с расстояния 800 м.{340}

Спустя некоторое время к батарее Фьева присоединилась и другая — 2-я батарея 12-го полка капитана Робино-Марки. Базанкур считает, что с открытием огня этими батареями началось сражение.{341}

Капитан Тома. Адъютант дивизионного генерала Боске. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Капитан Шарль Фей. Адъютант дивизионного генерала Боске. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Дивизионный генерал Эли Фредерик Форе. Командир 4-й пехотной дивизии.

Ну что ж, пушки — на позиции. Время «Ч» наступило в 12.30.

Нужно отметить, что Боске импровизировал, нарушая все известные каноны. Он, по сути, опережал время. Военная теория отдавала должное генералу, когда еще не успел рассеяться пороховой дым Крымской войны, но в США уже начало пахнуть кровью войны Гражданской. На этом фоне специалисты (в нашем случае я ссылаюсь на генерала армии США Вагера Халлека, труд котрого «Elements of Military Art and Science» современники ставили в один ряд с работами Клаузевица) ометили, что, отказавшись от общепринятых построений, развернув в боевую линию всю имевшуюся у него под руками французскую и турецкую пехоту, именно Боске стал тем, кто выиграл Альминское сражение.{342} Трудно, пожалуй, не согласиться.

И дело тут совсем не в том, что его солдаты сумели подняться туда, куда подняться было почти невозможно. Это только половина дела. Вторая половина в том, что Боске не стал придерживаться утвержденных правил ведения боя. Понимая, что он оказался наедине с сильным противником, тоже подтянувшим артиллерию и выстроившим линию из пяти батальонов,[38] генерал не стал тратить время на просьбы к Сент-Арно о присылке подкреплений (все равно бы их не прислали), а начал единой линией, не сильно задумываясь об интервалах и дистанциях, огнем давить на Минский и Московский полки. Единственное, о чем он просил главнокомандующего — усилить его дивизию еще хотя бы одной батареей.{343}

До подхода артиллерии Боске пришлось тяжело. С фронта его обстреливали три русские батареи, с фланга угрожала кавалерия.{344}

Начальнику артиллерии 2-й дивизии полковнику Барралю, которого наравне с Боске и не без оснований считают одним из «творцов» Альминской победы, пришлось приложить недюжинные организаторские способности, чтобы поспеть на помощь пехоте в самый нужный момент.

И это не громкие слова. Базанкур точно передает волнение маршала Сент-Арно, понимавшего, что перевес русских в артиллерии, как и затянувшийся подъем пехоты, могут дорого стоить. Лишь поняв, что Барралю удалось поднять пушки в количестве, дающем возможность противостоять русской артиллерии, а Буа тоже на плато, Сент-Арно успокоился. По воспоминаниям Базанкура, он снял свое кепи, посмотрел на небо и произнес: «Действительно, с нами Бог».{345}

С французами был не только Бог. На их стороне была военная удача — им удалось использовать ошибку Меншикова, позволившего беспрепятственно поднять артиллерию.

Убедившись, что сражение началось, СентАрно двинул свой штаб вперед — и через несколько минут штаб французского главнокомандующего пересек Альму. Конвой спаги лейтенант де Молен перевел через реку ниже: он не хотел, чтобы яркие красные бурнусы его подчиненных привлекали внимание русских артиллеристов и подвергали, таким образом, опасности жизнь Сент-Арно.{346} Для Меншикова и Раглана подобные «мелочи» не были существенными. В результате свиты обоих главнокомандующих имели к концу дня чаще всего напрасно убитых и раненых офицеров.

До потерь среди чинов английского штаба время еще не пришло, но одни из первых выстрелов батарей Фьева и Робино-Марки были направлены в свиту русского князя, которую французы явно приняли за маневрировавшую кавалерию.

Из-за трудностей с подъемом артиллерии затянулся выход турецких батальонов. Все тропки, тропы и дороги были заполнены поднимающимися французскими пехотинцами, и туркам пришлось ждать своей очереди.

Пока же Боске предпочел не подвергать солдат лишней опасности, давая возможность артиллеристам самим «разбираться» с русскими. Для этого он приказал отвести пехоту за линию артиллерии. Только два батальона 3-го полка зуавов развернулись в 100 метрах впереди и на флангах батарей, прикрывая их. Остальных полковник Табурьеш укрыл за складками местности, чтобы не мешать дуэли артиллеристов.

Самому командиру зуавов не повезло. Избежав пули русского стрелка 20 сентября, он умер на следующий день от внезапно обострившейся холеры.

Ну что ж, с французами все ясно. Теперь снова вернемся к русским.

Французские артиллеристы. Сер. XIX в.

Меншиков видит, но выжидает…

Не подлежит сомнению, что первыми неприятельские колонны действительно заметили генерал Кирьяков, находившийся утром 8 сентября недалеко от Тарутинского полка — в самом центре русской позиции, вместе с начальником артиллерии 6-го пехотного корпуса генерал-майором Кишинским.

Начальник артиллерии в оптическую трубу («огромную подзорную трубу, укрепленную на треножнике и направленную на Евпаторию»){347} со смотровой площадки башни телеграфа рассматривал подступы к позиции.

Все происходившее наблюдал находившийся неподалеку светлейший. Рядом с ним постоянно два молодых офицера, которым все происходящее пока кажется не более чем приключением — Владимир Александрович Меншиков, сын главнокомандующего, и юнкер Константин Хомутов, сын наказного атамана Хомутова.{348}

События начинают разворачиваться по нарастающей. Часом раньше Меншиков предупредил Кирьякова о готовности к началу сражения. Сообщавший это Василию Яковлевичу капитан-лейтенант Стеценко вспоминал: «…князь рассматривает позиции неприятеля и часов около 7 или 8 приказывает мне отправиться на левый фланг и передать генералу***[39], что против него опустились возле самого устья Альмы семь или восемь батальонов французов и чтобы он был очень осторожен. Генерал отвечает, что он это видит, но не боится их».{349}

Дивизионный генерал Франсуа Сертен Канробер. Командир 1-й пехотной дивизии.

Стеценко сказал мало и одновременно многое. Вопервых, подтвердил лишний раз то, что движение французов вдоль берега не было неожиданностью для Меншикова. Во-вторых, что с этого времени он требовал от Кирьякова внимания и готовности к действиям в любую минуту.

Кирьяков тоже не собирался впадать в истерику и доложил командующему, что готов к встрече неприятеля. Ничего сверхожидаемого. Василий Яковлевич на месте, ободряет войска. Батальоны кричат «ура!», которое слышат в свите Меншикова.{350} Еще один раздражитель князя, который не то чтобы не любит «патриотические массовки», просто ему уже донесли, что командир 17-й дивизии начал банкет, повода для которого пока нет, а шампанского привезли много.

Вскоре все изменилось. Находившийся рядом с командующим А. Панаев увидел, что, едва начав движение, французские войска остановились и «…вся неприятельская боевая линия более трех часов недвижно стояла перед нашими глазами».{351} Мы уже знаем, что это последствия «здорового детского сна» уставших британцев, решивших, что на войну, как и на тот свет, опоздать невозможно.

Меншиков о таких деталях не осведомлен, но почти поверил, что и сегодня сражения не будет. Князь отправляет Панаева к Кирьякову и требует, чтобы с наступлением ночи тот зажег на самой близкой к морю горе костры, дабы «…придать этому месту вид нового бивака».{352}

Прибыв к Кирьякову, Панаев застает идиллию. Стол накрыт, пикник (о котором уже вовсю шепчутся доброжелатели в свите светлейшего) в разгаре, адъютанты широким жестом приглашают присоединиться, при этом следует монолог командира дивизии о положении дел. К сожалению, он сохранился только в интерпретации Панаева и, честное слово, достоин, чтобы привести его в полном объеме.

«Вы уже не первый посланный от Светлейшего, и все об этом левом фланге! Что он беспокоится? Слезайте-ка с коня, да закусите, а мы их угостим — как кур перестреляем; кто на подъем вышел — тот тут и лег… Да не пойдут, бестии, они только делают отвод. У меня там Ракович, он всё подкрепления просит. Куда ему? Там и батальону-то делать нечего! А вот вечером велю развести огни, а нет — так пошлю отсюда команды. Доложите Светлейшему: не пропустим! Я сейчас послал князю сказать о том, что мне Ракович доносит. Неприятель, видите ли, притащил к берегу моря какой-то огромный ящик и положил его на самой Альме, со своей стороны, против подъема на гору, а сам ушел. Я думаю, в этом ящике — чумные; они нас поддеть хотят: думают, вот так мы и побежим рассматривать… ан нет! Я послал сказать Раковичу, чтобы он к этому ящику никого отнюдь не посылал… Вот, возьмите трубу: этот каторжный ящик виден отсюда. Однако надо убрать завтрак и отправить телегу…».{353}

Полковник Бурбаки. На Альме — командир бригады.

Эта история про ящик никакого значения и, более того, смысла не имеет и может свидетельствовать только об уровне подготовки высших командиров российской армии. Ее еще несколько раз передадут из уст в уста, постепенно она обрастет новыми деталями, более достойными восточных сказок, нежели трезвой оценки. Будут версии и про чумных, и про чуть ли не новую редакцию Троянского коня, и сверхтвердый материал, из которого он сделан.{354} Не будем повторять соревнование в глупости…

Ну что ж, ящик ящиком, а с 8 утра все перемещения неприятеля перед глазами русского командования. Ни истерики, ни суеты, ни резких изменений планов нет и не предвидится. Так может вести себя главнокомандующий, у которого все идет по разработанному им плану. Даже читая французских авторов, убеждаешься, что план Меншикова, в принципе, сработал: выйдя на плато, Боске, считавший, что ему удалось совершить маневр в одиночестве, оказался один на один с массами русской пехоты, вскоре усиленной артиллерией.{355}

В уверенности, что все идет по его замыслу, русский главнокомандующий, явно не доверявший Кирьякову, отправляется на левый фланг лично.{356}

Для себя отметим одну деталь из «ящичного» монолога Кирьякова — он не представляет, где находится Ракович, и по какому-то странному убеждению считает, что 2-й батальон Минского пехотного полка где-то рядом с Альмой. В действительности, подполковник Ракович от реки достаточно далеко, в нескольких километрах. В события постепенно вмешивается нечто, вскоре сломавшее алгоритм действий князя, нарушившее одному ему известную схему и приведшее к поражению.

Ну вот, и у русских часовая стрелка прошла цифру 11. В воздухе висит напряжение, вот-вот запахнет порохом, но кровь еще не пролилась…

Пока…

СОЮЗНЫЙ ФЛОТ В СРАЖЕНИИ НА АЛЬМЕ

«…участие флота в Альминском сражении принесло существенную пользу союзникам и немало способствовало победе их».

Генерал-майор Генерального штаба Н. А. Обручев, выдающийся русский военный теоретик.

Обычно в российской литературе эту тему старались не затрагивать, ограничиваясь лишь упоминанием, что сражение сопровождалось поддержкой корабельной артиллерии, и поддержка эта была настолько эффективной, что решила исход сражения на левом фланге. Английские военно-морские историки склонны считать, что флот в сражении на Альме принял самое незначительное участие. Хотя, по их мнению, командирами кораблей и были сделаны попытки поддержать армию, но дистанция была слишком большой, чтобы ее результат был сколько-нибудь существенным. Гораздо большую пользу флот принес после сражения, когда на берег в помощь армейским врачам был выделен почти весь медицинский персонал кораблей, 600 моряков и солдат морской пехоты.

Глава о действиях кораблей намеренно включена в эту книгу. Удивительно, что этого не делали раньше. А ведь Альминское сражение в этом в какой-то степени уникально — боевые действия одновременно шли и на суше, и на море. Даже не думая о такой уникальности, нам, с одной стороны, постоянно твердили, что если бы не флот, то не было бы поражения русских в сражении, с другой — про этот флот и то, чем он занимался, молчали.

Так что теперь мы об этом поговорим. Иначе просто не может быть: не зная, что происходило на море, мы никогда не поймем, что в действительности случилось на суше. Тему эффективности мы еще затронем ниже, но что касается состава и расположения кораблей поддержки, на этом остановимся подробнее.

В ночь с 19 на 20 сентября 1854 г. адмирал Гамелин получил записку, адресованную ему с бивака армии на реке Булганак маршалом Сент-Арно. В ней главнокомандующий не только информировал адмирала о намерении атаковать русских на следующий день, но и ставил задачу флоту. Маршал определил основную задачу кораблям: поддержать действия 2-й дивизии Боске. «Наступление Боске начнется в 5.30 утра от Булганака, и около семи он будет у подножия склонов на левом берегу Альмы».{357}

Для непосредственного действия по русской армии выделялось 13 кораблей. 11 занимали позиции для обстрела, два составляли резерв и связь с основными силами.

Французский фрегат «Caton»
Французский фрегат «Cacique»
Французский фрегат «Roland»
Французский фрегат «Vauban»

Основные силы союзного флота еще ранним утром 7(19) сентября бросили якоря у устья Альмы.{358} Они образовали завесу, прикрывающую выделенные корабли. Фактор угрозы со стороны русского флота союзники не сбрасывали со счета, несмотря на его бездействие. Угроза была ненадуманной. Коломб, например, считал, что «… если бы русские имели хоть где-либо морские силы, превосходящие силы союзников, то крымская экспедиция вряд ли бы имела возможность окончиться успешно».{359}

Общий план действий по поддержке сухопутных войск разработал начальник штаба французского флота адмирал Буа-Вильомез.{360}

Назначенная группа делилась на несколько отрядов. Первый, подошедший к берегу у деревни Улуккул-Аклес, состоял из трех кораблей. Лидером шел корвет[40] (или авизо 1-го класса) «Megaera»[41] под командованием капитана 2-го ранга Гузне, за ним — фрегат «Cacique» под командованием капитана 2-го ранга Дево, уже побывавшего в этом районе во время активных разведывательных действий весной и летом 1854 г. Замыкал отряд французский фрегат «Canada» под командованием капитана Массина. Задачей этих кораблей была поддержка действий 2-й дивизии.{361} Силы отряда проходили вдоль берега и становились на шпринг почти у того места, где тыл русской армии прикрывал 2-й батальон Минского пехотного полка. Судя по всему, его задачей было отразить своим огнем атаку русской кавалерии или резерва пехоты против батальонов Боске, когда последние уже будут действовать на плато.

Союзный флоту Альмы. Английская литография 1854 г. 

Второй, основной, отряд, занявший позицию у устья Альмы, вел французский корвет «Roland» под командованием капитана 2-го ранга Камила Альбера Мари де ла Ронкьера де Нои. На его борту находился командовавший силами морской поддержки адмирал Брюа. «Roland» вел разведку и промеры глубин, определяя позиции каждому из следующих за ним кораблей. Сам он занял позиции напротив южного края плато.

За ним шли корвет «Lavoisier» капитана Дьендоне, корвет «Bertholet»[42] капитана Дюбуа, корвет «Primauguet» капитана Рейно, корвет «Vauban»[43] капитана де Хербингена. Замыкали колонну английский пароход «Spitfire» под командованием Томаса Спратта и французские «Descartes» и «Cafarelli» капитанов Дарикау и Симона.{362}

Последним шел арьергардный отряд в составе двух кораблей — французского фрегата «Orinoque» и французского парусно-винтового корвета «Caton» под командованием капитана 2-го ранга Луи Пьера Алексиса Потуа.

Таким образом, роль флота сводилась не к уничтожению живой силы русских, увеличивая в том числе количество орудийных стволов. Основной задачей кораблей было обеспечение союзной (в данном случае французской) армии «…от возможности быть атакованной …как нашими сухопутными войсками, которые тогда подверглись бы огню артиллерии, так и нашим флотом».{363}

Капитан 2-го ранга (Capitaine de Frigate) Анри Рейно. Во время сражения на Альме командир корвета «Primauguet». На фото в звании адмирала. Конец XIX в. 

Что касается непосредственного участия в сражении, то тут союзному флоту принадлежат следующие заслуги: проведенная рекогносцировка, открывшая существование отмели у устья Альмы, оказав огромную услугу войскам дивизии Боске; облегчение огнем артиллерии действий Боске; компенсирование своим огнем отсутствия кавалерии и увеличение силы полевой артиллерии на левом фланге русских войск; нравственное давление на русские войска, не имевшие ничего для противопоставления ему.{364}

Как видите, совсем не то, что мы привыкли читать и слышать от бесчисленных «краеведов». Но не согласиться трудно.

Что касается Штенцеля, то он в данном случае сдержан и не возражает: «…во время боя небольшие паровые суда поддерживали своим огнем правый фланг союзников… Армия пока представляла из себя нечто вроде мобильного авангарда».{365}

Первыми открыли огонь «Mégaère» и «Cacique»,{366} после того как 1-й батальон 3-го полка зуавов, осмотрев прибрежные деревни и сады, быстро начал подъем на плато.{367}

К ним присоединились орудия фрегата «Canada». Наиболее эффективным был «Cacique». Его снаряды доставили проблемы минцам, остановили движение кавалерийской бригады.{368} Вероятно, что адъютанты Меншикова Жолобов и Сколков тоже стали жертвами его огня.

Русские кавалерийские офицеры (Арбузов) утверждали, что огонь велся на рикошетах, благодаря чему несколько ядер попало в строй, убив и ранив четыре-пять человек.

Капитан 2-го ранга (Capitaine de Frigate) Камил Альбер Мари де ла Ронкьер де Нои. В Альминском сражении командир фрегата «Roland». На фото в звании адмирала. Конец XIX в.
Сражение на Альме. Литография с рисунка лейтенанта английского флота О. Рейли, сделанного им с борта фрегата «Rétribution» 20 сентября 1854 г. 

Если французские корабли еще с определенной долей эффективности поддерживали армию, то замыкавшие ордер второго отряда ничем армии помочь не смогли по причине, как вспоминал военно-морской врач Вильям Лоней, слишком большой дистанции.{369}

В своем рапорте об итогах сражения адмирал Гамелин высоко оценил действия первого отряда кораблей, отметив, что благодаря их точному огню Боске смог беспрепятственно вывести дивизию на плато.{370}

После того, как синие мундиры французской пехоты заняли плато, флот из участника сражения превратился в наблюдателя.

Но как бы то ни было — огонь кораблей в сочетании с полным бездействием русских позволил дивизии Боске без помех подняться на плато, закрепиться там, создав угрозу левому флангу русской армии. Корабельные орудия заставили батальон Рако- вича сменить позицию, убрав его с пути бригады Буа. Они же во время выхода алжирских стрелков обстреляли гусар Халецкого, заставив и их отойти. Маячившие вдали гусары сильно действовали на нервы «тюркосов», и пока корабельная артиллерия обстреливала русскую кавалерию, их батальон стоял в каре.{371}

ПЕРВАЯ АТАКА ФРАНЦУЗОВ

«…Около полудня на левом фланге нашем раздались первые выстрелы…».

Ф.И. Приходкин, во время Альминского сражения поручик Минского пехотного полка.

Когда мы говорим «атака», то первое, что приходит в голову — это несущаяся (часто без всякого подобия строя) толпа пехотинцев с перекошенными ртами, орущая дикими голосами «Ура!» (или что-нибудь в этом роде) и тыкающая штыками во всё и во всех подряд. Обязательный антураж мизансцены: рвущиеся снаряды (ядра, гранаты, ракеты) и очаровательные герои-командиры (желательно с обнаженными саблями и в белоснежно-белых перчатках) впереди. Разочарую. Применительно к войне, атака — это совсем другое.

Когда мы говорим: первая атака французов, не будем подразумевать под этим подъем батальонов 2-й пехотной дивизии на плато по тропе у крутого морского берега. Это пока еще даже не сражение. Это только выдвижение, и всё еще можно остановить. Напоминаю: время «Ч» еще не наступило. Ускорение развития событий началось после 11 часов. К этому времени у союзников в действии была не только 2-я пехотная дивизия, батальоны которой уже три часа топтались у Альмы. Начали движение подразделения 1-й пехотной дивизии Канробера и 3-й дивизии принца Наполеона. Корабельные пушки громили бескрайнюю крымскую степь.

Никуда не спешили лишь англичане.


МЕНШИКОВ НА ПОЗИЦИИ ТАРУТИНСКОГО ЕГЕРСКОГО ПОЛКА

После 11 часов князь Меншиков, в сопровождении штаба прибывший на левую оконечность позиции, по-прежнему находится неподалеку Тарутинского полка, сосредоточенно наблюдая за движением Боске, солдаты которого «врассыпную» карабкаются по склонам.{372} И даже скоро начавшийся артиллерийский обстрел не раздражает князя больше, чем находящийся неподалеку Кирьяков.

Союзный флот поддерживает продвижение 2-й дивизии. Английский рисунок второй пол. XIX в. 
Капитан  2-го  ранга  (Capitaiпe  de  Frigate)  Луи Пьер Алексис Потуа. Во время сражения на Альме командир фрегата «Caton». На фото в звании адмирала. Конец XIX в.

Сам Василий Яковлевич вообще не разделяет волнений и не видит достойных причин для излишней суеты. Вспомним, когда Панаев отправляется к Кирьякову и застает генерала за «сытным завтраком». Здесь же командир 2-й бригады 17-й пехотной дивизии генерал-майор Гогинов.

Кирьяков удивленно смотрит на запыхавшегося адъютанта и не может понять причины его волнения. В самом деле: тарутинские егеря на позициях по гребню плато, стрелки и московцы вдоль берега Альмы в виноградниках. Даже резервисты держат строй на своей, пусть и совершенно неудачно выбранной позиции.

Как результат, в словах Кирьякова (возможно, излишне усугубленных Панаевым) звучит плохо скрываемое раздражение. А тут еще появился тот самый злосчастный призрачный ящик, якобы заполненный чумными, готовыми броситься в разные стороны, оставляя после себя зараженные болезнью роты, батальоны и полки. Правда, бред, вопиющий идиотизм войны? Но почитайте первоисточники: там об этом говорят всерьез.

Меншиков, до которого уже дошли слухи об этом ящике, всё понявший и откровенно раздраженный информацией Панаева о Кирьякове, которого он и так с трудом переносит, собирает всю свою свиту и держит путь к начальнику 17-й дивизии. Благо, почти рядом.

Спокойствие главнокомандующего сменяется нескрываемым раздражением, источник которого — не наступающие неприятели, а собственный командующий левым флангом. И он не выдерживает.

Панаев: «Вдруг вижу, бросил трубу, спросил лошадь и поскакал по направлению к левому флангу, проворчав как бы про себя: «посмотреть, что там наделал Кирьяков!».{373}

За князем сорвалась вся свитская кавалькада. Компания «на войну» собралась большая, набиралось едва ли не на кавалерийский эскадрон. Лица почти те же: «…Кишинский, Сколков, Веригин, Грейг, Жолобов, Вунш, Комовский, Грот, Томилович, князь Владимир Александрович Меншиков, несколько казачьих юнкеров (Хомутов в их числе), человек 17 казаков, балаклавский грек и 4 крымских татарина, а сзади всех казаки с заводными[44] нашими лошадьми».{374}

Кирьяков констатирует просто и обыденно: «Около 11 часов на левый фланг прибыл его светлость князь Александр Сергеевич Меншиков; сказавши мне, что нас обходят слева,

Его светлость поехал в направлении к морю и вскоре туда же потребовал Московский, а потом и Минский полки с легкими батареями № 4 и №5 17-й артиллерийской бригады».{375}

Послали за минцами и московцами: «…видя обходные колонны, тянувшиеся вдоль морского берега, и желая усилить левый фланг…»,{376} князь отправил Виктора Михайловича Веригина привести к батальону Раковича остальные три батальона Минского пехотного полка, приказав для этого вызвать полк из главного резерва вместе с легкой №5 батареей 17-й артиллерийской бригады.{377}

Бой разгорался. От реки уже доносились нарастающие звуки начавшейся перестрелки, когда на позиции 1-го батальона Тарутинского егерского полка главнокомандующий встретился с командиром 17-й пехотной дивизии генералом Кирьяковым.

Незадолго до этого Кирьяков встретил подходившие 1-й и 2-й батальоны московцев. Увидев солдат, хотя и бодрящихся, но смертельно уставших и голодных, он дал пехотинцам время отдохнуть. Батальоны остановились. Встретив Меншикова, Василий Яковлевич попросил командующего дать им хотя бы час на отдых после трудного марша. Князь категорически отказал в такой, по его мнению, роскоши: «Для них это ничто!», намекая на тот запал, с которым Московский полк прошел перед русскими войсками, выходя на позицию. Кирьяков, улучив момент, вновь подъехал к московцам и извинился перед солдатами.{378} Думаю, что и это стало известно Меншикову, а тот, как известно, не прощал никому выставления себя в дурном свете. Особенно тем, кого считал глупее себя.

Разобравшись с московцами, Кирьяков поехал с адъютантами к трем батальонам Минского пехотного полка, находившимся в 1500 м от его импровизированного наблюдательного пункта.

Теперь даже Василию Яковлевичу становится понятно, что сражение началось. Оставив Тарутинский полк, он направился к командиру Минского полка. Поприветствовав Приходкина, Кирьяков приказал двигаться на левый фланг, «…отделив один батальон в помощь 2-му батальону…, а остальные два батальона присоединить к Московскому полку. Минский полк тронулся из резерва всеми тремя батальонами, а потом разделился и пошел по двум направлениям: 1-й и 3-й батальоны направились к левому флангу Московского полка, а 4-й батальон — к своему 2-му батальону в Улук-кульскую долину…».{379}

Легкая №5 батарея 17-й артиллерийской бригады, вызванная из главного резерва, обогнав Минский полк, подошла к флангу 4-го батальона Московского полка, оставив интервал, в который вошел 1-й батальон Минского полка. 3-й батальон стал левее батареи. Орудия этой батареи произвели первые артиллерийские выстрелы в Альминском сражении.

Сам же командир дивизии, не дожидаясь, пока полк дойдет до позиции, вернулся к Меншикову.


ПОЧТИ ПО ТОЛСТОМУ: «…ДА ЗАБЫЛИ ПРО ОВРАГИ»

Меншикова беспокоили удобные для подъема лощины, на которые он указал командующему флангом. В ответ Кирьяков показал князю на 2-й батальон Московского пехотного полка, находившийся к тому времени по приказу командующего у ближнего к ним, как казалось, вероятного подъема неприятеля и заверил, что сможет удержать позицию. Трудно сказать, о чем думал Меншиков в эту минуту, внезапно повернувшись к Кирьякову с вопросом: «А кто у вас у подъема?».{380}

Начальник 17-й дивизии, не чувствуя беды, совершенно спокойно ответил: «Ракович». И тут происходит невообразимое: услышав эти слова, Меншиков неожиданно для всех срывается с места и мчится к дальнему подъему — тому самому, по дну которого проходит вполне проходимая дорога.

К своему ужасу, князь видит меньше чем в полукилометре приближающиеся группы французских пехотинцев бригады Отамара — и никакого Раковича. Там нет вообще никого! Он с верным Панаевым единственные, кто защищает от поднимающихся неприятелей прибрежные высоты. А для этого их двух сабель явно не хватит.

Вот тут, кажется, зарыта одна из многочисленных собак Альминского сражения. Что же тогда так взорвало князя, когда он услышал столь, кажется, четкий ответ Кирьякова? Все просто: Меншиков понял, что Кирьяков даже не понимает, о каком подъеме идет речь и, естественно, никакие его указания о перекрытии пехотой подъемов не выполнены. Князь спрашивает генерала о подъеме, идущем от Альмы, по которому французы могут поднять артиллерию и который, он надеется, прикрыт. Кирьяков уверенно отвечает о подъеме в тылу русской позиции, где действительно стоит 2-й батальон Минского пехотного полка подполковника Раковича, правда, уже отходящий из-под огня корабельной артиллерии.

Все это значит, что вскоре на плато появится не только французская пехота, которую бояться не нужно, но и вся французская артиллерия, которую бояться как раз нужно, и тогда выполнение задуманного плана окажется под вопросом. Да еще под каким!

С этой минуты всё, что было так красиво запланировано, обращено в прах. Князь понял, что у него почти не осталось времени подтянуть войска и не дать французам установить батареи на плато. Еще раз осмотрев в трубу движущихся к Альме французов, главнокомандующий начал быстро отдавать приказы подходившим пехотным частям и артиллерии.{381}

Хотя Меншиков предвидел такие действия союзников, но теперь осознал, что Сент-Арно сделал свой второй ход, в то время когда им не был сделан даже первый. Необходимы были срочные ответные действия — и князь начинает действовать: «…немедленно посылает адъютанта своего штабс-ротмистра Грейга (ныне генерал-адъютанта) за кавалерией и конной артиллерией». Вновь уносятся с поручениями и другие адъютанты.{382}

Обратим внимание на несоответствие. Приходкин говорит, что приказ полку передал лично Кирьяков. Тогда к чему там оказался Веригин? Думаю, что только для уточнения места, куда Минский пехотный должен подойти — и не более. Панаев же без возможности оправдания предъявляет Кирьякову обвинение если не в трусости, то в полной несостоятельности. На деле же, кажется, Панаев сам не понимает, где действительно находится Ракович.

«Любопытно, каким образом Ракович очутился так далеко от подъема, по которому теперь, не видя препятствий, неприятель поднимался, доходя быстро и плотно. Случилось это вот почему: Ракович, находясь на наблюдательном пункте и заметив намерения неприятеля, рано утром послал сказать Кирьякову, что ежели он, в случае натиска, рассчитывает на один его батальон, то ошибется, потому что он, Ракович, сознает себя слабым и просит прислать еще батальон и хоть два орудия…».{383}

Дальше — больше. Панаев в своем желании облить максимальным количеством грязи Кирьякова начинает откровенно лгать. Вот он пишет о выдвижении минцев, громко именуя это наступлением. Это понятно: одно дело просто привести полк из резерва, другое — вести его в наступление.

«Наши наступали. Они шли, выбирая места, прикрываясь, где было возможно, небольшими отлогостями. В это время прискакала казачья батарея и поместилась между ротами. Несообразительные ротные командиры, толкаясь из стороны в сторону, никак не могли с должной скоростью открыть место артиллерии; особенно памятен мне один офицер, старый поляк: сидит во фронте и не дает роте двигаться… я был вынужден прогнать его за фронт. Он после прикинулся контуженным в ногу, скрылся — и, как говорил мне Ракович, во фронте больше не показывался…».{384}

Тут, как говорится, …и не краснеет. Донская № 3 батарея занимала позицию между 3- м и 4-м батальонами Минского пехотного полка. Естественно, ни о каких интервалах между ротами речи быть не может. Подполковник Ракович командовал 2-м батальоном и был от этого места далеко. Конечно, о происходящем в чужом и удаленном от него батальоне он ничего знать не мог. Ну а «польский след» — это любимая тема оправдания в поражениях Крымской войны.

Французские пешие егеря. Рис. из «Иллюстратед Лондон ньюс». 

Сам же главнокомандующий занялся Московским полком, приказав ему с батареей № 4 выдвинуться из-за Тарутинского полка налево: «…Батарея вынеслась первою и заняла позиции фронтом к морю…».{385}

Решительное выдвижение артиллерии было едва ли не самым правильным и своевременным решением Меншикова во всем сражении: «приказание о прибытии артиллерии было исполнено очень скоро, и, как я выше сказал, она была очень полезна».{386}

Вскоре Меншиков, видимо, посчитав, что сделанного достаточно, вместе со свитой покинул Кирьякова.


ВВОД В БОЙ МОСКОВСКОГО ПЕХОТНОГО ПОЛКА

Если Минский пехотный полк действовал почти всё сражение в полном составе всех своих четырех батальонов, то Московский мало того, что прибыл на позицию последним, но и в ходе боя почти все его батальоны часто даже не представляли, где находятся их соседи. О действиях 3-го батальона, занимавшего северный берег Альмы, мы еще будем говорить. Эпопея остальных трех началась тогда, когда главнокомандующий увидел, что французы и турки выходят на плато, и принял решение формировать линию для действия на их фланг. А. Панаев в своих воспоминаниях говорит, что Меншиков направил его за резервами и он нашел самого генерала Куртья- нова с батальоном, «бывшим в резерве» (речь идет о 4-м батальоне майора Гусева), и привел к линии Минского полка, к правому флангу. Конечно, Панаев пытается придать себе значимость — и в результате впадает в азарт: наводит порядок, командует резервами и даже нещадно устраивает разнос генералу Куртьянову.

По его словам, дело происходило следующим образом: «…Светлейший послал еще и меня за самым ближайшим батальоном, который мне попадется. Я скоро нашел батальон Московского полка, бывший в резерве; при нем оказался и полковой командир, генерал Куртьянов. Сообщив ему приказание князя, я просил спешить. Батальон тронулся, а командир полка пешком едва пошевеливался. Я поскакал обратно к Светлейшему, но, оглянувшись, заметил, что колонна топчется, неся на брюхе своего генерала. Я не утерпел, воротился и попросил Куртьянова не задерживать людей своей мешкотной походкой, заметив при этом, что впереди его есть уже батальон Минского полка в ротных колоннах, и чтобы он, подходя, также перестроился, заняв места за минцами. После того я поскакал, крикнув людям, чтобы они не мешкали, иначе минцы успеют отбить нападение и без них… Вдруг сзади себя слышу сигнал: «Застрельщики, вперед!». Это меня взбесило. Вторично повертываю лошадь — и вижу, что генерал опять торчит во фронте, прикрываясь густой цепью стрелков. Чтобы не терять времени, кричу ему издали: «Что вы делаете?! Во второй линии вызываете застрельщиков?.. Уберите их!».

Куртьянов приказал трубить: «Резерв, рассыпаться!». Тут уж я налетел и, без церемонии разогнав застрельщиков, повел батальон сам: при себе велел батальонному командиру разбить батальон на ротные колонны и, указав ему соответствующие роты минцев, присоединился к светлейшему, который, отделяясь от свиты, стоял один на кургане, впереди отряда. Пользуясь этим и моим отсутствием, казаки начали один за другим помаленьку исчезать, да так, что когда я подъехал доложить князю о прибытии батальона во вторую линию, то в свите его остался только один казак Кузьма Кудрявцев — именно тот, которому я навесил на шею суму с картами»…{387}

Вскоре 4-й батальон прибыл на место и стал пополубатальонно на флангах легкой №4 батареи.{388} Это было в 12 часов или немного позже. Князь Меншиков, встретив подходивших московцев, лично вывел роты на позиции. Две из них он приказал разместить правее недостроенного маяка,{389} у белой каменной кладки, видимой издалека.{390}

С этого времени, по воспоминаниям В. Бейтнера: «Московский пехотный полк не весь был поставлен против французской дивизии Боске, а именно фронтом одного только 4-го батальона, при котором я находился… 10-я и 4-я гренадерские роты с 12-го до 3-го часа пополудни изображали исходящий угол левого фланга, что приходилось, может быть, шагах в двухстах от крутого яра, поднимавшегося от реки…».

Теперь, занимая отличную позицию, Московский полк перекрыл французам хотя бы один из путей выхода на плато, но все время был вынужден отбиваться от противника, стремившегося любым путем оттеснить его.

Множество откровенных вымыслов в отношении действий полка В. Бейтнер относит к неточной информации, переданной в штаб дивизии полковым адъютантом. По этой же причине вопрос точного построения полка и расположения его батальонов оставался неизвестным многим исследователям Крымской войны.{391}

Построение русской армии постепенно приобретало вполне законченный и логически осмысленный характер, образуя тупой угол, левую сторону которого составляли Минский и Московский полки. Правофланговым был 4-й батальон Московского полка (в интервалах между полубатальонами легкая №5 батарея 17-й артиллерийской бригады), потом 1-й батальон минцев, за ним в 150–200-метровом интервале стояли пушки полковника Кондратьева,[45] «действовавшие как на учении» (легкая №4 батарея 17-й артиллерийской бригады), стрелявшие по французам не менее точно, чем по собственным гусарам при Булганаке. Его батарея (легкая №4) недаром была названа Панаевым «настоящей»{392} — выучка расчетов была образцовой.

В 1858 г. генерал Крыжановский высоко оценил умелые действия последнего в Альминском сражении. По его словам, сказанным во время публичных чтений при гвардейской артиллерии, «…легкая № 4 батарея 17-й артиллерийской бригады (подполковника Кондратьева) открыла огонь на 400 саж., а затем на 300 саж. против неприятельской артиллерии и густых цепей пехоты со штуцерами. Батарея держалась, потеряв 48 человек убитыми и[46] ранеными. До начала сражения батарея имела некомплект прислуги по три человека на орудие. Общая потеря была свыше 50%».{393}

Далее по фронту действовали 3-й батальон Минского пехотного полка и вскоре подошедшая Донская батарейная № 3 батарея, расположившаяся левее 3-го батальона.{394}

Ее Меншиков вызвал из резерва, понимая, что, подняв сейчас несколько орудий, французы вскоре поднимут несколько батарей.

«Наша конная казачья артиллерия весьма скоро прибыла на левый фланг — и долго хладнокровною распорядительностью своего командира батарея эта удерживала неприятеля».{395}

С прибытием артиллерии оборонительная линия левого фланга была закончена. Против дивизии Боске действовали не 8 батальонов, как считают многие исследователи, а только 5 общим числом личного состава не более 4700 чел.{396}

Все четыре минских батальона были выстроены в одну линию и именно в таком построении действовали все сражение: «…одною линией батальонов, не имея ни помощи, ни смены, и отступили после всех…».{397}

В стометровом интервале, отделявшем 1-й батальон минцев от 11-й и 12-й рот 4-го батальона Московского пехотного полка (который был построен по полубатальонно), находились командир минцев полковник Приходкин, ординарцы капитан Колоян, штабс-капитан Вяземский, а также поручик Приходкин, полковой жалонерный офицер, Рядом с полковником Приходкиным стоял командир 1-го батальона майор Иван Тимофеевич Евспавлев[47] и его адъютант поручик Радкевич.[48]

Подполковник П.И. Постольский. В сражении на Альме — штабс-капитан, полковой адъютант Минского пехотного полка. 

За фронтом 1-го батальона находились полковые патронные ящики и при них запасные лошади.

Интервал до позиций 2-го и 4-го батальонов, не имевших артиллерии, составлял почти 500 метров и был прикрыт цепью застрельщиков. Штуцерные под командованием прапорщика Полонского действовали перед фронтом и в интервалах между батальонами.

2-й батальон к этому времени поменял позицию, выйдя из-под артиллерийского обстрела и развернувшись фронтом к линии французской пехоты, наступавшей со стороны моря. После того, как командир 4-го батальона (командир — подполковник Матвеев) подвел свои роты ко 2-му, в дальнейшем оба батальона минцев под общим командованием подполковника Раковича (2000 чел.) действовали против поднявшихся вслед за французами турками (6000 чел.).{398}

Подошедшие недавно 1-й и 2-й батальоны Московского полка (командиры — подполковники Граль и Зео), едва стряхнув пыль после марша, заняли позиции несколько в стороне, перекрыв пути подъема со стороны реки по оврагу, изолировав дивизию Боске от возможной помощи ей со стороны 1-й дивизии генерала Канробера. По указанию Меншикова граф фон Зео, командир 2-го батальона Московского пехотного полка занял наиболее выдающуюся террасу над речкой.


ПЕРВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ НА АЛЬМЕ: КТО ОТКРЫЛ ОГОНЬ

Итак, идиллия тишины прекратилась, когда раздались выстрелы: «…перестрелка открывается по всей линии».{399}

Кто первым открыл огонь — не существенно, но интересно. И никакой роли в сражении, конечно, не играет. Попытаемся лишь удовлетворить самых любопытных читателей.

Была ли это корабельная артиллерия союзников или полевая артиллерия русских, или штуцерные Московского пехотного полка, 3-й батальон этого же полка, стрелки 6-го стрелкового батальона или легкие пехотинцы бригады Буа, нужно разбираться.

Сержант 2-го полка зуавов Жозеф Винцендон. На Альме был ранен. Военную службу закончил в 1898 г. в звании дивизионного генерала. 

С корабельной артиллерией все понятно. Но вот что касается остальных участников действа, тут имеют место вопросы. Как минимум двое, Приходкин и Бейтнер, утверждают, что первыми в русской армии огонь по неприятелю открыли штуцерные Московского пехотного полка генерала Куртьянова под командованием поручика Култашева и стрелки 6-го стрелкового батальона, расположенные в садах Альматамака: «…Около полудня на левом фланге нашем раздались первые выстрелы…».{400}

Приходкин определяет время начала сражения 11.30. Не возражает и Бейтнер, определивший время начавшейся перестрелки 3-го батальона Московского пехотного полка с неприятелем-в «…3/4 11 часа».{401}

С большой долей вероятности можно утверждать, что огонь ими велся по уже подходившей дивизии Канробера. Никакой стрельбы со стороны дивизии Боске, якобы ввязавшейся в сражение с «первым начавшим дело батальоном подполковника Раковича», участники сражения до этого времени не слышали. Таким образом, со временем открытия огня больших расхождений нет, мы согласимся с очевидцами и будем считать, что первые выстрелы над Альминской долиной прогремели между 11 и 12 часами. И первым начал бой, скорее всего, Московский пехотный полк, хотя всегда «…честь первого выстрела ошибочно приписывали 2-му батальону Минского полка».{402}

Лейтенант 3-го полка зуавов Луи Жозеф Фаустин Брюне.

Почти одновременно артиллерия пароходов союзников начала обстрел левого фланга русской позиции, давая возможность Боске закрепиться на плато. Английский лейтенант Пирд тоже говорит о 11.30, когда, по его мнению, корабельная артиллерия открыла огонь, оттесняя русских от побережья.{403} Это же время указано в «Истории 2-го полка тиральеров»{404} и многих других источниках. Чтобы читатель мог убедиться в том, что эти цифры — не просто переписывание их из одного источника в другой, я могу сказать об их обязательном фиксировании для занесения в официальный рапорт командирами всех уровней, откуда их иногда удается извлекать.

В истории 7-го полка линейной пехоты говорится, что первые выстрелы (орудийные) на правом фланге у Боске в полку услышали,{405} когда спускались по направлению к Альме в 11.30. В это же время никто по ним еще не стрелял. Или рота Култаше- ва все-таки стреляла после бомбардировки берега флотом? За ответом далеко ходить не нужно. В той же истории того же 7-го полка говорится, что буквально после того, как его солдаты услышали корабельные орудия, они попали под обстрел русских стрелков.{406} Судя по описанию, залпы артиллерии и ружейные выстрелы разделяли считанные минуты.

Итак, по русской версии (Приходкин), первые выстрелы по дивизии Канробера сделали именно солдаты Московского пехотного полка. Это произошло в 11:30–11:45.

Кстати, именно московцев называет «авторами» завязки сражения неприятель — история 7-го линейного.{407}

С этого времени несколько часов огонь был непрерывным.

Лейтенант 3-го полка зуавов Алексис Луи Жозеф Хуберт де ла Хайри. Службу закончил в 1890 г. в звании дивизионного генерала. 

СТАБИЛЬНОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Меншиков, покинув Тарутинский полк, продолжал следить за французами, успевшими к тому времени установить пушки, о чем штаб главнокомандующего известило неприятельское ядро, пролетевшее над головой Светлейшего.

Отъехав от свиты, он в одиночестве следил за тем, как взвод за взводом, рота за ротой, батальон за батальоном синие мундиры французских пехотинцев поднимаются от Альмы и разворачиваются на равнине, направляя фронт на подходившие и разворачивавшиеся Минский и Московский полки.

Радовали низкая эффективность поддержки кораблей флота, лишь «прикрывающих» пехоту, а также явный срыв замысла обхода русских. Меншиков выжидает. У неприятеля пока лишь несколько пушек. У него их уже три батареи. Может быть, удастся с ними справиться.

Когда ему докладывают, что неприятель усилил давление на центр, он говорит, что ничего страшного не происходит, пройдет еще час или полтора, «…потом дойдет до штыков, а там что Бог даст».{408} Тем более уже подходит своя пехота.

Но едва Минский полк приблизился к неприятелю на ружейный выстрел, как попал под ураганный огонь. Плотность его была такова, что почти сразу была убита лошадь полковника Приходкина, ранены лошади его адъютанта — поручика Радке- вича и нескольких офицеров. 4-я гренадерская рота Московского полка рассыпалась за укрытиями. Поручик Бейтнер и подпоручик Перов, лежа за небольшим взгорком, наблюдали, как разворачивается французская батарея. В этот момент, по воспоминаниям Бейтнера, и был произведен тот самый легендарный выстрел с 1400 шагов «на заказ» штуцерного 10-й роты Баранова, свалившего с лошади конного французского офицера,{409} цитируемый всеми, в том числе и мной ранее как пример снайперской стрельбы по специально обозначенным целям. Но есть сомнения. Дело в том, что на плато не был убит или ранен пулей ни один из старших офицеров французской пехоты. Да и о каких породистых лошадях речь, когда солдаты еле на своих плечах пушки втащили. Потому, если кто и получил пулю, так это, скорее всего, один из ездовых батареи капитанов Фьева или Робино-Марки. Ну согласитесь, на дистанции более чем в один километр вряд ли возможно отличить обозника от полковника. Тем более в незнакомой униформе. Хотя в любом случае уровень огневой подготовки стрелков в русской пехоте был высоким.

Но это всё о ружейных пулях. Не забудем, что к этому времени на плато полным ходом шла орудийная перестрелка. Хотя русскую пехоту уже обстреливала французская полевая артиллерия, превосходство в орудиях было на стороне русских. Даже неприятелю казалось, что замысел Меншикова удался.

«…Дивизия Боске начала свое движение раньше нас с целью завладеть возвышенностями морского берега, чтобы обойти левое крыло врага и угрожать центру, где сконцентрированы значительные силы. Эта дивизия под прикрытием огня флота испытывает, между тем, большие трудности, преодолевая реку около ее устья, сосредоточивая свою пехоту и артиллерию на противоположном берегу и, наконец, отражая неистовые атаки».{410}

Там, где действовала русская артиллерия, она успешно доказывала, что хотя нарезное оружие и имеет значение, но ее роль еще рано списывать со счетов. Две батареи (№4 и №5) остановили Боске. О том, какой была легкая №4, мы уже знаем. Но и легкая №5 была не хуже — ею командовал один из лучших батарейных командиров войск, прибывших в Севастополь летом 1854 г. подполковник Дмитрий Дмитриевич Хлапонин.{411}

Вовремя появились две донские батареи. Донская батарейная №3 подполковника М.А. Ягодина и непонятно как ставшая на позицию Донская №4 резервная подполковника И.И. Клунникова, создававшая такие проблемы подходившей дивизии Канробера, что той не сразу удалось подняться на плато, заодно обстреляв и подходившую 3-ю пехотную дивизию принца Наполеона.

Ее появление было неожиданным. До сих пор нет ясности, кто приказал ей выходить на позицию. Неизвестно также, кто передал этот приказ и кто указал саму позицию. Генерал-майор Кишинский был крайне недоволен чьим-то упрямством, но ничего поделать уже не мог.{412} Возможно, что казаков привел один из адъютантов Кирьякова, выполнявший приказ своего начальника.

Командир батальона 3-го полка зуавов майор (Chef de bataillon) Жан Батист Александр Монтадон. В Альминском сражении временно командовал 9-м батальоном пеших егерей. В 1869 г. — дивизионный генерал.

«ДЕЛО ГЕНЕРАЛА КУРТЬЯНОВА»: АТАКА 4-го БАТАЛЬОНА МОСКОВСКОГО ПЕХОТНОГО ПОЛКА

Терпеливо выжидая, пока артиллеристы сделают свое дело, французские пехотинцы старались нанести максимальные потери противнику. Завязалась активная перестрелка. Казалось, бой вступил в ту фазу, когда противники, не особо спеша начинать активные действия, стараясь сберечь людей, нащупывают слабое место в неприятельской обороне.

И так бы продолжалось неизвестно сколько, если бы не начал терять терпение Меншиков, ошибочно посчитавший такую пассивность французов за успех своей пехоты и артиллерии, который обязательно было нужно развить. Видимо, ему показалось, что сейчас самое время удара в штыки. Это была его первая ошибка, дорого стоившая русской армии.

Опять полетели адъютанты и началась сумятица, вызванная настойчивым требованием главнокомандующего генералу Кирьякову немедленно атаковать и отбросить французскую пехоту. У исследователей нет единого мнения, что произошло потом. Достоверно одно: требование командующего было проигнорировано командиром Минского полка.

Вместо бесполезной атаки Приходкин выслал в стрелковую цепь всё, что только можно было. В сочетании с артиллерийским огнем это не дало французам возможность приблизиться ни к одному из батальонов Минского пехотного полка ближе, чем на ружейный выстрел.

Но с правого фланга полка стоял (точнее, лежал и пытался перестреливаться) 4-й батальон московцев, командир которых, генерал Куртьянов, мало того что обладал природной глупостью, был далеко не трусливым человеком, являя этим конгломерат самых опасных для военачальника качеств. Как правило, тупые и смелые губят своих солдат тысячами. После войны себя и себе подобных они называют героями, тех же, кто с ними не согласен, — или трусами, или виновниками поражения. Оно так и случилось..

Первую атаку московцы провели силами двух рот — 11-й и 12-й. Поднявшись и построившись, полубатальон двинулся вперед, но солдаты не прошли и сотни шагов, как на них «набросились» французские стрелки, а стреляли они неплохо.

Крен пишет об этой атаке кратко: «…русская пехота, стоявшая вблизи телеграфной башни, приблизилась к берегу, имея в тылу кавалерию… Французские застрельщики, поддержанные огнем своих батарей, которые удачно отвечали действиям русской артиллерии, под градом ядер и гранат продолжали идти на гору».{413}

Так оно и было. Вскоре обе роты были растерзаны, а решивший напомнить французам про 1812 г. и славный русский штык Куртьянов легко ранен. Получив пулю в руку, бравый генерал успокоился, считая свою миссию в сражении выполненной как минимум на орден Св. Анны 1-й ст. Бездумный поступок малограмотного, но исполнительного генерала дорого стоил московцам. Несколько десятков тел осталось лежать в траве, сохранившие возможность двигаться первые раненые потянулись в тыл, оставляя за собой красный кровавый след.

Главнокомандующий не успокаивался. Ему казалось, что причина неуспешной атаки только в отсутствии напора, порыва, духа. Он вновь потребовал от командира Московского полка атаковать неприятеля, и Куртьянов повторно отправил к Приходки- ну предложение, на что вновь получил категорический отказ. Последний понимал, что рано или поздно будет вынужден отойти, но в данный момент все его четыре батальона, имея артиллерийские батареи, в интервалах вполне успешно вели сражение. А трупы московцев и две «зализывавшие» раны роты не сильно вдохновляли на подобные «подвиги».

Командира минцев уже начала раздражать настойчивость Меншикова, которому уже донесли, что Приходкин демонстративно игнорирует его приказы. Все это будет припомнено после, когда Приходкина тихо отстранят от командования полком, мотивируя тяжестью раны и, присвоив на всякий случай генеральский чин, отправят подальше — в отставку.

Видя потуги Московского полка и желая поддержать пехоту, батареи Ягодина, Хлапонина и Кондратьева усилили огонь, не давая французам двигаться вперед. Но плотный огонь стрелков противника сказывался, приводя к неоправданно высоким потерям среди пехоты. Чтобы хоть как-то уменьшить их, поручик Московского полка князь Трубецкой с разрешения Куртьянова выдвинул вперед застрельщиков. К сожалению, местность не способствовала скрытому перемещению даже ползком и, понеся потери, они вынуждены были вернуться назад.


АРТИЛЛЕРИЙСКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Но баланс не мог оставаться постоянным. Рано или поздно маятник успеха должен был качнуться в ту или иную сторону. И он качнулся неожиданно. Снова немного забежим вперед. Не надолго — максимум минут на 30–40. О том, как действовали артиллеристы Канробера, пока 1-я дивизия добиралась до Альмы, мы еще будем говорить. Но оказавшись перед склонами высот или непроходимыми или перекрытыми русскими, Канробер решил отправить имевшиеся у него четыре батареи к Боске, как раз просившему о помощи. И дело не в «широте французской души». Командир 1-й дивизии рассчитывал получить их назад в целости и сохранности после того, как его пехота, преодолев сопротивление русских, поднимется на Альминские высоты напротив телеграфа. Отмечу, что то, как Канробер и Боске «менялись» батареями, показывает их высокое умение командовать войсками.

«…Четыре батареи дивизии Канробера, не будучи в состоянии перейти Альму и взобраться на плато против телеграфа, должны были сделать дальний обход к тому оврагу, по которому поднялась артиллерия Барраля».{414}

По просьбе Боске, Канробер отправил к нему на помощь всю свою артиллерию. Когда четыре батареи 1-й дивизии (16 орудий)[49] присоединились к двум (12 орудий), уже имевшимся у Боске, умело расположенным начальником артиллерии 2-й дивизии Барралем, они открыли огонь по Минскому полку. Кстати, меньшее, чем было принято в мировой практике организации артиллерии количество орудий во французских батареях (6 против, как правило, 8–12), оказалось более чем выгодным. Благодаря этому нововведению генерала Тири батареи быстро поднимались на плато, занимали указанные позиции и открывали огонь. Точность оказалась не хуже, чем у русских. Недаром французские и иностранные авторы считают, что благодаря этому был обеспечен успех пехоты.{415}

Но не всё было хорошо. Французы стали заложниками ситуации, которую создали. Артиллерии двух дивизий было явно недостаточно для решения задач на обеих флангах одновременно. «Мы сами оказываемся в трудном положении», — пишет в своих воспоминаниях генерал Монтодон.{416}

Русским тоже становилось всё тяжелее. Попав под постоянно усиливавшийся огонь артиллерии, расстреливавшей русскую пехоту сначала во фронт, а затем и с флангов, и предприняв несколько безуспешных попыток сблизиться с противником, Минский и Московский полки начали медленно, шаг за шагом, отходить к Севастопольской дороге.

О силе и эффективности огня может свидетельствовать тот факт, что все офицеры 3-го батальона Минского полка, хотя и менее других пострадавшего в сражении, выбывшие из строя, штабс-капитаны Рудковский, Маскевич, прапорщики Москули и Воробьев,[50] были поражены ядрами и осколками гранат (последний — в голову). Разорвавшаяся граната убила лошадь командира полка полковника Приходкина, затем ядро, очевидно, отрикошетировавшее от земли, на излете тяжело контузило его самого.

Но, по воспоминаниям французов, огонь русской артиллерии, открытый с расстояния 700–850 метров всё еще сдерживал их. Почти все из тех французов, кто сражался на Альме, вспоминают как минимум две проблемы, с которыми им пришлось столкнуться: огонь русской артиллерии и точные выстрелы скрытых стрелков.{417}

Говорят, что война — это искусство. Наверное, так и есть. Иногда противники стараются показать себя не просто как бойцы, а как прекрасно подготовленные боевые машины. 20 сентября 1854 г. это относилось прежде всего к русским и французским артиллеристам, щеголявшим друг перед другом своей выучкой. Быть лучше противника стало для них в этот день делом чести. Не будем брать на себя неблагодарную роль судьи в их корпоративном споре. Приведем лишь два свидетельства. Первое — о русских артиллеристах. Так, мы уже слышали, что батарея подполковника Кондратьева действовала, «как на ученьи». Это лестный комплимент, учитывая, что фри- дриховскую аксиому о войсках, которые делают в военное время то же самое, чему учатся в мирное, только в двадцать раз хуже, еще никто не отменил, вплоть до настоящего времени.

Второе — о французах, оказавшихся достойными противниками; Еще перед отправкой в Крым полковник Тири, начальник артиллерии маршала Сент-Арно приказал своим подчиненным в условиях боя не соблюдать установленные в мирное время интервалы между орудиями и действовать по усмотрению в зависимости от ситуации. Однако выучка французских артиллеристов была столь высока, что ни единого раза ни в одной батарее, действовавшей при Альме, эти интервалы не были нарушены, соблюдаясь неукоснительно. Прусский капитан Вейгельт писал: «При занятии батареями боевых позиций оказалось, как трудно бывает исполнить что-либо такое, что от частой практики обратилось в привычку. Несмотря на то, что приказом 16 июня было предписано при отступлении на позиции всегда занимать большие интервалы, нежели как постановлено в уставе, они почти всегда сохраняли в точности те же самые, как на учебном поле».{418}

С этого времени начался очередной акт Альминского спектакля. Но его жанром теперь становилась трагедия. Минский и Московский полки действительно избивались и уничтожались, но делала это не корабельная, а пешая французская артиллерия и помогавшие ей стрелки Легкой пехоты.


ПОТЕРЯ УПРАВЛЕНИЯ ПРИ НАЧАЛЕ ДАВЛЕНИЯ

Как бы трудно русским ни было, не все так безоблачно развивалось после выхода французов и турок на плато, как это любят представлять некоторые современные авторы. И кто знает, как могли пойти события, если бы не началась бесконечная цепь удивительных ошибок и фатальных просчетов, зачастую просто не поддающихся объяснению. Трудно понять, что послужило поводом для этого.

Одни считают, что Меншиков был подавлен, узнав, что «…в начале сражения ехавшему возле князя генерального штаба капитану Жолобову отрывает ногу, и он вскоре умер в госпитале;[51] флигель-адъютанту Сколкову оторвало руку на левом же фланге, когда он поехал с каким-то приказанием. Главнокомандующий всё время находится в сильнейшем огне и, следя за ходом действия, он несколько раз напоминает нам не собираться в кучу, чтобы избежать выстрелов, что отымает возможность хорошо наблюдать за движениями войск».{419}

Терять нити управления войсками Меншиков начал в самое неподходящее для этого время — Боске начал усиливать давление на русских.

Маршал Сент-Арно, наблюдая с противоположной стороны Альмы за происходящим, был встревожен. Его настроение изменилось, когда он заметил на гребне красные штаны французских пехотинцев. «Боске поднялся! Я узнаю моего старого африканца Боске!», — не скрывал он своих эмоций.{420}

Этот момент стал наибольшим всплеском эмоций у Сент-Арно. Казалось, маршал забыл о своей смертельной болезни, размахивая в воздухе кепи и называя Барраля и его артиллеристов достойными памяти героев Фридланда и Аустерлица.

А радоваться было чему. Долгое преимущество русских в артиллерии при почти полном отсутствии оной у противника позволило в течение почти часа удерживать продвижение неприятеля. И вот теперь это преимущество минимизировано.

Снова о надоевшем: без пушек французы воевать не любили. Недаром американский военный историк Декин считает, что в Альминском сражении они использовали тактику, разработанную еще во время наполеоновских войн и основанную на тесном взаимодействии пехоты и артиллерии.{421}

Дебют нового главнокомандующего был неудачен. К полудню в его распоряжении не осталось ни единой не задействованной батареи. Маневрировать же артиллерией Меншиков не умел. Заорганизованность в сочетании с нераспорядительностью в очередной раз привели к тому, что правила игры стали диктовать союзники. Князю оставалось или их принять, или сразу же признать себя побежденным.

Он не мог согласиться ни с первым, ни со вторым. Поэтому принял странное решение: из командующего превратиться в констатирующего. С этого момента и вплоть до начала общего отступления им не было отдано ни единого приказа.


МАЯТНИК КАЧНУЛСЯ: НАЧАЛО ОТХОДА РУССКИХ ВОЙСК

В течение примерно часа оба полка (Минский и Московский) сдерживали продвижение дивизии Боске, неоднократно пытаясь навязать французам бой на ближней дистанции. К 13.30 ситуация оставалась для французов настолько критической, что Сент-Арно направил к Раглану своего офицера штаба с просьбой начать давление на правый фланг русских.

Пока ни о какой победе над русскими говорить не приходилось. Налицо были недостатки планирования и разный уровень подготовки войск, которым нужно было как слаженному оркестру играть одну партию.

«Но условия союзного командования заставляли отказываться от всяких сложных планов; англичане не только не пытались охватить правый фланг русских, но сжались к центру; с трудом можно было достигнуть объединения во времени наступления англичан, систематически опаздывавших, и французов. Лучшие боевые качества французов, двойной перевес сил (40 французских и турецких батальонов против 21 русского батальона) и поддержка судовой артиллерии, естественно, предопределили перенос центра тяжести активных действий против левого фланга русских. Союзники отжимали русских от моря, вместо того чтобы опрокидывать их в море».{422}

К этому времени к месту боя подошли две бригады 1-й дивизии. Не доходя до Альмы, ее батальоны остановились. Солдаты сняли ранцы и всё ненужное в бою снаряжение.{423} Еще через четверть часа они вступили в перестрелку с русскими пехотинцами.

В огонь последовательно входили три дивизии французов. Сент-Арно стремился ввести в бой как можно скорее максимальное количество батальонов и батарей. 3-я дивизия еще даже не вступила в действие, а ординарцы уже мчались в 4-ю с единственным приказом для Форе: «Всю артиллерию — в бой!».

Но это не значило, что сломя голову следовало бросаться вперед и добиваться успеха, не обращая внимание на потери. Все соответствует традиционной французской тактике — всегда следует брать инициативу. Это «…лучшее средство, для того чтобы удержать за собой перевес нравственных сил».{424}

Сначала следовало маневрировать, выбирая наиболее удобное направление, затем готовить атаку огнем и только потом атаковать.{425} Ну что ж, вполне разумно. По крайней мере явный диссонанс с «делом генерала Куртьянова»: не маневрировавшего, не готовившего, но сразу атаковавшего.

Результат подобного эксперимента мы уже знаем. Французам после сражения пришлось рыть несколько больших могил, чтобы предать оставшиеся на поле тела русских пехотинцев их земле.

Что делать, баб в России много…

ВТОРАЯ АТАКА ФРАНЦУЗОВ

«Первое действие французов, изменившее расположение частей нашего левого фланга, была атака деревни Альматамак дивизией Канробера».

Ф.И. Приходкин, во время Альминского сражения — поручик Минского пехотного пока

Вторая атака — громко сказано. Хотя именно она, продолжив начатое Боске, определила судьбу сражения. Ее участники — 1-я и 3-я дивизии генералов Канробера и принца Наполеона, ее место — почти центр русской позиции. Ее начало — когда зуавы 1-го полка полковника Бурбаки 1-й дивизии, очистив виноградники от русских стрелков и оттеснив от Альматамака 3-й батальон Московского полка, стали переходить Альму, тяжело страдая при этом от огня конной №12 и Донской резервной №4 батарей.

Что нам, собственно, и говорит Приходкин: «Первое действие французов, изменившее расположение частей нашего левого фланга, была атака д. Альматамак дивизией Канробера. Шедшая впереди этой дивизии артиллерия открыла огонь по ротам 3-го батальона Московского полка и принудила их отступить на левый берег Альмы».{426}

Зуавы 1-го полка и стрелки 1-го и 9-го батальонов расчистили дорогу следовавшим за ними трем полкам линейной пехоты: 7-му, 20-му и 27-му.{427}

Ну и, конечно, действия постоянно маневрировавшей и менявшей позиции артиллерии. Если бы не ее поддержка, батальонам 1-й дивизии, оказавшимся под убийственным огнем, было бы трудно, если вообще возможно перейти Альму.{428}

Когда орудия Канробера выбыли из действия, вынужденные тратить время, поднимаясь на плато, 1-ю дивизию поддерживали 12 орудий подходившей дивизии принца Наполеона.{429}


ВЗЯТИЕ АЛЬМАТАМАКА

Боске уже штурмовал Альминские высоты, а события в его тылу только начинали разворачиваться. К 11 часам зуавы и 7-й линейный, двигаясь с частыми остановками, вышли на широкую равнину перед Альмой. 1-я дивизия остановилась. В 11:30 на правом фланге раздались орудийные выстрелы — корабельная артиллерия прикрывала своим огнем бригаду Буа (2-я дивизия), пытавшуюся выйти на левый фланг русских войск.

Штаб маршала Сент-Арно в сражении на Альме. Рис. Орландо Нори. 

«Как только раздались первые выстрелы дивизии Боске, маршал Сент-Арно двинул вперед прочие французские войска с фронта против нашей левой позиции».{430} Боске писал в письме родным 20 сентября 1854 г., что центр недостаточно быстро вступил в дело{431}, но это уже не имело значения. С этого момента сражение на левом фланге русских позиций вступило в решающую стадию. Едва французские солдаты замелькали на вершине Альминских высот, дивизионный генерал Канробер получил приказ на начало наступления, который быстро был доведен до командиров бригад и полков.{432}

К 11.45 бригада Бурбаки[52] появилась перед фронтом 3-го батальона Московского пехотного полка. Бурбаки спешил, этот «храбрый, рыцарский, но нерешительный и мягкий» офицер{433} с началом боя радикально изменился и горел порывом.

Но взять деревню не получилось. Огонь русских стрелков заставил бригаду остановиться, развернуть парную цепь и втянуться в перестрелку.

Соседом 7-го линейного был 1-й полк зуавов. Первыми солдатами в мире называл их полковник Бурбаки. В его отсутствие полком командовал заместитель — подполковник Пико.{434} Построение было аналогичным.{435}

Что французы умели, так это в нужное время и в нужном месте концентрировать легкую пехоту, образуя точный огонь на большой дистанции. Вот и теперь перед фронтом бригады двигался 1-й батальон пеших егерей майора Монтодона[53], понесший большие потери в сражении,{436} и 9-й батальон пеших егерей (майор Никола-Никола).{437}

Пешие егеря. Французский рисунок. Сер. XIX в.

Батальоны 1-го полка зуавов наступали через восточную окраину Альматамака, 7-й линейный — за ним и левее. Я понимаю, что многих смущает моя уверенность в определении направления атаки даже отдельных батальонов, но смею уверить, что если внимательно читать источники, то в этом нет ничего сложного. Например, в истории 1-го полка зуавов написано, что 1-й батальон полка наступал, ориентируясь на здание телеграфной станции.{438} Теперь, опираясь на русские источники, корректируем направление. Базанкур пишет, что лично Бурбаки было поручено взятие этой деревни, расположенной напротив телеграфа.{439} В то же время Приходкин уточняет, что здание, называемое французами (Базанкуром и Креном) телеграф, на самом деле маяк.

Но даже примерно сориентировав линию наступления на эти сооружения, мы увидим, что она проходит или через, или рядом с Альматамаком.

Полковник Бурбаки дал команду на начало движения, и вскоре линии гренадеров и вольтижеров 7-го линейного вошли в прилегавшие к деревне Альматамак виноградники и фруктовые сады, где попали под сильный огонь русских стрелков.

«В 121/2 часа первые бригады 1-й и 3-й дивизий развернулись в рассыпной строй, а вторые построились в батальонные колонны. В этом порядке первая линия подошла на расстояние выстрела к неприятельским стрелкам, засевшим в виноградниках и садах по правому берегу Альмы, идущих полосой около 200 метров».{440}

История полка говорит, что французы попытались продвигаться вперед, не отвечая на огонь русских, но вскоре им пришлось ввязаться в перестрелку.

Кто встал на пути французской пехоты, сразу и точно ответить на вопрос трудно. У Богдановича расплывчато: «…впереди первой линии в садах деревень Бурлюк и Альматамак были рассыпаны 6-й стрелковый, 6-й саперный и сводный морской батальоны; у моста стояла саперная команда».{441} Модест Иванович — без сомнения величайший исследователь Крымской войны, но в этом случае допускает серьезную ошибку. Он ни единым словом не упоминает о 3-м батальоне Московского пехотного полка (командир — подполковник Соловьев).

Первыми противниками французов стали солдаты этого батальона и 72 солдата команды штуцерных стрелков поручика Култашова. Их рассыпали по садам и отдельным постройкам еще утром, когда 3-й батальон, пройдя через мост у Бурлюка, повернул на запад и, «миновав аул и часть открытого пространства до поворота реки в юго-восточном направлении, в молодом рассаднике, Соловьев расположил свой батальон цепью, заняв часть и альматамакских садов».{442}

Правда, Култашов утверждал, что в самом Альматамаке стрелков не было.{443} Очевидно, не было его стрелков. Тем более Приходкин подтверждает, что 1-й зуавский все-таки выбивал русских из Альматамака. И Герен настаивает, что русские там были. Кто прав? Думаю, все. Стрелки Култашова действительно были восточнее, но отдельные штуцерные Соловьева в суматохе сражения вполне могли отходить по его улицам, тем более, что гораздо удобнее встречать врага огнем из-за строений. И, кстати, до Альматамака тянулась цепь 6-го стрелкового батальона. Исследовавший его участие в Крымской войне Геннадий Мешковский указывает, что именно от Альматамака начиналась позиция 6-го стрелкового батальона (полубатальон майора Клименова).{444}

Сделав первые выстрелы, московцы, убедившись в неэффективности стрельбы с больших дистанций, прекратили огонь.{445} Поручик Бейтнер совершенно точно описал то самое увеличение людей в первой линии французов: «…после такой комической стрельбы противники рассыпали парную цепь со своей стороны перед 3-м батальоном, потом сгустили ее второй цепью, подаваясь понемногу вперед».{446}

В этом впечатлении Бейтнера от действий неприятеля мы видим, как французы в своей тактике действительно сочетали архаичность наполеоновской тактики и начала нового способа ведения боя с максимальным расчленением боевого порядка. То, что русский офицер именует первой цепью — это 1-й и 9-й батальоны пеших егерей, а второй — элитные роты линейных пехотных и зуавских полков.

Хотя подполковник Соловьев вывел свой батальон из Альматамака, опасаясь быть уничтоженным огнем с обеих флангов, на позиции продолжали «еще долгое время»{447} оставаться стрелки Култашова. И, нужно сказать, храбрый Култашов умно распорядился ситуацией. Увидев, как на место отошедшего батальона Соловьева вошли французы, он приказал своим стрелкам открыть огонь им во фланг. Хорошая подготовка в сочетании с мощным вооружением сотни его солдат (Литтихские штуцера) отрезвили наступающих французов, которые, прекратив движение, отошли назад.{448}

Перестрелка была ожесточенной, бой шел в садах, винограднике и на узких улочках Альматамака, который, как казалось французам, был заполнен русскими стрелками.[54]

«Стрелки 1-й и 3-й дивизий бросились вперед, выбивая неприятельских застрельщиков, засевших в виноградниках, и заставляя их отступать за реку, переходя ее вслед за ними; бросив ранцы на землю, они начали взбираться на склоны возвышенностей, вершины которых занимались русскими».{449} В некоторых случаях ожесточенно отбивавшихся русских приходилось буквально «выковыривать» из укрытий, в том числе и штыками.

Майор Монтодон не очень рад такому развитию событий: «Едва моя линия стрелков начинает марш, как подвергается ружейной пальбе русских; устроив засаду в густых кустарниках, виноградниках и фруктовых садах, они тешатся вволю и причиняют нам некоторые потери».{450}

Как сказано: «тешатся вволю»! А ведь именно это больше всего похоже на правду. Все источники указывают, что французы остановились. Канроберу было чего нервничать. Вскоре не только стрелки и зуавы, но и остальные полки дивизии страдают от точных выстрелов и сумасшедшего темпа огня 6-го стрелкового батальона.{451} Французы постепенно увеличивают линию перестрелки по линии реки. Стрелков становится все больше и больше.{452}

Пока 1-я бригада пробирается к Альме, 2-я пытается выбить русских из Альматамака и виноградников. Полковник де Лаваранд развернул свой 7-й полк линейной пехоты, оказавшийся под сильным огнем 3-го батальона Московского полка, в линию и приготовился атаковать.{453} Русские хорошо видели, как это происходило.

«Сейчас же после этого головы колонн этих развернулись веером, стали попарно и огнем своим произвели действие, должно быть более удачное, потому что 3-й батальон весь зашевелился и потом стал менее видим».{454}

Попутно еще об одном, трудно поддающемся объяснению. Во многих русских воспоминаниях мы можем прочитать, что французы после того, как были обстреляны, начали смеяться над ними. Их якобы забавляло, что русские пули не долетали до них. Это имеет место даже у без преувеличения уважаемого В.Ф. Бейтнера. Странно, но ни один из французских авторов об этом не упоминает, хотя уж если б это и было, то они наверняка не упустили бы такую возможность. Я могу посчитать это лишь свидетельством того, что для поддержки мифа о превосходстве союзников в огнестрельном оружии как основной причине поражения в Альминском сражении нужно было всячески муссировать мощь вражеского оружия. Тут нет ничего лучшего, как показать, что неприятель поднял на смех устаревшее русское ружье с его малой дальностью стрельбы. Давайте не будем унижать себя, думая, что так оно и было. Тем более, что Монтодон говорит, что уже после первых выстрелов его батальону было не до смеха.

Как-то, знаете, под пулями не смеются, под пулями все больше молятся.

Маршал Сент-Арно в сражении на Альме. Сер. XIX в. 

Конечно, сказалось преимущество французов в нарезном оружии. Но это только часть слагаемого превосходства. Ведь в первой линии большая часть русских солдат была вооружена или Литтихскими, или Гартунга штуцерами. И стрелять они умели настолько хорошо, что французские участники сражение (Герен) это отметили.{455} Но при всех их достоинствах тактическое преимущество французов было значительным.

Вскоре, усилив линию перестрелки, французы подавили огонь русских штуцеров и стали готовить атаку пехоты, которую должны были провести 7-й линейный (очевидно переместившийся в первую линию) и 1-й зуавский. Для этого после примерно 20–30-минутной перестрелки французы усилили цепь резервными взводами, «…подаваясь понемногу вперед».{456}

Спустя 10 минут (Герен) 1-й полк заувов уже был на улицах и между домов Альматамака.{457}

Обратим внимание, что французские линейные пехотинцы не увлекались одной стрельбой в ущерб потере управления, что характерно для англичан. Для них главным были сохранение организации и движение. Попав под сильный огонь русской пехоты, они смело ломали строй, инициатива переходила от полковников к капитанам, от капитанов к лейтенантам, а от них — к сержантам. Для русской и британской армии, где не только сержанты, но и офицеры ротного звена в бою были не более чем статистами, от которых не зависело практически ничего, а функции сводились к контролю за тем, чтобы солдаты не теряли строй и тем более не покидали поле боя, такое было делом невиданным и неслыханным.

Мы не раз уже говорили, что французы в сражении на Альме не двигались вперед, если это движение не было подготовлено артиллерией. Тот же Боске не прошел и сотни метров, пока усилиями энергичного Барраля, обе его батареи не оказались под рукой. Может быть, это и есть одна из слагаемых их успеха и то, что дало им возможность минимизировать собственные потери. Действительно, гораздо приятнее идти вперед по очищенной картечью земле, чем ползти от укрытия к укрытию под мелодичное посвистывание пуль.

И спасительная артиллерия вскоре появилась на сцене. Начальник артиллерии 1-й дивизии полковник Хугенет оказался не менее распорядительным, чем его коллега у Боске. Ситуация изменилась, когда подошла батарея капитана Круза (1-я батарея 9-го полка), которая картечными выстрелами начала расчищать дорогу пехоте. К ней присоединилась и батарея капитана Хужо (3-я батарея 8-го полка).{458}

Не имея возможности устоять перед артиллерией, московцы начали окончательно отходить к Альме. Чтобы не потерять боевой порядок, полковник де Лаваранд не стал входить в село, а, оставив для его зачистки вольтижерскую роту[55], прикрывшую фланг полка, повел свои батальоны между Альматамаком и Бурлюком к реке, к которой вышел в районе так называемой «белой фермы».{459} К часу дня Альматамак был совершенно очищен от русской пехоты.{460} Когда французы покидали его, поселок уже горел (Крен).{461}

Майор Монтодон не скрывал радости. «На плечи» русских стрелков тут же стали садиться вражеские: «…наши солдаты, далекие от того, чтобы остановиться из-за этого огня небольшой дальности и из-за огня артиллерии, помещенной на высотах, не колеблясь бросаются на врага, преследуют его, подгоняют штыками, принуждая бежать на другой берег и оставлять на земле немало своих».{462}

Даже если отбросить горячую французскую восторженность Монтодона, граничащую с преувеличением, нужно признать, что по мере приближения французских колонн положение 3-го батальона становилось критическим. 7-й полк линейной пехоты, войдя в пространство между Бурлюком и Альматамаком, теснил яростно отстреливавшихся московцев и стрелков. Но уходить они не торопились — и французам приходилось чуть ли не штыками «выковыривать» их с альминского берега.

Наиболее тяжело пришлось находившейся на правом фланге батальона роте штабс-капитана Олова,[56] погибшего не более чем через час после начала сражения. Обстреливаемый одновременно с фронта французами и с правого фланга — британскими стрелками, под градом пуль он отвел роту к Альме и перевел ее на противоположный берег.

«Спустя час после того, — говорил майор Зоркин, бывший командир 2-й гренадерской роты, — из-за северного плеча Альмы войско в красных мундирах значительной массой и бегом бросилось на крайнюю роту поручика Орлова. Орлов, заметив вовремя их намерение, отодвинул своих людей влево и назад и пустил беглый огонь по отважным англичанам. Зато и сам попал под такой же огонь со стороны французов, шедших к той же реке. Поэтому он приказал своей роте броситься в воду в надежде перебраться на противоположный берег Альмы, прежде чем враги успеют сблизиться с ним. Но крутые берега задержали как его, так и весь 3-й батальон, последовавший его примеру, отчего враги местами смешались с нашими солдатами».{463}

Что касается британцев, утверждать трудно. Хотя возможно, что это был один из батальонов Эванса, обходивших горящий Бурлюк с запада. Во всяком случае, ни в воспоминаниях 47-го, ни 41-го полков об этом никто не говорит.

Этот эпизод часто встречается в воспоминаниях французских офицеров и полковых летописях. Честь боя с ротой Орлова приписывают себе и 7-й полк линейной пехоты, утверждая, что его стрелкам удалось выбить роту Московского полка из прилегающих к поселку Бурлюк зарослей,{464} и 1-й полк зуавов, и даже 3-й полк зуавов (Клер).

Не имея больше сил держаться, Соловьев начал отходить и, судя по всему, каждая из его рот выходила к Альме самостоятельно.


ОТХОД ЧЕРЕЗ АЛЬМУ 3-ГО БАТАЛЬОНА МОСКОВСКОГО ПЕХОТНОГО ПОЛКА, или ЧТО МОЖЕТ СДЕЛАТЬ МАЛЕНЬКИЙ, НО ХРАБРЫЙ БАТАЛЬОН

Вслед за ротой Орлова последовали остальные роты 3-го батальона. Относительно благополучный отход удался только благодаря тем самым 72 стрелкам поручика Култашова, сумевшего точным огнем во фланг французов прикрыть отступление своей пехоты. Но частный успех Култашова, скорее, исключение, нежели правило.

Култашов держался сколько мог и делал дело успешно: у него не было потеряно ни одного человека, а французы вынуждены были остановиться. Только когда неприятель приблизился настолько, что «…с поднятыми прикладами и в большом числе бросились на его маленький отряд», он отошел из виноградников.

Но, выходя из за укрывавших его стенок и зарослей, Култашов потерял осторожность, за что немедленно поплатился. На открытом месте поручик собрал людей своих вместе и «…за это настигнут был картечью, как он говорил, так что потерял сразу тринадцать человек, отчего снова должен был рассыпаться впереди брестских двух батальонов» (Приходкин).

Маленький отряд сделал свое дело на рубеже Альмы, противник остановился и вновь начал перестрелку. Преследовать московцев французы не рискнули. Батальон Соловьева смог благополучно отойти через Альму ближе к батальону графа фон Зео, на ходу осматривая оружие и патроны. Зайдя за 2-й батальон и приведя людей в порядок, Соловьев поставил свои роты правее Зео, прикрывшись кустарником.

Сражение на Альме. Французские пешие егеря дивизии принца Наполеона атакуют Бурлюк. Рис. Орландо Нори. 

О том, как сражался батальон Соловьева и том, сколько проблем он создал французам, говорит хотя бы тот факт, что «честь» побыть под его пулями приписывают себе как минимум три (!!!) французские бригады: Бурбаки, Моне (обе — 1-я дивизия) и Вино (3-я дивизия). Один Отамар скромно молчит об этом, хотя, как говорит Бейтнер, тоже некоторое время находился под его метким огнем.{465}

Пехота Канробера незамедлительно вошла в поселок, укрываясь от огня артиллерии, которая продолжала ее сдерживать. Это произошло примерно в 13.30, может, немного ранее.

Примечательно, что французская легкая пехота в сражении на Альме, ведя бой с русскими стрелками, использовала русскую же тактику, апробированную на Кавказе и совершенно игнорируемую в остальной армии. Это было замечено графом К.К. Бенкендорфом после его командировки во Францию, где он ознакомился с подготовкой стрелков Венсенской школы в Орлеане. Суть ее состояла в том, что в отличие от николаевской пехоты, использовавшей в рассыпном строю парную цепь, французы, как и войска Кавказского корпуса, использовали группы из 4 человек. Таким образом, к техническому превосходству неприятель добавил еще и количественное, успешно отвечая на один выстрел как минимум двумя. Этим и вызвано то, что русских во время Крымской войны всегда удивляли густые стрелковые цепи французов.{466}

Пользуясь тем, что британская пехота не спешила входить в зону артиллерийского огня, две русские батареи сосредоточили свой огонь на бригаде Вино. Под выстрелами оказался батальон Иностранного легиона подполковника Нейраля, остановившийся в 800 м перед фронтом русской пехоты.{467}

Кинглейк говорит об этом так: «…артиллерия, расположенная на пологих склонах Телеграфной высоты, доминировала над единственным участком местности, по которому мог наступать Канробер и, стреляя поверх голов своей пехоты, сдерживала его. Кроме того, это сильно мешало французам, которые, двигаясь к Телеграфной высоте, еще не достигли берега Альмы, крутой склон которого мог укрыть их».

Канробер опять попал в затруднительное положение. Всю его артиллерию ее начальник полковник Хугенет уже увел к Боске, предполагая поднять пушки по тому же оврагу, который преодолели уже батареи Боске.{468}

Первая из батарей Канробера стала почти на том месте, откуда незадолго до этого ушел 4-й батальон московцев. Бейтнер говорит, что четыре пушки французы поставили «…на возвышение около которого мы ранее находились». Как известно, 4-орудийные батареи только в 1-й дивизии.{469}

Его офицер помчался к Раглану. Сейчас Канроберу было наплевать на условности и он решил действовать «через голову» своего главнокомандующего. Командир 1-й дивизии корректно, но весьма настойчиво потребовал от союзников немедленного вступления в бой на своем участке, предупредив на всякий случай о самых негативных последствиях, возможных в случае дальнейшей задержки их действий в центре.

Во имя справедливости нужно отметить, что британцы ни в чём не подвели французов. Хотя определенные намерения показать союзникам свой характер у Раглана были. К тому времени они сами находились в затруднительном положении, мало того, что страдая от огня русской артиллерии, но еще и встретив на своем пути сюрприз в виде горящего Бурлюка.

3-й батальон до конца сражения, по воспоминаниям Приходкина, не смог соединиться с остальным полком. Об этом же пишет история Московского полка, которая говорит о совместных действиях лишь трех из четырех батальонов. В то же время Кинглейк в своем сочинении не хочет признать это и упорно концентрирует на обратных скатах Телеграфной высоты восемь(!) батальонов Московского и Минского полков.

Английский автор упорно настаивает, что отдельный батальон Московского полка соединился с остальными, после чего общая сила русских составила восемь батальонов, с которыми, сконцентрировав их в одной массе в тылу телеграфа, князь Меншиков собирался атаковать дивизию Канробера.

Комментировать тут нечего. Минский полк никак не мог действовать всеми четырьмя батальонами против Канробера, так как два его батальона всё сражение стояли против Боске.

После того, как стрелки и московцы перешли через Альму, сражение перешло в новую стадию. Теперь уже французы начали переправляться на южный берег.

В дело вступила дивизия принца Наполеона.


НАПОЛЕОН В БУРЛЮКЕ

В половине первого к полю сражения подошла 3-я пехотная дивизия принца Наполеона, стрелки которой «…входят в правую часть деревни Бурлюк и в сады, окаймляющие правый берег Альмы».{470} Как любили подчеркивать склонные к поэтическим аллегориям французы, принц в этот день оказался достойным имени своего славного предка. Вообще для тех, кто сражался в Альминском сражении под знаменами Наполеона III, на которых были начертаны названия побед Наполеона Бонапарта, казалось, что они возвращают славу империи, вновь сражаясь с теми, кто ее сокрушил — русскими. На этом акцентировал внимание Государя маршал Сент-Арно, докладывая ему о победе: «Ваше величество может быть горд своими солдатами, они не стали хуже, это снова солдаты Аустерлица и Иены».{471}

Едва оказавшись на улицах и в садах дымившегося Бурлюка, французы попали под фронтальный огонь русской артиллерии. Это встречали их конная №12 и Донская №4 батареи, уже успевшие основательно «насолить» Канроберу. Вызвавший их на свой страх и риск Кирьяков[57] настолько удачно определил позицию, что эти две батареи стали «костью в горле» и для французов, и для англичан.

Сложный рельеф, задымленность и разрывы гранат сделали свое дело. Теперь и у принца Наполеона движение начало замедляться. Его батальоны попали в затруднительное положение, оказавшись в дефиле между еще горящим Бурлюком и Альмата- маком.{472}

Бригада Моне шла первой. Сам Адольф де Моне не выходил из рядов передовых рот. Его солдаты прошли через западную, не сгоревшую окраину Бурлюка (очевидно, русские не успели ее поджечь, а западный ветер не дал пламени на нее распространиться) и начали по виноградникам приближаться к Альме.

Спешившая в огонь бригада и приняла на себя основной вес чугунных гранатных осколков и картечных пуль. Особенно тяжело приходилось морским пехотинцам. Не прошло и четверти часа, как были ранены капитаны Коппель-Даладье, Саж, сулейтенанты Симонин де Вермонд, Эсме, Файо. Шедшие рядом зуавы потеряли капитанов Домен-Дижо, Жилло, лейтенанта Пиро де Шелье, сулейтенанта Мартина де Пайли.

Теперь уже нервничал принц Наполеон. Его дивизия откровенно отставала. Бригада храброго Моне, кажется, застряла в Бурлюке и не слишком торопилась оттуда выходить.

Досталось 2-й бригаде генерала Тома, наступавшей во второй линии. Еще не подойдя к Бурлюку, она попала под обстрел русской артиллерии, но, к счастью для французов, снаряды перелетали над их головами и потому потерь удалось избежать (похоже, Тома оказался под рикошетами). Укрываясь от артиллерийского огня, 20-й и 22-й легкие полки (полковники Лабади и Сол) ушли в дым от горящего Бурлюка и, потеряв друг друга из виду, форсировали Альму в разных местах.{473}

Но первыми в поселок вошли зуавы Клера: «…Несколько ядер падает в первую линию; полковник разворачивает два батальона и укрепляет стрелков 2-й ротой 2-го батальона (капитан Фернье). Близко подойдя к садам, солдаты двух батальонов согласно приказу скидывают на землю ранцы, чтобы быть более легкими и свободными в движениях. 1-й батальон (майор Малафосс) занимает позицию в самом русле Альмы, илистом и сильно зажатом между крутыми берегами возле брода с дорогой, ведущей на возвышенности; 2-й (майор Адам) остается слева и немного сзади возле садов».{474}

Вскоре батальон Малафосса останавливается и ждет, пока капитан Ферри-Пизани, один из адъютантов принца Наполеона, произведет разведку реки, определив броды, позволяющие перейти Альму. Это напряженный момент. Весь берег под огнем русской артиллерии. О его мощи свидетельствуют сбитые ядрами ветви огромных деревьев, окаймляющих русло, на берегу периодически рвутся гранаты, всё вокруг засыпано картечью.{475}

Полковник Клер: «На холме, оторванном от плато, господствующего над Альминской долиной, и наискось вдающемся отрогом в русло, размещались три русских батальона впереди всей неприятельской линии. Нисходящий очень крутой хребет не мог быть достаточно защищен их огнем; правый и левый склоны, открывающиеся со стороны французской армии, напротив, должны были быть легко доступны вражеской артиллерии. 1-я дивизия намеревалась атаковать левую сторону этой позиции и обрывистые склоны, расположенные со стороны моря. Полковник 2-го полка зуавов, сознавая необходимость внезапной атаки, попросил разрешение бригадного генерала взять боем со своим первым батальоном самую верхушку отрога».{476}

Взяв Бурлюк, стрелки зуавов очищают от оставшихся русских стрелков прибрежные сады и кустарники, занимая их сами. Вдали виднеется несколько русских батальонов, а с ближайших высот французов достает артиллерия. Солдаты и офицеры с волнением ждут приказа, понимая, что долгое сидение под огнем может стоить только новых жертв, но не является путем к победе. Чувствуются порыв и стремление идти вперед.

Наконец, решение принято: бригадный генерал Моне, получив приказ принца, доставленный Ферри-Пизани, решает перейти реку под выстрелами русской артиллерии, накрывавшей гранатами низменную часть долины и южный берег. Атаковать решено по самой крутой части берега, так как пологие ее левая и правая стороны полностью простреливаются.

Зуавам Клера «везет»: они единственные в союзной армии дважды форсируют Альму. Это объясняется просто: выбранное место представляло собой S-образный изгиб реки и войдя в воду один раз, зуавам пришлось это проделать еще.{477}

Полковник Клер приказывает играть «атаку» и первым входит в Альму. За ним следует 1-й батальон. Вначале зуавы наступают прямо по дороге, но артиллерия русских так сильно продольно накрывает их, что они бросаются вправо, инстинктивно уходя под прикрытие высокого берега. Где-то над ними — батальоны Тарутинского полка, но крутизна склонов надежно скрывает французов, а русские резервные батальоны уже начали отход, поняв бесполезность своего стояния.

С русской артиллерией, казалось, справиться нельзя. Она продолжает «бесчинствовать» и вот-вот станет тем фактором, который определит судьбу сражения.

И вот тут случилось непоправимое…

НАЧАЛО КАТАСТРОФЫ: ОСТАВЛЕНИЕ ПОЗИЦИЙ В ЦЕНТРЕ РУССКИМИ ВОЙСКАМИ

«А поворачивая, ребята, налево кругом — один балагур брякнет, а все и пошли! Вот тебе и сражение!.. Ну да Господь с ними: винить никого не след — первый блин, пожалуй, что и комом!».

Раненый солдат Тарутинского егерского полка об оставлении позиций в беседе с А.Ф. Погосским.

КАК ЦЕНТР ОКАЗАЛСЯ ОТКРЫТЫМ

Перед тем, как сказать о тех, кто подвел русскую армию к катастрофе, еще раз напомним, кто делал всё, чтобы ее избежать. Командир 3-го батальона Московского пехотного полка подполковник Соловьев был в числе немногих командиров, сумевших действовать не только самостоятельно, но и обдуманно. Оказавшись перед фронтом наступающей французской дивизии, он ни разу не подставил батальон под губительный огонь неприятельской артиллерии и стрелков, перемещаясь от одной складки местности к другой. Удивительно, но многие его роты вполне успешно действовали самостоятельно.

Получается, французам у Альматамака русские противопоставили вполне французскую манеру воевать. Очевидно, отсюда и сравнительно небольшие потери в батальоне. В конце концов, это не его задача — стоять насмерть.


Начало конца

Хотя в сложившемся на поле боя положении нужно было действовать и действовать, именно с этого времени князь, кажется, делает всё, чтобы сражение было проиграно. Когда уверенность французов в успехе сильно колебалась, он абстрагируется от происходящего и в виде стороннего наблюдателя разъезжает по полю, предоставив командование частным командирам. Встречаемых начальников Меншиков лишь расспрашивает о происходящем, не вмешиваясь в события. Лишь верный Панаев (если ему верить) пытается выиграть сражение.

К этому времени русская артиллерия перестала быть хозяйкой поля боя. Французы подняли на плато всю артиллерию двух дивизий и одну из конных батарей, доведя их общее число до семи. Первым почувствовал перемены Минский пехотный полк: «…сильный анфиладный огонь артиллерии и пехоты дал другой поворот сражению…» — это перед минцами развернулась первая из батарей Канробера, приведенная Хугенетом.

В наиболее досаждавшей французам легкой №4 батарее было выбито не менее половины орудийных расчетов (48 из 100 человек), больше половины лошадей, но на просьбу, направленную командиром батареи полковником Кондратьевым генералу Куртьянову выделить хотя бы взвод для помощи артиллеристам, был получен категорический отказ. Понимая, что, оставаясь на этой позиции, он может вслед за людьми потерять и пушки, командир батареи начал отводить их назад. Чувствительные потери понесли артиллеристы легкой №5 батареи, страдавшие от огня неприятельских стрелков.

Понеся значительные потери, два русских полка (Минский и Московский) вместе с артиллерией вынуждены были отойти на 400–500 метров, прикрывшись местностью. Их позиции были немедленно заняты французами.

Перед этим Брестские и Белостокские резервные батальоны при появлении перед их фронтом противника незамедлительно начали отступление к Телеграфной высоте. На это их спровоцировало не только бессмысленное, как казалось многим, стояние под пулями (на самом деле их никто и не видел за дымом от горящей деревни), а в большей степени то, что в момент атаки дивизии Канробера и подошедшей дивизии принца Наполеона генерал Кирьяков (тот самый, который, по укоренившейся легенде, все сражение просидел в овраге, горюя об убитой под ним лошади) развернул непонятно откуда появившуюся у него Донскую батарею Ягодина, открывшую огонь в том числе поверх голов резервистов, и без того до предела напуганных происходящим и, судя по их действиям, находившихся в полной растерянности.

Досадно, что именно в это время отходившие стрелки поручика Култашова, уже штыками и прикладами отбивавшиеся от наседавших на них французов, пытались отойти к Брестскому полку, надеясь вместе с ним отбить атаку противника. Когда же Култашов дошел, наконец, до брестцев и, пытаясь зацепиться за них, развернул своих стрелков против французов, Брестский полк, как говорит «История Московского полка…», «…счел необходимым отступить, оставив московцев одних защищать эту позицию…».

Еще раз скажем слова благодарности поручику Култашову, одному из безвестных героев Альмы, у него хватило самообладания не броситься вслед за уходившими резервными батальонами. Может быть, только благодаря ему и его стрелкам молот французской атаки не обрушился на остальные батальоны московцев, давая возможность произвести перестроения.

Ну и несколько слов вслед покидавшему своих солдат генерал-майору Куртьянову: оказавшись тяжело раненым, он ушел на перевязочный пункт и больше его никто на Альминском поле не видел. Общее командование Московским пехотным полком принял на себя командир 3-го батальона.

Но пока еще Соловьев этого не знает. 3-й батальон Московского полка, не успев выйти к своему полку, был вынужден занять обособленную позицию восточнее Телеграфной высоты{478} — и «…правый фланг Московского полка оказался обнаженным, вследствие чего полк должен был еще податься правым флангом назад».{479}

Московский полк управлялся только формально. Каждый батальон действовал сам по себе и только по разумению батальонных командиров. Иногда и этот уровень управления разрушался, приводя к необъяснимым последствиям. Когда во время отхода в район телеграфа унесли на ружьях раненого командир 4-го батальона Московского пехотного полка майора Гусева, и командование перешло капитану Жохову, то, по воспоминаниям Бейтнера, последний начал «…уговаривать всех спешить уходить».{480}

Вот тут нам и будут особенно интересны воспоминания одного из тех, кто был в этот день в строю Тарутинского егерского полка и являлся не только очевидцем, но и участником происходившего. Речь идет о капитане Ходасевиче, много и часто цитируемом до сих пор. Но теперь настал, как говорится, «момент истины».

Со своего места в строю батальона, которым командовал майор Ильяшевич, капитан видел в основном движение британской пехоты. Сначала ничто не предвещало беды. Разгорелся Бурлюк — и внезапно перед батальоном показались группы пехотинцев, отступающих в беспорядке, это были солдаты бригады генерал-майора Аслановича. За ними отходили и два московских батальона — 1-й и 2-й.{481}

Вид резервных батальонов привел к первым вспышкам паники в рядах тарутинцев. Все считали, что сражение уже проиграно и о них забыли.


Почему?

Отчего резервные батальоны оставили свои позиции? Ответ на этот вопрос не может быть однозначным. Война — очень жестокая вещь, со многими непредсказуемыми психологическими факторами. В какой-то момент психика солдат резервных батальонов оказалась надломленной, и они не помышляли более ни о чем, как поскорее убраться с этого страшного поля…

Не смог справится с ситуацией и генерал-майор Асланович. «…Хотя резервные батальоны перед нами подвергались жестокому обстрелу, они оказались в таком беспорядке, что начали отступать без каких бы то ни было приказаний, а всего лишь по усмотрению их генерала Аслановича, которому нет извинений, в отличие от подчиненных ему новобранцев. Он дважды подъезжал к нашему генералу Кирьякову с просьбой о поддержке».{482}

Кстати, та самая артиллерия, стрелявшая рядом с ними, не самая ли лучшая поддержка?

Оправдывая брестцев и белостокцев, часто приводят аргумент, что будучи вооружены устаревшими ружьями, они просто не могли сдерживать французов, находясь под выстрелами на открытом склоне. Бесспорно, это так. Как и совершенной правдой является то, что на Альме пришла расплата за попытку превращения резервных и запасных бригад в полноценные боевые части. Великий Леер не мог сделать ничего, кроме как констатировать с горечью: «…наши запасные и резервные бригады в Крымскую кампанию — бригады лишь по названию, а в сущности полки… отличались крайней неудобоуправляемостью и представляли собой вполне анормальные тактические организмы».{483}

Дальше — больше: «…для успокоения совести назвали их бригадами; а в сущности принесли громадные жертвы людьми и деньгами, не достигнув никакой пользы на деле».{484}

В общем, ничего не меняется: хотели как лучше, а получилось…

Ждать подвига от таких формирований было бессмысленно, у Меншикова это знали, потому и поставили их не туда, куда нужно, а где придется.


Как воевали тарутинские егеря

Можем еще сто раз стыдить резервистов, но это ничего не меняет. Даже их уход не ставил Меншикова на грань поражения.

Но после этого случилось непоправимое. Это событие, на мой взгляд, и стало основной причиной поражения русской армии в Альминском сражении, и о нем стыдливо молчали и продолжают молчать многие. Многие, но не все. Участники сражения (Приходкин, Бейтнер), исследователи (Богданович) не только говорят об этом, но и считают тарутинцев одними из основных виновников трагедии.

Итак, через несколько минут, вроде бы стабилизировавшаяся благодаря стрелкам Култашова ситуация, усугубилась тем, что без всяких видимых причин Тарутинский полк вслед за батальонами брестцев и белостокцев начал отход по севастопольской дороге. Оставшись без пехоты, вынужденно снялись с позиций две батареи центра русской армии, своим огнем до этого успешно поражавшие дивизию принца Наполеона.

«Тарутинский полк …не оказывал никакой помощи в течение всего времени…, сначала отступили его 2-й и 3-й батальоны, а затем, глядя на них, отошли и все остальные…», — это о действиях тарутинцев говорит «История Московского полка…».

Уход не только возмутителен, он сразу стал напоминать предательство, и даже более чем. Командир 3-го батальона Московского пехотного полка подполковник Соловьев, отходя от Альматамака, «…рассчитывал укрыться за Тарутинским полком. Но этот полк, не допустив нас до себя, повернулся и ушел…», — вспоминал В. Бейтнер.{485} Он же с горечью употребляет в отношении тарутинцев такое понятие, как «трусость».

Тарутинский полк не сильно утруждал себя войной.

Первые ядра пролетели над ним, когда одна из четырехорудийных батарей Канробера (возможно, Круза), поддерживая зуавов и стрелков, открыла огонь по батальону тарутинцев: «Мы заметили опасность, угрожавшую нашему батальону со стороны четырех полевых орудий, открывших огонь с левой стороны и видневшихся за все еще горящими остовами стогов. Над нашими головами начали пролетать ядра».{486}

Дальше пошло «веселее» — и Ходасевич рисует картину полностью дезорганизованного подразделения.

«В это время позади нас проскакал дивизионный генерал-квартирмейстер; мы кричали ему, что нам необходима батарея. Он отвечал, что приказал подойти резервам, но ему было сказано, что они не двинутся с места без указания князя Меншикова. Здесь наши отважные товарищи, собиравшиеся ранее показать чудеса храбрости, закричали, что погибнут без поддержки артиллерии».{487}

И, что интересно, батарея пришла! Рядом с тарутинцами развернулись конно-артиллеристы.

«…B 20 минут подоспела батарея, которая вступила в бой с вражескими орудиями и отвлекла от нас вражеский огонь».{488}

Но страх уже проник глубоко под мундиры и парализовал волю. Судя по всему, командиры не слишком рисковали подвергать себя опасности.

«…Командир нашего батальона майор Ильяшевич боялся пострадать от огня неприятельских стрелков, а потому не садился на лошадь, но стоял рядом с нею, закрываясь корпусом коня от противника; командир полка поступил также, но для него это было более простительно, ибо он был в летах и немощен, получив звание генерал-майора за долгую службу».{489}

Естественно, что психологически не готовый к бою, командир не особенно утяжеляет свой мозг размышлениями о том, что нужно делать. У него только один алгоритм действий — найти повод и уйти от опасности, притом по возможности как можно дальше. Что и было сделано, едва только первые пули пролетели над головой.

«…Когда пули Минье начали достигать нашего батальона, майор решил, что пришло время отступить. Мы покинули позиции в низине, где располагались, и поднялись на холмы».{490}

Ну и, конечно, где малодушие, там и сарказм: вместо солдат в сражении участвовали их ранцы.

«…Только один батальон нашего полка был вовлечен в сражение; перед началом движения они сложили ранцы на землю на своей первоначальной позиции. Французы приняли ранцы за лежащих солдат и открыли по ним оживленный ружейный огонь. Командир 4-й легкой батареи полковник Кондратьев, человек весьма активный, подкатил 4 орудия к ранцам в ожидании подхода французов. Его ожидания оправдались — французы кинулись в штыковую атаку, но 4 пушки открыли по ним жесточайший огонь».{491}

Пока Кондратьев прикрывал ранцы тарутинцев, полк уже был далеко, шаг за шагом увеличивая скорость покидания поля сражения.{492}

Теперь левый фланг русской армии был почти на 3 километра отжат от морского берега, и только, без преувеличения, героическое сопротивление Минского и Московского полков не давало возможности французам и туркам сокрушить левый фланг 6-го корпуса.

Но любой подвиг — это не более чем последствия чьей-нибудь ошибки. А их русский главнокомандующий совершил более чем достаточно. Это относится в равной мере и в том числе к действиями Тарутинского полка, которыми не руководил никто.

И.Г. Воробьев. В Альминском сражении поручик Минского пехотного полка. 

Как писал офицер этого полка: «В наш батальон (Тарутинского полка) ни разу не привозили приказания отступать и вовсе не было никаких приказаний с начала боя».{493}

Но командир-то в полку был? И какие могут быть приказы полку, поставленному на позицию, кроме как удержание этой самой позиции? Неужели это не было известно генерал-майору Волкову? Тем более, что и действовавший неподалеку «…Минский пехотный полк никаких приказаний не получал с тех самых пор, как мановением «Светлейшего» был выдвинут в одну линию с двумя ротами нашего генерала», — вспоминал В. Бейтнер.

Итак, мы касаемся одной из наиболее острых тем сражения на Альме — ухода нескольких русских полков (Тарутинского и, вскоре, Углицкого) и резервных батальонов с поля боя. До сих пор об этом старались не упоминать. Официальная историография не желала усугублять и без того страшной картины поражения в день, предопределивший «севастопольский погром». Однако без этого картина событий не будет полной и завершенной. Увы, нам придется это признать. И не только из-за того, что я «непатриотичный» автор, а потому, что этот факт засвидетельствован и участниками, и многими исследователями. И оттого, что о нём молчат, он не может исчезнуть. Это, без малейшего преувеличения пятно позора очень трудно стереть, попытки же замолчать его — не лучший вариант, провоцирующий желание домыслить. Я думаю, что лучше признать это и в дальнейшем называть одной из причин поражения. Тогда и поведение главнокомандующего сразу становится более понятным. Может быть, говоря о недостаточном упорстве русских солдат в Альминском бою, Меншиков и имел в виду не всю армию, а лишь эти части.

Остановимся пока на Тарутинском егерском полку. Командовал им человек примечательный, ничем не уступавший командиру Московского пехотного полка в своей военной ограниченности, но превосходящий последнего в чванстве и самодурстве — генерал-майор Волков. Судя по его поведению во время и после сражения — это был не более чем банальный трус с замашками провинциального помещика. Уже после сражения, «…воспользовавшись смертью[58] генерала Гогинова, бригадного своего командира, и потерею власти над подчиненными начальником 17-й пехотной дивизии, он удалился, как мы сказали выше, в город Симферополь, где несмотря на явную трусость оставался в почетном достоинстве командира полка».{494}

Генерал Богданович категоричен: «Тарутинский же полк, стоявший за резервными батальонами Брестского и Белостокского полков в колоннах к атаке, не принял почти никакого участия в бою…».{495}

Видя тяжелое положение стрелков Московского полка и бесполезность резервных батальонов с их допотопными кремневыми ружьями, генерал Волков даже не подумал усилить их своими штуцерными. Думаю, что генерал Волков видел в каждом солдате, удалившемся от своего батальона более чем на пару сотен шагов, потенциального дезертира.

А Бейтнер считал, что действия Тарутинского полка могли изменить ситуацию. «Должно быть, некому было надоумить, чтоб Тарутинский полк хотя бы в эту минуту выставил своих штуцерных на то место, где следовало быть какой-нибудь батарее. Одного развернутого батальона из второй линии было бы достаточно расположить левее штуцерных над крутостью. Тогда кровь потекла бы струями из враждебной для нас силы и уму нашего главнокомандующего дала бы возможность сообразить, как поступить с правофланговой французской дивизией, обессиленной более чем двухчасовой пальбой…

А так как Тарутинский полк не намерен был делать выстрелов ни туда, ни сюда, то можно предположить, что мы так одни и отправимся в левый угол, где пришлось мне быть наблюдателем от начала до конца и стоять там перед тремя различными частями неприятельских войск».{496}

Вывод может быть единственный: в действиях генерала Волкова присутствует не только трусость, но и подлость по отношению к другим полкам.

«Пока разрозненные части Московского полка сопротивлялись врагам слабым числом своих стрелков, генерал Волков и не подумал его подкрепить своими штуцерными.

Если от подобной попытки его удерживало присутствие невдалеке самого главнокомандующего и безмолвного на этот раз начальника 17-й пехотной дивизии, которого авторитет был на этот раз, к сожалению, оставлен без внимания, то повернув свой полк назад перед приблизившимися к нему ядрами, что он сделал в наших глазах по собственному внушению, он прежде должен бы был выставить на этой линии, которую покидала цепь штуцерных, и пропустить сквозь нее отступавший Московский полк, чего, однако, он и не подумал сделать. Тарутинский полк, выйдя из жестокого сражения, так и не закоптил своих ружей, как-будто в них надобности не было».{497}

А что Кирьяков? Оказывается, Асланович несколько раз подъезжал к нему и спрашивал, что делать. Командир дивизии, который в это время был занят установкой батареи, просто не обратил внимания на командира резервной бригады, а когда понял, что брестцы и белостокцы уходят, было уже поздно. В этот момент Кирьяков откровенно растерялся и сам уже не знал — что действительно нужно делать.

У тарутинцев тоже не всё было хорошо. Через их головы полетели первые французские ядра. Слева сдерживали дивизии Боске и Канробера Минский и Московский пехотный полки. Справа не было ничего видно, но доносившаяся из густого дыма интенсивная перестрелка, которую вел Бородинский полк, не сулила ничего хорошего. Все настроились на отступление. Нужен был только повод.

И он вскоре появился — отсутствие приказов и неясная ситуация. К примеру, Ходасевич говорит, что именно эта неопределенность сказалась на общем настроении как офицеров, так и солдат.

Когда генерал-лейтенанту Кирьякову доложили, что французы уже на плато, он внезапно развернулся и поехал в тыл, не сказав никому ни единого слова. Оговорюсь, это версия Ходасевича, считающего, что командир дивизии понял, что сражение проиграно и покинул поле сражения.{498}

Ходасевич говорит, что в это время мимо батальона проехал князь Меншиков со свитой. Увидев отступавших тарутинцев, главнокомандующий процедил сквозь зубы, похоже, ни к кому не обращаясь, что такое отступление — настоящий позор для русского солдата. На это один из офицеров ответил ему, что если бы полком командовали, то он бы и сражался соответственно. Ничего не ответив, князь продолжил свой путь вдоль линии.{499}

С этого времени Тарутинский егерский без остановки покидал поле сражения. Слева отбивались от французов минцы и московцы. В двух километрах справа шел в атаку и погибал Владимирский пехотный полк. Плохо, с кровью и разорванным мясом, но фланги русской армии держались. Немалой кровью «умывались» там французские и английские пехотинцы. Но в центре русской позиции всё было кончено. Километровая брешь решила исход сражения.

Когда полк вышел из сражения и, как сказал капитан Ходасевич, шум снарядов перестал пугать нас, он спросил своего командира батальона, куда мы идем. Слово «бежим» употреблять не решались, хотя все видели, что оно более всего подходило к случившемуся.

Как оказалось, Ильяшевич сам не знал, что делать раньше. Более того, когда все оказались в безопасности, вдруг стало стыдно. Пересчитали людей. Почти все были на месте. Недосчитались в строю 20 солдат. Один офицер был ранен. Все смеялись над ним, говоря, что он выполнил обещание, данное невесте в Петербурге приехать к ней сразу после первого сражения в Крыму.{500}

Но самое интересное началось уже после войны, когда пришел черед делить «процент героизма». Тут Волков оказался впереди если не всех, то многих.

«Спустя года два или три после войны, как только в нашем отечестве сделалось известным, что французские генералы, именно принц Наполеон и Канробер, по ошибке сочли встретившие их за р. Альмой ротные и полубатальонные колонны Московского пехотного полка за «храбрый Тарутинский полк», то, как я слышал, этот самый командир не замедлил подтвердить и присвоить себе и своему полку это лестное название «храбрый»; причем он нашел даже нелишним представить и к награде ничем не отличившихся, но близких ему людей».{501}

Трудно говорить сейчас за тех людей, которые покинули поле сражения, подставив под удар всю русскую армию, обрекая ее на поражения. Причины столь, казалось, странного поведения никто толком объяснить не мог. Капитан Ходасевич всё списывал на молодость и неопытность солдат.

«Однако стоит упомянуть, что солдаты 6-го корпуса были новобранцами, так как этот корпус всегда являлся резервным для первых четырех, а зачастую и для 5-го и

7-го корпусов. Так, после Венгерской кампании мы выделили по 60 человек от каждой роты для пополнения потерь 2-го корпуса; после этого недостающие в корпусе 11 520 солдат были заменены рекрутами. В нашем полку были люди, которые не знали, как зарядить ружье; когда человек не знает, что делать с собственным оружием, ему, разумеется, недостает уверенности в себе, когда он слышит выстрелы, разрывы снарядов и свист пуль».{502}

Но ведь и противниками были не суперсолдаты, большая часть которых тоже впервые оказалась под выстрелами.

Французское 12-фунтовое орудие (Canon obusier de campagne de 12 modele 1853) образца 1853 г. Музей Дома инвалидов. Париж. 

Странный все-таки этот полк Тарутинский. Кажется, в нем и не наказали никого толком. Правда, позднее многих офицеров просто возмутило поведение старших офицеров полка, в частности, его командира генерал-майора Волкова. Сбежав с поля сражения после первых выстрелов, эти личности появились уже тогда, когда им ничего не угрожало, и принялись командовать как ни в чем ни бывало.{503}


Последствия

Отступление Тарутинского полка (без приказа!) не только создало угрозу для Бородинского полка, вынудив его отбивать атаки с двух сторон. Оно имело без преувеличения катастрофические для русской армии последствия.

Когда тылы Тарутинского полка еще маячили на близлежащих высотах, центр русской позиции оказался совершенно открыт. Вот теперь, читатель, представьте — брешь, образовавшаяся в результате отхода русских батальонов в центре, составила более 1000 метров!

Угроза окружения, отрезания и уничтожения нависла над продолжавшими держать свои позиции минцами и московцами. Оставалось одно — отходить.

«…перевес в силах на стороне неприятеля был уже слишком большой, и оторванный от армии Минский полк оказался в затруднительном положении. Не получая никакой помощи, которой, впрочем, уже не из чего было дать, так как для этого пришлось бы вернуть отступившие батальоны, и находясь в наибольшем удалении от резерва в 31/2 верстах в стороне от пути наступления, полк не получал никаких приказаний. Кроме того, опасаясь, что на позиции отступивших резервных батальонов и Тарутинского полка мог появиться неприятель и угрожать тылу Минского полка, полковник Приходкин послал к генералу Кирьякову ординарца доложить, что полк одной линией батальонов держаться на первой позиции не может и должен передвинуться ближе к армии. Вместе с этим было разослано в батальоны приказание отступить. За Минским полком последовали три дивизии неприятеля…».{504}

Отход тарутинцев привел к тому, что вместо сплошного фронта противнику противостояла очаговая оборона, и только благодаря тому, что артиллерия перекрывала своим огнем пространство между ними, она могла держаться. Частая смена направления стрельбы русскими батареями не позволяла сосредоточить его на одной из целей, надежно накрыв ее своим огнем. А на русской артиллерии продолжала сказываться большая дальность стрельбы гранатами французских 12-фунтовых орудий. Несколько гранат разорвалось между орудиями легкой №5 батареи. Осколками были перебиты ноги штабс-капитана В.Н. Демидова.[59]

Канробер, находившийся в это время в районе Белой фермы, не преминул воспользоваться изменившейся обстановкой, надеясь нанести удар во фланг Минскому и Московским полкам.{505} Это могло поставить оба полка в сложнейшее положение, грозящее закончиться или разгромом, или пленением, выход из которого был только в начале отхода.

Итак, резюмируем. Одной из главных причин поражения русской армии не Альме должен рассматриваться не обход левого фланга дивизией Боске, а именно полное открытие центра русской позиции, создавшееся в результате ухода Тарутинского полка, причиной которого стали прежде всего личная трусость его командира генерал-майора Волкова и нераспорядительность главнокомандующего князя Меншикова.

Мнимое же, столь обожаемое многими историками утверждение о значении обхода русской позиции со стороны моря — не более чем частичное оправдание Меншикова, поспешившего отнести к виновным прежде всего командира 17-й пехотной дивизии генерала В.Я. Кирьякова. После сражения и он, и вся дивизия огульно подверглись стараниями главнокомандующего невиданной ранее «сильнейшей опале».{506}

Кстати, Тарутинскому полку не прощали Альму и Крымскую кампанию всю его долгую историю. Сменявшие друг друга командиры всячески изворачивались, пытаясь получить отличие на знамя за Крымскую войну, но ни один из российских самодержцев не допустил этого. Александр II в 1878 г. во время кампании на Балканах благодарил командира Тарутинского пехотного полка полковника Ю. Ельца за действие полка и «…так любезно расхваливал Тарутинский полк и меня, говорил любезности, в течение разговора три раза целовал меня и сказал, что награда полку будет! Выразив удивление, что Тарутинский полк не имеет георгиевских знамен, сказал: «Как, тарутинцы (ударение на этом слове) не имеют георгиевских знамен?! Этого не может быть! Аза Севастополь?»… В результате после изучения вопроса Тарутинскому полку было пожаловано Георгиевское знамя с надписью «За Базарджикъ 14 Января 1878 г.», но все-таки без надписи отличия «за Севастополь».

Примерно в это же время на правом фланге русской позиции Владимирский пехотный полк выбил из захваченного укрепления английскую бригаду Кодрингтона Легкой дивизии генерала Брауна, нанеся ей жестокие потери и отбросив ко второй линии..

И мы снова вернемся немного назад…

ПЕРВАЯ АТАКА БРИТАНЦЕВ

«Ядра и гранаты проводили кровавые борозды в рядах врагов, но они снова смыкались и с новой силой… стремились форсировать переправу».

Генерал-лейтенант князь П.Д. Горчаков, командир 6-го пехотного корпуса об атаке английской пехоты в сражении на Альме 8(20) сентября 1854 г.

Англичане к 11 часам только приближались к русским позициям. Почти полчаса ушло на формирование боевого порядка и оценку обстановки, после чего Раглан дал столь долгожданную команду начать наступление.{507} Примерно в 13.30 британская пехота подошла к русским позициям на милю. По воспоминаниям Пэджета, атака началась в 13.40, а сражение закончилось в 16 часов или около этого.

Французы поняли, что британцы «в деле», когда в дивизии Наполеона услышали далекий странный звук, к которому они успели привыкнуть за время общения с союзниками, — волынки. Стало ясно, что, окончательно проснувшись, английские войска, преодолевая одну за другой цепи невысоких поросших травой холмов, шаг за шагом сокращали расстояние, отделявшее их от Альмы.{508}

В отличие от французов, совершавших глубокий обходной маневр, англичане должны были осуществлять давление на центр и усиленное — на правый фланг русских войск. Но, как можно догадаться, английский командующий избрал худший в данной ситуации вариант прямого давления на центр русской позиции. Всякие тактические «выкрутасы» Раглан посчитал излишними.

Учитывая почти идеально ровный рельеф местности, раскинувшейся перед английскими войсками, он использовал привычную линейную тактику, выбрав построение в две линии с выделением резерва. Наступление началось с рубежа, отдаленного от русских позиций почти на 2–3 километра. В это время французы уже почти два часа вели бой на плато, что подтверждает в своих воспоминаниях один из сержантов 19-го полка, слышавший во время подхода к Альме перестрелку на правом (французском) фланге.

Но даже сейчас Раглан торопился не спеша. Сомерсет Калторп считал действия своего именитого патрона разумными, а в данной ситуации оправданными. По его мнению главнокомандующий не спешил вводить британскую пехоту в зону эффективного огня русской артиллерии до того времени, пока не прояснится ситуация у Сент-Арно.{509}


ПОСТРОЕНИЕ БОЕВОГО ПОРЯДКА

Общая схема

Легкая дивизия

1-я (Гвардейская) дивизия

Кавалерия: Легкая бригада

4-я дивизия (резерв)

___

2-я дивизия

3-я дивизия


По дивизиям и бригадам

2-я дивизия (генерал-лейтенант сэр Джордж Де Ласи Эванс)

2-я бригада (генерал Пеннефатер): 95-й полк, 55-й полк, 30-й полк — 1-я бригада (генерал Адамс): 49-й полк, 47-й полк, 41-й полк

Легкая дивизия (генерал-лейтенант сэр Джордж Браун)

2-я бригада (генерал Буллер): 77-й полк, 88-й полк, 19-й полк — 1-я бригада (генерал Кодрингтон: 23-й полк 33-й полк 7-й полк

3-я дивизия (генерал-майор сэр Ричард Ингленд)

2-я бригада (генерал Эйри): 1-й, 28-й, 44-й — 1-я бригада (генерал Джон Кемпбел): 4-й, 38-й, 50-й

1-я дивизия (генерал-лейтенант герцог Кембриджский)

2-я (Шотландская) бригада (генерал Колин Кемпбел): 79-й, 93-й, 42-й — 1-я (Гвардейская) бригада (генерал Бентинк: Колдстрим. гвардия, Гв. фузилеры, Гв. гренадеры

Кавалерия (Легкая бригада лорда Кардигана)

17-й ул., 11-й гус., 8-й гус., 13-й лег.др.

4-я дивизия (генерал-лейтенант сэр Джордж Каткарт)

1-я бригада (генерал Торренс): 20-й 21-й 68-й 46-й полк — 2-я бригада (не участвовала в сражении): 57-й полк 4-й легкий драгунский полк[60]


Перед фронтом и правым флангом Легкой дивизии бригады развернулись две роты Стрелковой бригады (майор Артур Лоуренс), на левом фланге — еще две роты стрелков (майор Норкотт).

Стык Легкой и 2-й дивизий вскоре потерял интервал. В результате, как вспоминал подполковник Лайсонс, сразу за 7-м полком, «внахлест», шел 95-й.{510} Им так и придется в сражении быть рядом, иногда помогая друг другу, иногда сменяя один одного.

3-я и 4-я дивизии составляли резерв. При этом 4-я дивизия генерала Катакарта в сражении не принимала участия. Равная по силе бригаде, она не приближаясь к первой и второй линиям ближе, чем на милю.{511} По сути своей это была не дивизия, а сплошное недоразумение.

С 4-й дивизией шел 1-й батальон (4 роты) Стрелковой бригады (подполковник Хорсфорд), приданный бригаде генерала Торренса. Его как укомплектованного молодыми солдатами и добровольцами из других частей решили активно в бою не использовать, поручив охрану тыла. 1енерал Каткарт, служивший ранее со стрелками, был рад видеть их у себя в дивизии и всячески отмечал.{512} Каждая из бригад получила по две роты 1-го батальона.

В интервалах бригад двигалась артиллерия, которая должна была сопровождать колесами и поддерживать огнем свою пехоту.{513} Батареи занимали место за правым флангом своих бригад.{514}

Первая линия шла в развернутом фронте, вторая — в колоннах.{515}

Кавалерия под общим командованием лорда Лукана находилась в резерве, следуя за левым флангом британского боевого порядка в готовности отразить угрозу со стороны русской кавалерии, официально прикрывая фланг и тыл,{516} а на деле в конечном итоге «…не играя никакой роли в сражении. Раздосадованными и обиженными на судьбу, просидели всё время в седлах как зрители».{517}


НАЧАЛО АТАКИ: ТОРЖЕСТВО РУССКОЙ АРТИЛЛЕРИИ

Теперь настало время сказать свое веское слово сыновьям «Туманного Альбиона», и они не заставили себя долго ждать. Красные мундиры линейной британской пехоты и зелёные куртки легкой замелькали перед Альмой около часа дня.{518} Вначале англичане двигались колоннами, но на дистанции дальнего пушечного выстрела развернулись в «две линии с резервами», прикрывшись густой цепью стрелков.{519}

По воспоминаниям участников и впечатлению очевидцев, настроение у солдат было приподнятым, они рвались в бой, горя желанием как можно скорее скрестить штыки с русскими и расчистить себе дорогу к желанной и, казалось, близкой цели — Севастополю.

Подполковник Артур Лоуренс. Командир 1-го батальона Стрелковой бригады. 

Однако многим из них так и не удалось увидеть этот город. Никогда.

Перед началом атаки англичан лорд Раглан еще раз встретился с маршалом Сент-Арно для уточнения действий союзников. Французский главнокомандующий торопился. Его батальоны уже завязали тяжелый бой на плато, обходя русский левый фланг, отжимая его от моря. Все, что интересовало СентАрно, так это намерение британцев совершить обход правого фланга русских. Ведь вчера только об этом договорились. Было очевидно, что если Раглан решится на подобные действия, то русским ничего не останется, как отходить.

Но Раглан хранил интригу, доводя ситуацию до глупости. По воспоминаниям генерала Брауна, присутствовавшего при разговоре, он уклончиво ответил на вопросы Сент-Арно о своих окончательных планах, ставя под сомнение возможность каких-либо обходных действий, оправдываясь превосходством русских в кавалерии. Кажется, для него не существовало никакого иного варианта действий, кроме как лобовой атаки русской позиции. Этим решением он бездумно подписал смертный приговор нескольким сотням британских солдат…

После короткой встречи главнокомандующие расстались. Скромная свита Сент-Арно двинулась к 1-й дивизии. Многолюдное окружение Раглана осталось на месте.

Свитская кавалькада английского главнокомандующего была зрелищем, со стороны поражавшим своей парадностью. Штаб генерала лорда был эффектен. Больше 60 человек в парадной форме сопровождало его. В свиту собрались все, в том числе и те, кому пребывание там было совершенно необязательно. Тут были «сливки общества», которым присутствие в штабе командующего казалось гарантией самого короткого и безопасного пути к славе и почету. Многие были связаны родственными отношениями.{520} Например, подполковник Сомерсет Калторп, адъютант и племянник одновременно. В многоцветие мундиров вплетались и несколько цивильных костюмов.

Кто-то сказал лорду, что подобная толпа будет лишь помехой в управлении войсками, тем более, что многие из офицеров и чиновников не только являлись лишними, но и постоянно пытались лезть со своими советами и замечаниями. Раглан к этому отнесся вполне спокойно. Он только сказал с обычной для него невозмутимостью: «Позвольте им остаться. Скоро мы войдем в зону артиллерийского огня — и лишние сами исчезнут. Будьте в этом уверены».{521}

Как в воду глядел. После того, как в боевые порядки британцев врезалось первое пушечное ядро, выпущенное из русского орудия, подполковник Сомерсет Калторп посмотрел на часы. Был ровно 1 час 30 минут.

Подняв голову от циферблата, Калторп с удивлением констатировал, что свита главнокомандующего уменьшилась ровно наполовину. Вокруг Раглана остались только те, кому должность предписывала находиться рядом. Остальных «вольных туристов» не было видно до самого конца сражения.{522} Они с удивлением узнали, что на войне иногда убивают, а потому желание остаться живым победило желание выглядеть героем. Даже совершенно гражданский человек Уильям Рассел не обделил сей факт вниманием: «Я проехал верхом к правому флангу через фронт бригады Кодрингтона, чтобы примкнуть по возможности к сэру Ди Лэси Ивенсу, и приближаясь к дороге, увидел сильно поредевший штаб лорда Раглана, но не по вине неприятеля».

Первые сотни метров, пройденные британской пехотой, не внушали страха. Хотя они слышали отдаленную перестрелку, всё это казалось не более чем приключением. Безоблачный день, яркое солнце, свежий ветер с моря. Во 2-й дивизии в 55-м полку подполковника Уоррена солдаты даже попытались подстрелить бегавших то тут-то там зайцев. Англичане даже не думали, что скоро пожалеют о бесполезно потраченных патронах, когда останутся с почти пустыми патронными сумками.

Постепенно спускаясь по пологой местности к северному берегу Альмы, английские полки первой линии вошли в зону действия огня батарей центра и правого фланга русских, артиллерия которых немедленно открыла огонь ядрами с предельной дистанции: «…а через какой-нибудь час началась и у нас перестрелка — англичанин двинулся».{523} Едва первые линии англичан, преодолев гребень пологой возвышенности, прошли сто ярдов, как лейтенант батареи 1-й конной артиллерии Ванде- лир увидел взвившийся над русскими позициями дым, а затем в строй британской пехоты врезалось русское ядро. К счастью, от первого выстрела никто не пострадал. Но офицера поразила пугающая точность, с которой на большой дистанции почти с первого выстрела русские артиллеристы накрыли цель. Он отметил выучку русских артиллеристов и дальнобойность их орудий. Подтверждение правильности его выводов просвистело через минуту. Следующий снаряд попал в их батарею, разрушив зарядный ящик, с расстояния не менее трех тысяч ярдов.{524}

Ванделир сделал вывод, что ими были промерены все дистанции и намечены рубежи огня.{525}

Об этом же подумал и офицер Гвардейских гренадер Джордж Хиггинсон. Вскоре и к нему прилетело подтверждение, оправдавшее их самые худшие ожидания. Одно из следующих ядер ударило в расчет орудия, развернувшегося на фланге гвардейцев, снеся голову наводчику, безжизненное тело которого рухнуло на зарядный ящик.{526}

Джеймс Томас Брунделл, 7-й граф Кардиган. В сражении на Альме — командир Легкой бригады кавалерийской дивизии. Рис. Френсиса Гранта. 
Бригадный генерал Дж. Кемпбел. В сражении на Альме — командир бригады в 3-й дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г.

В этот момент 2-я дивизия Эванса находилась примерно в километре северо-восточнее деревни Бурлюк, а Легкая дивизия Брауна — в двух километрах от реки. Этим дивизиям первым пришлось в полной мере оценить силу русской артиллерии, которая, постепенно пристреливаясь, все точнее и точнее накрывала огнем английскую пехоту.

Увиденное потрясло Уильяма Рассела: «Весь наш правый фланг затмили тучи черного дыма от горящей деревни, а фронт русской линии над нами только что взорвался вулканом пламени и белого дыма — грохот нашей артиллерии стал непрерывным. Мы могли слышать густой поток летящих снарядов, эти ужасные глухие звуки от их падения на землю, визг злобных снарядов и треск деревьев, сквозь которые они продирались с неудержимой яростью и силой; щепки и град камней отлетали от стен впереди нас. Неприятель, определив дальность нашей цели, тут же открыл огонь всерьез, а наша артиллерия начала им отвечать. Посреди этого урагана огня мы получили приказ наступать. Зазвучали горны, земля словно разверзлась и закишела солдатами…».

Особенно тяжело пришлось дивизиям, когда в дело истребления британцев включились все, кто мог это делать: артиллерия всех калибров и стрелки.

Рядовой Ашервуд увидел, как одно из первых ядер ударило в строй гренадерской роты 19-го полка. На землю рухнули изувеченные тела рядового Кеча и лейтенанта Ардлама.{527}

Видя, что англичане не собираются обходить правый фланг русских, а наоборот, сжимаются к центру, к центральной батарее, по приказу Горчакова (или Квицинско- го) перебросили еще две артиллерийские батареи: легкие № 3 и №4 14-й артиллерийской бригады, которым возле Суздальского полка применения не было и, по всей видимости, не намечалось.

Старший офицер 88-го полка английской пехоты. 1854 г.

Тимоти Гоуинг красочно и точно рассказывал о том, как по мере продвижения усиливалась сила огня русской артиллерии.

«До полудня мы продвигались ровным шагом, в колоннах побригадно, с Легкой и Второй дивизией во главе. Я не в силах описать своих ощущений непосредственно перед битвой. Как только в нас полетели вражеские снаряды, мы галантно разомкнули ряды, давая им пролететь; вежливость и на поле боя не помешает. Наступление продолжалось, но нам пришлось порядочно поработать ногами, уворачиваясь от ядер. Наконец, русские принялись палить прямой наводкой и появились первые жертвы. Помню, меня замутило, я трясся, как осиновый лист и, вынужден признать, чувствовал себя весьма неуютно; но счастлив заверить, что это чувство прошло, как только я разгорячился. Захватывающая битва оказалась в действительности весьма тошнотворным зрелищем».

А тошнить было от чего. Дополнительные 16 орудий (а всего по британцам теперь вели огонь 46) быстро превратили прибрежную равнину в подобие ада.

Шедший в строю 88-го полка Натаниель Стивенс, обратил внимание, что русский огонь был точным и постепенно усиливавшимся.{528}

В 55-м полку, едва только развернулась линия, русская граната разорвалась в строю 6-й роты. Были убиты ее командир капитан Шей и трое солдат рядом с ним.

На крымскую землю полилась английская кровь, в воздухе начали летать оторванные конечности, с учащающейся регулярностью проносясь над головами молодых людей, многие из которых впервые услышали свист ядер и пуль, увидели разрывы гранат. Одним из таких, кто боролся со своим страхом, заполнившим душу и сжимавшим сердце, но шел вперед, был рядовой 7-го Королевского фузилерного полка Томас Тол. Завербовавшись в армию в 1853 г., он в 1854-м едва имел 19 лет от роду.{529}

Не менее впечатлительным был 26-летний лейтенант этого же полка Роберт Хибберт. Это была его первая кампания, и всё, о чем он думал — как вернуться домой живым. Ему казалось, что шансы на это таяли с каждым шагом, приближавшим его к Альме.

Были солдаты постарше и поопытнее — как рядовой Томас Уолкер из 95-го полка. В свои 26 лет он уже числился ветераном, за плечами была служба в Китае.{530} Но там была экспедиция, а здесь война.

Даже некоторые закаленные в боях солдаты 2-го батальона Стрелковой бригады, единственные, кто имел за спиной опыт кампаний Кафрской войны[61] в Южной Африке, впервые столкнулись со столь яростным боем. Идущий в цепи стрелков сержант Лайч, на чьей груди уже висела медаль «Южная Африка. 1853 г.», почувствовал, что намечается что-то гораздо серьезнее, чем то, с чем ему приходилось иметь дело раньше. Хотя опыт сержанта был большой, разверзнувшееся через несколько минут «свинцовое цунами» немало удивит его.

Пока же один из этих самых лучших 2-го батальона Лайч шел, привычно разгребая ботинками траву, внимательно рассматривая противоположный берег реки, стараясь не пропустить выстрел пока еще невидимого русского стрелка. Справа и слева пылили его солдаты, иногда перебрасываясь ничего не значащими фразами.

Рядовой 28-го полка английской пехоты 1854 г.

Огонь русской артиллерии не сильно их волновал. Всё, что прилетало к британцам, пролетало над головами «зеленых курток», периодически разрываясь в боевых порядках линейной пехоты или рядом с ними. Лайч еще не привык к новому нарезному ружью, которое батальон получил совсем недавно в июне-июле{531} во время переброски в Крым, заменив ими старые Брауншвейгские карабины.[62] Парадоксально, но именно те, кому новые системы оружия были нужнее всего, получали их одними из последних. 1-й батальон Стрелковой бригады поменял Р. 1851 на Р. 1853 лишь весной 1855 г.

И совершенно неведомо было этому молодому парню, что спустя более чем 155 лет после Крымской войны комплект наград сержанта 1-го (потом 4-го) батальона Стрелковой бригады Лайча (J. Leach) уйдет «с молотка» на аукционе в Дублине. Среди них будет и медаль за Крым с планкой «ALMA».

Первые потери были небольшими, но были. Вскоре число оставшихся неподвижно лежать за строем тел в красных мундирах стало возрастать. Русские ядра иногда вырывали из строя по нескольку человек. Это не доставляло британцам особой радости. Вопли раненых постепенно начали вписываться в шум боя, став через несколько часов едва ли не основными аккордами музыки сражения.

Но пока еще только начало боя, и красные пятна — лишь отдельные вкрапления в пейзаж. Поэтому сейчас английским солдатам не столько страшно, сколько интересно. Страх заглушался азартом. Его усиливало и то, что некоторые английские офицеры привезли с собой даже породистых охотничьих собак. Собаки, как безумные, носились по полю, гоняясь за русскими ядрами. Особенно впечатляла всех борзая капитана Формана из Стрелковой бригады. Натасканная на зайцев, она с лаем загоняла их. Стрелкам, как и их коллегам из 55-го полка, удалось подстрелить нескольких, и счастливцы с гордостью цепляли их на ремень, надеясь на сытный и вкусный ужин после боя. Увы, но многим было суждено умереть голодными.{532}

Генерал-лейтенант Пеннефатер с офицерами штаба (капитаны Винг, Лайард, Элисон, полковники Вилбрахэм, Херберт, майор Таквел и доктор Вуд). На Альме — командир бригады 2-й дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г. 

С одной из таких псин связана история, которая не могла произойти ни в одной другой армии мира, кроме английской. В строю полка Гвардейских фузилеров шел и полковой пес по кличке Боб — всеобщий любимец. Испугавшись разрывов снарядов, он метнулся в сторону и после нескольких перемещений оказался в строю 44-го полка. Там его приняли, обласкали, накормили, и Бобу это настолько понравилось, что он предпочел веселую компанию солдат армейской пехоты суровым порядкам гвардии. Гвардейские фузилеры записали его в списки пропавших без вести (не шутка, в списке потерь полка, которые вы можете увидеть в конце этой книги значится единственный рядовой — это и есть Боб). Через несколько недель, разобравшись и выяснив, собаку вернули в гвардию о чём доложили рапортом в Лондон.{533}

Над полем боя царило возбуждение. Солдаты эмоционально встречали каждый разрыв, оглашая окрестности бранью, быстро окрестив русские батареи именами наиболее скандальных сержантских жен, попутно давая шутливые советы офицерам, каким способом нужно ехать верхом, чтобы избежать попадания.

Но еще через пару сотен шагов британцам стало совсем не до шуток. В батальонах стали разрываться русские гранаты, некоторые долетали даже до второй линии. Медвежьи шапки фузилеров гвардии зашатались — и на землю рухнул первый раненый рядовой Элайя Райченс. 1-й дивизии было приказано остановиться и лечь.{534}

А русская артиллерия продолжала «веселиться». В подтверждение высокой оценки работы русских артиллеристов можно привести впечатления тех, кто ощутил ее результаты на себе. Думаю, что о победе никто из них уже не думал. Сержант Ричард Ибсли, 47-й полк: «…когда ядра начали свистеть над нашими головами…, это вынудило нас броситься в дым горящей деревни и искать укрытия за каменной стенкой…».

Сержант 19-го пехотного полка Чарльз Ашервуд, говоря о том, что первыми же попаданиями были тяжело ранены (у обоих раздроблены ноги) рядовой и офицер из гренадерской роты, был в ужасе от бушевавшего через несколько минут «…железного шторма».{535}

Командир конной батареи капитан Уолпул Ричардс как артиллерист профессионально оценивал ситуацию, отмечая качественную работу русских коллег:

«Русские успели установить множество белых вешек, по которым и наводили теперь орудия.

Как следствие, 24-фунтовые ядра рвались в самой гуще наших рядов; повсюду взрывались снаряды, один из которых, просвистев аккурат над моей головой, рассыпал целый дождь осколков.

Однако меня не задело, хотя кое-какие из них попали в мою ташку,[63] оцарапали голову лошади и порвали мне мундир».{536}

Повезло не только Ричардсу. Русская граната разорвалась в середине свиты Брауна. По счастливой случайности осколки не зацепили ни одного из офицеров, но адъютант (Лайсонс) приказал всем лишним покинуть свиту генерала:

«Вы привлекаете ядра!».{537} Второго напоминания не потребовалось.

Таких свидетельств масса. Гоуинг обращает внимание на то, что чем ближе подходили англичане к Альме, тем более тяжелым становилось их положение.

«…Мы находились прямо под вражеским огнем, и бедные наши ребята падали замертво совсем близко от меня. На подступах к деревне Бурлюк, что находилась на нашей стороне реки (на правом берегу), мы заметили, что мерзавцы подожгли ее; но мы по-прежнему наступали…».{538}

Очевидцы вспоминали, что путь, который пришлось проделать британцам от Альмы до русских позиций, после сражения напоминал широкую дорогу, отмеченную красными пятнами убитых и раненых солдат. Русская артиллерия буквально опустошала строй британской пехоты.{539}

Генералы Горчаков и Квицинский с вершины Курганной высоты видели, как ядра и гранаты проводили кровавые борозды в рядах врагов, но они снова смыкались и с новой силой, под прикрытием густой цепи штуцерных и батареи, поставленной за дымившимися развалинами Бурлюка, выстраивались и стремились форсировать переправу».{540}

Бригадный генерал Буллер. На Альме — командир бригады Легкой дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Генерал-лейтенант Дж. Браун. Командир Легкой дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г. 

Потери исчислялись не только убитыми. Многие английские пехотинцы считали строй не самым надежным укрытием и предпочитали покинуть строй, найдя более спокойное место. Больше всего страдали 19-й, 23-й, 33-й, 7-й и 95-й полки.

«Моему полку… пришлось идти сначала в наступление через горящую деревню под настоящим ливнем пуль и артиллерийских снарядов, разрывающихся вокруг нас», — писал родным капитан Б. Фэншоу.

По мере приближения к русским позициям открыли огонь английские артиллеристы батарей, находившихся в интервалах бригад первой линии. Результат был плачевным: две английские батареи, открывшие огонь по русским из боевых порядков пехоты 2-й дивизии, оказались неэффективными.{541} Малая дальность стрельбы не позволяла им подавить батареи Меншикова.

Со времени битвы при Ватерлоо англичане не концентрировали столь значительное число орудий. Вначале боя батарея Е вместе с батареями В и G своими пушками поддерживала продвижение бригады Кодрингтона в направлении русского укрепления. Считается, что именно ее орудия произвели первые выстрелы англичан на Альме. Вскоре стало понятно, что малая мощность британских 9-фунтовых пушек не позволяет им тягаться с артиллерией русской батарейной №1 батареи 16-й артиллерийской бригады, тем более прикрытой эполементом. В артиллерийской дуэли погиб лейтенант Коккерилл, убитый ядром (умер уже после сражения из-за ампутации ноги). Его упоминает в своих воспоминаниях лейтенант Уолпул Ричардс, констатируя, что все погибшие офицеры в артиллерии были убиты ядрами. Ричардс не прав — убит[64] был только Коккерилл, остальные были в различной степени тяжести ранены или контужены.

Фредерик Стефенс в письме брату говорил, что английские пушки не могли соперничать по мощности с русскими и, сделав буквально несколько выстрелов, прекратили огонь.{542}

Рядовой Королевской конной артиллерии Хорн не ожидал, что на Альме будет столько страшного. Еще вчера его орудие сделало первые выстрелы по русской кавалерии на Булганаке — и вся грядущая война виделась молодому парню такими перестрелками. 20 сентября он увидел разницу: «Так много для первого знакомства с войной… Как только мы оказались на расстоянии пушечного выстрела, они загремели один за другим. Гранаты и ядра свистели мимо нас, как молнии. Враг поджег деревню, чтобы ослепить нас. Наши пушки оказались слишком слабыми, и поэтому не было никакой возможности выбить противника, кроме как штыками».{543}

Зато над головами англичан в сторону русских с оглушительным ревом просвистели ракеты, оставляя дымные следы. Это по приказу Раглана начала действовать ракетная батарея, обстрелявшая район Курганной высоты через головы собственной пехоты. Калторп утверждал, что ракеты вызвали если не панику, то замешательство среди русских.{544} В воспоминаниях же русских участников сражения об этом эпизоде вообще не говорится. Пожалуй, Калторп выдает желаемое за действительное. Но нужно сказать, что ракеты поддерживали свою пехоту едва ли не до самого конца боя. К сожалению, данные по их расходу найти пока не удалось.

Офицеры Стрелковой бригады. Рис. Орландо Нори. 1854 г
Английское 9-фунтовое полевое орудие. Королевский музей артиллерии

Рассел утверждал, что выглядело это впечатляюще: «То тут, то там ракеты, с пламенными, хвостами и густым вьющимся белым дымом, с Вулвич. пронзительным визгом летели на крупные батареи неприятеля».

После того как вместо ядер стали разрываться гранаты, произошло то, чего не ожидали британцы, но что было естественным следствием плохого управления войсками со стороны дивизионных командиров. Плотность и интенсивность огня русских батарей, демонстрирующая, что артиллерийские реформы в императорской армии все-таки не были ошибочными, оказывала серьезное моральное воздействие на противника. Альма наглядно показывала, что несмотря на качественное изменение стрелкового оружия артиллерия продолжает главенствовать на поле боя, пожиная свою кровавую жатву, и неурожайных лет у нее в ближайшее время не предвидится. Огонь артиллерии русских был такой силы, что сводил с ума английских солдат, пытавшихся найти укрытие от него где угодно.{545}

Оказавшись под разрывами гранат, некоторые британские солдаты, которые, как образно выразился Кинглейк: «предпочли чести собственную безопасность», стали искать укрытие где только это было возможным. А всего лишь через несколько сот метров их уже терпеливо поджидала русская картечь…

Начавшись с воодушевлением, атака англичан вскоре потеряла свою стройность. Уже никто не шутил в строю, предпочтя молитву богохульству.

Правофланговый в Легкой дивизии 7-й Королевский фузилерный смешался с оказавшимся совсем не там, где он должен был быть, отбившимся от своей бригады 95-м полком. Попытки офицеров навести порядок привели к окончательному конфузу — два полка безнадежно перемешались. Первая линия затормозилась. Лорд Раглан был вынужден остановить 1-ю и 3-ю дивизии.{546} В это время англичане уже были под пулями морского стрелкового батальона, штуцера которого им весьма досаждали,{547} и застрельщиков, которые, засев за стенами и стволами деревьев, вели интенсивный огонь по стрелкам британцев, не давая последним ни единого шанса на возможность движения вперед.{548} Английским пехотинцам казалось, что местность перед ними просто напичкана стрелками, огонь которых вместе с осколками гранат и картечью «косил их у Альмы сотнями».{549}

Они еще не видели противника, а пули сотнями пели свою смертельную песню над их головами, вырывая из строя то одного, то другого.{550} Вероятно, в это время (может, четвертью часа раньше) саперы 6-го саперного батальона[65] начали поджог построек Бурлюка: «…глядим — горит Бурлюк; а к мосту идут их колонны. Дело, значит, начинается».{551}

Начало пожара удачно совпало с подходом британской пехоты. Этого сюрприза Раглан не ожидал. Генерал-майор Эванс приказал бригаде Адамса двумя полками (41-м и 49-м) с батареей обойти горящий поселок справа, с западной стороны, а сам с бригадой Пеннефатера (30-й, 55-й и 95-й), 47-м полком Адамса и батареей начал обходить пожар с востока. При этом продолжилась невероятная путаница, в результате которой сам Адамс вышел к центру английских линий, где окончательно запутал свои батальоны. Когда первая линия британцев достигла Альмы, боевой порядок был настолько перемешан, что в некоторых местах достигал шестнадцати человек в глубину.{552}

Английские батальоны сосредоточились на участке не более 500–800 м по фронту. Офицерам было уже не до наступления, им оставалось только не растерять своих солдат в дыму. Некоторые из молодых командиров совершенно растерялись.

Генерал-майор Бентинк. Командир Гвардейской бригады 1-й (Гвардейской) дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г.

СТОЛПОТВОРЕНИЕ У МОСТА, или ЧТО ЗНАЧИТ ВОВРЕМЯ УСТРОИТЬ ПОЖАР

Едва англичане дивизиями первой линии приблизились к Бурлюку, как он загорелся: так говорит об увиденном подполковник Лайсонс из 23-го полка.{553} Сюрприз для британцев был, может быть, и ожидаемым, но неприятным. 

Не имея информации о положении дел у французов, но понимая, что что-то явно пошло не по плану, Раглан остановил движение бригад. Поскольку полки находились под сильным огнем русской артиллерии, им было приказано лечь.{554} В этом, может быть, неудобном, но вполне безопасном положении англичане находились продолжительное время. Хибберт, например, утверждает, что не менее полутора часов, хотя явно драматизирует ситуацию. Калторп называет гораздо меньшее время — 20 минут.{555} По крайней мере, более часа это не могло продолжаться. Ровно за такое же время были опустошены патронные сумки русских стрелков.

А теперь вспомним о посланных Канробером к Раглану офицерах. Действительно, судя по книге Хибберта, все это время Раглан «…получал доклады о том, в каком затруднительном положении оказались союзники».{556} Реакцию нетрудно предсказать. Удивительно, но он, кажется, испытывал от этого некоторое удовольствие, выслушивая французских и, кстати, собственных офицеров с «невозмутимой вежливостью».{557}

В конце концов, терпение Сент-Арно стало не выдерживать. Он лично направил к Раглану своего адъютанта, который «…заявил, что если не принять меры к ослаблению давления на войска дивизии Боске, французы будут вынуждены принять «компромиссное решение». Враг любого пустословия, Раглан попросил офицера выразиться яснее. Тогда тот пояснил, что Сент-Арно опасается, как бы не пришлось отойти».{558}

Есть другой вариант ответа и, зная эмоциональность полковника Трошю, очень хочется в него верить. Красиво звучит. Почти как ответ французского гвардейского полковника Веллингтону при Ватерлоо. Так вот, в этой редакции ответ французского офицера был более чем конкретен'и звучал дословно так: «Лорд! Мы в дерьме!».{559}

С этого времени английского главнокомандующего новости не радовали совсем. Мало того, что и его пехота уже одной ногой стояла в том же веществе, что и французы, но и всё же судьба сражения была под реальной угрозой. А это значило, что вся кампания могла рухнуть, толком и не начавшись. В этом случае союзная армия обрекала себя на гибель. Еще полчаса-час бесчинств российских артиллеристов — и все, отступление к Булганаку, берега которого уже обильно удобрены тем самым…, в котором французы себя ощущали.

Кажется, до Раглана стало доходить происходящее. Амбиции ушли на второй план. Уже было не до того, чтобы пощекотать нервы зазнавшимся французам. А тут еще проклятый Бурлюк, подожженный русскими саперами, разгорался, дым от горящих построек закрыл интервал между дивизией Леси Эванса и 3-й дивизией союзников.

Генерал-майор Колин Кемпбел. На Альме — командир Шотландской бригады 1-й (Гвардейской) дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г.
Британская пехота в сражении на Альме. Сер. XIX в. 

Сент-Арно, поняв, что из прострации Раглана вывести будет трудно, решил напрямую попросить поддержку (усилить давление){560} у генерала Эванса, действовавшего на стыке союзных войск. Эванс, уже пообщавшийся с Канробером и Наполеоном, оказался более понятливым, чем его патрон, но перед фронтом его дивизии дымил поселок, в дыму которого исчезли минимум два батальона, за ним виднелись большие массы русских войск, и пока он пытался если не навести порядок в своих полках, то хотя бы разобраться, где они находятся, время было упущено.

Пожар, столь удачно подготовленный русскими саперами, сыграл свою коварную роль. Мало того, что пламя и дым исключили из зоны действия внушительный участок, но и удачно подставили наступающих под артиллерийский огонь. В результате почти две дивизии оказались стиснутыми на рубеже, которого было достаточно для развертывания фронта только одной бригады. Сказалась неопытность Кодрингтона и других британских командиров, терявших в результате бестолковых перестроений на изобиловавшей препятствиями местности возможность трезво осмысливать происходящее. Иногда англичане намекают на повальную близорукость своих генералов. Думаю, они им льстят.

Дальше — больше. Выходя из зоны обстрела, первая линия британской пехоты инстинктивно начала принимать вправо, входя в границы наступления французов (дивизии принца Наполеона), которые, очевидно, ошибочно, приняв Бурлюк за цель атаки дивизии Леси Эванса, также начали смещение.

Русские стрелки столь успешно действовали против своих коллег — «зеленых курток» английской Стрелковой бригады, что вынудили батальон подполковника Лоуренса сместиться левее.{561} Это случилось по инициативе самого командира, убедившегося, что стрелки, которые пытались достать русских пулями, вскоре поняли, что дым не дает точно целиться. Лоуренс приказал своим солдатам примкнуть штыки и атаковать несколько зданий, находившихся неподалеку от Альмы, чтобы очистить их от русских. Когда «зеленые куртки» ворвались во дворы и прочесали прилегающие виноградники, они с удивлением убедились, что там никого нет. Русские находились ближе к Альме.{562}

1-й полк в сражении на Альме. Рис. Ричарда Симкина. 

Кстати, британская армия была, пожалуй, единственной, где в английской языковой лексике команда «Примкнуть штыки!» по-разному звучала для стрелков (’’Fix swords!”) и пехотинцев (“Fix bayonets!”).{563}

Русские источники часто утверждают, что мост был разрушен или частично разрушен. Это неправда хотя бы потому, что британская артиллерия благодаря мосту оказалась на противоположном берегу в самый нужный момент сражения. То, что пехота англичан сразу же не перешла по нему на южный берег, произошло не потому, что мост уничтожен или хотя бы горел, а потому, что любой, ступивший на него, становился первым потенциальным кандидатом на заседание Суда Божьего. Действительно, согласно истории 95-го Дербиширского полка солдаты нескольких рот форсировали Альму вброд, так как на настиле моста свирепствовала русская картечь, оставляя мало шансов любителям сухой обуви невредимыми перебраться на противоположный берег.

Это не преувеличение. С позиции Владимирского пехотного полка солдатам был хорошо виден праздник смерти на Альминском мосту.

«Мы взяли под приклады. Двинулись они на мост, и вся наша артиллерия открыла по ним огонь, так и рвет у них ряды; на мосту смерть такая, что и — боже мой! — нам виднехонько».{564}

Дивизия Эванса в дыму потеряла направление наступления. Бригада генерала Пеннефаттера неожиданно превратилась в дивизию, получив в свои боевые порядки два «бродячих» пехотных полка из 3-й дивизии.

Зато потерялся 95-й Дербиширский полк. Попав в дым горящего Бурлюка «Лесники Шервуда» (неофициальное прозвище полка) приняли влево, отделившись от остальных полков своей бригады. Вскоре бродящий одиноко 95-й полк оказался в районе моста, затем присоединился к дивизии Брауна, но вскоре и от нее отбился.{565} Проделав столь сложный путь, дербиширцы и солдаты Стрелковой бригады вышли на дальность выстрела застрельщиков — бородинцев и стали первыми противниками лейб-егерей. Не остались без дела две роты 6-го стрелкового батальона, открывшие огонь во фланг «лесникам».

Но и это было не всё. Потеряв возможность двигаться вперед, оставшись на совершенно открытом месте, 95-й полк понес серьезные потери от огня русской артиллерии. Из 11 раненых офицеров полка больше половины имели тяжелые ранения, у двоих были оторваны конечности. В истории с Дербиширским полком много непонятного, но совершенно ясно одно: потеряв ориентировку в дыму горящего Бурлюка, войдя в границы другой бригады и длительное время просто топчась на месте, полк оказался буквально разорванным огнем русских орудий.

Шедший в двухстах метрах впереди 55-й полк страдал не менее. Офицеры попросили командира полка полковника Уоррена слезть с лошади и не подвергать себя опасности, но он словно оцепенел и не двигался, хотя ядра, пули и осколки гранат пролетали рядом с ним. Он не пошевелился даже когда картечная пуля сорвала с его плеча эполет.

В результате нескольких попыток выйти из обстрела «лесники» оказались левее и сзади 7-го Королевского фузилерного полка — перед самым мостом через Альму. Дым, разъедающий глаза, и невыносимое пламя перекрыли фронт движения дербиширцев — и до конца сражения они действовали изолированно от своей бригады. Естественно, что ни о каком строе говорить уже было нельзя. Все красивые красные шеренги, изображенные на многочисленных рисунках английских художников, — вымысел. Одно из немногих, в чём нельзя не согласиться с Кинглейком, это его определение построения большинства британских батальонов в этот момент «толпа». То, что биограф Раглана прав, можно убедиться, взглянув на один из небольшого числа рисунков, сделанных участниками сражения. Один из них — капитан Генри Клиффорд. Сомнений нет, Кинглейк прав.

55-й полк хоть и отбился от своей бригады, но сумел появиться впоследствии «в нужное время и в нужном месте», поддержав попавший в тяжелое положение 7-й полк. Но и его потери были тяжелыми. Майор Роуз, который в ходе наступления не расставался с молитвенником, был смертельно ранен и найден уже умершим в винограднике.

Вторым к батальонам, обложившим мост, «прибился» 30-й полк, тоже одним из первых попавший под огонь русской артиллерии. Кстати, и ему неприятностей добавили стрелки Бородинского полка.

Адамс оказался прав, отправив 41-й и 49-й полки обходить горящую деревню справа, почти смыкаясь с французами. Для них дым пожара сыграл даже некоторую положительную роль, прикрыв от огня русской артиллерии, сделав потери незначительными.{566} По воспоминаниям капитана 41-го Уэльского полка (в будущем генерала) Вильяма Аллена, потери полка были совершенно незначительными.{567} В противоположность им 47-й полк продолжал топтаться перед Бурлюком, потеряв из-за дыма направление движения.

Сражение на Альме. Бой у моста. Рис. Генри Клиффорда. 

Пожар Бурлюка сделал свое коварное дело. Название этой никому до сражения неизвестной деревни вошло даже в теорию военного искусства как пример действий у селений, прикрывающих переправу через реку.{568}

На руку русским оказалось и направление ветра. Признаюсь, у меня нет метеосводки на 8 (20) сентября 1854 г., но определить его в этот день и сегодня не так сложно, как это кажется некоторым из моих «дежурных» критиков. Просто нужно внимательно читать то, что пишут участники сражения. Такие детали помогают восстанавливать истину. А «метеорологов» как минимум двое. Например, Бейтнер, говоря, о выдвижении Московского пехотного полка к назначенной позиции вдоль расположения русских войск, упомянул ветер, дующий в лицо. Фронт полка, развернувшись к морю, ощутил, как ветер с него «…помчался на нас сильными порывами».{569} Английский лейтенант Пид говорит о легком бризе, дувшем вдоль долины.{570} Как видите, направление и даже силу ветра определить несложно: нужно лишь внимание и желание.

Даже тем, кто, казалось, был вдалеке, было не легче. Лейтенант Роберт Хибберт в километре от огня ощущал себя оказавшимся на открытом месте во время шторма, сопровождавшегося сильнейшим градом. Все бы ничего, но свинцовые градины укладывали на землю то одного, то другого солдата.

Дым закрыл всю долину так плотно, что солдаты шедшей последней 4-й дивизии не видели ничего происходившего впереди. До них доносились только оглушительные выстрелы русских тяжелых орудий, на фоне которых выстрелы британских 9-фунтовых орудий выглядели слабым треском.{571}

Выходившие из дыма английские солдаты внезапно для себя оказывались под пулями стрелков и бородинцев или попадали под беспощадную картечь русских батарей. Все, кто выскакивал из дыма и появлялся перед фронтом Бородинского полка, ружейным огнем и картечью загонялись обратно. Тела некоторых английских пехотинцев были обнаружены после сражения сильно обгоревшими среди остатков построек. Очевидно, это были раненые, которые либо не смогли из-за потери сил покинуть места пожара, либо потеряли сознание в дыму.

Преимущество нарезных «Энфилдов» было сведено к нулю. Превосходство же менее дальнобойных, но более скорострельных ружей образца 1845 г., которыми в основном была вооружена русская пехота, не могло реализоваться в полной мере по причине устаревшей тактики: залпы батальонных колонн были громкими, но малоэффективными.

Некоторые британские историки называют дым горящего Бурлюка одной из главных причин, затруднивших выполнение задачи, приведшей к тому, что первая атака британцев захлебнулась еще на подходе к Альме.


СТОЛПОТВОРЕНИЕ У АЛЬМЫ, или ПРАЗДНИК РУССКОЙ АРТИЛЛЕРИИ

По мере приближения англичан к стрельбе стрелков и штуцерных присоединилась 1-я рота штабс-капитана Шилова из 4-го батальона Бородинского полка, до этого момента «…все время бездействовавшего».{572} Один из дивизионов по команде штабс-капитана залпами открыл огонь по британцам. Слева англичанам досаждали выстрелы казанских егерей.

Стрелки двух рот Лоуренса сосредоточили огонь на расчетах русских орудий. То ли сами солдаты поняли, что, не заставив замолчать орудия, они никогда не перейдут Альму и их просто перебьют перед рекой, то ли кто-то из умных командиров это им приказал, неизвестно.

Про «перебьют» — это не просто эмоции и не просто красивое слово. Как, кстати, и действия «зеленых курток» против батарей. Генерал Тотлебен считал, что с этого времени, когда в дело вступили английские и французские стрелки, вооруженные дальнобойным нарезным оружием, потери в орудийных расчетах возросли.

«Неприятельская артиллерия, действовавшая по нашим войскам ядрами и преимущественно гранатами, наносила им, однако же, далеко меньший вред, нежели цепь стрелков, и потери от огня артиллерии были ничтожны в сравнении со страшными потерями от штуцерного огня».{573}

Штаб лорда Раглана в сражении на Альме. Рис. Орландо Нори. 

По всей видимости, потери, которые понесли легкие № 1 и № 2 батареи 16-й артиллерийской бригады, во многом их работа.

Шедшая на мост бригада Пеннефатера, встреченная ружейным и пушечным огнем, понеся значительную потерю, смешалась и в полном беспорядке отступила за Бурлюк. Но неприятельские стрелки, скрываясь за каменными оградами садов, открыли огонь и в скором времени уже стали проникать в виноградники, лежавшие на левом берегу. Меткий штуцерный огонь английских стрелков наносил нашим войскам страшные потери и особенно вредил двум легким батареям, расположенным впереди Бородинского полка, левее большой дороги.{574}

Русские впоследствии отмечали, что если сомкнутый строй британской линейной пехоты ядра и гранаты успешно рассеяли по окрестным садам и заборам, то возникла проблема борьбы артиллерии с рассыпным строем пехоты: «Артиллерия, поражаемая огнем густой цепи с расстояния, превышающего дальность картечного выстрела, по необходимости должна была действовать картечными гранатами, которых у нас имелось при легких батареях всего 15; притом стрельба этим снарядом весьма медленна; обыкновенные же гранаты наносили рассыпному неприятельскому строю самый незначительный вред, и только когда неприятель подводил свои войска под картечный выстрел, артиллерия оказывала полное свое действие. Несмотря на пересеченную местность, артиллерия наша картечью наносила весьма чувствительный вред как рассыпному неприятельскому строю, так и поддерживающим его сомкнутым войскам. Но зато опять, в то время когда расстроенный неприятель был отбит и когда совокупным усилием пехоты с артиллерией нужно было довершить его расстройство и поражение, артиллерия, уже понеся потери в людях и лошадях, часто не могла действовать с прежней эффективностью».{575}

По этой причине часто батареи из опасения быть захваченными неприятелем должны была заранее сниматься с позиции. Сейчас трудно говорить, насколько оправданно было уводить пушки. Во всяком случае, аналогия с Бородинским сражением и легендарным приказом Кутайсова «орудия не свозить, последний выстрел — картечью в упор» в данном случае некорректна. Условия разные. Если бы к батарее подошел батальон, построенный в колонну, тогда, может быть, и да. Но охотиться за каждым стрелком, перебегающим к тому же с места на место, бессмысленно. То есть совсем как в поговорке: из пушки по воробьям.

О действиях русских артиллеристов, чьими усилиями и была, в основном, отбита или остановлена атака англичан, следует сказать отдельно. Во время публичных чтений генерала Крыжановского для офицеров гвардейской артиллерии в 1858 г. им были отмечены две наиболее успешные батареи в Альминском сражении. Первая — легкая № 4 батарея 17-й артиллерийской бригады подполковника Кондратьева, которая успешно «реабилитировалась» после «успешной» стрельбы по собственной кавалерии на р. Булганак за сутки до Альминского сражения. О ее действиях мы говорили уже много, и, наверное, нет смысла повторять очевидное.

Вторая — № 2 легкая батарея 16-й артиллерийской бригады. Эта батарея, поставленная «…на важной позиции в 170 саженях против моста через р. Альму у села Бурлюк, действием дальней картечи два раза отбила стремительные атаки англичан на мост, причинив им значительный урон. Батареей было выпущено 130 картечей».{576}

Много это или мало? В России возимый боезапас на орудие в артиллерии середины XIX в. был почти неизменным со времени наполеоновских войн и составлял 120 зарядов. Из них большая часть — гранаты и ядра. Картечные выстрелы имелись в количестве 15 на орудие. Таким образом, почти все они были выпущены по неприятелю. А если учесть, что в батарее было только 6 орудий? А если подумать, что из стволов не только картечь вылетала, но и ядра и гранаты?

Рядовой 41-го Уэльсского полка в сражении на Альме. 

Конечно, утверждать, что сражения на Альме было проиграно подобно битве при Лоди[66] потому, что, по словам Шарнхорста, «…артиллерия израсходовала все свои заряды и лишилась возможности действовать в самую тяжелую минуту», нельзя.{577} Все войны посленаполеоновского периода отличались относительно небольшим расходом боеприпасов в артиллерии вплоть до 1870 г.{578}

Все участники сражения единодушно констатируют успешную работу русских артиллеристов: русская артиллерия в пусть даже проигранной Альме уверенно доказала свой статус лучшей в мире. «Пылающий Бурлюк и сильная артиллерия Бородинского полка, расположенная на возвышенности, долгое время затрудняли наступление дивизии Леси-Эванса, а потому центр английской армии опередил свой правый фланг».{579}

Даже не обремененный русофильством Хибберт считает причинами неудачи первой атаки британцев, кроме пожара Бурлюка, тактических ошибок и местности, еще огонь русской артиллерии (и, кстати, в подтверждение высказанной мной выше версии — точные выстрелы стрелков).

«Путь дивизии Лэси Эванса преградил горящий поселок. Генералу пришлось отправить два полка под командованием генерала Адамса в обход его справа. Другая часть дивизии должна была выполнить такой же маневр слева под градом пуль и шрапнели. Полуразрушенные стены и отдельные уцелевшие дома мало спасли от огня. У русских артиллеристов на другом берегу был хороший обзор, они прекрасно видели, как солдаты группами передвигаются от укрытия к укрытию. Наступление было медленным и кровопролитным. Полки только 2-й бригады потеряли четверть личного состава, прежде чем достичь берега Альмы. Многие были погребены под руинами разрушенных пушечным огнем стен и заборов».{580}

Русская артиллерия по качеству применения в Альминском бою стояла на голову выше остальных войск, в том числе и пехоты. Приученные не приковываться к одной позиции, самим искать для себя наилучших задач,{581} артиллерийские офицеры обеспечивали хорошую поддержку тем пехотным частям, которым были приданы их батареи.

В течение часа атака британцев, постепенно превратившись в дезорганизованный натиск, была успешно отбита: «…Английские войска, встреченные сильным огнем наших батарей и штуцеров, поспешно повернули назад».{582}

Русские не только остановили Эванса, но и задержали Легкую дивизию.

«Полки Брауна… двинулись к реке, но встреченные рассыпанными в цепь нашими стрелками и, отчасти, правой батареей Бородинского полка, в беспорядке отступили».{583} Генерал Свечин отмечает, что в первой фазе сражения «Русские успешно отбили все фронтальные атаки англичан несмотря на перевес их сил…»{584}

Это, кстати, лучший ответ тем, кто упрямо считает перевес союзников в нарезном оружии основной причиной поражения русской армии при Альме. Пример Бородинского полка демонстрирует, что при сочетании заграждений, огня артиллерии и пехоты, особенно действовавшей в рассыпном строю, оборона русских была не только стойкой, но и успешной. Атака двух английских дивизий была отбита одним огнем.{585}

Возможно, дело пошло бы лучше, расчлени полковник Верёвкин строй хотя бы на ротные колонны. Скученность, малоподвижность и трудноуправляемость были бедой русской армии, сопровождавшей ее всю кампанию в Крыму.

В этом отношении она отставала даже от турецкой, в которой было обычным делом рассыпать в цепи не только стрелков, но и целые пехотные батальоны, как, например, в декабре 1853 г. в сражении при Четати.{586} Пехота многих русских полков рассыпному строю начала обучаться только на Альминской позиции. Но «…так как устав был построен на устарелых и трудно применимых основаниях, то войска по- прежнему теряли время попусту и ничему не выучились».{587} В результате Бородинский егерский все сражение на Альме провел в батальонных колоннах, тщетно выжидая возможности для штыковой атаки.

При этом «…град штуцерных пуль наносил громадное поражение Бородинскому полку и стоявшим около него батареям».{588} Этот пресловутый «поиск» штыкового боя, выжидание возможности сближения для действий холодным оружием дорого стоили русской армии во время Крымской войны. Потери неприятеля от штыковых ран были совершенно мизерными, думаю, не более 1% от всех убитых и раненых во время кампании (исхожу от постепенного снижения этого процента до 0,4% во время франко-прусской войны 1870–1871 гг.).{589}

В то же время потери от постоянного нахождения в сомкнутом строю угробили (трудно подобрать другое слово по отношению к людям, чья смерть была настолько же бессмысленной, насколько и славной) тысячи.

Итак, на правом фланге первая фаза сражения однозначно оставалась за русскими.

ВЗЯТИЕ МОСТА ЧЕРЕЗ АЛЬМУ

«Мост взят!!!»

Солдаты Стрелковой бригады — солдатам 95-го Дербиширского полка («Шервудским лесникам») во время сражения на р. Альме. 

Вскоре стрелки Лоуренса, прикрывшие фронт Легкой дивизии, начали смертельный «диалог» с русскими оппонентами. Именно они, отбив у русских саперов мост и рассеяв моряков, первыми перебежали на противоположный берег по деревянному настилу, захватив его невредимым.

Переход Альмы у моста стал эпическим эпизодом британской военной истории. Момент боя, когда Стрелковая бригада форсирует реку, запечатлен на картине английского художника Луи Джонса «Переход Альмы», которая сейчас висит в помещении офицерской столовой 2-го батальона стрелкового полка «Грин Джакетс» британской армии. Если не считать слишком уж близко расположенных к пехоте стрелков — вполне реалистично.

Вот только действительно ли выиграли английские «зеленые куртки» дуэль с русскими стрелками? Скорее всего, нет. Тут сошлись равные противники.

Стрелковая бригада сумела, перейдя реку вброд, закрепиться на противоположном берегу только тогда, когда, расстреляв патроны, вышли из боя солдаты 6-го стрелкового батальона и моряки. К сожалению, на передовой успех сражения только закладывается, решается он чаще всего в тылу. Что и произошло на Альме. По официальной версии, патронные ящики рот 6-го батальона по какому-то недоразумению были поставлены в никому не известном месте. То же самое произошло с патронными ящиками морских полубатальонов.

Увы, традиционное разгильдяйство и здесь имело печальные последствия. Кто-то даже не подумал, что предстоит напряженное сражение, а не вялая многочасовая перестрелка. Согласно послевоенным исследованиям, темп стрельбы солдат 6-го стрелкового батальона в Альминском сражении составил в среднем 0,66 выстрела в минуту.{590} Естественно, что, опустошив патронные сумки, батальон принял вправо и отошел двумя ротами к позиции Суздальского полка и двумя ротами к правому флангу Московского полка. Предъявлять претензии к стрелкам бесполезно. Они сделали, что могли и, как показал ход боя, свою работу выполнили хорошо. Даже, скорее, отлично.

Кстати, из всех известных случаев большего темпа стрельбы в XIX ст. смогли достигнуть лишь русские Сибирский и Малороссийский полки под Плевной 28 ноября 1877 г. (0,77) и солдаты двух батальонов 8-го австрийского полка в Боснии (0,77).{591}

Халатность собственных начальников привела к тому, что в разгар сражения стрелки «…были поставлены царствовавшим в армии беспорядком в довольно критическое положение».{592} Они просто не имели возможности пополнить боезапас. В результате «…две роты 6-го стрелкового батальона, …не имея патронов и не будучи в состоянии отыскать своих патронных ящиков, находившихся где-то за правым флангом, …отступили».{593}

В русской армии XIX в. командиры «…на наблюдение за скоростью огня вовсе не обращали внимания».{594} Хотя уже со времен фридриховских войн XVIII в. пехоте очень часто не хватало носимых патронов. И в указанные времена Фридриха II (Мольвиц),[67] и в ходе наполеоновских войн крик «патроны!» не был явлением сверх- ординарным.

Неорганизованность — вот еще одна из причин поражения. Снабжение боеприпасами в эпоху дульнозарядного оружия — тема отдельная. Нужно сказать, что пополнение боезапаса было делом не таким простым, как в позднее время, когда ставшие унитарными патроны паковались в переносимые за каждым подразделением ящики. Пока приходилось возить за войсками для приготовления зарядов бочки с порохом, слитки свинца, бумагу, крахмал, смазочное сало, пульные формы, специальные котлы, собирать команды для их приготовления, специально делать запасы дров.{595} В результате чаще всего солдат мог во время боя рассчитывать только на то, что имел в патронной сумке. Подразделению, расстрелявшему боезапас, ничего не оставалось, как покидать поле сражения.

Взятие моста — прекрасный пример того, как противоречивая, а часто ложная информация делала свое дело, ломая организацию сражения, намеченную Менши- ковым. В то время когда князь двигался к центру позиции, «…его настиг саперный офицер Дьяченко с донесением, что подпиленный им мост через Альму рухнул под переправлявшимися англичанами; многих перебило и передавило; озадаченные неприятели по обломкам моста упрямо лезут, не замечая брода, и так много теряют от нашего артиллерийского огня, что река в том месте загружена трупами».{596}

Думаю, что, докладывая главнокомандующему откровенную ложь, саперный офицер Дьяченко рассчитывал если не на Георгия, то как минимум на орден Св. Владимира…

За «зелеными куртками» на мост бросились «лесники Шервуда» — 95-й полк, который, в очередной раз «потерявшись», на этот раз оказался прямо перед мостом. Услышав крики «Мост взят!!!», большая часть дербиширцев оставила свои укрытия и бросилась к переправе. Роты одна за другой перебежали по мосту и рассыпались на противоположном берегу. Все произошло быстро. Минута — и тяжелые кованые ботинки английских солдат стучат по деревянному настилу, покрытому щепками от попаданий картечных пуль. Еще несколько минут — и батальон дербиширцев и несколько рот королевских фузилеров разворачиваются на южном берегу. Мост исправен, на нем нет никаких следов пожара.

Что важно — не тронуты деревянные опоры. Не более чем через час они с успехом выдерживают вес двух орудий вместе с полными зарядными ящиками, которые капитан королевской артиллерии Тернер на свой страх и риск перевез на южный берег Альмы, затем еще одной батареи, но уже полного состава.

Запомним этого капитана и его пушки. Совсем скоро им предстоит сказать решающее слово и почти определить судьбу сражения на правом фланге. Похоже, что Тернер не действовал по чьему-то приказу, а выполнял роль «свободного форварда», с которой, как показало развитие событий, справился успешно.

Перейдя мост, 95-й полк потерял последние остатки целостности подразделения и разделился на две части, из которых большая примкнула к Легкой дивизии, а меньшая все еще пыталась в дыму прижиматься к своей бригаде.{597}

Так получилось, что 95-й Дербиширский и 7-й Королевский фузилерный укрылись за каменными стенами и оставались там, пока гренадерская рота дербиширцев не форсировала Альму, потеряв при этом всех офицеров и много солдат убитыми и ранеными, некоторые из которых утонули. Сержанту Сакстону из 95-го в момент выхода из реки картечь с такой силой сорвала со спины снаряжение, завернутое в одеяло, что его самого отбросило почти к противоположному берегу.

В полку были убиты или ранены все офицеры и сержанты, составлявшие знаменные группы, и, в конце концов, королевское знамя пришлось нести рядовому Кенна- ну, до этого времени известному в полку своей любовью к времяпрепровождению в гарнизонных тюрьмах и отрицанию всякой дисциплины.{598} Больше желающих нести королевский символ, притягивающий к себе, казалось, все пули и осколки, и без того в избытке свистевшие над головами, не нашлось.

Пока знамя не попало в руки этого злостного нарушителя и не сделало его героем (что, однако, не помешало уволить его из армии в 1857 г. за превратившиеся в рецидив проступки), оно побывало в руках двадцати одного (!) человека, одного за другим или пополнявших полковой мартиролог, или становившихся пациентами полкового хирурга (кстати, тоже раненого в бою).

Английские пехотинцы в перестрелке. 

Как известно, британские полки имели два знамени: полковое и королевское. Если второе оказалось в руках рядового солдата, то первое продолжал нести штатный младший офицер — лейтенант Морган. Однако и тут не обошлось без нюансов. Офицер, как это от него и требовалось, двигался вперед, немного оторвавшись от строя. Заметив русского стрелка, перезаряжавшего ружье буквально в нескольких десятках метров от него, Морган застрелил его из ружья одного из солдат, шедших рядом с ним, для чего буквально на минуту передал ему знамя. Этот, казалось бы, совершенно незначительный эпизод послужил поводом для последующего разбирательства с майором Хьюмом, долго распекавшим после сражения молодого офицера, объясняя последнему, что долг офицера под знаменем ни на минуту не выпускать его из рук, а стрелять в противника — обязанность солдат.{599}

Успех 95-го полка закрепили фузилеры нескольких рот 7-го, выдвинувшиеся к уже захваченному стрелками и дербиширцами мосту. Солдаты Королевского фузилерно-го полка, верные корпоративному духу, весьма развитому у британцев, не упустили возможность подшутить над коллегами: «…Убирайтесь, молодняк 95-го, старые тузы 7-го идут вперед!».


ПОВОРОТ «ЗЕЛЕНЫХ ГОВАРДА»

Случай с 95-м полком — не исключение, а, скорее, типичная деталь Альминского сражения. Ни один из полков первой линии не прошел свой путь так, как это предписывала диспозиция.

На противоположном фланге бригады Кодрингтона происходила почти такая же история, героем которой оказался 19-й Нортйоркширский полк, более известный под именем «Зеленые Говарда» из бригады Буллера.

Вообще то, что произошло с 19-м Нортйоркширским пехотным полком, которым в сражении на Альме командовал подполковник Р. Сандерс, до такой степени непонятно, что даже современный исследователь истории «Зеленых Говарда» Кевин Моррис не дает однозначного ответа.

Участники боя свидетельствуют абсолютно разное — от случайности до невыполнения командиром полка приказа командира бригады, но итог у всех один — как это ни парадоксально, именно 19-й полк выполнял задачу остальной бригады.

Фронт сжался: почти пять полков занимали место одной бригады. Солдаты инстинктивно старались прижаться друг к другу, давая возможность русской картечи находить новые и новые жертвы. Британская военная литература иногда пафосно говорит о том, что 19-й полк оторвался от своей бригады и примкнул к гораздо более трудному направлению, по которому, оставляя за собой кровавый след из изуродованных тел, ползли 33-й и 23-й полки. Чаще, правда, та же британская военная история скромно признает, что совершенно непонятно, что все-таки случилось с этим полком, умудрившимся с относительно безопасного направления попасть в самую гущу мясорубки.

На самом деле все гораздо проще — перед боем, ставя задачи командирам бригад генералам Кодрингтону и Буллеру, генерал-лейтенант Браун сделал это в лучших традициях английской армии, согласно которым подчиненный должен тупо выполнять приказ и никогда не думать о его смысле. Он указал на реку и обозначил, что после ее перехода батальоны обеих бригад должны двигаться прямо, не предпринимая никаких отклонений.{600}

Вначале Сандерс вел полк по одному ему известному направлению. Вскоре, обнаружив, что слева у него нет никого из соседей, полк принял вправо и присоединился к батальонам Кодрингтона, не получая при этом никаких приказов и распоряжений от собственного бригадного командира генерала Буллера. Последний потерял контроль и над действиями «Зеленых» (он, кажется, и не помнил все время сражения, что этот полк принадлежит его бригаде) в частности и, кажется, над всей бригадой вообще.

В истории Стрелковой бригады утверждается, что, когда майор Норкотт направил свои роты во фланг русской батареи, 19-й полк просто увязался за ними,{601} посчитав, что стрелки знают, что делают, и от них отрываться нельзя.

Даже русские не оставили это незамеченным. Ф.И. Приходкин считает, что 19-й полк просто «…подался слишком вправо».{602}

Солдаты «Зеленых» попытались затеять перестрелку с русскими стрелками, которые досаждали им, тем более, что часто выстрелы, направленные в цепь Стрелковой бригады, как писал сержант Ашервуд, находили свои цели среди залегшей пехоты, хотя «…мы оставались только зрителями».

В ответ нортйоркширцы только и могли, что выкрикивать проклятия, притом неизвестно, к кому они в большей степени относятся: к русским или английским стрелкам.

На эту незначительную деталь следует обратить внимание. В первой фазе сражения, когда на поле боя среди британцев царила полная неразбериха, ни о каком преимуществе нарезных «Энфилдов» говорить не имеет смысла. Любой огонь имеет силу тогда, когда он организован. Но в 19-м полку никто его организовывать не пытался. Нортйоркширцы думали лишь о том, как и где укрыться от ответного русского огня.

Лорд Раглан поздно заметил смещение бригады, но исправить положение уже не мог. Легкая дивизия генерала Брауна начала движение к славе, но путь этот был густо усеян не лаврами, а трупами. В воздухе повис призрак еще не учрежденного Креста Виктории.


ЛЕГКАЯ ДИВИЗИЯ ФОРСИРУЕТ АЛЬМУ

Примерно в 300 метрах от речного берега солдат Кодрингтона поприветствовала картечь, вынудившая многих, оставив сформированное к тому времени криками офицеров, кулаками и пинками сержантов, подобие строя, вновь броситься искать спасательные укрытия.

Понимая, что дальнейшее движение приведет к напрасным жертвам, число которых и так увеличивалось, Браун приказал Кодрингтону остановить бригаду и прижаться к земле. Тимоти Гоуинг: «Забирая иногда то вправо, то влево, мы вошли в долину, что лежала внизу, развернулись в линию и получили приказ залечь, пережидая ураган бомб и ядер, что посылал в нас противник».

Продвижение остановилось. Солдаты потихоньку рассредоточивались за укрытиями, надеясь переждать ураганный огонь русской артиллерии. В тыл продолжали группами и поодиночке тянуться раненые. Одного из них встретил Уильям Рассел, затаив дыхание и с восторгом наблюдавший за происходившим из вполне безопасного места.

«Наши солдаты, добравшись на противоположный берег реки, чьи воды быстро мутнели, на некоторое время приостановились, чтобы построиться. Град свинца и чугуна рассекал воздух, когда пехота и орудия обстреливали склон, на котором наши солдаты должны пойти в наступление. Затем эта славная пехота одним могучим рывком бросилась на врага. Я смотрел с волнением, которое невозможно передать, как Легкая дивизия ударяла, вскакивала и пенилась, словно волна на гребне, и в шторме огня, блестящей стали и вьющегося дыма бросилась на смертоносный эполемент, из которого непрестанно исходили грохот и вспышки. И вот, шатаясь, возвращались с битвы раненые — их глаза горят яростью, их лица почернели от дыма, свирепые от боли. Солдат из 30-го был первым. Он шел хромая, опираясь на свою винтовку. Его ступня свисала у самой лодыжки. «Покорнейше благодарю, сэр», — сказал он, когда я дал ему немного коньяка, последнюю оставшуюся каплю. «Слава Богу! Во всяком случае, я покалечил и ранил нескольких русских до того, как они наказали меня».

К этому времени англичане и в других полках сумели навести подобие порядка, и дивизия Эванса начала вторую атаку. Вновь попытались включить в сражение артиллерию, количество которой никак не хотело переходить в качество.

А тут еще «подпиравший» Эванса Ингленд начал откровенно «чудить». Если Раглан пока предпочитал вообще не командовать, то Ингленд начал командовать всеми подряд.

«В распоряжении Эванса и Ингленда было 30 орудий. Однако некоторые расчеты не смогли переправить пушки через реку, По меньшей мере два орудия увязли в реке при переправе. Остальные, получив множество самых противоречивых указаний, предпочитали выжидать, ничего не предпринимая. Адъютант 3-й дивизии по артиллерии капитан Биддульф, умнейший офицер, был вне себя от злости на эту «истеричную старуху» генерала Ричарда Ингленда, отдававшего такие нелепые неконкретные приказы».{603}

Скажем сразу, Ингленд так и не ввел свою дивизию в сражение, предоставив Эвансу участь самому выпутываться из трудностей.

И так бы слонялись батальоны Ингленда вдоль Альмы и вокруг горящего Бурлюка, если бы не сыграл свою роль воинственный характер командира бригады генерала Пеннефатера. Прирожденный лидер, философией которого было «увидишь голову — стреляй»{604}, он вновь и вновь толкал и свои и чужие батальоны вперед. Все, что попадалось ему под руку, он строил, организовывал и гнал к Альме.

Вскоре его солдаты уже кто по шею, кто пояс в воде переходили реку.

БОЙ ЗА ТЕЛЕГРАФНУЮ ВЫСОТУ

«Ничего не сделано до тех пор, хотя что-нибудь еще осталось сделать»

Фридрих II Великий, король Пруссии.

ТЕЛЕГРАФ: НОВАЯ ПОЗИЦИЯ МИНЦЕВ И МОСКОВЦЕВ

Покинув старые позиции, минцы и московцы не собирались покидать поле сражения, «оспаривая у французов каждый шаг»,{605} образовав вскоре новую оборонительную линию в районе здания телеграфа.

И это самое стойкое сопротивление русского левого фланга и центра не давало возможности двум французским дивизиям выполнить свою задачу. А тут еще необходимость поддержать застрявших британцев. Сент-Арно, приказал 3-й дивизии помочь им, для чего вызвал из резерва конно-артиллерийскую батарею.

Одновременно последовал приказ Канроберу и Боске продолжать давление на Минский и Московский полки. В бой была введена вся 4-я дивизия Форе, подходившие бригады которой получили задачу поддержать Канробера и усилить Боске. Им же придавалось все из еще остававшейся в резерве артиллерии. Даже две роты саперов и те ушли к 1-й дивизии. По замыслу маршала Сент-Арно, бригада Лурмеля (с одной батареей) направлялась к Боске, а Ореля (тоже с батареей) — к Канроберу для того, чтобы создать единый фронт наступления французской армии.{606}

Ситуация была более чем тяжелой: еще не прорвали центр, а французы уже без резервов.

Постепенно подходили новые батальоны, которым тут же ставилась несложная задача: все вперед!

Вскоре к Боске подошло подкрепление — Лурмель. Кроме того, Канробер вернул ему одолженную ранее батарею. Усилив давление на русских, Боске вновь потеснил их и, наконец, пристыковал свой левый фланг к правому Канробера. Турецкий контингент хотя и подошел ко 2-й дивизии, но ограничивался перестрелкой с русскими, находясь в резерве.{607}

Когда 39-й линейный полк подошел к бригаде Моне,[68] Канробер лично указал ему место в боевом порядке. Командир 1-й дивизии не слезал с лошади и не выходил из первой линии. Его адъютанты несколько раз настоятельно просили его быть осторожнее, но на все их попытки намекнуть на личную безопасность Канробер отвечал, что «пуля, предназначенная для него, еще не родилась».{608}

Он был прав — пуля действительно не родилась. Но едва генерал подъехал ближе к линии атаки, чтобы своими глазами оценить происходившее, как был контужен осколком гранаты в плечо.{609} Благо, на излете и рана не оказалась тяжелой. Перевязав рану, генерал, хотя и страдал от боли, остался в строю.

Только вступившие в дело все батареи 3-й и 4-й дивизий повлияли на соотношение сил. При их поддержке дивизия Наполеона перешла Альму у Бурлюка под сильным огнем русской артиллерии.

Описывая этот момент сражения после перехода Альмы 3-й дивизией, капитан прусской артиллерии Вейгельт писал: «…Когда последняя перешла через Альму, в одно время с пехотою следовали обе конные батареи резерва, которые, поднявшись на противоположный

берег, развернулись на его плоскости и открыли сильный огонь против русской пехоты, последствием чего было ее отступление. Конные батареи последовали рысью за отступавшей неприятельской пехотой и стали на ближайшие к ней позиции, но одна русская батарея начала обстреливать их анфиладою, и они были принуждены к перемене фронта…».

Но и этого оказалось мало, чтобы заставить минцев и московцев уйти с позиций. «…Несмотря на перекрестный ружейный и артиллерийский огонь двух французских дивизий, Московский полк не отступил, а подался только правым флангом назад, поставив этим передвижением линию своего фронта наискось к двум атаковавшим его дивизиям, и направил выстрелы против нового противника. Правофланговые орудия 4-й легкой батареи были тоже развернуты против Канробера».{610}

Улучив возможность, 4-й полк морской пехоты тут же двинулся вперед. Принц Наполеон после сражения не скупился на похвалы, говоря о действиях моряков, которые «заслужили самую высокую оценку своему мужеству».{611}

Он был не одинок. Генерал Моне отметил, что хотя эти войска и были составлены, в основном, из молодых солдат, своим мужеством они не уступали закаленным в боях зуавам, рядом с которыми сражались.{612}

Сержант 21-го полка линейной пехоты Филипп Франсис Женнарди. К концу Крымской кампании получил чин су- лейтенанта (sous lieutenant). 

Когда к ним присоединился батальон пеших егерей, командир батальона зуавов майор Адам смог подтянуться к левофланговым батальонам Канробера. Клер говорит, что Адам, прикрывая соседей под сильным картечным огнем, построил свои роты буквой Т, действуя одновременно на две стороны.

Это могло быть только в том случае, если русская линия не имела четко выраженного характера. Если же мы вспомним, что московские батальоны так и не смогли до конца сражения собраться, то можно предположить, что, отбиваясь фронтом от минцев, Адам одним фасом отстреливался еще и от какого-либо батальона московцев. Но их перемещения настолько запутаны, что сказать с уверенностью, какой это был батальон, трудно. Кажется, это их видел Бейтнер, когда его 4-й батальон отходил, минуя телеграф, к недостроенному маяку: «…один из наших батальонов намеревался отстаивать маячную высоту, а другой, какой-то без офицеров, как мне показалось, выпуская пули назад, приближался к нам».{613}

Как видите, совсем не похоже на бегство.

Вскоре французы сформировали правильную линию и, благодаря постоянно подходившим батальонам 4-й дивизии, непрерывно давили на русских, которые, в свою очередь, только наращивали сопротивление. На этой позиции зуавы, моряки и стрелки несут самые большие свои потери за этот трудный день.{614}

А один из линейных полков просто оказался на грани катастрофы.

Лейтенант 39-го полка линейной пехоты Жан Франсис Леонард.

ОДИН ИЗ ПЕРВЫХ С ОТЛИЧИЕМ, или ПОЧЕМУ 7-Й ЛИНЕЙНЫЙ НЕ ШТУРМОВАЛ ТЕЛЕГРАФ

Выйдя к берегу, 7-й линейный оказался в удобном для форсирования месте: хотя противоположный берег и был крутым, река вполне преодолевалась вброд. Рельеф местности образовывал как бы коридор, в который Лаварнад вошел обоими батальонами. Это и был тот самый Альматамакский овраг, который стал ловушкой, на выходе из которой французов ждали 4-й батальон Московского пехотного полка и батарея подполковника Кондратьева. Командир 7-го линейного торопил солдат. Герен намекает, что одним из стимулов его спешки было самолюбие. Рядом шла 2-я бригада[69], где в боевом порядке двигались конкуренты — 20-й и 27-й полки линейной пехоты.{615}

7-й линейный обратил на себя внимание современников своим энтузиазмом, с которым форсировал Альму — солдаты входили в воду и выходили на южный берег с криками «Да здравствует Император!».{616}

Когда 7-й линейный перешел через Альму 1-м батальоном и 2-мя ротами 2-го батальона, к нему подъехал генерал Канробер. Командир 1-й дивизии указал Лаваранду на видневшееся вдали (примерно в 700 м) здание и приказал, используя свою закрытость от огня русской артиллерии, выйти к нему и поддержать дивизию Боске, присоединившись к ее левому флангу.

1-й батальон майора Марме начал движение, и вскоре его роты оказались почти на вершине южного берега Альмы, став, таким образом, вторыми подразделениями французской пехоты, которые после бригад Буа и Отмара[70] вышли на плато. Таким образом, Боске, как и обещал, продержался два часа, а Канробер, как обещал командиру 2-й дивизии маршал Сент-Арно, присоединился к нему.

Что произошло на вершине Альминских высот, когда 7-й линейный попал под огонь русской пехоты и артиллерии, понеся тяжелые потери?

Не будем цитировать Богдановича, утверждавшего, что 7-й полк потерял убитым своего командира Тройю (Troyou).{617} Богданович достаточно вольно обращается с фамилиями, не только повысив Тройю в должности, но и назначив, например, полковника Бурбаки командиром 1-го полка зуавов, попутно перенеся в Крым больного Эспинаса.{618} Так же легко он обходится с подразделениями менее полка, расставляя и перемещая их по полю сражения в соответствии с одному ему понятной логикой — сказывается масштабность профессора Николаевской академии Генерального штаба.

Но если в деталях он иногда ошибается, в главном прав: «По занятии садов в селениях на правой стороне Альмы, союзники двинулись против нашей позиции к берегу. Дивизия Канробера в составе 10-ти батальонов, имея впереди первый полк зуавов полковника Бурбаки и два стрелковых батальона, и дивизия принца Наполеона, также в составе 10-ти батальонов, овладев садами Альматамака, перешли вброд через Альму и взошли на высоты. Здесь они были встречены жесточайшей пальбою наших стрелков, поддержанных московцами».{619}

На самом деле все было просто. Войдя на южном берегу в широкое дефиле Альматамакского оврага, 7-й линейный двинулся сначала по его дну. Но затем вышел на западный склон. Полковая история свидетельствует, что, как только первые роты 1-го батальона оказались на плато, по ним открыли огонь несколько русских батальонов и две артиллерийские батареи.[71]

Майор (Chef de bataillon) 47-го полка линейной пехоты Теодор Толле.
Су-лейтенант (sous lieutenant) 50-го полка линейной пехоты Александр Густав Жанин.

«Но вот произошла небольшая остановка на уступах холмов! Русские, храбрые, как и их противники, не уступали своих позиций и, не отступая, предоставляли их взять, схватившись штыки в штыки».{620}

Об этом же говорит и майор Монтодон: «Как только мы достигли вершины, мы были встречены градом пуль, бомбами, выпущенными с малого расстояния; многие из наших поражены…».{621}

Вскоре ситуация стала и вовсе критической: на 1-ю дивизию надвигались все 8 батальонов Минского и Московского полков. К тому же у Канробера не было артиллерии. Спасли положение две вещи: артиллеристы принца Наполеона и Форе, а также появившиеся на плато почти в тылу русских пехотинцы батальоны бригады Моне. Больше всех помогла 6-я батарея капитана Ланей, сменившая артиллеристов Робино-Марки, расстрелявших к этому времени весь имевшийся в передке запас картечи, гранат и ядер. Некоторое время ей пришлось едва ли не единственной отстреливаться от трех русских батарей.{622}

Перешедшая Альму в 200 м. от Бурлюка 6-я батарея 13-го полка[72] капитана Клода успела израсходовать лишь 37 зарядов. С фронта в нее «влепили» 4 гранаты артиллеристы Донской № 4 батареи, а с фланга анфиладным огнем еще 3 добавила конная №12 батарея. В результате 2 орудия французов вывдены из строя, командир батареи ранен, 5 нижних чиенов убиты, 3 смертельно ранены, количество контуженных и раненых легко — неизвестно.{623} На этом для батареи участие в Альминском сражении закончилось.

Отбивать Моне было некому. Тарутинские егеря покинули поле сражения, по образному выражению Бейтнера, «даже не закоптившие ружей», то есть не сделав ни единого выстрела по неприятелю. Не будем давать им моральную оценку, признаем, что последствия этого стали для русской армии роковыми. Адъютант командира французского 95-го полка лейтенант Эрбе считал, что уход тарутинцев — не более чем маневр русского главнокомандующего, ошибка, в результате чего «вследствие ослабления центра неприятеля последовало наше стремительное нападение на него с фронта».{624}

Атака, предпринятая Канробером, очень высоко оценивалась современниками. Некоторые считают, что именно бросок всех сил, имевшихся в его распоряжении в тот момент, когда русские на своем левом фланге пребывали в суматохе (после отступления тарутинцев), решил исход сражения.{625}

Но хотя Тарутинский полк ушел, на его месте оказалась русская батарея, на которую и «нарвался» 7-й линейный. Таким образом, удобный брод через Альму и широкий подъем на высоты оказались для солдат де Лаваранда ловушкой. Русские хладнокровно ожидали врага и, как только зуавы и линейные пехотинцы оказались перед ними, открыли огонь из всего, что могло стрелять.{626} Выстрелы орудий № 4 батареи картечью буквально выкосили первые ряды 7-го линейного. Злую шутку сыграла и манера основным силам держать минимальную дистанцию со стрелковой цепью. В 300-х метрах от здания маяка дивизия Канробера начала жестоко страдать от огня русской артиллерии. Судя по всему, 7-й линейный оказался самой удобной целью, принявшей на себя всю мощь артиллерийского огня. Герен, ставший участником происходившего, отмечает, что наиболее пострадали офицеры батальонного звена и рот, находившихся в первых линиях боевого порядка.{627} Командир 2-го батальона получил пулю в сердце, командир 1-го батальона был ранен. Под командиром полка убита лошадь, сам он легко контужен после падения на землю. У полкового знамени тяжело ранен су-лейтенант Феврие, сменивший его су-лейтенант Виго ранен смертельно, та же участь постигла следующего знаменосца — старшего сержанта Мюэ. Две роты 2-го батальона и 1-й батальон вели интенсивный огонь, но и сами жестоко страдали от ответного огня русских. Французы были в восхищении от русских офицеров, прекрасно удерживавших строй и порядок в своих подразделениях под ураганом пуль. Обе линии противников, очевидно, не менее четверти часа осыпали друг друга пулями, демонстрируя стойкость и нежелание отступать.

Благодаря тому, что на 7-м линейном сосредоточили огонь как минимум две артиллерийские батареи (Кондратьева и Ягодина), 2-й зуавский сумел почти вплотную подойти к русским батальонам и ружейным огнем сбил русские батареи с позиций. Понеся потери, артиллеристы вынуждены были отступать. Но свое дело они сделали. 7-й линейный как полк выбыл из сражения. Это произошло в 250 метрах от здания маяка{628}, что и объясняет отсутствие данных о полке как участнике схватки за телеграфную станцию, до которой полк не дошел.

О том, насколько жестким и упорным было сопротивление русских на участке 7-го линейного, говорит и то, что случилось потом с другими. К зданию телеграфной станции, вокруг которого разгорелся самый упорный бой Альминского сражения, вышли одновременно 1-й и 2-й полки зуавов, 39-й полк линейной пехоты, 1-й и 9-й батальоны пеших егерей{629} и отдельные группы 7-го полка линейной пехоты. 39-й линейный вообще попал в эту ситуацию случайно. Его командир, полковник Боре, получил приказ выдвигаться из резерва и двигаться на помощь встретившим упорное сопротивление у телеграфа батальонам Бурбаки. По сути дела, Боре ввел свой полк на место 7-го. В результате один офицер был убит, двое ранены, 84 солдата и сержанта убиты, 37 ранены.{630}

7-й линейный потерял в бою за высоту убитыми 63 и ранеными 183 солдата и сержанта, 2 и 10 офицеров соответственно, став наиболее пострадавшим полком французской армии. Чтобы читателю было легче понять эти цифры, можно представить, что каждый пятый из его личного состава после боя лежал в луже крови от Альмы до телеграфной башни. Только в знаменной группе полка были убиты или ранены су-лейтенанты Виго, Феврие и сержант Мюлле. К уже убитому на подступах к высоте командиру 2-го батальона добавился раненый командир 1-го — подполковник Мерме. Под полковником де Лаварандом была убита лошадь. Маршал Сент-Арно лично поблагодарил полк.

Когда парижская газета «Le Moniteur» первой опубликовала (15 и 23 октября 1854 г.) поименные списки погибших на Альме (а они состояли в основном из чинов 7-го линейного полка), они вызвали негативную реакцию в обществе, успевшем позабыть со времен наполеоновских войн, что армия Франции может в один день потерять столько людей. В результате в дальнейшем на все время кампании прессе было рекомендовано воздержаться от подобных инициатив.{631}

Император, получив рапорт маршала Сент-Арно о победе на реке Альме, не смог не обратить внимания на странное распределение потерь среди подразделений. Когда ему была в деталях доложена суть произошедшего, то, естественно, будучи человеком военным, Наполеон III не мог не оценить действительного проявления мужества одним отдельно взятым полком (с другой стороны, началась шумиха в обществе после первых публикаций в газетах). Ведь действительно, если бы, оказавшись под сильнейшим обстрелом русской пехоты и артиллерии, солдаты 7-го линейного бросились в бегство или хотя бы начали подаваться назад, то неизвестно, как мог завершиться весь бой на реке Альме. На что Канробер был оптимистом, но и он считал, что стрелка весов военного счастья во время боя у телеграфной станции могла качнуться в любую сторону. То, что полк не дошел до телеграфа, было неважно. Решение французского самодержца было обоснованным: указом от 8 ноября 1854 г. 7-й полк линейной пехоты одним из первых в армии получал отличие «ALMA» на свое знамя.[73] При этом Наполеон пожелал, чтобы текст был нашит именно на то знамя, с которым 7-й линейный шел в атаку на р. Альме.{632} Очевидно, что первым стал 39-й полк, получивший отличие «ALMA» уже 17 октября 1854 г.{633}


БОЙ ЗА ТЕЛЕГРАФНУЮ СТАНЦИЮ

Оставался последний аргумент — картечь или штыки — для окончательного выяснения вопроса о том, кому все-таки принадлежит Телеграфная высота, возле которой уже собрались силы бригады Ореля, зуавы 1-й дивизии, зуавы 3-й дивизии и даже 39-й линейный из 4-й дивизии. С ним подошел и 5-й батальон пеших егерей подполковника Сент-Обера. Подтянулась батарея Ла Бусиньера из дивизии Форе (последний резерв французской артиллерии), застрявшая при переходе Альмы и долгое время не сумевшая выбраться из реки.

Неподалеку находились 9-й батальон пеших егерей и Маршевый батальон Иностранного легиона. Судя по всему, в бою за телеграф они непосредственного участия не принимали, но своим постоянным и упорным движением по флангам оказывали давление на русских.

Русские не имели никакого настроения отдавать французам высоту. Более того, они решили, что французы не имеют права даже подойти к ней, и сметали смельчаков, которые пытались приблизиться к башне. Озверение достигло предела. Казалось, еще немного — и никто не будет давать пощады никому. Естественно, что никакой сдачи в плен не предполагалось. Все понимали, что, попросив пощады в такой «мясорубке», можно было с легкостью нарваться на штык в грудь. Минцы спасали честь русской пехоты.

В самой недостроенной башне и возле нее некоторое время держалась группа пехотинцев, отбившая желание у нескольких ищущих славы смельчаков водрузить французское знамя, обеспечив нескольким наиболее настойчивым из них героическую и красивую смерть. Не желавшие оставлять свою позицию русские после упорной схватки были убиты зуавами.

Я имею уверенность утверждать, что разгорелся бой, по накалу ничуть не меньший, а, может быть, и гораздо более ожесточенный, чем тот, который произошел во время атаки Владимирского пехотного полка.

Свидетельствует очевидец: «Зуавы полны были боевого жара. Маршал, видя первое устремление войск, воскликнул: «Не мешайте им, это битва солдат!». Полковник дает направление к восьмиугольной башне, предназначенной для телеграфа и расположенной в кульминационной точке неприятельской линии.

«За мной, мои зуавы!» — кричит он своим старым шакалам, пуская коня в галоп. — «К башне!» — и все бегут за ним.

Тот же маневр совершает 1-й полк. Два полка подходят к подножию башни, которую захватывают, несмотря на сопротивление двух стрелковых рот, вооруженных большими карабинами. Командующий артиллерией 1-й дивизии полковник Бьено, страдающий от холеры, от которой после сражения и умер, на галопе подвел еще две батареи, с ходу огнем в упор начавшие расстреливать русскую пехоту, принуждая ее шаг за шагом уступать поле сражения.

Позади на позиции расположились резервы неприятеля, выстроенные эшелонами справа и слева так, чтобы держать под перекрестным огнем территорию перед башней.

2-й полк зуавов и батальоны первой линии под командой Канробера и полковника Бурбаки вступают в бой тем более ожесточенный, что все, и офицеры, и солдаты, понимают: здесь ключ позиции, центр битвы.

Полковник Клер, который первым подошел к подножию башни, схватив знамя своего полка, увенчанное орлом, водружает его на башне с криком: «Да здравствует Император!»….

Сражение возле башни губительно, но продолжается недолго».{634}

Французские исследователи пишут, что к башне прорывались с трех сторон. При этом все стремились быть первыми, хотя подобный порыв стоил жизни некоторым особенно храбрым. 1-й батальон пеших егерей потерял в этой атаке 23 солдата и сержанта убитыми, 7 офицеров и 65 солдат и сержантов ранеными. 9-й батальон — 7 (в том числе 1 офицер — лейтенант Годой) и 38 человек убитыми и ранеными соответственно.{635} В один голос все утверждают, что русские вели ураганный огонь. Пули оставляли отчаянным мало шансов. Первыми прорвались шассеры 1-го и 9-го батальонов. 1-й батальон умудрился установить на здании свой фаньон.{636} Почти одновременно лейтенант Пуадевен из 39-го линейного полка установил там же фаньон своего подразделения, и буквально через минуту зуавы 1-го полка с другой стороны башни установили свое знамя, о чем мы говорили выше.

Этот эпизод сражения интересен тем, что не только демонстрирует стойкость, с которой сражались русские солдаты, но и опровергает оду лорду Раглану, сочиненную Кинглейком. История 7-го полка линейной пехоты говорит, что когда французские солдаты выбили противника после ожесточенного боя с высоты и вышли на ее гребень, то многочисленные тела московцев и минцев, разбросанные вокруг, и длинные кровавые следы, оставленные отходившими, наглядно демонстрировали, что русские пехотинцы умеют сражаться и умеют умирать.{637}

Английский автор, отрицая по вполне понятным мотивам факт достойного сопротивления русской пехоты на левом фланге у телеграфа, писал: «…если бы французский рассказ был верен, то сопротивление, какое могло быть оказано у телеграфа пехотой Кирьякова, было бы таким героическим подвигом, что невозможно было отрицать его или скрывать, забывать. А каждый истинно русский должен был гордиться и похваляться им…». Опровергая французских авторов, Кинглейк опирается на весьма сомнительные источники, например, свидетельство некоего капитана Аничкова: «Аничков был офицер генерального штаба; его рассказ основан на описаниях, заимствованных из разных русских источников, и он ни слова не говорит о каком-нибудь бое у телеграфа», а также офицера Тарутинского полка майора (на Альме — капитана) Ходасевича, который «…ни слова не говорит о каком-нибудь бое у телеграфа французской пехоты с русскою». Но что мог сказать офицер, который в то время, когда Минский и Московский полки отстаивали брошенную его полком позицию, успешно ретировался к Севастополю? Приходкин камня на камне не оставляет от слов Ходасевича.

«В это время тарутинцы с резервными батальонами были уже в полном отступлении к Севастопольской дороге, и упоминаемый английским писателем штаб-офицер Тарутинского полка не мог знать, что происходило у Телеграфной высоты по отступлении его полка».{638}

Французы сконцентрировали всю свою артиллерию, сделав положение русских безнадежным. В результате, по мнению Тотлебена, когда борьба с англичанами на правом фланге еще только достигла апогея, на левом фланге все уже было кончено… На французских кораблях военные моряки, увидев трехцветный флаг над башней, поняли, что сражение завершено.{639} Сами французы говорят, что их артиллерия раздавила русских.{640}

Вскоре в здании станции и вокруг нее остались только трупы защищавших подступы русских солдат. Французы торжествовали и попытались, как им казалось, увековечить победу, выцарапав штыками надпись: «Bataille de l’Alma, 20me, 7bre, 1854».[74]

БОРОДИНСКИЙ ПОЛК: СТОЯТЬ НАСМЕРТЬ!

«И англичанин, а француз
На нас атакою ходили.
И не большой был нам конфуз,
Что мы под Альмой отступали»
А. Скрин. «68-й Лейб-пехотный Императора Александра III полк»{641}

Мы много говорили о том, как Минский и Московский пехотные полки стойко удерживали свои позиции, о том, как русская артиллерия и стрелки остановили вал британской пехоты перед Альмой. Но до сих пор мы лишь едва упоминали бородинских егерей, отразивших первую атаку британцев на мост. Настало время и о них поговорить. И, скажу вам, читатели, это очень интересно…

К моменту захвата англичанами моста французы так и не смогли занять Телеграфную высоту. Даже когда дивизия принца Наполеона, перейдя Альму, сильно страдала от огня русской артиллерии, находившейся на позиции справа и слева от севастопольской дороги, они «…не в состоянии были двигаться из-за продольного огня вражеской артиллерии».{642}

Бородинский полк страдал от ответного огня значительно меньше, чем Московский и Минский. Исследователи сражения почему-то дружно игнорируют действия этого полка. Тотлебен упоминает о нем лишь тогда, когда тот начал подаваться назад. Причем он считает это отступлением, хотя полк еще какое-то время держался на позиции. К сожалению, это вопиющая историческая несправедливость. У Богдановича на это своя точка зрения рения — на мой взгляд, более соответствующая действительности.

«В центре Бородинский Его Высочества Наследника (ныне Его Величества) полк, стоявший в колоннах к атаке, на горных склонах, обращенных к стороне неприятеля, с самого начала боя терпел большой урон от огня неприятельских штуцерных, не имея возможности наносить им вред из своих гладкоствольных ружей; а стоявшие впереди легкие № 1-го и 2-го батареи 16-й артиллерийской бригады, поражаемые на таком расстоянии, на каком они еще не могли действовать картечью, потеряв большую часть прислуги и лошадей, принуждены были удалиться».{643}

Конечно, если по «доброй» русской традиции оценивать доблесть литрами пролитой крови, тут бородинцы явно уступят другим. Именно по этому так любимому в русской армии мерилу ратных заслуг им не удалось попасть в число истинных героев проигранной Альмы. Относительно малые потери, понесенные Бородинским полком, не являются свидетельством отсутствия у него стойкости.

Бой бородинских егерей — одна из трех не связанных друг с другом схваток, которые вела русская армия на Альме. Если бы эти схватки координировались, возможно, исход дня не стал бы столь неблагоприятным.

Егеря, находясь почти перед горящим Бурлюком, скрытые от противника дымом, сведшего к минимуму преимущество неприятеля в стрелковом оружии, расстреливали всех, кто появлялся перед их фронтом, неся при этом значительно меньшие потери.

Но и сами бородинцы оказались под перекрестным огнем. Хотя им и удалось не пропустить англичан через мост, последние, засев на северном берегу, стали им сильно досаждать.{644}

Бородинский полк оказался в гуще событий в переломный момент сражения. Ни в одном из пунктов атаки французы не имели решающего успеха. Их артиллерия или только втаскивалась на спинах солдат на Альминские высоты или вела малоэффективный огонь по высотам с северного берега Альмы. Давно покинутый

русскими горящий Бурлюк преградил дорогу дивизии Наполеона, перемешав боевые порядки. Батальоны смешались, а сам Наполеон уже был не в силах навести порядок, полагаясь лишь на опыт и умение своих командиров.{645}

И французские, и британские участники сражения, равно как и его исследователи, в один голос утверждают, что если бы в этот момент в бой был введен в центре русский резерв (Волынский полк) и артиллерия в сочетании с комбинированным фланговым действием гусарской бригады, то итог сражения был бы (или мог стать) иным. Конечно, атака кавалерии на наступающую пехоту, вооруженную нарезным оружием, в тот момент была бессмысленной. Золотой век лихих кавалерийских таранов канул в Лету, но в соответствии с тактикой того времени обороняющийся мог «…пользоваться своей кавалерией и для демонстративных действий…».{646}

На войне все делается по команде. Даже умирают по ней. Мы часто говорим, что нужно было действовать так или иначе. Все правильно. Самый дремучий краевед прав на все сто, нещадно критикуя Меншикова за отстранения от управления боем. Посмотрите, сколько мы уже говорим о сражении, а Меншикова как оставили где-то на левом фланге, так и не вспоминаем о нем. Кстати, так оно и было. Князь упорно оставался в роли зрителя, а не режиссера этого чудовищного спектакля, в котором остальные генералы были просто статистами.

Сержант 1-го полка зуавов Феликс Александр Руссе. В 1855 г. получил первый офицерский чин су-лейтенанта (sous lieutenant). В 1880 г. — бригадный генерал.

НАЧАЛО АТАКИ ЦЕНТРА РУССКОЙ ПОЗИЦИИ

Не дожидаясь подхода резервов, решительную атаку центра русской позиции со столь свойственным французской легкой пехоте задором без всякой поддержки артиллерии начал 1-й полк зуавов. Перемешавшиеся между собой батальоны, которые генерал Канробер хотя и не мог привести в порядок, но и был не в силах сдержать, карабкаясь по склонам под картечными пулями, огнем и штыками, выбивали остатки упорно сопротивлявшейся русской пехоты.

Инициаторами атаки были сами зуавы, которым, по образному выражению одного из офицеров, «…просто надоело шляться без дела». Генералам оставалось лишь принять это решение, тем более, что оно оказалось своевременным. Теперь требовалось лишь быстро усиливать атаку подходившими частями. Одним из первых попал под руку Канробера сохранявший порядок, мерным шагом двигавшийся в огонь Маршевый батальон, образованный из элитных рот 1-го и 2-го полков Иностранного легиона, первыми прибывшими в Крым.

«Генерал Канробер, бессильный поддерживать порядок, замечает батальон, продвигающийся вперед, словно на параде: он узнает его и, устремившись к нему галопом на своем коне, бросает им: «В добрый час, послужите примером для других отважных легионеров!».{647}

Придав ему две батареи из резерва, Канробер пробьет брешь в центре русской позиции, вынудив отступить Бородинский полк и сняться с позиций артиллерию центра.{648} В этой атаке солдаты Легиона потеряли 55 солдат и 5 офицеров убитыми и ранеными. Это были первые из 444 легионеров, сложивших головы в Крыму.

Действия легионеров позволили командиру бригады генералу Вино после Альминского сражения, когда Легион переходил под другое командование, сказать: «Я потерял самое красивое украшение моей короны».{649}

Порыв французской пехоты высоко оценили их противники — нижние чины русской армии. А.Ф. Погосский писал, как лежавший в Симферопольском военном госпитале раненый при Альме карабинер говорил о неприятелях:

«Знаем и мы тебя, француз, и — не приведи Бог соврать — крупно отдам честь тебе и за удаль непорушенную, и за переправу Бурлюкскую; сам видел, братец ты мой, в огонь, лезет! И попортил ты мне амуницию, а все же скажу: ты молодец».{650}

К этой атаке присоединились зуавы дивизии Наполеона, тоже не вынесшие медлительности и на свой страх и риск решившие не отставать от товарищей по оружию, в первую очередь конкурентов из 1-й и 2-й дивизий.

Опасаясь угрозы оказаться отрезанными от своих, полковник Верёвкин начал отводить полк. Бородинские егеря свою задачу выполнили. Может быть, и не отлично, но по крайней мере добросовестно. Если верить статистике, то из более 300 погибших британских пехотинцев не менее 80 были убиты в центре русской позиции огнем двух батарей и в схватке с Бородинским полком.

95-й пехотный Дербиширский полк потерял за самое короткое время около 50 человек убитыми. Командир полка подполковник Веббер-Смит был тяжело ранен.{651}

Не менее половины их легло под пулями бородинцев, стрелков и картечью двух-трех батарей центра. «Лесники Шервуда» так стойко держались под огнем русских пушек, что были отмечены в письме лорда Раглана военному министру Великобритании 23 сентября 1854 г.

Этот полк всю кампанию в Крыму поражал своим упорством, заслужив прозвище «гвозди».

Значительные потери понесли 55-й пехотный Уэстморлендский и 30-й пехотный Кембридширский полки.

Бородинский егерский полк не мог в одиночку выиграть сражение на Альме, как не могли это сделать Минский, Владимирский, Суздальский, Московский и Казанский. Жертвенность их была не более чем свойственной вообще русской пехоте самоотверженностью. Не стоит даже говорить об этом.

Капитан 1-го полка зуавов Леопольд Зее. В 1880 г. — дивизионный генерал 

По целому ряду причин первый бой был проигран русскими, допустившими при подготовке к сражению такие ошибки, которые не могли быть исправлены, в его ходе. К тому же полковнику Верёвкину можно предъявить массу претензий. Он не развернул полк в ротные колонны, не усилил стрелковую цепь и т.п. Но признаем: то, что он мог делать, как его учили до войны, он делал добросовестно. Имея в сто раз больше причин подобно генералу Волкову «рвануть» с поля сражения, он этого не сделал. Наоборот, основательно «попортил обедню» англичанам своей упорной защитой моста.

Давайте не будем от него требовать невозможного. Тем более, что жить ему осталось совсем чуть-чуть: через два месяца он будет убит под Севастополем.

Исследователи русского военного искусства конца XIX — нач. XX вв. справедливо считают, что весь ужас Альмы, Инкермана и Чёрной речки, подготовленный ослепленной плацпарадными тонкостями николаевской военной системы, искуплялся «…удивительным мужеством и стойкостью удивительных войск».{652} Во всех полевых сражениях Крымской войны русский солдат «…открыто и неумело подставлял грудь неприятельским пулям, а ближайшие начальники его оказывались не вполне искусными и опытными руководителями и распорядителями боя».{653}

Что же касается рассыпного строя, то командир Бородинского полка если и имел о нем понятие, то, как выше говорилось, весьма косвенное. В то же время очень странно, что по сегодняшний день многие исследователи так и не смогли понять сути происходившего на берегах этой маленькой крымской реки 20 сентября 1854 г. Одно дело, что при жизни «героев» сражения авторы не «решались изобличать действия живых современников», сберегая «…для потомков» эту трудную миссию.{654}

Ну и напоследок, перед тем, как начать отходить, минцы и московцы решили оставить о себе французам «добрую память». Попытка французов, воодушевленных поддержкой артиллерии атаковать Минский и Московский полки с Телеграфной высоты, была встречена интенсивным ружейным огнем. «…Французские солдаты любят ударять в штыки. Преклоняясь перед этой хваленой привычкой, заметим, однако, что …атаки, не подготовленные огнем, легко могут быть отбиты».{655}

Так и получилось. Воспользовавшись замешательством противника, остановившегося и расстроившего свой порядок, командир полка нанес удар своими двумя батальонами (1-м и 3-м) в самый благоприятный для этого момент. С ними атаковали французов и три батальона Московского полка. Не принявший рукопашной, противник был опрокинут, смешался и бросился назад, преследуемый минцами и московцами, вошедшими в азарт настолько, что остановить их офицерам полка удалось с большим трудом. В «Истории Московского полка» говорится, что эту атаку организовал и руководил ею лично генерал Кирьяков (опять не вяжется с образом «вконец растерявшегося» горе-генерала). «Две роты 2-го батальона Московского полка, 5-я мушкетерская штабс-капитана Елагина и 2-я гренадерская штабс-капитана Зоркина, атаковали вражеские орудия, другие роты атаковали пехоту. Две пушки были захвачены сразу. Между ними упал штабс-капитан Елагин, сраженный двумя пулями. Зоркин тоже был ранен двумя пулями, но менее тяжело. Град пуль, обрушившийся на нападавших, не остановил их. Французы не выдержали и подались вниз по склону.

Полковник Приходкин решил не преследовать противника, опасаясь неизбежной в таком случае потери строя при быстром движении, что в условиях численного превосходства неприятеля было чрезвычайно опасным для русских. Но и французы, не рискуя более добыть славу в штыковом бою, вновь предоставили право очистить поле сражения от упорных русских пехотинцев своей артиллерии. Сказалась выучка французских артиллеристов, благодаря которой «…задача пехоты стала сравнительно легкой».{656}

Вовремя подоспевшая бригада Ореля осыпала русские батальоны градом пуль, принудив их отходить. Батальон графа Зео был с трех сторон атакован зуавами. Командир остановил его, перестроил в каре и, отбив неприятеля, продолжил движение. Противника определить нетрудно — Бейтнер пишет о «башибузуках». Понятно, что никого, кроме зуавов, он так назвать не мог.{657}

В момент, когда командир Минского полка полковник Приходкин подошел к выводимому из стрелковой цепи солдатами раненому подпоручику (в другом источнике — прапорщику) Полонскому. В тот же миг последний разрывом гранаты был убит, а Приходкин тяжело ранен, но остался при 1-м батальоне. Не в силах стоять на ногах от потери крови, он приказал подать ему барабан и, сев на него, продолжал отдавать приказания.

Капрал 2-го полка алжирских стрелков Алел Боу Корсо. 

Минский полк, не получая никаких сведений о положении дел в других частях, сам того не ведая, остался одним из двух полков (вторым был Московский), не покинувших поля сражения. Герен свидетельствует, что «…левое крыло до самого момента общего отступления держалось вокруг телеграфа, куда… оно было Оттеснено генералом Боске; наконец, и это крыло отступило вслед за прочими войсками…».

Вернувшийся ординарец доложил, что не смог найти генерала Кирьякова, что вся армия отступает, а Минский полк остался один перед неприятелем. Только тогда Приходкин принял решение выводить полк. С приказом об отходе к командиру 2-го батальона был послан поручик Приходкин, отозваны застрельщики и штуцерные. После этого батальоны начали движение, «…сохраняя такой порядок, какой только был возможен…».{658}

Командир полка отходил последним, поддерживаемый солдатом. Вскоре он был тяжело контужен ядром в ногу и потерял способность самостоятельно двигаться. Находившийся при нем солдат, не имея возможности вынести его в одиночку, побежал за помощью к командиру своей роты (1-й мушкетерской) штабс-капитану Супруненко. С помощью нескольких солдат Приходкин был вынесен из-под огня и отправлен на перевязочный пункт.

Легионер 1-го полка Иностранного легиона Адольф Пэнс. Чин офицера получил за отличие в Крыму в 1855 г.

АТАКА ЛЕГКОЙ ДИВИЗИИ

«Пушки, расположенные в укреплениях, следует считать потерянными, как только сами укрепления не могут быть дольше удержаны. Единственное, что можно сделать, — это заставить заплатить за них самую дорогую цену».

Генрих Дюфур, швейцарский инженерный генерал.

ПЕРЕД АЛЬМОЙ

Вторая фаза сражения связана прежде всего с действиями Легкой дивизии. Им было тяжелее, ибо рассчитывать на свою артиллерию, в отличие от французской, было трудно. Со своих позиций 9-фунтовые английские пушки не могли обстреливать тяжелые русские орудия, безнаказанно истреблявшие английскую пехоту, по совершенно непонятным причинам остановившуюся в виноградниках. Англичане теряли строй, постоянно перестраивались — то ложились, то поднимались. «Наши пушки были слишком слабы, — писал своим родителям рядовой Хорн из Королевской конной артиллерии, — …поэтому укрепления пришлось брать ружьями и штыками».

Три английские батареи ничего не могли сделать, и пехота продолжала движение, будучи совершенно не прикрытой артиллерийским огнем. Вначале боя батарея Е вместе с батареями В и G своими пушками поддерживала продвижение бригады Ко- дрингтона в направлении русского укрепления. Именно ее орудия произвели первые выстрелы англичан на Альме. Вскоре стало понятно, что малая мощность британских пушек не позволяет им тягаться с артиллерией русской батарейной № 1 батареи 16-й артиллерийской бригады, тем более прикрытой эполементом. В артиллерийской дуэли погиб лейтенант Коккерилл, убитый ядром.

Но если бы только эти двенадцать орудий. В разгар атаки по приказу князя Горчакова справа и слева от позиции батарейной №1 батареи развернулись легкие № 3 и № 4 батареи 14-й артиллерийской бригады.{659}

Уже после войны один из рядовых 33-го полка бригады Кодрингтона вспоминал: «…я ползаю между виноградными лозами и собираю виноградины, потому что мои запасы воды кончились час назад и мой рот пересох от соленой свинины, которая единственное, что я могу есть в течение всего дня. Русские отчаянно препятствуют нашему движению вперед, пули щелкают о листья винограда и поднимают грязь вокруг наших тел, …к счастью, есть дым и мы должны продолжать идти вперед, идти дальше… внезапно я теряю равновесие на берегу и скатываюсь вниз по семифутовому откосу, удерживая гроздь винограда в зубах… всплески от пуль окружают меня… трагическое зрелище скользит рядом со мной. Это мертвый солдат на спине с остекленевшими широко открытыми глазами и черным облаком, вытекающим из его живота…».

Солдаты 23-го Уэльского фузилерного полка — участники Крымской войны. Фото после 1865 г. 

Очевидно, автор имел возможность испытать на себе всю «прелесть» картечного огня русской артиллерии.

Британцам, особенно малоопытным солдатам, впервые оказавшимся под выстрелами, пришлось тяжело. Часто их поведение провоцировало новые неоправданные потери. Что делает человек, когда вокруг него или рядом с ним оказываются разорванные тела, вырванные внутренности, конечности и прочие «прелести» торжества артиллерии? Он останавливается, это естественная реакция человека на подобное. Если хотите, психология. Остановившись, солдат или превращается в мишень, увеличивая потери, или, если успевает, прячется за ближайшее укрытие (часто просто ложится на землю), тем самым нарушая строй, ослабляя боевую способность подразделения.

Продвижение Легкой дивизии усложнялось еще и тем, что из виноградников приходилось постоянно выбивать засевших там русских стрелков, своим огнем достававших солдат из линейных рот.{660}

Зато когда английским стрелкам удалось вытеснить их оттуда, немедленно подошла артиллерия, открывшая огонь по русским батальонам.{661} Огонь велся на максимальной дальности, артиллеристы опасались накрыть собственную пехоту. Удачнее всех действовала батарея С Королевской конной артиллерии.

Видимо, только с подходом артиллерии на дистанцию верного выстрела англичанам удалось подготовить успешную атаку, завершившуюся взятием русской батареи.

Миф о том, что артиллерия полностью потеряла свое значение, оказывался несостоятельным. Генерал Бургойн вообще считал это величайшим заблуждением. И тому, по его мнению, было несколько причин. Прежде всего невозможность сделать из каждого солдата снайпера, способного вести точный и спокойный огонь на дистанции от 800 до 1000 м. Солдат середины XIX века, в основном, не обладал такими способностями производить баллистические вычисления, как современный (да и то не каждый). Потому уделом основной массы пехоты был огонь на дистанциях от 200 до 300 м (как, кстати, и сегодня, в эпоху автоматического оружия). В то же время артиллерия при всех ее недостатках могла гарантированно накрывать цель на предельных для стрелкового оружия дистанциях, используя разного типа боеприпасы.

Добавим сюда и психологическое воздействие. Потому Бургойн и считал, что тот генерал, который верил, что пехота, вооруженная винтовкой, сможет заменить артиллерию, глубоко заблуждался.{662}

Неизвестно, сколько пролежали под пулями фузилеры, но постепенно огонь начал слабеть — как и стрелки, опустошив патронные сумки, начали отходить моряки. По одной версии, они не могли найти свои патронные ящики, что вполне возможно: по какому-то разгильдяйству моряки вышли на позицию, имея только носимый боезапас.

Солдаты Стрелковой бригады продвинулись вперед, а фузилеры, подгоняемые командирами, броском перешли Альму и, прикрывшись 10-футовым берегом, начали переводить дух. Склон обеспечивал некоторую защиту от огня русской пехоты и артиллерии.{663} До изрыгающего смерть Большого редута оставалось еще не более 400 ярдов. Но физические и моральные силы были на исходе. Усталые солдаты, продвигаясь в густых зарослях виноградников, хотя потеряли всякий строй, все же чувствовали там хоть и призрачную, но защиту. Выйдя на открытый берег, они оказывались прямо перед орудийными стволами. Те, кто не находил в себе силы воли перейти через Альму, заползали обратно в кусты, где под свист пуль пытались утолить жажду свисавшими в изобилии виноградными гроздями.{664}

Тем, кто был беспечен, доставалось. Едва подполковник Лоуренс с адъютантом лейтенантом Россом подъехали к высокому берегу реки, за которым лежали их стрелки, как под обоими были убиты лошади.{665} Не рискнув и дальше демонстрировать безупречную храбрость, офицеры укрылись под берегом рядом с солдатами.

Бригадный генерал Кодрингтон. В сражении на Альме — командир бригады в Легкой дивизии. Фото Р. Фентона. 1855 г. 

Бригадный генерал Кодрингтон, находившийся в интервале между 23-м и 33-м полками, изо всех сил старался взять в свои руки управление бригадой, находившейся к тому времени в 500–600 метрах от русской позиции. «Примкнуть штыки и вперед в атаку!!!» — громко кричал он. То же орали своим подчиненным командиры 7-го и 33-го полков подполковники Леси Ио и Блэйк, дублировавшие команды.

Для британской пехоты мелководная Альма стала непреодолимой преградой, переход через которую требовал большого мужества. О чем и сказал фузилер Гоуинг: «Скорострельность восточных и западных вражеских батарей была очень высокой, так что на подступах к гласису мы оказались окутанными клубами дыма и почти ничего не видели. Всего шестьсот ярдов отделяло нас от пушечных жерл; гром войны грохотал уж совсем близко, а смерть, как известно, любит толпу. Потери среди фузилеров как 7-го, так и 23-го полка были ужасны. И все же только смерть могла остановить эту прославленную пехоту. 14 орудий тяжелого калибра палили нам во фронт, другие обстреливали с флангов — в общей сложности около 42-х орудий сеяли смерть в наших рядах. Не счесть, сколько наших погибло, карабкаясь по скользким склонам холма, или срывалось под градом выстрелов вниз, или тонуло в водах Альмы».{666}

Гоуинг несколько (и значительно) преувеличил число орудий, обстреливавших бригаду. Если бы Кодрингтона накрыл огонь семи батарей, то можно было бы смело вычеркивать все три полка из списков британской армии. Хотя и преуменьшать силу огня тоже не стоит. Гоуинг не говорит о 33-м пехотном герцога Веллингтона полке, которому атака батареи стоила большего числа офицеров, чем он потерял при Ватерлоо, за доблесть в котором и получил имя прославленного герцога, более известного своим сравнением пехоты с соломой и потому нещадно бросавшего ее в топку войны.

Веллингтон был настолько влюблен в 33-й полк, что его имя было дано части на годовщину сражения при Ватерлоо в 1853 г. 28 февраля 1854 г. полку вручили новое знамя с именем Веллингтона, его гербом и девизом, а на следующий день отправили на погрузку в Крым. Служить в полку считалось делом почетным, что привлекало туда определенную часть выходцев из знатных фамилий. Одного из них русская картечь отправила «в гости к Богу» недалеко от берега Альмы — это был и один из представителей наиболее породистой британской аристократии потомок герцогов Манчестерских (Монтегю) — 20-летний (родился 7 февраля 1834 г.) лейтенант Френсис Дю Пре.{667}

Знамя 23-го Уэльского фузилерного полка с которым полк сражался на Альме. Из коллекции полкового музея Уэльского фузилерного полка. 

Нужно сказать, что мужество не изменило младшим офицерам британской пехоты, под сумасшедшим огнем изо всех сил требовавших от солдат, искавшим любые укрытия, сохранять боевой порядок и продолжать движение. Вскоре ожесточение боя и стремление к победе овладели рядовыми солдатами, подавляющее большинство которых впервые в своей жизни оказалось под огнем, но никто из них не помышлял об оставлении поля боя.

В этой непростой ситуации 23-й Королевский Уэльский фузилерный полк потерял строй; даже полковое и королевское знамена, которые должны были постоянно находиться рядом, оказались порознь.

Генерал-майор Коннор вспоминал об этом позднее: «…При приближении к первому винограднику был получен приказ зарядить оружие. После этого мы двинулись по склону через виноградник, при этом я срывал грозди, чтобы облегчить свою жажду, поскольку день был необыкновенно жарким. Мы перешли реку, глубина которой в некоторых местах доходила до моих коленей… После пересечения реки лейтенант Анстротер, который нес Королевское знамя, сказал мне: «Полковое знамя и лейтенант Янг отсутствуют». Я ответил: чем быстрее мы доберемся до врага, тем меньшей опасности будем подвергаться, поскольку мы теперь находились под плотным ружейным огнем, и семь из наших офицеров, находившихся, к сожалению, рядом друг с другом, были именно тогда застрелены, среди них несчастный лейтенант Уильям Янг».{668}

Добавим, что, кроме Янга, был убит и энсайн Джозеф Батлер, который нашел силы взять на себя рискованную роль знаменосца.

Давайте еще раз уточним, чтобы не было никаких вопросов, одну из проблем: кто брал русскую батарею? Этот эпизод Альминского сражения столь важен для британцев, что почти каждый из полков, бывший «в деле» 20 сентября 1854 г., в той или иной степени считает себя причастным к этому событию. Итак, батарею атаковали: 19-й полк «Зеленые Говарда» («отбившийся» от бригады Буллера), 23-й Королевский Уэльский фузилерный полк, 33-й герцога Веллингтона полк, отдельные группы 95го Дербиширского полка «Лесники Шервуда» («блуждающие форварды» вообще из другой дивизии, но умудрившиеся на Альме постоянно оказываться там, где нужно, и тогда, когда это было нужно) и, возможно, отдельные группы солдат 7-го Королевского фузилерного полка. При этом участие 33-го полка тоже подвержено сомнению самими англичанами. Например, на схеме, отображающей атаку русской батареи, «веллингтонцев» нет совсем. Там только 19-й (левый фланг), 23-й (центр) и 95-й (правый фланг) полки.{669} Я могу предположить единственное, о чем речь подробнее пойдет ниже и что напрашивается после информации о том, что 33-й полк во время атаки потерял, как мы уже знаем, офицеров больше, чем при Ватерлоо: там просто некому было поднимать солдат и гнать их вперед. И когда три вышеуказанных полка совершали свой «последний и решительный» бросок к батарее, наследники герцога так и остались за скатами южного берега, откуда их вскоре «вычистили» штыки солдат Владимирского пехотного полка.

Сержант Люк О. Коннор в сражении на Альме. Рисунок из коллекции музея 23-го Уэльского фузилерного полка.

РАССТРЕЛ ИМЕННОГО ПОЛКА.

Для англичан настал момент истины. Чаши весов удачи вновь замерли, не решаясь качнуться ни в одну, ни в другую строну. А вот то, что произошло потом, заслуживает более подробного описания, ибо, несмотря на кажущуюся незначительность, в ней скрыт один из факторов, склонивших, в конце концов, успех на сторону неприятеля.

Итак, мы имеем кошмарную без преувеличения ситуацию, в которую угодили как минимум три полка английской пехоты. Впереди батарея, ведущая непрерывный огонь, не дающий не то что встать — поднять голову над берегом. Продолжают обстрел и русские пехотинцы. Сзади река и открытое пространство, на котором краснеют тела тех, кому не повезло.

Неожиданно русская батарея дала британцам передышку. Артиллеристы почти прекратили огонь, давая возможность застрельщикам и штуцерным Казанского егерского полка, засевшим на южном берегу Альмы, отойти вслед за моряками к своим батальонам.

Но едва прекратился свист картечи — раздался барабанный бой. Казанский егерский полк начал атаку, выдвинувшись пополубатальонно справа и слева от батареи. Два батальона двинулись на прижатых к берегу фузилеров, два — в сторону моста на 7-й, 95-й и 55-й полки. Еще раз о 95-м: когда мы говорим о дербиширцах применительно к Альме, мы никогда не можем говорить об этом полке как о целостном подразделении, они были всегда и всюду, но никогда в полном составе.

Начни казанцы атаку немного раньше, она могла стать успешной, так как была подготовлена интенсивным артиллерийским огнем, тем более, что британские пехотинцы, поднимавшиеся на берег, только что оставленный русскими стрелками, в неразберихе не могли вести организованный огонь из стрелкового оружия.

Хотя английские солдаты, увидев движение казанцев, вновь хлынули вниз, под укрытие берегового ската, полковые офицеры и сержанты к этому времени начали полностью управлять ситуацией. Сам бригадный генерал Кодрингтон переместился в первую линию бригады, умудрившись уцелеть, хотя и был, мало что верхом, но еще выделялся на общем фоне петушиными перьями на шляпе. Очевидно, дело тут не столько в счастливой судьбе не слишком способного генерала, более известного как путешественника, а в том, что отходящим русским стрелкам было не до стрельбы, даже по столь заманчивой цели.

Постепенно усилиями английских командиров порядок был восстановлен. Оставшиеся до этого времени в виноградниках, самые робкие по одному переходили Альму, пополняя ряды своих рот, и без того разреженные картечью.

Увидев движение казанцев, британские пехотинцы вновь показались берегом, и в течение нескольких минут нарезные «Энфилды» доказали свое неоспоримое преимущество перед штыком.

Это был едва ли не революционный момент военной истории. В мгновение ока в прошлое канул залповый огонь: британские солдаты начали стрелять во всё и во всех, кто находился перед их фронтом. Конические пули с прекрасной баллистикой на короткой дистанции прошивали русских егерей, валя часто по нескольку человек сразу. Я думаю, не много ошибусь, если предположу, что каждые два егерских батальона расстреливали одновременно не менее 1500 ружей (1-й и 3-й батальоны — 7-й, 95-й и 33-й полки; 2-й и 4-й — 33-й, 23-й и отдельные роты 19-го плюс, конечно, стрелки). Темп стрельбы был максимальным. В общей сложности в сторону казанцев производилось как минимум 4000–4500 выстрелов в минуту! В реальности, думаю, больше…

Если читатель хочет себе представить эту картину, но не может, то я попытаюсь ему хотя бы примерно объяснить происходящее. Так вот, на минуту вспомните легендарный фильм «Чапаев». Еще раз напрягите память — атаку «якобы-каппелевцев» помните? Вот всё почти, как у казанцев, даже построение похоже. А теперь еще минуту вашего внимания: как вы думаете, сколько полк, самый лучший, самый стойкий, может выдержать под таким огнем? Ответ не ищите, его нет. Но недолго. Как правило, пока в строю есть кому цементировать боевой порядок, концентрируя вокруг себя силы, не давая распространяться страху. Это офицеры, притом старшие. А все они в первых шеренгах. Так тогда считалось: если очень красиво на параде, значит, совсем уж страшно будет для неприятеля в бою. Это николаевская концепция войны. Концепция красиво обставленной смерти.

Но вот нарвались на тех, кто смог этот страх преодолеть.. Хотя бы на время, потому что потом, уже совсем скоро, английским пехотинцам снова станет страшно, когда на них обрушится всесокрушающая «кувлада» владимирцев. Но сейчас британцы вспомнили, что в их руках великолепное технологическое чудо, произведенное на оружейных заводах в Энфилде. Я не знаю, как они поняли, что их спасение в ураганном огне. Наверное, они просто очень хотели жить. Хотя история знает, что это чисто английская манера ведения огня, доводя его темп до сумасшествия. Ее англичане использовали во всех войнах, в том числе уже и после введения автоматического оружия. Британские солдаты очень хотели выйти с этого поля, на котором многие из них впервые услышали свист пуль, живыми. Пусть в загаженных штанах (представляете, что творили желудки больных дизентерией в состоянии нервного напряжения и диких выбросов адреналина?). Смеетесь? Не нужно — это не смешно, это тоже правда войны.

Дадим слово сухой теории. По ней, атака егерей, даже если бы была проведена азбучно правильно, не имела ни единого шанса на успех. Английская пехота, занимая позицию по берегу Альмы, находилась в естественном земляном укрытии. А окоп, пусть самого незначительного профиля, «…без переднего рва представляет столь хорошее закрытие для стрелков, что если к такому окопу, обороняемому ружейным огнем достаточной силы, должно подходить открыто, хотя бы на расстояние 400–500 шагов, то атака открытой силой лишь редко может иметь успех и всегда будет сопряжена с громадными потерями».{670}

Вот и получилось, всё по писанному: атака казанцев была сорвана, не начавшись. Буквально попытка действовать вопреки канонам военной науки дорого стоила полку. Вмиг егеря остались без управления. Полковой командир полковник Селезнев был убит после первых залпов, два командира батальона (вероятно, 1-го и 2-го) получили смертельные ранения. Потеряв всех старших офицеров, обе колонны казанцев, буквально изрешеченные и истерзанные пулями, отошли, оставив артиллерию без прикрытия. В этой ситуации оставалось только одно: спасать пушки, расчеты которых уже понесли ощутимые потери. Была выбита и часть конского состава.

Русская пушка батарейной №1 батареи 16-й артиллерийской бригады, взятая капитаном Эдвардом Беллом у казарм 23-го Уэльского фузилерного полка. Конец XIX в.

Потеряв управление, солдаты стали делать то, что в этой ситуации делает любой солдат любой армии: метаться, не зная, как поступать дальше.

Будущий Виленский губернатор, а при Альме молодой поручик ротный командир Казанского егерского полка, Виталий Николаевич Троцкий вспоминал (словами биографа), что «…в неудачном для нас Альминском сражении 8 сентября 1854 г. командир полка, батальонные командиры и большинство офицеров были убиты или ранены.

— Ваше благородие! — обратился к нему барабанщик. — Все офицеры убиты, ранены; вы старшой.

— Ну так стань за мной и барабань — соберем батальон.

И таким образом восемнадцатилетний Троцкий вывел из огня батальон, что доставило ему первую боевую награду».{671}

Очевидно, что и история с князем Горчаковым, плеткой избивавшим казанских егерей, рассказанная Панаевым, имела место в то же самое время. По крайней мере история эта имела свое продолжение.

Сержант 23-го Уэльского фузилерного полка — участник Крымской войны. Фото после 1865 г.

Спустя почти полвека в России вспомнили все-таки несурового старика корпусного командира Горчакова. Лупить нагайкой по солдатским спинам — дело не самое героическое, но для генерала, наверное, более привычное. Вспомнили этого самого мальчишку офицера, который, не потеряв рассудок, собирал батальон. Оказывается, полк помнил его. В 1900 г. во время празднования 200-летнего юбилея Казанского пехотного полка «…вспомнили об этом боевом эпизоде Виталия Николаевича. Гocyдарю Императору было угодно зачислить Троцкого в Казанский полк, о чем Его Величество лично сообщил офицерам, присутствовавшим в Белостоке на вокзале при его проезде. Внимание Государя страшно обрадовало старого казанца, и он говорил об этой минуте с величайшим умилением».{672}

29 августа 1900 г.[75] в честь празднования 200-летнего юбилея 97-го пехотного Лиф- ляндского полка в г. Двинске, где дислоцировался полк, для прибивания к древку полотнища юбилейного Георгиевского знамени с надписью «За Севастополь въ 1854 и 1855 годахъ» «1700–1900» были собраны все офицеры полка, а также все фельдфебели и по 4 унтер-офицера и рядовых от каждой роты полка. На юбилей прибыл и командующий войсками Виленского военного округа генерал от инфантерии В.Н. Троцкий.

«Парад принимал Великий Князь, который был в форме своего полка. На левом фланге 1-й роты Казанского полка парадировали прежде служившие в полку офицеры; в их числе был командующий войсками Виленского военного округа генерал- адъютант Троцкий, начавший свою службу в Казанском полку и в рядах последнего отличившийся в Севастопольскую кампанию».

В.Н. Троцкий, по русской военной традиции, вбил свой гвоздь, крепя полотнище к древку. Великий Князь повязал на знамя и юбилейную Александровскую ленту.{673}


ВЗЯТИЕ БАТАРЕИ

На мой взгляд, в ситуации с казанцами на руку британцам свою роль сыграл как раз фактор неразберихи. Когда, потеряв строй, англичане открыли огонь, то стреляли все — и стрелки, и линейная пехота. Психологически это объяснимо. Для солдата в такой ситуации нужно было что-то делать. Он должен или выполнять свою солдатскую работу, пусть даже плохо, в двадцать раз хуже, чем как его учили до войны. В противном случае он может впасть в панику и просто удрать. Лучшим применением для английских пехотинцев стала стрельба. Она была далеко не прицельной. Но она была плотной. Сначала нервной. В результате несколько английских солдат, особенно из числа молодежи, получили травмы лица и кистей рук. Волнуясь, они загоняли заряд в ствол, но забывали установить капсюль. Даже не обратив внимания, что выстрел не произведен, они забивали новый заряд и, слегка успокоившись, уже надевали капсюль. Выстрел при двойном (а иногда и более) заряде, разрыв ствола, ранение.

Первые пули, вероятнее всего, прошли выше голов русской пехоты. Но, успокоившись, английские офицеры и сержанты постепенно стали брать ситуацию под контроль. Пули «Энфилдов» начали выкашивать целые шеренги русских батальонов, терявших строй.

«…Понеся огромные потери, наша первая линия частями начала отступать под натиском многочисленного врага, ворвавшегося за ней на находящийся вправо от нас эполемент, с которого едва успела отъехать батарейная батарея».{674}

Это оказало буквально магическое воздействие на англичан, в основном на 23-й и 19-й полки, которые, совершенно не заботясь сохранением строя, одним броском преодолели расстояние, отделявшее их от батареи. Вот тут и нужно сказать про тот фактор, о котором мы начали говорить ранее. Все (обратите внимание — все!) английские командиры, не сговариваясь, начали приказывать своим солдатам идти вперед. Но они не стали поднимать их под пулями и строить в ротные или батальонные шеренги. Подполковник Честер первым крикнул: «Не нужно строиться! Атакуйте как есть!». Командир роты 23-го полка капитан Конноли первым выскочил на открытое пространство, но, сделав несколько шагов, был убит.{675}

С 1-м и 3-м батальонами казанцев (точнее, с тем, что от них еще оставалось) сцепился 7-й полк, атаковавший правый фланг русских. Офицеры королевских фузилеров сделали все, чтобы не отпускать русских.

Схватка за батарею была отчаянной, а потому беспощадной и скоротечной. Командир роты 7-го фузилерного полка капитан Монк первым ворвался на позицию русской артиллерии. Но и там никто не просил пощады и не собирался сдаваться. Наоборот, отчаянно сопротивлявшихся русских приходилось вытеснять холодным оружием и выстрелами в упор. Монк застрелил одного из находившихся там артиллеристов, ударом кулака сбил с ног другого, но был тут же смертельно ранен и умер на следующий день после сражения.{676} В этой резне было трудно понять, какая сторона побеждает. И никаких намеков на «джентльменскую войну»…

Тимоти Гоуинг видел перед собой командиров и искренне восхищался ими. «Генерал сэр Джордж Браун, бригадир Кодрингтон, наш доблестный полковник Ие и все офицеры подбадривали нас как могли. Под сэром Дж. Брауном на наших глазах была убита лошадь; но этот старый вояка живо взял себя в руки, вскочил, выхватил шпагу, выкрикнул: «Я цел, фузилеры! За мной, и я никогда вас не забуду!» и пешком возглавил атаку на роковой холм. Два полка фузилеров, казалось, состязались в доблести друг с другом. Генерал Кодрингтон взмахнул шляпой, затем направил своего серого арабского скакуна прямо на амбразуру и перемахнул через бруствер. У остальных перехватило дыхание, и они бросились следом».{677}

Трудности на батарее, в конце концов, вынудившие ее прекратить огонь, не сводились к одному лишь напору английской пехоты. Несколько сот казанцев, спасаясь от всесокрушающего действия нарезных «Энфилдов», укрылось за земляным бруствером, мешая работе расчетов. Два тяжелых орудия были захвачены на позиции, а расчеты были переколоты штыками или успели уйти. Одно из них капитан Белл из 23-го полка успел догнать в тот момент, когда оно уже было на склоне, под угрозой револьвера принудив ездового остановиться. При этом в барабане его револьвера не было ни единого заряда. После войны трофейное орудие нашло свое пристанище в музее Королевского Уэльского фузилерного полка, Захваченными артиллерийскими лошадями укомплектовали конский состав так называемой «Черной батареи».

Капитан, впоследствии генерал Эдвард Белл, стал первым офицером британской армии, награжденным учрежденным в 1856 г. Крестом Виктории.

Полковник Эвард Белл (в сражении на Альме — капитан 23-го Уэльского фузилерного полка). Им была захвачена одна из пушек батарейной №1 батареи 16-й артиллерийской бригады. Награжден Крестом Виктории. 

Меньше всего хочется думать, что «авторство» Белла подлежит сомнению. Даже если, к примеру, 33-й полк считает, что взятие орудия — это заслуга капитана Донована.{678} Но все против веллингтонцев. Очевидцы говорят, что Донован не только присвоил себе совсем не то орудие, но и просто использовал момент, когда генерал Браун, увидев Белла, сопровождавшего русское орудие в тыл, выразил свое недовольство. Он отчитал капитана за то, что офицер оставил свое подразделение, и намекнул, что неплохо было бы ему вернуться к своим солдатам, которые явно скучают по своему командиру.{679} Естественно, что Белл не мог ослушаться своего сурового командира и даже не успел зафиксировать свое приоритетное право считать орудие трофеем валлийцев.

Со вторым орудием ситуация не менее интересная. Досталось оно британцам, очевидно, не потому, что были потеряны лошади. В ходе боя к Альме выдвинулись, чтобы поддержать атаку Легкой дивизии, две конные батареи, сопровождавшие 1-ю дивизию (капитанов Пейнтера и Ричардса), открывшие ураганный огонь по русской пехоте и особенно батарейной №1 батарее. Если верить Ричардсу, то едва ли не первым выстрелом его орудия накрыли орудие на левом фланге батареи. В результате попадания был полностью (или почти полностью) уничтожен его расчет, и отвести его в тыл было просто некому.{680} В результате орудие было захвачено несколько в стороне от батареи командиром 6-й роты 95-го полка капитаном Хейландом, который к тому времени успел получить пулю в руку, что в конечном итоге закончилось ее потерей под пилой полкового хирурга…

Однако до того как потерять сознание, офицер сумел выцарапать своей саблей на лафете цифру «95».{681} От лафета, рядом с которым он прилег, сберегая силы, его и отнесли в тыл солдаты-дербиширцы. Как известно, свято место не пустует. Вскоре у орудия засуетились очередные претенденты на подвиг. Их было столько, что теперь точно утверждать, кто же все-таки захватил второе орудие, нельзя. На это претендуют и стрелки Стрелковой бригады, и 33-й полк, и 7-й полк, и даже… гвардейские гренадеры. То есть не только те полки, чьи солдаты штурмовали склон Курганной высоты, но и просто оказавшиеся рядом утверждают, что именно их люди первыми нацарапали свои имена на трофейном орудии.{682} По сегодняшний день на праве называть это орудие своим трофеем настаивают не менее трех (!) полков британской армии. В частности, в истории 7-го полка утверждается, что его солдаты обнаружили это брошенное расчетом орудие. Вероятнее всего, по пути в тыл количество «автографов» на нем росло, а вместе с этим и число претендентов на честь именовать его своим трофеем…

Гибель энсайна 23-го Уэльского фузилерного полка Генри Анстроттера. 

Захваченную пушку отправили как военный трофей в Англию. И в 1885 г. она была передана на хранение в казармы Рексам, где и стоит поныне перед офицерской столовой.

Взятое с боем у русских орудие валлийцам пришлось отбивать уже после сражения еще раз, но теперь от французских союзников. Подполковник Дэниел Лайсонс писал своей матери 27 сентября 1854 года: «Когда я прибыл в главную квартиру со списком убитых и раненых на следующий день после сражения, я увидел, что штаб чем-то сильно взволнован. Мне сказали, что подъехал один французский офицер, с артиллеристом и двумя лошадьми и попытался украсть орудие Белла, оставленное около реки, и что один из наших офицеров как раз вовремя его «спас». Я видел, как этот человек уходил с лошадьми. Мне сказали, что лорд Раглан порядком выругался по этому поводу — единственный случай, когда он себе это позволил». '

Поначалу орудие было выставлено на обозрение в музее Королевской артиллерии в Вулвиче, позже оно было перевезено в музей в замке Карнарвон, Уэльс.

После взятия на русской батарее, кроме отбившейся от своих роты или части роты 7-го Королевского фузилерного полка, одновременно оказались солдаты еще как минимум трех полков — 23-го, 33-го 19-го и отдельные персонажи из 95-го. Это не значит, что все оказались там одновременно, скорее всего, их порядки были так перемешаны, а число храбрецов (и уцелевших) уже явно не совпадало со штатной численностью.

Особенно много раненых и убитых было из числа офицеров.

Во время атаки батареи выбыл из строя командир 19-го полка полковник Сандерс, и командование взял на себя подполковник Анетт, собравший вокруг себя тех, кто еще мог держать оружие в руках и у кого хватало воли двигаться вперед.

Знаменный офицер 23-го полка лейтенант Генри Анстроттер, несший королевское знамя, почти достиг батареи, но был застрелен, очевидно, одним из пехотинцев Казанского полка, часть которых, укрывшись за земляным валом, в упор вела стрельбу по англичанам, пополнив и без того внушительный печальный список павших офицеров уэльских фузилеров. Хотя лейтенант и служил в валлийском полку, он был шотландцем, выходцем из одного из самых старинных горских кланов, вторым сыном сэра Ральфа Анстроттера Балкаска.{683} Его тело обнаружил после боя Джордж Хиггин- сон, его друг, сразу вспомнивший дурные предчувствия юного лейтенанта за два дня до сражения. Пуля попала Анстроттеру в сердце.{684}

Останки энсайна 23-го Уэльского фузилерного полка Генри Анстроттера. К сожалению, могилу сохранить не удалось. 

А теперь о еще одной интересной детали. В работе В.Н. Гурковича «Памятники и памятные места Крымской войны. Альма» очень подробно описаны результаты экспедиции 1990 г. по исследованию русской батареи. Там пишется об обнаруженных в 16-ти м от батареи в индивидуальной могиле останках британца «…со сложенными на груди руками и прямыми ногами». Дальше: «…ни в одной другой из вскрытых могил останки не находились в таком анатомическом порядке. В чем здесь секрет? Думается, в личности погребенного, скорее всего, англичанина, сраженного пулей из гладкоствольного российского ружья, — круглая пуля обнаружена в области груди убиенного. В пользу такого предположения говорит и то, что рядом с останками найдены шесть пуговиц из кожи; на двух из них читается слово «LONDON…» (другие слова сильно повреждены), а на единственной металлической с четырьмя дырочками сохранилось следующее: «GOSPORT.R.B…F». В яме-могиле обнаружены также железные подковы и фрагменты обуви с дырочками для шнурков…».{685}

Сержант гренадерской роты 23-го Уэльского фузилерного полка. Альма. 8(20) сентября 1854 г. 

Смею предположить, что это и есть останки убитого офицера 23-го Королевского Уэльского фузилерного.выстрелом в упор лейтенанта Генри Анстроттера, полка. В пользу этой версии говорит и то, что если внимательно прочитать перевод текста на памятнике, то мы обнаруживаем, что из погибших на Альме офицеров-валлийцев только семеро лежат под саркофагом. И список этих семерых обрывается как раз перед Анстроттером.

Хотелось верить, что толерантность восторжествует и наконец-то свершится сенсация — впервые мы узнаем точное имя хотя бы одного из сражавшихся в этот день. Пусть это не русский солдат или офицер, пусть англичанин, но он мог быть ПЕРВЫМ! Не будем упоминать о разграбленной могиле несчастного Горация Каста. Анстроттер имел шанс быть реально перезахороненным с указанием всех необходимых данных: имени, возраста, звания… и даже почетного караула его родного полка, существующего и сейчас.

Но, видно, историческая близорукость становится частью нашей идеологии. Останки лейтенанта несколько лет назад были зарыты вместе с безвестными останками обнаруженных на батарее русских солдат. Сенсации не произошло. Слово «идентификация» нам, увы, незнакомо…

Сержант Коннор, контуженный ранее пулей в грудь, сломавшей ему несколько ребер, принял из рук одного из капитанов королевское знамя и оставался с ним до конца сражения, передав его затем лейтенанту Бевилу Гранвилу. Через два года он стал первым кавалером Креста Виктории в британской армии. После войны серж