КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404810 томов
Объем библиотеки - 533 Гб.
Всего авторов - 172210
Пользователей - 91978
Загрузка...

Впечатления

Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
greysed про Шаргородский: Сборник «Видок» [4 книги] (Героическая фантастика)

мне понравилось

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
kiyanyn про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

Единственная здравая идея: что влияние засрапопаданца может резко изменить саму обстановку, так что получает он то же 22 июня, только немцы теперь с куда более крутым оружием...

Впрочем, это, несомненно, компенсируется крутостью ГГ, который разве что Берию в угол не ставит, а Сталина за усы не дергает, так что он сам сможет справиться с немецкой армией врукопашую (с автоматом для такого героя было бы уже как-то неспортивно...)

Словом, если начинается, как чушь, то так же и закончится.

Нет, конечно, бывают и исключения, когда конец гораздо хуже начала...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 2[СИ, закончено] (Альтернативная история)

мне тоже понравилось. хотя много технических подробностей

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Панфилов: Ворон. Перерождение (Фэнтези)

После прочтения трилогии "Великая депрессия", которая мне понравилась, захотелось почитать еще что либо из произведений этого автора. Начал читать "Ворона", но недолго. Дочитав до описания операции по очистке Сербии, в ходе которой были убиты около пяти тысяч "американских элитных вояк"(с), бросил эту книжку. В родной стране говна много, автор его вскользь описывает, а вот поди ж ты! "Америкосы" ГГ дышать мешают! Особенно насмешила сноска, в которой пацаны-срочники всегда выигрывают у элитников американцев. Ну да, и пример взят энциклопедический - провал "Дельта Форс" в освобождении заложников. "Голливудская известность" Дельты, ерничает автор. А нашумевшая известность родного спецназа после Беслана, Норд-оста и т.п. его не колышит. В общем, мое мнение о книге - типичный "вяликоруский" шовинизм и ксенофобия. В топку!

Рейтинг: -2 ( 3 за, 5 против).
Шляпсен про Огнев: Шакал (СИ) (Боевая фантастика)

До вроде ничего так, но вот эти философские рассусоливания за жисть, ну и чё за финал, товарищ автор.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Вовк: Танкист (СИ) (Альтернативная история)

когда вторая книга будет? любопытные отступления у автора.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Кобзарь: Стихотворения и поэмы (fb2)

- Кобзарь: Стихотворения и поэмы (пер. Константин Михайлович Симонов, ...) (и.с. Библиотека всемирной литературы (изд. "Художественная Литература")-124) 3.93 Мб, 372с. (скачать fb2) - Тарас Григорьевич Шевченко

Настройки текста:



Тарас Шевченко Кобзарь: Стихотворения и поэмы

{1}

М. Рыльский Поэзия Тараса Шевченко



I

Самое употребительное, распространенное, в общем, справедливое определение основоположника новой украинской литературы Тараса Шевченко — народный поэт; стоит, однако, подумать над тем, что в это подчас вкладывается.

Были люди, которые считали Шевченко только грамотным слагателем песен в народном духе, только известным по имени продолжателем безыменных народных певцов. Для этого взгляда были свои основания. Шевченко вырос в народной песенной стихии, хотя, заметим, и очень рано был оторван от нее. Не только из его стихотворного наследия, но и из его написанных по-русски повестей и дневника и из многочисленных свидетельств современников мы видим, что поэт превосходно знал и страстно любил родной фольклор.

В своей творческой практике Шевченко нередко прибегал к народной песенной форме, подчас полностью сберегая ее и даже вкрапливая в свои стихи целые строфы из песен. Шевченко иногда чувствовал себя действительно народным певцом-импровизатором. Стихотворение его «Ой не п’ються пива, меди» — о смерти чумака в степи — все выдержано в манере чумацких песен, больше того — может считаться даже вариантом одной из них.

Мы знаем шедевры «женской» лирики Шевченко, стихотворения-песни, написанные от женского или девичьего имени, свидетельствующие о необыкновенной чуткости и нежности как бы перевоплотившегося поэта. Такие вещи, как «Якби менi черевики», «I багата я», «Полюбилася я», «Породила мене мати», «У перетику ходила», конечно, очень похожи на народные песни своим строем, стилевым и языковым ладом, своей эпитетикой и т. п., но они резко отличаются от фольклора ритмическим и строфическим построением. «Дума» в поэме «Слепой» написана действительно в манере народных дум, однако отличается от них стремительностью сюжетного движения.

Вспомним далее такие поэмы Шевченко, как «Сон», «Кавказ», «Мария», «Неофиты», его лирику, и согласимся, что определение Шевченко как поэта народного только в смысле стиля, стихотворной техники и т. п. приходится отвергнуть. Шевченко — поэт народный в том смысле, в каком мы говорим это о Пушкине, о Мицкевиче, о Беранже, о Петефи. Здесь понятие «народный» сближается с понятиями «национальный» и «великий».

II

Первое дошедшее до нас стихотворное произведение Шевченко — баллада «Порченая» («Причинна») — начинается совершенно в духе романтических баллад начала XIX века — русских, украинских и польских, в духе западноевропейского романтизма:

Широкий Днепр ревет и стонет,
Сердитый ветер листья рвет,
К земле все ниже вербы клонит
И волны грозные несет.
А бледный месяц той порою
За темной тучею блуждал.
Как челн, настигнутый волною,
То выплывал, то пропадал.

Здесь — все от традиционного романтизма: и сердитый ветер, и бледный месяц, выглядывающий из-за туч и подобный челну среди моря, и волны, высокие, как горы, и вербы, гнущиеся до самой земли… Вся баллада построена на фантастическом народном мотиве, что тоже характерно для романтиков и прогрессивного и реакционного направления.

Но за только что приведенными строчками идут такие:

Еще в селе не просыпались,
Петух зари еще не пел,
Сычи в лесу перекликались,
Да ясень гнулся и скрипел.

«Сычи в лесу» — это тоже, конечно, от традиции, от романтической поэтики «страшного». Но ясень, время от времени скрипящий под напором ветра, — это уже живое наблюдение над живой природой. Это уже не народно-песенное и не книжное, а свое.

Вскоре за «Порченой» (предположительно 1837 г.) последовала знаменитая поэма «Катерина». По сюжету своему поэма эта имеет ряд предшественниц, с «Бедной Лизой» Карамзина во главе (не говоря уже о гетевском «Фаусте»). Но вчитайтесь в речь ее героев и сравните эту речь с речью карамзинской Лизы и ее обольстителя, приглядитесь к шевченковским описаниям природы, быта, характеров — и вы увидите, насколько Шевченко ближе, чем Карамзин, к земле, и при этом к родной земле. Черты сентиментализма в этой поэме может усматривать только человек, не желающий замечать суровой правдивости ее тона и всего повествования.

Вполне реалистично описание природы, которым открывается четвертая часть поэмы:

И на горе и под горою,
Как старцы с гордой головою,
Дубы столетние стоят.
Внизу — плотина, вербы в ряд,
И пруд, завеянный пургою,
И прорубь в нем, чтоб воду брать…
Сквозь тучи солнце закраснело,
Как колобок, глядит с небес!

В оригинале у Шевченко солнце краснеет, как покотьоло, — по словарю Гринченко, это кружок, детская игрушка. Вот с чем сравнивал молодой романтик солнце! Употребленное М. Исаковским в его новой редакции перевода слово колобок кажется мне превосходной находкой.

Лирика Шевченко начиналась такими песнями-романсами, как «На что черные мне брови…», но она все более и более приобретала черты реалистического, беспредельно искреннего разговора о самом заветном, — достаточно вспомнить хотя бы «Мне, право, все равно…», «Огни горят», знаменитое «Как умру, похороните…» (традиционное название — «Завещание»).

Очень характерной чертой шевченковской поэтики являются контрастные словосочетания, которые в свое время подметил еще Франко: «недоля жартує», «пекло смiється», «лихо смiється», «журба в шинку мед-горшку поставцем кружала» и т. п.

Его поздние поэмы — «Неофиты» (якобы из римской истории) и «Мария» (на евангельский сюжет) — изобилуют реалистическими бытовыми подробностями. Евангельская Мария у него «вовну бiлую пряде» на праздничный бурнус для старика Иосифа.

Или на берег поведет
Козу с козленочком болезным
И попасти и напоить.

А об Иисусе автор одобрительно говорит:

Постиг уже он мастерство.

У Шевченко — проще и теплее:

Малий вже добре майстрував, —

то есть «малыш уже хорошо плотничал».

Кое-где мы видим уже не древнюю Иудею, а современную поэту Украину, украинское село.

И все же это «приземление» высоких предметов уживалось у поэта с торжественным, необыденным, патетическим строем речи, о чем свидетельствует хотя бы начало той же «Марии»:

Все упование мое,
Пресветлая царица рая,
На милосердие твое,
Все упование мое,
Мать, на тебя я возлагаю.

Шевченко — лирик по преимуществу, лирик даже в таких эпических своих произведениях, как поэма «Гайдамаки», персонажи которой наполняют петербургскую комнату поэта, и он ведет с ними задушевный разговор о судьбах родного края, о путях молодой украинской литературы, о праве ее на самостоятельное развитие. И «Катерина», и «Наймичка», и «Марина», и «Мария» — все поэмы Шевченко пронизаны лирической струей. Чисто лирические вещи его предельно искренни и просты. Именно простотой небольшого стихотворения «Садок вишневий коло хати…» восхищался когда-то Тургенев. Простота эта, однако, очень далека от примитивности. Читаем:

Вишневый садик возле хаты,
Хрущи над вишнями снуют,
С плугами пахари идут,
Идут домой, поют дивчата,
А матери их дома ждут.
Все ужинают возле хаты,
Звезда вечерняя встает,
И дочка ужин подает.
Ворчала б мать, да вот беда-то:
Ей соловейко не дает.
Мать уложила возле хаты
Ребяток маленьких своих,
Сама заснула возле них.
Затихло все… Одни дивчата
Да соловейко не затих.

И своеобразное построение строфы, и несомненно сознательное повторение слова «хати» в конце первого стиха каждой строфы, и возникающая из этого рифмовка, и последовательное развитие картины украинского вечера от его начала до той поры, когда все, кроме девушек да соловья, засыпает, — все эти черты свидетельствуют о большом мастерстве поэта, о тонкости и сложности его внешне простого письма.

III

Ведущая черта поэзии Шевченко — музыка, мелос, ритмическая мощь и метрическое разнообразие. Будучи художником-акварелистом, графиком, живописцем, он уделял в своих стихотворениях немалое место краскам видимого мира, хотя и меньшее, чем этого можно было бы ожидать. Колористическое богатство в большей степени свойственно его прозе — русским повестям. Достойна, однако, внимания образная система поэта, все углублявшаяся, приобретавшая на протяжении его поэтической деятельности все больше и больше живых, земных, своих черт.

В ранних произведениях Шевченко мы зачастую видим традиционные, почерпнутые из фольклорных образцов сравнения типа:

Кругом хлопцi та дiвчата —
Як мак процвiтає.

Но скоро на смену этим готовым формулам приходят чисто индивидуальные метафоры, сравнения, уподобления. Гус в его поэме «Еретик» стоит перед своими неправедными судьями,

Как в ливанском поле
Гордый кедр…

В «Тарасовой ночи» река Альта, обагренная кровью сражающихся, уподобляется красной змее. В ранней небольшой поэме «Гамалия» находим такое «приземленное» описание разбушевавшегося Босфора:

Босфор задрожал — потому не привык
 К казацкому плачу: вскипел величавый
И серую шкуру подернул, как бык.

Босфор в виде серого быка с содрогающейся шкурой!

Неожиданно, очень выразительно и весьма далеко от внешней красивости…

Конкретность, наглядность шевченковских образов просто поражают:

Пустыня, как цыган, чернела…
Мне не спалось, а ночь как море…

У раннего Шевченко очень часты народные, постоянные эпитеты — сине море, бiле личко, кapi очi, темный гай, бистрый Дунай, сизогрилий орел, чорнi хмари, вiтep буйний, високi могили, дуб зелененький, червона калина… Не следует понимать слова постоянный эпитет в отрицательном смысле, как нечто застывшее, как враждебный подлинному искусству трафарет. Постоянный эпитет — самое простое и обыкновенное определение, раньше всего приходящее в голову, — зачастую бывает самым могучим изобразительным средством. Александр Блок начинает свои «Двенадцать» такими строками:

Черный вечер.
Белый снег.

И эпитеты эти — черный и белый — лучше всего вводят читателя в трагическую атмосферу поэмы.

Но не менее могучи, разумеется, и оригинальные, индивидуальные, неповторимые эпитеты. Они появляются у Шевченко довольно рано и все гуще и гуще заселяют поле его поэзии: рожева зоря, латаний талан (буквально — заплатанная судьба), cipooкi скiфи, прескорбная мати, синьо-мундирнi часовi, свято чорнобриве (чернобровый праздник — в обращении к любимой женщине), очi — голубi аж чорнi. Иногда неожиданное применение общеупотребительного торжественного эпитета к слову «низкой речи» дает яркий сатирический эффект: святопомазана чуприна» (свято-помазанный хохол) — это о «помазанниках божьих», царях. Начало одного из прекраснейших лирических стихотворений Шевченко построено на неожиданных эпитетах:

И сонные волны, и мутное небо,
На берегу в далекой мгле
Камыш, как бы навеселе,
Без ветра гнется…

Первая строка в прозаическом переводе выглядит так: «И неумытое небо, и заспанные волны».

Стиховое разнообразие украинского поэта, которое кажется подчас даже прихотливым, происходит от желания возможно точнее передать мысль, картину, чувство, настроение, происходит от того, что Шевченко принадлежал к поэтам, воспринимающим мир в первую очередь музыкально. Неожиданные переходы из размера в размер встречаются и у других больших поэтов, — правда, реже. Вспомним поразительные хореические строки «На воздушном океане» в написанном четырехстопным ямбом «Демоне» Лермонтова, метрическое разнообразие «Фауста» Гете…

Совершенно новым явлением в мировой поэзии следует считать сочетание у Шевченко принятых украинскими и русскими поэтами нового времени силлабо-тонических размеров с размерами силлабическими и народно-песенными, а иногда и со своеобразным, свободным стихом, верлибром.

В метрическом отношении стихотворное наследство Шевченко делится на две основные группы. Первая группа, условно называемая силлабической, — это так называемые «коломыйковые» стихи по схеме восемь слогов, шесть слогов с общей хореической тенденцией, но с очень свободным размещением ударений:

В таку добу пiд горою
Бiля того гаю,
Що чорнiє над водою,
Щось бiле блукає.

И одиннадцати- двенадцатислоговый стих с общей амфибрахической тенденцией, но тоже с весьма свободным расположением ударений по обе стороны обязательной цезуры:

Дивлюся, смiюся, // дрiбнi утираю…
Я не одинокий, // є з ким в свiтi жить;
У моïй xaтiнi, // як в степу безкраïм,
Козацтво гуляє, // байрак гомонить;
У моïй хатинi // синє море грає,
Могила сумує, // тополя шумить…

Прежние переводчики совершенно обесцвечивали ритмику Шевченко, переводя стихи первого типа чистыми хореями, второго типа — амфибрахиями. Мне кажется, что ключ к пониманию ритмического секрета Шевченко в целом ряде стихотворений следует искать в песне. Шевченко принадлежит к числу тех поэтов, которые, слагая стихи, внутренне поют их. Это, может быть, самые трудные для перевода поэты.

Вторая стихотворная группа — это четырехстопный ямб пушкинского типа. Шевченко, однако, очень свободно расставляет ударения не только в силлабических, но и в силлабо-тонических стихотворениях. Исследователи говорят об умелом пользовании рифмой — причем часто очень свежей (особенно для того периода развития украинского слова) и глубокой, об ассонансах и диссонансах, о том, что буквально нет ни страницы, где бы не было великолепной игры внутренними рифмами, о мастерстве звукописи:

Неначе ляля в льолi бiлiй…

или:

Гармидер, галас, гам у гaї.

Рифма у поэта подчас небрежна, но, конечно, не небрежностью объясняются такие созвучия, как «вечеряти — в очеретi), как сложная «песенная» рифма «калино моя — поливаная»… Примеры эти свидетельствуют, наоборот, о признанном теперь всеми большом, сознательном мастерстве. Мастерство это было поставлено на службу тому великому делу, каким Шевченко считал дело поэта.

IV

В одном из стихотворений, написанных после ссылки, которая надломила физически, но не поколебала духовно великого поэта Шевченко обращается к своей музе:

В ночи,
И днем, и в утреннем тумане
Ты надо мной витай, учи,
Учи не лживыми устами
Вещать лишь правду в наши дни.

Говорить правду — в этом видел Шевченко неотъемлемое право и высокую обязанность поэта. И этому завету он был верен всю жизнь.

Мятежный и страстный дух Шевченко нелегко укладывается в какие бы то ни было рамки. Нам кажется бесспорным, что между Шевченко до 1847 года (года ссылки), когда вращался он в кругу «кирилло-мефодиевцев» — Кулиша, Костомарова и других, во многом уже тогда ожесточенно споривших с бунтарем Тарасом (он страстно призывал к восстанию во имя освобождения народа), а впоследствии неуклонно отходивших вправо, — и Шевченко 1857–1861 годов, когда состоялось идейное сближение поэта с Добролюбовым, Чернышевским и другими представителями передовой русской мысли, есть большая разница. Впрочем, эволюция мировоззрения Шевченко в сторону последовательной революционности и широкого интернационализма началась, как это отмечал Франко, в начале 40-х годов, когда еще слышались в России отзвуки декабрьского восстания. В годы ссылки революционность Шевченко, все большее внимание его к социальным проблемам не только не притупились, а, наоборот, явно окрепли.

Вся жизнь его и все его творчество подчинены одной центральной идее. Эта идея — верность народу, ненависть ко всякому гнету и произволу, деятельная любовь к отчизне. Служил Шевченко этой идее своим огненным словом. О силе слова как оружия говорил он ясно и четко:

Возвеличу
Рабов и малых и немых!
Я стражем верным возле них
Поставлю слово…

Следует отметить, что Шевченко — один из творцов современного литературного украинского языка — не раз обращался и к языку русскому и что не только количественно большая часть его творческого наследия (проза, две поэмы, отрывок драмы), но и совершенно интимный его дневник («Журнал») написаны по-русски. Мимо этого факта нельзя пройти. Нельзя вместе с тем не заявить со всей решительностью, что поэт сильнее всего выражает себя тогда, когда пишет на родном языке.

Три дара было отпущено Шевченко щедрой природой: дар певца, дар художника, дар писателя — поэта и прозаика.

Именно как художник обратил на себя внимание интеллигентных современников крепостной ученик малярного дела, сын бедного украинского крестьянина, по воле помещика попавший в Петербург, — именно дар художника открыл ему доступ в круг передовых людей того времени, помогших юноше получить образование и добившихся выкупа его из крепостной зависимости. Значение Шевченко как живописца, рисовальщика, гравера само по себе могло бы обеспечить ему почетное место в истории искусства.

Современники, помнившие шевченковское исполнение народных песен, утверждают, что ничего подобного они не слыхали. С этой оценкой, правда, несколько расходится высказывание Тургенева, а тем более впечатление от шевченковского пения, высказанное мракобесом Аскоченским. Однако Тургенев относился к великому поэту доброжелательно, но с некоторой предвзятостью… Про Аскоченского и говорить нечего… Музыковеды наших дней, на основании высказываний Шевченко в его «Дневнике» и повестях и на основании того, как он словесно передает свои ощущения от музыки, говорят, что и в этой области поэт был глубоко одарен и имел обширные, хотя и не систематические познания. Но прежде всего как поэт вошел Тарас Шевченко в историю нашей и мировой культуры, как поэт снискал он себе бессмертие. Вместе с тем надо отметить, что элементы живописи и особенно музыки чрезвычайно сильны в его творчестве. Не назовешь ведь иначе как великолепной живописной панорамой его «Сон» («Горы мои высокие…»).

Певучесть шевченковского стиха изумительна, — недаром творчество его привлекло и привлекает множество композиторов.

В своей поэтике, в своем стиле, в своем мироощущении прошел Шевченко путь, характерный для XIX столетия вообще, — от романтики к реализму. Отмечу, между прочим, что этот тонкий и нежный мастер слова, знавший и употреблявший самые ласковые оттенки его, не скупился на весьма резкие, даже бранные выражения по адресу врагов, шокировавшие многих «эстетов», и выходило это у «мужицкого» поэта вполне естественно и художественно убедительно.

Шевченко рано осознал себя как поэт национальный, избрав своим орудием находившийся в пренебрежении украинский язык, который недруги считали, по выражению поэта, «мертвыми словами». Во вступлении к поэме «Гайдамаки» Шевченко отстаивает не только свое национальное достоинство, но и демократическую свою тематику. «Гайдамаки» — поэма о народном восстании против угнетателей, и «ляхи» в ней — категория не национальная, а социальная, как мы видим это и в народных украинских думах. Что Шевченко во время создания поэмы «Гайдамаки» был далек от призывов к национальной вражде, свидетельствует послесловие к поэме, где автор говорит:

«Весело посмотреть на слепого кобзаря, когда он сидит с хлопцем, слепой, под тыном, и весело послушать его, когда он запоет думу про то, что давно происходило, как боролись ляхи с казаками, весело, а… все-таки скажешь: «Слава богу, что миновало», — а особенно когда вспомнишь, что мы одной матери дети, что все мы славяне. Сердце болит, а рассказывать надо: пусть видят сыновья и внуки, что отцы их ошибались, пусть братаются вновь со своими врагами. Пусть, житом, пшеницею, как золотом, покрыта, неразмежевана останется навеки от моря и до моря славянская земля».

Этой мыслью о славянском единении проникнуто и посвящение поэмы «Еретик» известному деятелю чешского национально-освободительного движения Шафарику, и обращенное к одному из поляков, товарищей Шевченко по ссылке, стихотворение «Ще як були ми козаками». О благоговейном отношении Шевченко к передовым русским деятелям — к декабристам, к Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Щедрину — и говорить не приходится: оно общеизвестно. Всей душой ненавидя самодержавие и царских чиновников, Шевченко всей душой любил русский народ, прямые доказательства чего мы находим, между прочим, в его «Дневнике». За идеей славянского единения кроется у Шевченко другая, более широкая: идея дружбы всех народов, особенно ярко выраженная в полной сочувствия к угнетенным кавказским народностям поэме «Кавказ». (Термин «поэма» употребляется здесь условно.) Недаром же поэт, как свидетельствуют современники, особенно любил читать друзьям стихотворение Пушкина о Мицкевиче («Он между нами жил…»), где идет речь

…о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.

Это выражение — «великая семья» — перенес Шевченко и в свое «Завещание» («Как умру, похороните…»):

И меня в семье великой,
В семье вольной, новой,
Не забудьте — помяните
Добрым, тихим словом.

Рано осознав себя как поэта национального и столь же рано объявив себя поэтом демократии («мужицким поэтом»), Шевченко всей своей жизнью и всем своим творчеством показал, что он поэт-революционер, беспощадный враг не только национального, но и социального гнета.

Зрелый Шевченко был другом и единомышленником Чернышевского и Добролюбова, причем мы имеем полное право говорить здесь о плодотворном идейном взаимовлиянии.

Творчество Шевченко делится на три основных периода: до ареста и ссылки, время заключения и ссылки, после ссылки. Это не механическое деление, хотя, конечно, всякая периодизация всегда и всюду — прокрустово ложе, когда речь идет о таком живом и трепетном организме, как поэзия. Все же весьма поучительно взглянуть, как мощный поток поэзии Шевченко, несший на своих волнах и романтические баллады типа баллад Бюргера, Жуковского, Мицкевича, и все более и более земные, здешние, и потрясающую в своей простоте и безыскусственном реализме «Катерину», и жгучих, освещенных пожарами народного восстания, согретых любовью поэта «Гайдамаков», и чудесные картины казацких походов («Гамалия»), — как этот поток, загремев железными проклятьями царско-помещичьей России в «облитых горечью и злостью» «Сне», «Кавказе» и «Послании» («И мертвым, и живым…»), ударяется о каменную стену николаевской неволи и рассыпается сотнями брызг в целом ряде лирических шедевров, где почти впервые, в сущности, Шевченко говорит во весь голос о себе, о субъективных переживаниях, но где сияет все то же непобедимое солнце шевченковского свободолюбия и ненависти к тиранам — «своим» и чужим.

Поучительно наблюдать, как поток этот, выпущенный на призрачную свободу после десяти лет горьких унижений, не идет по уготованному ему руслу покорности и смирения, а еще яростнее бурлит и пенится, все шире и шире выходя из берегов и захватывая мировые темы в «Неофитах», в «Марии», ставя вопросы о свержении тогдашнего общественного и политического строя, о революции, о грядущем царстве свободы и справедливости и разрешая эти вопросы с неслыханной прямотой и суровой резкостью.

V

Мир прекрасен, мир светел, и бесконечно радостной могла бы быть и должна быть жизнь в этом мире. Поэт часто возвращался к мечте об этой радостной жизни, и тогда из-под пера его выходили такие безоблачные идиллии, как окончание поэмы «Слепой», как многие места в «Наймичке», как стихотворения «Зацвiла в долинi», «I досi сниться».

Мир прекрасен, и всего прекраснее в нем та, которую поэт отождествлял с «зорею» («зоря» по-украински — и звезда и заря), всего прекраснее — молодая счастливая мать.

И в самых радостных краях
Не знаю ничего красивей,
Достойней матери счастливой
С ребенком малым на руках.

Но затаптывают в грязь эту светлую красоту «злые люди», — причем у Шевченко эта категория не столько моральная, сколько социальная. «Злые люди» — это «царi, всесвитиi шинкарi, паны и панычи, «раби з кокардою на лобъ. Это они оскверняют самое святое, что есть на земле: мать, материнство. Начиная с «Катерины» и кончая «Марией» и «Неофитами», сквозной темой у Шевченко проходит мотив оскорбленного, поруганного материнства, обольщенной и обесчещенной женщины, внебрачного и потому отвергнутого обществом ребенка. Между Катериной и «богоматерью» Марией — самое короткое расстояние, и Иисус у Шевченко — прежде всего «незаконнорожденный ребенок», «байстрюк», по выражению тех же «злых людей». Иногда, как в поэме «Марина», оскорбленная и страждущая женщина становится мстительницей, но самый грозный мститель, самый беспощадный обличитель всех «злих», «неситих» (алчных), «лукавих» людей, всех угнетателей и насильников — сам Шевченко. Он поэт гнева и возмездия, возмездия сознательного и справедливого, имя которому — революция.

Шевченко остро ненавидел самодержавие, ненавидел все формы угнетения человека человеком, ненавидел угнетателей. Революционность его умонастроения объясняется не только тем, что он родился крепостным и на себе испытал весь ужас крепостного права, но и тем, что в свои молодые годы вращался он в Петербурге, где еще недавно прозвучали разбудившие Россию голоса декабристов, среди передовой русской интеллигенции, объясняется, наконец, тем, что этот человек был гениален, что он видел на столетия вперед.

И все же не надо думать, что Шевченко родился последовательным революционером с головы до ног. В полном гнева «Послании» поэта есть и строки, в которых он пытается усовестить «просвещенных» земляков своих, «на Украине и не на Украине сущих», призывая их: «Опомнитесь, будьте люди». Он заканчивает свое «дружеское послание» так:

Обнимите ж меньших братьев,
Как братья родные, —
Мать пусть ваша улыбнется
За века впервые!
. . . . . .
Обнимитесь, братья мои,
Прошу, умоляю!

Ясно, что совет «обнять меньших братьев» обращен был к «старшим братьям». Но «просил и умолял» этих старших братьев, то есть представителей господствующих классов, поэт недолго. Он вскоре бесповоротно понял всю тщетность таких увещеваний и для изображения помещиков-«народолюбцев» нашел самые беспощадные краски. Вот портрет одного из этих «народолюбцев», данный в поэме «Княжна»:

Гуляки знай себе кричат:
«И патриот, и брат убогих!
Наш славный князь! Виват! Виват!»
А патриот, убогих брат…
И дочь и телку отнимает
У мужика…

В том же году, что и «Послание», даже месяцем раньше, была написана поэма «Кавказ», где, однако, нет и тени миролюбивого обращения к «старшим братьям». Поэма, начинающаяся образом Прометея, который вдохновлял столько поэтических умов, от Эсхила до Леси Украинки и до наших дней, представляет собою грозный обвинительный акт против царского самодержавия, угнетателя народов. Сарказм поэта достигает здесь самого высшего накала:

За горами горы, тучами повиты,
Засеяны горем, кровию политы.
Вот там-то милостивцы мы
Отняли у голодной голи
Все, что осталось — вплоть до воли, —
И травим… И легло костьми
Людей муштрованных немало.
А слез, а крови! Напоить
Всех императоров бы стало.
Князей великих утопить
В слезах вдовиц. А слез девичьих,
Ночных и тайных слез привычных,
А материнских горьких слез!
А слез отцовских, слез кровавых!
Не реки — море разлилось,
Пылающее море! Слава
Борзым, и гончим, и псарям,
И нашим батюшкам-царям
Слава!

За этим саркастическим славословием следуют такие вдохновенные строки, являющиеся прямым противопоставлением предыдущему;

Слава синим горным кручам,
Подо льдами скрытым.
Слава витязям великим,
Богом не забытым.
Вы боритесь — поборете,
Бог вам помогает!
С вами правда, с вами слава
И воля святая!

Под «витязями великими» разумел поэт, конечно, борцов против установленного правопорядка, а в сущности — деспотического произвола, — в этом не может быть никакого сомнения.

Крылатым стало на долгие годы ироническое определение «благоденствующей» под царским скипетром России, которое дано в том же «Кавказе»:

От молдаванина до финна
На всех языках все молчат:
Все благоденствуют!

В творчестве, в мировоззрении Шевченко все крепче и крепче утверждалась мысль о социальных причинах человеческих страданий, которую он четко выразил в стихотворении 1849 года «Якби тoбi довелося…» («Если бы тебе досталось…»).

Я не разделяю мнения, согласно которому Шевченко чуть ли не с пеленок был последовательным материалистом и атеистом. Но, выковывая свое мировоззрение, духовно общаясь с передовыми людьми своего времени, с русскими революционерами-демократами, он стал и материалистом и атеистом.

В муках мысли, в беспрерывном борении, в жадных поисках правды, вчитываясь в кровью писанные страницы Герцена, Чернышевского, Добролюбова, выковывал Тарас Шевченко свое политическое, социальное, философское мировоззрение. Конечно, библейский стиль его гениальных перепевов Давида, обращение к темам и мотивам, взятым из Священного писания, — это лишь оболочка, в которую облекал поэт свои самые смелые, самые дерзновенные мысли о современности. Знаменитое «подражание» «Осии. Глава XIV» начинается словами, ничего общего не имеющими с древним пророком, кроме предсказания гибели Украины (у Осии речь идет о Самарии):

Погибнешь, сгинешь, Украина!

Это пророчество у Шевченко переходит в гнев, в страшные проклятия «лукавым чадам», царским рабам и холопам и заканчивается оптимистическим аккордом:

…правда оживет
И вновь сердца людей зажжет,
Но не растленным ветхим словом,
А словом вдохновенным, новым,
Как громом, грянет и спасет
Весь обокраденный народ
От ласки царской…

«Молитвы» Шевченко — это далекий от всякой религиозности, тем паче мистики, еще больше — церковности, призыв к справедливому возмездию, которое следует обрушить на головы «царям, всесветным шинкарям», это высокий гимн во славу «работящим умам, работящим рукам».

И все же утверждать, что Шевченко будто бы родился готовым материалистом, готовым атеистом — по меньшей мере антиисторично. Не родился, а стал.

Полное и безоговорочное утверждение атеизма видим мы у Шевченко в уже вполне зрелые его годы. Ярче всего выражено оно в поэме, вернее, отрывке из поэмы «Юродивый»:

А ты, всевидящее око!
Знать, проглядел твой взор высокий,
Как сотнями в оковах гнали
В Сибирь невольников святых?
Как истязали, распинали
И вешали?! А ты не знало?
Ты видело мученья их
И не ослепло?! Око, око!
Не очень видишь ты глубоко!
Ты спишь в киоте, а цари…
Да чур проклятым тем неронам!

Если в ранних произведениях Шевченко можно видеть отзвуки веры в личного бога, «верховное существо», с которым, однако, не замедлил поэт вступить в ожесточенные споры («стати на прю»), то впоследствии он стал употреблять слово «бог» просто как символ правды, истины, справедливости, добра, грядущей гармонии.

Однако самые смелые, самые дерзновенные, революционные свои мысли, чувства и мечты Шевченко очень часто облекал в библейские по образам и церковно-славянские по языку ризы.

Ясным и страстным революционным призывом звучит, например, окончание шевченковского «переложения» псалма Давида 149, в котором поэт пророчествует, что люди с «обоюдоострыми мечами»

Закуют царей кровавых
В железные путы,
Им, прославленным, цепями
Крепко руки скрутят,
И осудят губителей
Судом своим правым,
И навеки встанет слава,
Преподобным слава.

Еще определеннее, в приемах шевченковской контрастной иронии, выражено чаяние справедливого возмездия в лишенном уже библейской оболочки стихотворении 1860 года «Хотя лежачего не бьют…»;

…Люди тихо
Без всякого лихого лиха
Царя на плаху поведут.

В 1858 году написал Шевченко стихотворение, в котором есть такие очень часто цитируемые строки:

…Доброго не жди, —
Напрасно воли поджидаем:
Придавленная Николаем,
Заснула. Чтобы разбудить
Беднягу, надо поскорее
Обух всем миром закалить
Да наточить топор острее —
И вот тогда уже будить.

Были попытки поставить эти строки в зависимость от «Письма из провинции», появившегося в «Колоколе» в 1860 году за подписью «Русский человек», где звучат знаменитые слова: «К топору зовите Русь!» Эти попытки несостоятельны, поскольку стихотворение Шевченко написано гораздо раньше, чем «Письмо». «Топор» — это был излюбленный революционерами того времени символ народного восстания.

Шевченко не только верил в светлое обновление человечества, он был в нем твердо уверен:

Где суд? Где правда? Скоро ль кару,
Цари, низвергнет мир на вас?
Да! Солнце, вдруг остановясь
Над оскверненною землею,
Сожжет ее, сровнит с золою.

Грядущее рисовалось поэту как царство социальной гармонии.

На вновь родившейся земле
Врага не будет, властелина,
А счастье матери и сына
И люди будут на земле.

Прекрасный и светлый мир, которого чает и за который борется измученное человечество, воцарится на земле, об этом говорит Шевченко в таких поистине пророческих образах:

Оживут озера, степи,
И не столбовые,
А широкие, как воля,
Дороги святые
Опояшут мир; не сыщет
Тех дорог владыка;
Но рабы на тех дорогах
Без шума и крика
Братски встретятся друг с другом
В радости веселой, —
И пустыней завладеют
Веселые села.

Значение Тараса Шевченко для развития украинской литературы, украинской культуры, украинской общественности неизмеримо велико. Однако творения его давно уже перешагнули рубежи родного края, они стали достоянием всех народов Советского Союза. Все более внимательно приглядываются к ним читатели соседних и далеких стран, и имя поэта занимает свое законное место в пантеоне великих певцов и борцов за всемирную правду, за счастье всего человечества.

М. Рыльский

Стихотворения и поэмы

Порченая Перевод М. Исаковского

Широкий Днепр ревет и стонет,
Сердитый ветер листья рвет,
К земле все ниже вербы клонит
И волны грозные несет.
А бледный месяц той порою
За темной тучею блуждал.
Как челн, настигнутый волною,
То выплывал, то пропадал.
Еще в селе не просыпались,
Петух зари еще не пел,
Сычи в лесу перекликались,
Да ясень гнулся и скрипел.
В этот час у темной чащи —
Внизу под горою —
Что-то белое мелькает,
Бродит над водою.
То ль русалка мать родную
Ищет среди ночи,
То ли хлопца поджидает, —
Встретит — защекочет.
Не русалка, нет — дивчина
Порченая бродит
И сама про то не знает,
Что с ней происходит.
Вот что сделала колдунья,
Чтоб не тосковала,
Чтобы сонная бродила,
Ночью поджидала
Казака, что вдаль уехал,
Что ее покинул.
Обещал он возвратиться,
Да, как видно, сгинул!
Не китайкой ему очи
Люди принакрыли,{3}
И лицо его не слезы
Девичьи омыли:
Черный ворон вынул очи
В том ли чистом поле,
Тело волки разорвали, —
Вот казачья доля.
Видно, зря дивчина бродит,
Бродит, ожидает…
Чернобровый не вернется
И не приласкает,
Косу ей не расплетет он,
Платок не повяжет;
Не в постель, а в домовину
Сиротина ляжет!
Такой ее жребий… О боже мой милый,
За что на беднягу наслал ты беду?
За то, что всем сердцем она полюбила
Казацкие очи?… Прости сироту!
Кого же любить ей? Она одинока,
Одна, словно пташка в далеком краю.
Пошли ты ей счастье, пошли черноокой,
Не то ее люди совсем засмеют.
Виновна ль голубка, что голубя любит?
Виновен ли голубь, что мертвым упал?
Летает подружка — воркует, тоскует,
Зовет и не знает, где он запропал.
И все же ей легче: она ведь летает, —
Помчится и к богу — о милом узнать.
А та — сирота — у кого распытает,
И кто ей расскажет, и кто о том знает,
Где милый: поит ли коня на Дунае?
Собрался ли в темном лесу ночевать?
А может, с другой он, другую ласкает,
Ее ж, чернобровую, стал забывать?
Когда бы ей птицею стать быстрокрылой,
Весь мир облетела б, а друга б нашла;
Коль жив он — любила б, а ту задушила б,
Коль умер — в могилу б с ним рядом легла.
Не так любит сердце, чтоб с кем-то делиться,
Не так оно хочет, как богом дано:
Дано ему в жизни страдать и томиться.
Но жить и томиться не хочет оно.
Такая твоя уж, о господи, воля,
Такое уж счастье у бедной и доля!
Все бродит — молча, как немая.
Угомонился Днепр ночной;
У моря ветер отдыхает,
Развеяв тучи над землей.
Сверкает месяц в небе чистом;
И все — и Днепр, и лес тенистый —
Полно глубокой тишиной.
И вдруг русалочки над плесом
Поднялись, выплыв из Днепра
(Нагие; из осоки — косы),
Кричат: «Погреться нам пора!»
«Пора! — ушло уж солнце за лес…»
......................
Их мать спросила: «Все собрались?
Идем же ужин добывать.
Поиграем, погуляем,
Попоем, пораспеваем:
Ух, ух!
Соломенный дух, дух!
Меня мать не окрестила,
Некрещеной положила.
Месяц ясный!
Голубочек наш!
Иди скорей вечерять к нам:
Лежит казак в пещере там,
Он в пещере на песке
II с колечком на руке;
Молодой да чернобровый,
Мы нашли его в дуброве.
Посвети ж нам в чистом поле,
Погулять хотим мы вволю.
Пока ведьмы здесь летают,
Петухи не запевают,
Посвети нам… Кто там бродит?
Что у дуба происходит?
Ух, ух!
Соломенный дух, дух!
Меня мать не окрестила,
Некрещеной положила».
На все лады гогочет нежить…
Лес отозвался; гам и крик, —
Сошли с ума, иль кто их режет, —
Несутся к дубу напрямик…
Вдруг они остановились,
Смотрят: у опушки
Кто-то лезет вверх по дубу
До самой макушки.
Это ж та, что под горою
Сонная бродила:
Вот какую злую порчу
Ведьма напустила!
Взобралась, на зыбких сучьях
Молча постояла,
На все стороны взглянула
И спускаться стала.
А русалочки у дуба
Ее поджидали;
Слезла — взяли сиротину
И защекотали.
Долго, долго любовались
Девичьей красою…
А запел петух — мгновенно
Скрылись под водою.
Поднялся над полем с песней
Жаворонок ранний,
А ему кукушка с дуба
Вторит кукованьем;
Соловей в кустах защелкал —
Эхо отвечает;
За горой краснеет небо;
Пахарь напевает.
Лес чернеет, где походом
Шли когда-то паны;
В дымке утренней синеют
Дальние курганы;
Зашептались лозы, шелест
Прошел по дуброве.
А дивчина спит под дубом
У большой дороги.
Спит, не слышит кукованья,
Глаз не открывает,
Сколько лет ей жить на свете —
Уже не считает.
Той порою из дубровы
Казак выезжает;
Добрый конь устал в дороге
И едва ступает.
«Притомился, друг мой верный!
Дом уж недалеко,
Где ворота нам дивчина
Распахнет широко.
А быть может, распахнула,
Да не мне — другому…
Поспешай же, мой товарищ,
Торопись до дому!»
Конь шагает через силу, —
Ступит и споткнется.
А на сердце тошно — словно
Там гадюка вьется.
«Вот и дуб знакомый… Боже!
То ж — она, касатка!
Знать, заснула, ожидая,
Было, знать, не сладко!»
Соскочил с коня и — к дубу;
«Боже ж ты мой, боже!»
Он зовет ее, целует…
Нет, уж не поможешь!
«Да за что же разлучили
Люди нас с тобою?»
Разрыдался, разбежался
Да — в дуб головою!
Идут дивчата утром ранним,
Идут с серпами — жито жать;
Поют, как бились басурмане,
Как провожала сына мать.
Идут, знакомый дуб все ближе…
 Понурый конь под ним стоит,
В траве казак лежит, недвижим,
Дивчина рядом с ним лежит.
Их, ради шутки, захотели
Дивчата малость попугать.
Но подошли — и… онемели,
И в страхе бросились бежать.
Как собралися подружки —
Слезы вытирают;
Как товарищи собрались —
Две ямы копают;
А пришли попы с крестами —
В церкви зазвонили.
Их обоих честь по чести
Люди схоронили.
У широкой у дороги,
В поле закопали.
А за что они погибли —
Так и не узнали.
На его могиле явор
И ель посадили,
А червонную калину —
На ее могиле.
Днем кукушка прилетает
Куковать над ними,
А ночами — соловейка
С песнями своими.
Он поет, пока сверкает
Месяц над землею
И пока не выйдут греться
Русалки гурьбою…

Петербург, 1837

«Ветер буйный, ветер буйный…» Перевод Л. Длигача

* * *

{4}

Ветер буйный, ветер буйный,
С синим морем споришь, —
Встряхни его, взволнуй его,
Поговори с морем.
Оно милого, бывало,
На волне качало;
Далеко ли сине море
Милого умчало?
Если друга утопило —
Разбей сине море;
Пойду искать миленького,
Топить свое горе.
Утоплю свою недолю,
Русалкою стану,
Поищу в пучине черной,
На дно моря кану.
Найду его — прильну к нему,
На груди замлею.
Неси меня, море, с милым,
Куда ветер веет!
Если милый там, за морем, —
Ты, мой буйный, знаешь,
Как живет он, где ночует,
Ты его встречаешь.
Если плачет — и я плачу;
Нет — я распеваю;
Коль погиб мой чернобровый —
И я погибаю.
Тогда неси мою душу
Туда, где мой милый,
И поставь калиной красной
Над его могилой.
Будет легче сиротине
В могиле постылой,
Если милая склонится
Цветком над могилой.
И цветком я и калиной
Цвести над ним буду,
Чтоб не жгло чужое солнце,
Не топтали люди.
На закате погрущу я,
Всплакну на рассвете;
Взойдет солнце — вытру слезы,
Никто не заметит.
Ветер буйный, ветер буйный,
Ты ведь с морем споришь, —
Встряхни его, взволнуй его,
Поговори с морем…

Петербург, 1838

Вечной памяти Котляревского Перевод А. Тарковского

Солнце греет, ветер веет
С поля на долину,
Воду тронет, вербу клонит,
Сгибает калину;
На калине одиноким
Гнездышком играет.
Где ж соловушка сокрылся?
Где искать — не знает.
Вспомнишь горе — позабудешь:
Отошло, пропало;
Вспомнишь радость — сердце вянет:
Зачем не осталась?
Погляжу я да припомню:
Как начнет смеркаться,
Запоет он на калине —
Все молчат, дивятся.
Иль богатый да счастливый,
Кто судьбой-судьбиной
Облюбован, избалован,
Станет пред калиной;
Иль сиротка, что работать
Встает до рассвета,
Остановится послушать,
Словно в песне этой
Мать с отцом ведут беседу, —
Сердце бьется; любо…
Все на свете точно пасха,
И люди как люди.
Или девушка, что друга
Долго поджидает,
Вянет, сохнет сиротою,
Как быть ей — не знает,
На дорогу выйдет глянуть
И поплакать в лозы;
Чуть соловушка зальется —
Высыхают слезы;
Послушает, улыбнется,
В лесу погуляет —
Точно с милым говорила,
А он не смолкает,
И кажется, будто он молится богу.
Пока не выходит злодей погулять
С ножом затаенным, — и эхо над логом
Пойдет и замолкнет: к чему распевать!
Жестокую душу смягчить ли злодею!
Лишь голос загубит, к добру не вернет;
Пусть тешится злобный, пока, холодея,
Не сляжет, коль ворон беду предречет.
Заснет долина. На калине
К утру соловушка заснет,
Повеет ветер по долине,
И эхо по лесу пойдет.
Гуляет эхо — божье слово…
Бедняги примутся за труд.
Стада потянутся в дубровы,
Дивчата по воду пойдут,
И солнце глянет — краше рая,
Смеется верба — свет зари,
Злодей опомнится, рыдая.
Так было прежде… Но смотри:
Солнце греет, ветер веет
С поля на долину;
Воду тронет, вербу клонит,
Сгибает калину;
На калине одиноким
Гнездышком играет.
Где соловушка сокрылся?
Да где ж он? Кто знает.
Недавно, недавно над всей Украиной
Старик Котляревский вот так распевал;
Замолк он, бедняга, сиротами кинул
И горы и море, где прежде витал,
Где ватагу твой бродяга{6}
Водил за собою,
Все осталось, все тоскует,
Как руины Трои.
Все тоскует. Только слава
Солнцем засияла.
Жив кобзарь — его навеки
Слава увенчала.
Будешь ты владеть сердцами,
Пока живы люди;
Пока солнце не померкнет,
Тебя не забудем!
Ты душа святая!
Речь сердца простого,
Речь чистого сердца приветливо встреть!
В сиротстве не брось, как ты бросил дубровы,
Промолви мне вновь хоть единое слово,
Вернись, чтобы снова о родине петь.
Пускай улыбнется душа на чужбине,
Хоть раз улыбнется, увидев, как ты
С единственным словом приносишь и ныне
Казацкую славу в дом сироты.
Орел сизокрылый, вернись! Одиноко
Живу сиротою в суровом краю;
Стою пред морскою пучиной глубокой,
Моря переплыл бы — челна не дают.
Припомню я родину, вспомнив Энея,
Припомню — заплачу; а волны, синея,
На тот дальний берег идут и ревут.
Я света не вижу, я точно незрячий,
За морем, быть может, судьба моя плачет,
А люди повсюду меня осмеют.
Пускай улыбнется душа на чужбине —
Там солнце, там месяц сияет ясней,
Там с ветром в беседу курганы вступают,
Там с ними мне было бы сердцу теплей.
Ты душа святая! Речь сердца простого,
Речь чистого сердца приветливо встреть!
В сиротстве не брось, как ты бросил дубровы,
Промолви мне вновь хоть единое слово,
Вернись, чтобы снова о родине петь.

Петербург, 1838

«Течет вода в сине море…» Перевод Н. Брауна

* * *
Течет вода в сине море,
Да не вытекает;
Ищет казак свою долю,
Нигде не встречает.
И пошел казак по свету,
Буйно сине море,
Буйно сердце казацкое,
Разум с сердцем спорит:
«Куда пошел, не спросился?
На кого покинул
Отца и мать родимую,
Милую дивчину?
На чужбине не те люди,
С ними жить не сладко;
Не с кем будет слово молвить,
Не с кем и поплакать».
Грустит казак на чужбине,
Буйно сине море,
Думал, счастье где встретится, —
Повстречалось горе.
А журавли летят себе
К чужедальным странам.
Плачет казак, — все дороги
Заросли бурьяном.

Петербург, 1838

Думка Перевод А. Твардовского

Тяжко, тяжко жить на свете
Сироте без роду:
От тоски-печали горькой
Хоть с моста — да в воду!
Утопился б — надоело
По людям скитаться;
Жить нелюбо, неприютно,
Некуда деваться.
Чья-то доля ходит полем,
Колосья сбирает;
А моя-то, знать, за морем
Без пути блуждает.
Все богатого встречают,
Кланяясь поспешно,
А меня в лицо не знают,
Словно я не здешний.
Ведь богатый, хоть горбатый, —
Девушка приветит,
На мою ж любовь насмешкой
Свысока ответит.
«Иль тебе не нравлюсь — силой,
Красой не удался?
Иль тебя любил не крепко.
Над тобой смеялся?
Люби, люби кого хочешь,
Может, я не стою.
Но не смейся надо мною,
Как вспомнишь порою.
Я покинул край родимый —
Свет просторен белый.
Найду счастье — либо сгину,
Как лист пожелтелый».
И ушел казак далеко,
Ни с кем не прощался,
Искал доли в чужом поле,
Да там и остался.
Умирал — смотрел, как солнце
За морем садится…
Тяжко, тяжко на чужбине
С жизнью распроститься!

Гатчина,

2 ноября 1838 года

«Думы мои, думы мои…» Перевод А. Суркова

* * *

{7}

Думы мои, думы мои,
Горе, думы, с вами!
Что вы встали на бумаге
Хмурыми рядами?
Что вас ветер не развеял
Пылью на просторе?
Что вас ночью, как ребенка,
Не прислало горе?…
Ведь вас горе на свет на смех породило,
Поливали слезы… Что ж не затопили?
Не вынесли в море, не размыли в поле?…
Люди не спросили б, что болит в груди,
Почему, за что я проклинаю долю,
Почему томлюся… «Ничего, иди!» —
Не сказали б на смех…
Цветы мои, дети,
Зачем вас лелеял, зачем охранял?
Заплачет ли сердце одно на всем свете,
Как я с вами плакал?… Может, угадал?…
Может, девичье найдется
Сердце, кари очи,
Что заплачут с вами, думы, —
Большего ли хочешь?
Лишь одна б слеза скатилась…
И — пан над панами!
Думы мои, думы мои,
Горе, думы, с вами!
_____
Ради глаз девичьих карих,
Ради черной брови
Сердце билось и смеялось,
Выливалось в слове.
В слове этом возникали
И темные ночи,
И вишневый сад зеленый,
И ясные очи,
И поля, и те курганы,
Что на Украине…
Сердце млело, не хотело
Песен на чужбине.
На совет казачье войско,
Меж сугробов белых,
С бунчуками, с булавами
Сзывать не хотело…
Пусть же там, на Украине,
Души их витают —
Там веселье, там просторы
От края до края…
Как та воля, что минула,
Днепр широкий — море,
Степь и степь, ревут пороги,
И курганы — горы.
Там родилась, красовалась
Казацкая воля;
Там татарами и шляхтой
Засевала поле.
Засевала трупом поле
Воля, опочила,
Отдыхает… Ее давно
Приняла могила.
И над нею орел черный
Сторожем летает.
Кобзари о ней народу
Песни распевают,
Распевают про былое,
Убоги, незрячи, —
Им поется… А я… а я
Только горько плачу.
Только плачу об Украйне,
А слов не хватает…
А про горе?… Да чур горю,
Кто его не знает?
А кто пристально посмотрит
 На людей душою, —
Ад ему на этом свете.
На том же…
Тоскою
Себе счастья не накличу,
Коль его не знаю;
Пускай злыдни живут три дня —
Я их закопаю.
Закопаю, пусть у сердца
Грусть змеей свернется,
Чтобы ворог мой не слышал,
Как горе смеется.
Дума пусть себе, как ворон,
Летает и крячет,
А сердечко соловейком
И поет и плачет.
Тихо — люди не увидят
И не посмеются…
Слез моих не утирайте,
Пусть ручьями льются,
Пусть они чужое поле
Моют дни и ночи,
Пока попы не засыплют
Чужим песком очи.
Так-то, так-то… Что же делать?
Тоска не поможет.
Кто ж сиротам завидует,
Карай того боже!
_____
Думы мои, думы мои,
Цветы мои, дети!
Я растил вас, я берег вас,
Где ж вам быть на свете?
В край родной идите, дети,
К нам на Украину,
Под плетнями сиротами,
А я здесь уж сгину.
Там найдете сердце друга,
Оно не лукаво,
Чистую найдете правду,
А может, и славу…
Привечай же, мать-отчизна,
Моя Украина,
Моих деток неразумных,
Как родного сына!

[Петербург, 1839]

Перебендя Перевод П. Карабана

Перебендя слепой, старый, —
Кто его не знает!
Он повсюду скитается,
На кобзе играет.
Кто ж играет, того люди
Знают, привечают:
Он тоску им разгоняет,
Хоть и сам страдает.
Горемыка, он ночует
И днюет под тыном —
Нет ему угла на свете;
Горькая судьбина
Насмехается над старым,
Что ни день — то хуже!
А ему — ничто: затянет
«Ой, не шуми, луже!..»
Станет петь, да и припомнит,
Что он сиротина;
Погорюет, потоскует,
Прислонившись к тыну.
Вот таков-то Перебендя —
Старый он да странный!
Запоет о Чалом{9} — кончит
Горлицей{10} нежданно;
С дивчатами на выгоне —
Гриця да Веснянку{11};
В шинке, с парубками вместе, —
Сербина, Шинкарку,
С женатыми на пирушке
(Где свекровь презлая) —
О недоле, вербе в поле,
А потом — У гаю{12};
На базаре — о Лазаре{13},
Или — чтобы знали —
Тяжко, скорбно запоет он,
Как Сечь разоряли.{14}
Вот таков-то Перебендя —
Старый он да странный!
Начнет шуткою, а кончит
Слезами нежданно.
Ветер веет, повевает,
По полю гуляет.
Сидит кобзарь на кургане,
На кобзе играет.
Вкруг, как море широкое,
Зеленеют степи;
За курганами курганы
Вдаль уходят цепью.
Чуб седой, усы седые
Треплет ветер яро;
Вдруг уляжется послушать,
О чем поет старый;
Как сердце смеется, слепой старик плачет…
Он слушает… веет…
Укрылся вдали
На степном кургане от людей, незрячий,
Чтоб по полю ветры слова разнесли,
Чтоб людям не слышать — ведь то божье слово,
То сердце неспешно с богом говорит,
То сердце щебечет господнюю славу,
А дума по свету на туче летит.
Орлом сизокрылым летает, ширяет,
Небо голубое широкими бьет;
Присядет на солнце, его вопрошает:
Где оно ночует? Как оно встает?
Послушает море, о чем: плещет в споре,
И гору он спросит: молчишь почему?
И снова на небо — на земле ведь горе,
Ведь на ней, широкой, нет угла тому,
Кто сердцем все знает, кто сердцем все чует:
О чем ропщет море, где солнце ночует —
Пристанища нету на свете ему!
Один, точно солнце на небе высоком;
О нем молвят люди: «С живыми — живой!»
А если б узнали, что он, одинокий,
Поет на кургане, шепчется с волной,
То божие слово давно б осмеяли,
Его бы глупцом обозвали, прогнали.
«Пусть бродит, — сказали б, — над морем, шальной!»
Хорошо, кобзарь, отец мой,
Хорошо, что ходишь
На курган и словом, песней
Душу там отводишь!
И ходи, мой голубь сизый,
До поры, покуда
Не заснуло сердце, — пой там
Вдалеке от люда.
А чтоб люди не чурались,
Тешь их иногда ты…
Что ж, пляши под дудку пана —
На то он богатый!
Вот таков-то Перебендя —
Старый он да странный!
Начнет свадебной, а кончит
Грустною нежданно.

[Петербург, 1839]

Катерина Перевод М. Исаковского

Василию Андреевичу Жуковскому

на память 22 апреля 1838 года

{15}

I
Чернобровые, любитесь,
Да не с москалями,
Москали — чужие люди,
Глумятся над вами.
Позабавится и бросит —
Поминай как звали.
А дивчина погибает
В горе да в печали.
Пусть сама б она погибла,
Кляня долю злую,
Но еще и то бывает —
Губит мать родную.
Если есть за что увянуть —
Сердце с песней вянет,
Люди в сердце не заглянут
И жалеть не станут.
Чернобровые, любитесь,
Да не с москалями:
Москали — чужие люди,
Смеются над вами.
Ни отца, ни мать родную
Слушать не хотела —
С москалем слюбилась Катря,
Как сердце велело.
Полюбила молодого,
В садик выходила,
Пока там девичью долю
Не запропастила.
Мать звала вечерять дочку —
Дочка не слыхала;
Где встречалась с любимым,
Там и ночевала.
Много ночек кари очи
Крепко целовала,
Пока вдруг не зашумела
Недобрая слава.
Что ж, пускай дивчину судят
Люди в разговоре:
Она любит и не слышит,
Что подкралось горе.
Весть недобрая примчалась —
В поход затрубили.
Уходил москаль, а Катре
Голову покрыли.{16}
Не заметила позора,
Пропустила мимо:
Словно песня, сладки были
Слезы о любимом.
Обещался чернобровый:
Буду цел — вернуся.
Ожидай его, дивчина,
Ожидай, Катруся!
С москалями породнишься —
Горе позабудешь,
А пока — пускай болтают
Что угодно люди.
Не тоскует Катерина —
Слезы вытирает,
А на улице дивчата
Без нее гуляют.
Не тоскует Катерина,
А ночной порою
Берет ведра молчаливо,
Идет за водою,
Потихоньку, незаметно
Дойдет до криницы,
Тихо станет под калиной,
Запоет о Грице.{17}
Так зальется, что калина
Плачет от печали.
Возвратится — и довольна,
Что не увидали.
Не тоскует Катерина,
Ничего не знает,
Из окна в платочке новом
Смотрит, ожидает.
Ожидала Катерина,
А время летело,
Захворала Катерина,
Слегла, ослабела.
Занедужила, бедняжка,
Еле-еле дышит…
Отлежалась — и за печкой
Колыбель колышет.
А соседки злые речи
С матерью заводят:
«Мол, не зря в твой дом ночами
Москали приходят.
У тебя родная дочка
Стройна и красива,
И не зря она качает
Солдатского сына:
Что искала — получила…
Уж не ты ль учила?…»
Дай вам боже, цокотухам,
Чтоб вас горе било,
Как беднягу, что вам на смех
Сына породила.
Катерина, мое сердце!
Ой, беда с тобою!
Как ты жить на свете будешь
С малым сиротою?
Кто расспросит, приласкает,
Кто вам даст укрыться?
Мать, отец — чужие люди,
С ними не ужиться!
Отлежалась Катерина,
Встала понемногу,
Под окном ласкает сына,
Смотрит на дорогу.
Смотрит Катря — нету, нету…
Может, и не будет?…
Хоть бы в сад пошла поплакать —
Так увидят люди.
Сядет солнце — Катерина
В садике гуляет,
К сердцу сына прижимает,
Тихо вспоминает:
«Здесь его я поджидала,
Здесь его встречала,
А вон там… сынок, сыночек!..»
И не досказала.
Зеленеют, зацветают
Черешни и вишни.
В тихий садик Катерина,
Как и прежде, вышла.
Но уже не запевает,
Как тогда бывало,
Когда друга молодого
Ждала-поджидала.
Приумолкла Катерина
От тоски-печали,
А соседи, а соседки
Уши прожужжали.
Пересуды да насмешки
Злобою повиты…
Где ж ты, милый, чернобровый?
В ком искать защиты?
Ой, далеко чернобровый,
И ему не видно,
Как враги над ней смеются
И как ей обидно.
Может, лег он за Дунаем
В могилу сырую?{18}
Иль в Московщину вернулся
Да нашел другую?
Нет, не лег он за Дунаем
На глухом кладбище,
А бровей таких на свете
Нигде он не сыщет.
Пусть в Московщину поедет,
Пусть плывет за море —
С кем угодно Катерина
Красотой поспорит.
Черны брови, кари очи,
Молодая сила.
Только счастье мать родная
Дать ей позабыла.
А без счастья ты на свете,
Как в поле цветочек:
Гнет его и дождь и ветер,
Рвет его кто хочет.
Умывайся ж, Катерина,
Горькими слезами!
Москали давно вернулись
Другими путями.
II
За столом отец угрюмо
На руки склонился
И на свет смотреть не хочет,
В думу погрузился.
На скамейке, возле мужа,
Села мать-старуха
И, слезами заливаясь,
Вымолвила глухо:
«Что же, доченька, со свадьбой?
Отчего ж одна ты?
Где жених запропастился?
Куда делись сваты?
Все в Московщине.
Ступай же,
Там проси защиты,
А о матери родимой
Людям промолчи ты.
Знать, в несчастную годину
Тебя породила.
Коли б знала, что случится,
Лучше б утопила…
Не увидела б ты горя,
Не была б несчастной…
Дочка, доченька родная,
Мой цветочек ясный!
Словно ягодку на солнце,
Я тебя растила.
Дочка, доченька, голубка,
Что ты натворила?…
Что ж… ступай в Москву к свекрови!
Так уж, видно, нужно,
Мать послушать не хотела —
Будь хоть ей послушна.
Поищи ее да с нею
Там и оставайся.
Будь довольной, будь счастливой
И не возвращайся,
Не ищи дорог обратных
Из дальнего края…
Только кто ж меня схоронит
Без тебя, родная?
Кто поплачет надо мною,
Над старухой хилой?
И калину кто посадит
Над моей могилой?
Кто молиться будет богу
О душе о грешной?…
Дочка, доченька родная,
Мой цветочек вешний!..
Что ж… иди!»
И пошатнулась,
В путь благословляя:
«Бог с тобою!» — и упала,
Словно неживая…
«Уходи! — прибавил старый. —
Что остановилась?…»
Зарыдала Катерина,
В ноги повалилась:
«Ой, прости ты мне, родимый,
Что я натворила!
Пожалей свою Катрусю,
Голубь сизокрылый!»
«Пусть господь тебя прощает,
Пусть жалеют люди!
Молись богу и — в дорогу!
Отцу легче будет».
Еле встала, поклонилась,
Пошла за ворота;
И остались в старой хате
Старики сироты.
В тихом садике вишневом
Помолилась богу
И взяла щепоть землицы
С собою в дорогу.
«Не вернусь я в край родимый, —
Катря говорила, —
Мне в чужой земле чужие
Выроют могилу.
Но пускай своей хоть малость
Надо мною ляжет
И про горькую судьбину
Людям пусть расскажет…
Не рассказывай, не надо,
Где б ни закопали,
Чтоб меня на этом свете
Злом не поминали.
Ты не скажешь…
Он вот скажет,
Кто его родная!
Где ж мне, где искать приюта,
Матерь пресвятая?
Знать, найду приют навеки
Под тихой водою.
Ты мой тяжкий грех замолишь
В людях сиротою,
Без отца!..»
Идет Катруся.
Заплаканы очи;
Голова платком покрыта,
На руках — сыночек.
Вышла в поле — сердце ноет,
Назад оглянулась —
Поклонилась, зарыдала,
В слезах захлебнулась.
Стала в поле, словно тополь
У дороги пыльной.
Как роса ночная, слезы
Полились обильно.
И не видит за слезами
Света Катерина,
Только крепче прижимает
Да целует сына.
А сыночек-несмышленыш
Не знает заботы:
Ищет пазуху ручонкой
Да лепечет что-то.
За дубровой солнце село.
Наступает вечер.
Повернулась, зашагала
Далеко-далече.
В селе долго говорили,
Долго рассуждали.
Только тех речей родные
Уже не слыхали…
Вот что делают на свете
Людям сами ж люди!
Того вяжут, того режут,
Тот сам себя губит…
А за что? Господь их знает!
Глянешь — свет широкий,
Только негде приютиться
Людям одиноким.
Одному даны просторы
От края до края,
А другому — три аршина,
Могила сырая.
Где ж те добрые, которых
День и ночь искали,
С кем хотелось жить на свете?
Пропали, пропали!
Есть на свете доля,
А кто ее знает?
Есть на свете воля,
Где ж она гуляет?
Есть люди на свете —
В золоте сияют,
Кажется, богаты,
А доли не знают —
Ни доли, ни воли!
С бедой породнятся —
Жупан надевают,
А плакать стыдятся.
Так берите ж злато,
Богачами станьте,
А горькие слезы
Для меня оставьте.
Затоплю недолю
Горькими слезами,
Затопчу неволю
Босыми ногами!
Тогда я и весел,
Богат и доволен,
Когда мое сердце
Забьется на воле!
III
Кричат совы, спит дуброва,
Звездочки сияют.
У дороги в свежих травах
Суслики шныряют.
Люди добрые заснули,
Ночка всех покрыла —
Кого счастье, кого горе
За день утомило.
Собрала всех, уложила,
Словно мать, колышет…
Где ж Катруся приютилась,
Под какою крышей?
Может, сына забавляет
В поле под копною?
Или прячется от волка
В лесу за сосною?
Брови черные, вам лучше б
Вовсе не родиться,
Коль такое горе с вами
Может приключиться!
Что-то дальше будет с нею?
Горе, горе будет!
Ждет ее песок сыпучий
Да чужие люди.
Ждет ее зима да вьюги…
Если ж тот найдется —
Приласкает ли он сына
Или отвернется?
С ним бы все она забыла,
Всю тоску былую!
Он и встретит и приветит,
Как свою родную…
Что ж, послушаем, посмотрим,
Подождем немного…
А пока что разузнаем,
Где в Москву дорога.
Ой, далекая дорога!
Мне она известна.{19}
Только вспомню да припомню —
Сердцу станет тесно.
Исходил ее, измерил —
Дай бог век не мерять!..
Рассказать про это горе —
Никто не поверит.
Скажут: «Врет он и признаться
В том, что врет, не хочет.
Слова тратит понапрасну
Да людей морочит…»
Правда, люди, правда ваша!
Вам какое дело
До того, что мое сердце
Выплакать хотело!
Своего у всех немало,
Всем и так тоскливо…
Чур же, хватит! А покамест
Нате-ка огниво
Да табак, чтобы тоскою
Сердце не томилось.
А рассказывать про горе,
Чтобы после снилось, —
Да ну его, братцы, к бесу!
Лучше я прикину,
Что в дороге повстречало
Мою Катерину.
За Днепром, дорогой в Киев,
Чумаки{20} шагают,
Пугача в лесу зеленом
Громко распевают.
Им навстречу молодица —
С богомолья, что ли…
Отчего ж печально смотрит,
От какой недоли?
С пустой торбой за плечами
Да в свитке дырявой;
В левой руке палка. Тихо
Спит малыш на правой.
С чумаками поравнялась.
Малыша прикрыла.
«Укажите, где дорога
На Москву?» — спросила.
«На Москву? Вот эта будет.
А идешь далеко?»
«До Москвы я… Христа ради,
Дайте одинокой!»
Попросила, застыдилась:
Ой, как брать ей тяжко!
И не надо б… да ребенок
Голоден, бедняжка!
Обливаяся слезами,
Пошла, заспешила.
В Броварах{21} медовый пряник
Ивасю купила…
Шла Катруся. У прохожих
Путь разузнавала.
Приходилось — под забором
С сыном ночевала…
Вот на что Катрусе — дивчата, смотрите,
Глаза пригодились, — слезы проливать!
Кайтесь-зарекайтесь, учитесь, живите,
Чтоб не довелося москаля искать,
Чтобы не блуждать вам, как она блуждает…
Не спрашивать после — за что осуждают,
За что не пускают в хату ночевать.
Что же спрашивать напрасно,
Люди разве знают;
Когда сам господь карает,
И они карают…
Люди гнутся, словно лозы,
Куда ветер веет.
Сиротине солнце светит
(Светит, да не греет),
Но и солнце б люди скрыли,
Если б сил хватило, —
Чтоб сироте не светило
Да слез не сушило.
А за что, отец небесный,
Такая награда?
В чем бедняга провинилась?
Чего людям надо?
Чтобы плакала, томилась…
Не плачь, Катерина!
Горьких слез не лей при людях,
Терпи, сиротина!
А чтоб личико не блекло
С черными бровями,
До зари в лесу дремучем
Умойся слезами!
Умоешься — не увидят
И не насмеются;
И вздохнет свободней сердце,
Пока слезы льются.
Вот какое горе может повстречаться:
Поиграл и бросил Катрусю москаль.
Недоля не видит, к кому приласкаться,
А люди хоть видят, да людям не жаль:
«Пускай, мол, от горя погибнет дивчина,
Коли не умела себя уважать».
Глядите ж, дивчата, чтоб в злую годину
И вам москаля не пришлось бы искать!
Где же Катря бродит?
Под забором ночевала,
До зари вставала.
До Москвы дойти спешила —
Вдруг зима настала.
Свищет вьюга-завируха,
Тяжко Катерине:
В рваной свитке, в лаптях старых
На морозе стынет.
Идет, смотрит Катерина —
Что-то там мелькает…
Москали, наверно, едут…
Сердце замирает.
Полетела им навстречу:
«Может быть, видали,
Где Иван мой чернобровый?»
«Не знаем!» — сказали.
Насмехаются над нею,
Шутят, озоруют:
«Ай да баба! Ай да наши!
Хоть кого надуют!»
Поглядела Катерина:
«Ой вы, люди, люди!..
Успокойся, мой сыночек!
Что будет, то будет.
Побредем с тобою дальше,
Может, и отыщем.
Я отдам тебя и лягу
В яму на кладбище».
Поднялась навстречу вьюга
С буйными ветрами.
Стала Катря среди поля,
Залилась слезами.
Стихла в поле завируха,
Пронеслась, промчалась.
Поплакала б Катерина,
Да слез не осталось.
Поглядела на сыночка:
Умытый слезою,
Дышит, смотрит, как цветочек
Утренней порою.
Улыбнулась Катерина,
Горько улыбнулась,
Как змея, под самым сердцем
Что-то повернулось.
Огляделась Катерина —
Лес вдали чернеет,
А под лесом чья-то хата
Прямо перед нею.
«Пойдем, сын мой… Скоро вечер…
Пустят, может статься.
А не пустят — у порога
Нам всю ночь валяться.
Заночуем возле хаты,
В холоде, в тумане…
Где ж один ты заночуешь,
Коль меня не станет?
На дворе, в собачьей будке,
С собаками вместе!
Злы собаки — покусают,
Да не обесчестят.
Над тобой они не станут
Злобно насмехаться…
Ой ты, горе мое, горе,
Куда ж мне деваться?»
Сирота-собака — и у той есть доля,
И собаку люди могут приласкать;
Бьют ее и держат на цепи в неволе, —
Но, глумясь, не спросят про родную мать.
А этого спросят, грязью забросают,
Не дадут подняться — заклюют, забьют…
На кого собаки на улице лают?
Кто под тыном ночью ищет свой приют?
Кто водит убогих? Подкидыш чернявый…
Красивые брови — одна его слава,
И тем красоваться люди не дают…
IV
И на горе и под горою,
Как старцы с гордой головою,
Дубы столетние стоят.
Внизу — плотина, вербы в ряд,
И пруд, завеянный пургою,
И прорубь в нем, чтоб воду брать…
Сквозь тучи солнце закраснело,
Как колобок, глядит с небес!
Взметнулась вьюга, налетела,
Ни зги не видно в мути белой,
А слышно только — стонет лес.
Воет, свищет завируха,
Ревет над землею,
В белом поле, словно в море,
Катится волною.
В лес пойти лесник собрался,
Только разве выйдешь!
Так и крутит, так и вертит —
Света не увидишь!
«Вот так вьюга! Вот так заметь,
Тут уж не до леса!..
Что такое?… Что за люди?
Там же их до беса!
Знать, нелегкая их носит.
А может, за делом,
Может, москали, Ничипор?
Все от снега белы!»
«Москали? — У Катерины
Руки затряслися. —
Где они, мои родные?»
«Да вон там, вглядися!»
Без оглядки Катерина
За дверь полетела.
«Знать, Москва у ней и вправду
В голове засела:
Москаля звала до света,
До света металась…»
Через пни, через сугробы
Катерина мчалась.
На снегу босая стала,
Утерлась руками.
Москали навстречу едут,
Как один, верхами.
«Ой ты, горе, ой ты, доля!»
Как вперед заглянет,
Видит — первый едет старший.
«Мой любимый, Ваня!
Мое сердце, мое счастье!
Словно в воду канул…»
Ухватилася за стремя,
А он и не глянул,
На ходу коня пришпорил…
«Что ж спешишь ты очень?
Позабыл ли Катерину
Иль узнать не хочешь?
Я твоя, твоя Катруся,
Сокол ты мой ясный!
Погляди сюда и стремя
Не рви понапрасну».
А он — будто и не видит,
Погоняет, скачет.
«Пожалей меня, голубчик!
Видишь, я не плачу.
Не узнал меня ты, что ли?
Посмотри, вглядися!
Видит бог, что я — Катруся!»
«Дура, отвяжися!
Прочь безумную возьмите!»
«Боже ты мой, боже!
И он меня покидает!
А клялся мне кто же?»
«Уведите! Что стоите?»
«Ой, за что ж на муку
Родилась я? На кого ж ты
Подымаешь руку?
На Катрусю, что с тобою
В садике ходила,
На Катрусю, что сыночка
Тебе подарила?
Мой любимый, мой желанный,
Ты хоть не чурайся!
Я тебе батрачкой стану…
С другою встречайся,
С целым светом!.. Я забуду,
Что тебя ласкала,
Народила тебе сына,
Позор принимала…
Принимала-горевал а,
Все переносила…
Брось меня, забудь навеки —
Не покинь хоть сына!
Не покинешь?… Не оставишь,
Как меня когда-то?…
Ты его сейчас увидишь…»
И кинулась в хату.
Возвращается из хаты,
Несет ему сына;
Заплаканный, неповитый,
Смотрит, сиротина.
«Вот он, вот он! Погляди-ка!..
Куда ты девался?…
Нет… уехал… От родного
Сына отказался…
Боже мой, куда ж я денусь
С малым сиротою?
Ой, москалики, возьмите,
Возьмите с собою!
Не чурайтеся, не дайте
Погибнуть родному.
Отвезите сиротину
К своему старшому!
Если сына он покинул,
То и я покину.
Пусть отца не покидают
Горе да кручина.
Сын мой! Я в грехе великом
Тебя породила,
Вырастай же на смех людям! —
И в снег положила. —
Поищи отца родного,
А я — наискалась…»
Да с дороги — прямо в чащу,
А дитя осталось.
Плачет, стынет на дороге,
А те ускакали.
Так и лучше б, да на горе
Люди подобрали.
Бежит по лесу босая
И в сугробах тонет,
То Ивана проклинает,
То просит, то стонет.
До опушки добежала —
Да к пруду… Спустилась,
Возле проруби широкой
Вдруг остановилась.
«Прими, боже, мою душу,
А ты — мое тело!..»
И вода над нею глухо,
Глухо прошумела.
Чернобровая Катруся
Нашла, что искала…
Над прудом повеял ветер,
И следов не стало.
То не ветер, то не буйный,
Что дубы ломает,
То не горе, то не злое,
Что мать умирает,
Пусть ее земля сырая
Навек приютила —
Слава добрая осталась,
Осталась могила.
Пусть насмешкой сиротину
Люди в сердце ранят —
Он поплачет над могилой,
Вот и легче станет.
А тому на белом свете —
Что тому осталось,
От кого отец отрекся
И мать отказалась?
Что подкидышу осталось?
Слезы да тревоги,
Да еще песок сыпучий
На большой дороге.
На что ему эти брови —
Чтоб его узнали?
Подарила их, не скрыла…
Лучше б полиняли!
V
Шел кобзарь в далекий Киев,
Шел и сел дорогой.
Тут же, с нищенской сумою,
Мальчик чернобровый.
Головой на грудь склонился,
Дремлет, засыпает.
А тем временем Исуса
Кобзарь напевает.{22}
Кто проходит, тот не минет —
Грош иль бублик кинет;
Кто — слепому, а дивчата —
Тому сиротине.
Чернобровые дивятся:
«Голый, босый, хилый.
Мать дала такие брови —
Счастье дать забыла!»
Едет пышная карета
В Киев шестернею,
Господин сидит в карете
Со своей семьею.
Вот она остановилась
Перед бедняками.
Подбежал Ивась к оконцу,
Замахал руками.
Ивасю бросает деньги
Молодая пани.
Глянул пан — и отвернулся
Сразу от Ивана.
Он узнал и эти брови,
Он узнал и очи…
Повстречал родного сына,
Только взять не хочет.
«Как зовут?» — спросила пани.
«Ивась». — «Какой милый!»
Кони тронулись, и пылью
Бедняков покрыло…
Посчитали, что собрали,
Потихоньку встали,
Помолилися на солнце,
Пошли, зашагали.

[Петербург, 1838]

Тополь Перевод А. Безыменского

В темной роще ветер воет,
По полю гуляет,
Он на тополь налетает,
К земле пригибает.
Стан высокий, лист широкий
Грустно зеленеет!
Кругом поле, словно море,
Широко синеет.
Поглядит чумак на тополь,
Сердцу грустно станет;
Чабан утром с сопилкою
Сядет на кургане,
Глянет — и душа заноет:
Кругом ни былинки!
Гибнет тополь, как в неволе
Гибнет сиротинка!
Кто же наградил беднягу
Судьбою проклятой?
Погодите, все скажу вам,
Слушайте ж, дивчата!
Полюбила, пригожая,
Казака дивчина,
Полюбила, только милый
Ушел, да и сгинул…
Кабы знала, что покинет,
Его б не любила;
Кабы ведала, что сгинет,
Его б не пустила;
Кабы знала, за водою
Поздно б не ходила,
Не стояла б до полночи
Возле вербы с милым;
Кабы знала!..
И то горе —
Если знать да ведать,
Впереди какие с нами
Приключатся беды!
Вы не спрашивайте лучше!..
Сердце молодое
Знает, как любить… Пусть любит!
Пока не зароют!
Ведь недолго ваши брови,
Дивчата, чернеют,
И недолго ваши лица
Нежно розовеют —
Лишь до полдня, — и завянут;
Брови полиняют…
Так не ждите и любите,
Как сердечко знает.
Начнет песню соловейко
В роще на калине,
Запоет казак тихонько,
Идя по долине.
Выйдет из дому дивчина
Повидаться с милым,
А казак дивчину спросит:
«Тебя мать не била?»
Станут рядом, обнимутся,
Соловей зальется;
Послушают, разойдутся,
А сердечко бьется!
И никто их не увидит,
И не спросят люди:
«Где была ты, с кем стояла?»
Она лишь знать будет!
И любила и ласкала,
А сердечко млело.
Сердце чуяло тревогу,
А сказать не смело.
Не сказало, — и трепещет,
Воркует все тише,
Как голубка без голубя;
А никто не слышит…
Не поет уж соловейко
В роще над водою.
Не поет уже дивчина,
Под вербою стоя.
Убивается дивчина,
Не зная, что будет.
Без него ее родные
Как чужие люди;
Без него и солнце светит,
Будто враг смеется;
Без него могила всюду…
А сердечко бьется.
Год прошел, второй промчался,
Не вернулся милый;
Как цветок, дивчина сохнет,
Молчит, как могила.
«Что ты вянешь?» — мать родная
Ее не спросила, —
За старого, богатого
Выдать дочь решила.
«Выйди замуж! — мать сказала. —
Я тебя пристрою.
Он богатый, одинокий,
Будешь госпожою!»
«Не пойду я за такого,
Не пойду я, мама!
Лучше дочь свою родную
Опусти ты в яму.
Пусть попы свои молитвы
Поют надо мною.
Лучше умереть, чем стать мне
Старика женою!»
Не сдавалась мать-старуха,
Делала, что знала,
Чернобровая дивчина
Сохла и молчала.
Темной ночью ворожею
Расспросить решила:
Долго ль ей на этом свете
Не видаться с милым?
«Бабусенька, голубонька,
Моя дорогая!
Ты скажи мне только правду.
Я узнать желаю:
Жив ли милый? Крепко ль любит?
Иль забыл-покинул?
Ты скажи мне: где мой милый?
Не томи дивчину!
Бабусенька, голубонька,
Скажи, ведь ты знаешь!
Выдают меня родные
За старого замуж.
Никогда его, такого,
Сердцем не полюбишь.
Я давно бы утопилась —
Жалко, душу сгубишь.
Если умер чернобровый,
Сделай, моя пташка,
Чтоб домой я не вернулась…
Тяжко сердцу, тяжко!
Там со сватами тот старый…
Я умру, горюя!»
«Ладно, дочка! Делай только
Все, что прикажу я.
Сама была молодою,
Это горе знаю.
Все минуло — научилась,
Людям помогаю.
Твою долю, моя дочка,
Я давненько знала.
Для тебя давно-давненько
Зелье припасала».
В пузырек лихое зелье,
Как чернила, льется.
«Ты возьми вот это диво
И встань у колодца.
Петухи пока не пели,
Водою умойся.
Отхлебни немного зелья,
Ничего не бойся!
Не оглядывайся, дочка,
Что б там ни кричало,
Ты беги туда, где с милым
Своим расставалась,
А на середину неба
Выйдет ясный месяц, —
Выпей снова; не придет он —
В третий раз напейся.
В первый раз — ты прежней станешь,
Прежнею, былою.
Во второй — в степи далекой
Топнет конь ногою.
Если жив твой чернобровый,
Он тотчас прибудет.
А на третий… лучше, дочка,
Ты не знай, что будет!
Не крестись. Не то погибнет
Все, что дать могу я…
А теперь иди любуйся
На красу былую».
Взяла зелье, поклонилась:
«Спасибо, бабуся!»
Тихо вышла. «Может, бросить?
Нет уж, не вернуся!»
Умылася, напилася,
Тихо усмехнулась,
Выпила еще два раза
И не оглянулась, —
Поднялась, как бы на крыльях,
И в степь полетела,
И упала, заплакала,
А потом… запела;
«Ты плыви по морю, лебедь,
Далеко, далеко.
Ты расти, расти, мой тополь,
Высоко, высоко.
Тонким вырастай, высоким —
До туч головою,
Спроси бога: чернобровый
Будет ли со мною?
Ты взгляни, взгляни, мой тополь,
За синее море.
Ведь на той сторонке — радость,
А на этой — горе.
Где-то там мой чернобровый
По полю гуляет,
А я плачу, годы трачу,
Его поджидаю.
Ты скажи ему, что люди
Надо мной смеются;
Я погибну, если милый
Не сможет вернуться!
Закопать меня в могилу
Матери охота…
Кто ж теперь тебя, родная,
Окружит заботой?
Кто утешит, приласкает,
Старухе поможет?
Мама моя!.. Радость моя!..
Боже милый, боже!..
Если милого, мой тополь,
И за морем нету, —
Ночью, чтоб никто не видел,
Поплачь до рассвета!
Ты расти, мой милый тополь,
Высоко, высоко.
Ты плыви по морю, лебедь,
Далеко, далеко!»
Вот такую песню пела,
Так она томилась
И, на удивленье людям,
В тополь превратилась.
В дом родимый не вернулась,
Счастья не узнала —
Стала тоненькой, высокой,
До тучи достала.
В темной роще ветер воет,
По полю гуляет.
Он на тополь налетает,
К земле пригибает.

[Петербург, 1839]

Думка Перевод В. Звягинцевой

На что черные мне брови
Да карие очи,
На что юность мне девичья —
Нет ее короче.
Годы мои молодые
Даром пропадают,
Брови черные, густые
От ветра линяют.
Сердце вянет и томится,
Как птица в неволе…
На что же мне краса моя
Без счастливой доли?
Тяжко жить мне сиротою
Без родного крова,
И родные — что чужие,
Не с кем молвить слова,
Никто меня не расспросит,
О чем плачут очи.
Сказать некому дивчине,
Чего сердце хочет,
Отчего оно, как голубь,
Воркует, чуть дышит;
Никто знать того не знает,
Не знает, не слышит.
Ни о чем не спросят люди,
Да на что и знать им —
Пускай плачет сиротина,
Пускай годы тратит…
Плачь же, сердце, плачьте, очи,
Пока свет вам светит,
Громче, жалобнее плачьте,
Чтоб услышал ветер
И унес бы мои слезы
За синее море,
Пригожему, неверному
На лютое горе.

[Петербург, 1839]

К Основьяненко Перевод В. Державина

Бьют пороги; всходит месяц,
Как в древнее время.
Нету Сечи; нет того, кто
Верховодил всеми.
Нету Сечи! Очереты
Над Днепром вздыхают:
«Куда наши дети делись?
Где они гуляют?»
Чайка с криком реет, словно
Мать над сыном стонет,
Солнце греет, ветер веет,
Пыль по степи гонит.
А над степью той курганы
Стоят и тоскуют,
У буйного спрашивают:
«Где ж наши пануют?
Где пануют, где пируют?
Где запропастились?
Воротитесь, гляньте: в поле
Колосья склонились
Там, где ржали ваши кони,
Где трава шумела,
Там, где кровь татар и ляхов
Морем багровела…
Воротитесь!»
«Не вернутся! —
Грянули, сказали
Волны в море. — Не вернутся,
Навеки пропали».
Правда, море, правда, волны:
Такая их доля!
Не дождемся долгожданных,
Не дождемся воли,
Схоронили казачество
Седые курганы,
Не покроют Украину
Красные жупаны.
Убогая, сиротою
Над Днепром рыдает;
Мук ее никто не видит,
Слез не замечает.
Видит недруг и смеется…
Смейся, враг лукавый,
Да не очень: знай — все гибнет,
Но не гибнет слава!
Встанет слава и расскажет,
Что было на свете,
И где — правда и где — кривда,
Скажет — чьи мы дети.
Наша дума, наша песня
Не умрет, не сгинет…
Вот в чем, люди, наша слава,
Слава Украины!
Не украшена ни златом,
Ни хвастливой ложью,
Громозвучна и правдива,
Будто слово божье:
Правда ль, батько-атамане?
Правда ль — песня эта?
Эх, если бы!., да что скажешь,
Коль уменья нету.
А к тому же здесь мне люди
Враждебны и чужды.
Скажешь ты: «Не уступай им!» —
Да что в этом нужды?
Посмеются над псалмами,
Что вылью слезами;
Посмеются… Тяжко, батько,
Тяжко жить с врагами!
Поборолся бы я с ними,
Если б сил хватило;
И запел бы я, да песню
Нужда задушила.
Таково-то мое горе!
Я зимой суровой
По снегам брожу, и трудно
Не шуми, дуброва,{25}
Мне запеть… А ты, как прежде,
С песней неразлучен!
Тебя люди уважают
За голос могучий.
Пой про Сечь им и степные
Курганы-могилы,
Где какой курган насыпан,
Кого схоронили;
Пой про диво, что пропало
В минувшие лета!
Батько! Грянь же, чтобы стало
Слышно всему свету:
Как рубилась Украина
За волю и право,
Как по свету полетела
Казацкая слава:
Батько, грянь, орел наш сизый!
Пусть хоть раз единый
Нагляжуся я сквозь слезы
На мать-Украину;
Пусть хоть раз еще услышу,
Как море играет,
Как девушка под вербою
Гриця запевает{26};
Пусть я вспомню на чужбине
Радость молодую,
Пока в гроб чужой не лягу
И в землю чужую!

[Петербург, 1839]

Иван Подкова Перевод М. Михайлова

В. И. Штернбергу{27}

{28}

I
Было время — на Украйне
Пушки грохотали.
Было время — запорожцы
Жили-пировали.
Пировали, добывали
Славы, вольной воли.
Все то минуло — остались
Лишь курганы в поле.
Те высокие курганы,
Где лежит зарыто
Тело белое казачье,
Саваном повито.
И чернеют те курганы,
Словно горы в поле,
И лишь с ветром перелетным
Шепчутся про волю.
Славу дедовскую ветер
По полю разносит…
Внук услышит — песню сложит
И с той песней косит.
Было время — на Украйне
В пляску шло и горе:
Как вина да меду вдоволь —
По колено море!
Да, жилось когда-то славно!
И теперь вспомянешь —
Как-то легче станет сердцу,
Веселее взглянешь.
II
Встала туча над Лиманом{29},
Солнце заслоняет:
Лютым зверем сине море
Стонет, завывает.
Днепр надулся. «Что ж, ребята,
Время мы теряем?
В лодки! Море расходилось…
То-то погуляем!»
Высыпают запорожцы,
Вот Лиман покрыли
Их ладьи. «Играй же, море!»
Волны заходили…
За волнами, за горами
Берега пропали.
Сердце ноет; казаки же
Веселее стали.
Плещут весла, песня льется,
Чайка вкруг летает…
Атаман в передней лодке —
Путь-дорогу знает.
Сам все ходит вдоль по лодке,
Трубку сжал зубами;
Взглянет вправо, взглянет влево —
Где б сойтись с врагами?
Закрутил он ус свой черный,
Вскинул чуб косматый,
Поднял шапку — лодки стали.
«Сгинь ты, враг проклятый!
Поплывемте не к Синопу{30},
Братцы атаманы,
А в Царьград{31} поедем — в гости
К самому султану!»
«Ладно, батько!» — загремело,
«Ну, спасибо, братцы!» —
И накрылся. Вновь горами
Волны громоздятся…
И опять он вдоль по лодке
Ходит, не садится;
Только молча, исподлобья,
На волну косится.

[Петербург, 1839]

Тарасова ночь Перевод Б. Турганова

Сидит кобзарь у дороги,
На кобзе играет;
Кругом хлопцы да дивчата,
Как жар-цвет, сияют.
Поет кобзарь, струной вторит,
Говорит словами,
Как соседи — орда, ляхи —
Бились с казаками;
Как сходились запорожцы
Поутру в кручине,
Хоронили товарища
В зеленой лощине.
Поет кобзарь, струны вторят,
И горе смеется…
«Была пора гетманщины,
Назад не вернется;
Была пора — пановали,
Да больше не будем,
Только славы казачества
Вовек не забудем!
Идет туча от Лимана,
А другая с поля;
Затужила Украина —
Такая уж доля!
Затужила, зарыдала,
Как младенец малый.
Никто больше не поможет…
Казачество пало;
Слава пала, отцовщина —
Все гибнет на свете;
Вырастают, некрещены,
Казацкие дети;
Милуются, невенчаны;
Без попа хоронят;
Запродана врагам вера —
Печать на иконе!..
Как вороны, черной стаей
Ляхи, униаты
Налетают — не дождемся
Поныне расплаты!
Поднимался Наливайко{33} —
Не стало Кравчины.
Поднялся казак Павлюга{34}
Пропал, неповинный!
Поднялся Тарас Трясило
С горькими слезами:
«Бедная ты Украина,
Сломлена врагами!
Украина, Украина!
Мать моя родная!
Только вспомню твою долю,
Душой зарыдаю!
Куда делось казачество,
Жупаны цветные?
Куда делась доля-воля,
Гетманы седые?
Где все это? Ушло с дымом?
Или затопило
Сине море твои горы,
Курганы-могилы?
Молчат горы, шумит море,
Курганы тоскуют,
Гнутся дети казацкие
Под вражьей рукою!
Спите, горы! Шуми, море!
Гуляй, ветер, в поле!
Плачьте, дети казацкие, —
Такая вам доля!»
Поднялся Тарас Трясило:
За веру родную,
Поднялся он, сизокрылый,
Час расплаты чуя!
Поднялся Тарас Трясило:
«Довольно томиться!
А пойдем-ка, паны братья,
С поляками биться!»
Уж не три дня, не три ночи
Бьется наш Трясило.
От Лимана до Трубайла{35}
Поле кровь покрыла.
Ослабел тут казачина,
Духом омрачился.
А проклятый Конецпольский{36}
Вмиг возвеселился;
Собрал шляхту воедино
И всех угощает.
На ту пору свое войско
Тарас созывает:
«Товарищи атаманы —
Братья мои, дети!
По совести мне скажите —
Как быть нам на свете?
Упилися вражьи ляхи
Казацкою кровью».
«Что ж, пускай они пируют
Себе на здоровье!
Пускай ляхи веселятся
Нынче до заката,
А ночь-матерь нам поможет —
Найдем супостата».
Легло солнце за горою,
Звезды засияли,
А казаки, словно туча,
Ляхов обступали.
Как стал месяц среди неба,
Пушки заревели;
Пробудились ляшки-панки —
Бежать не успели!
Пробудились ляшки-панки,
А встать — и не встали:
Взошло солнце — ляшки-панки
Вповалку лежали.
Гадюкою багровою
Несет Альта{37} вести, —
Воронье чтоб налетало
Вельможных наесться.
Воронье и налетело
Панами кормиться.
Тут сходилось казачество
Богу помолиться.
Как закаркал черный ворон,
Выпивая очи;
Как запели казаченьки
Песню о той ночи —
Ночи грозной и кровавой,
Что славой покрыла
И Тараса и казаков,
А ляхов сгубила.
Над речкою, в чистом поле
Курганы чернеют;
Где казачья кровь алела —
Трава зеленеет.
Сидит ворон на кургане —
Каркает, голодный…
Казак вспомнит и заплачет
О жизни свободной».
Умолк кобзарь, потупился:
Руки не играют.
Кругом хлопцы да дивчата
Слезы утирают.
Пошел кобзарь по улице —
Да с горя как грянет!
Кругом хлопцы в пляс пустились,
А он подпевает:
«Коли сталось — значит, сталось!
Погодите, детки, малость,
А я в корчме погуляю,
Свою женку повстречаю,
Вместе с нею пьян напьюся,
Над врагами посмеюся».

[Петербург, 1838]

Н. Маркевичу Перевод Т. Волгиной

Хорошо тебе, орел мой,
Бандурист мой милый:
Есть и крылья для полета,
И досуг, и силы.
Так лети ж на Украину —
Там ждут тебя, любят.
Полетел бы за тобою,
Да кто приголубит?
Одинок и тут я, брат мой,
И на Украине,
Голубь мой, я сиротина,
Как и на чужбине.
Что же сердце бьется, рвется,
Что же сердце ноет? Сиротина…
А Украина — Раздолье степное!
Там, как брат, обнимет ветер
В степи на просторе;
Там в широком поле воля;
Там синее море
Шумит, плещет, славит бога,
Тоску разгоняет;
Там курганы с буйным ветром
В беседу вступают.
Вот такая между ними
Беседа ведется:
«Было время — миновало,
Назад не вернется…»
Полетел бы, послушал бы,
Поплакал бы с ними…
Где там! Силу потерял я
Меж людьми чужими.

С.-Петербург, 9 мая 1840 года

На память Штернбергу Перевод С. Олендера

Поедешь далеко,
На многое взглянешь.
Насмотришься, соскучишься,
Меня, брат, вспомянешь!

[Петербург, 1840]

Гайдамаки Поэма Перевод А. Твардовского

{40}

Василию Ивановичу Григоровичу{41}

в память 22 апреля 1838 года

Все в мире проходит.
Живет — умирает…
Куда ж оно делось?
Откуда взялось?
Ни глупый, ни мудрый про это не знает.
Извечно ведется: одно зацвело —
Другое увяло, навеки увяло…
И ветры сухую листву разнесли.
А солнце встает, как и прежде вставало,
И звезды плывут, как, бывало, плыли
И плыть всегда будут, и ты, белолицый,
По синему небу ты будешь гулять
И будешь смотреться в болотце, в криницу,
В бескрайнее море — и будешь сиять,
Как над Вавилоном, над его садами
И над тем, что будет с нашими сынами.
Конца ты не знаешь! Люблю толковать,
Делиться с тобою, как с братом, с сестрою,
И петь тебе песни твои же спроста…
Скажи ты мне ныне: как быть мне с тоскою?
Я не одинокий, я не сирота:
Есть у меня дети, да куда мне деть их?
Закопать с собою? Грех: душа жива!
Может быть, ей легче будет на том свете,
Как прочтет кто-либо те слезы-слова,
Что так бескорыстно она изливала
И ночью украдкой над ними рыдала.
Нет, не закопаю. Душа-то жива!
Как синему небу, как белому свету —
Ни конца, ни края душе моей нету.
А где она будет? Чудные слова!
Пускай ее вспомнят хоть на этом свете, —
Бесславному тяжко его покидать.
Дивчата, вам надо ее вспоминать,
Она вас имела всегда на примете
И песни любила про вас напевать.
Пока солнце встанет — отдохните, дети!
Вожака вам, дети, хочу подыскать.
Сыны мои, гайдамаки!
Волен свет широкий.
Погуляйте, поищите
По себе дороги.
Сыны мои молодые,
Несчастные дети,
Кто без матери родимой
Встретит вас на свете?…
Сыны мои, на Украину
Летите орлами.
Пусть хоть горе приключится
Не в чужбине с вами.
Там и ласковую душу
Повстречать не чудо.
Там помогут, там наставят,
А тут… А тут — худо.
Пустят в хату — насмеются,
Дурачком считают.
До того умны-учены —
Солнце осуждают:
Мол, взошло, да не оттуда,
Да не так и село.
Мол, вот так-то лучше было б…
Что тут будешь делать?!
Надо слушать, может, вправду
Не так солнце светит.
Потому — народ ученый:
Знают всё на свете.
А уж вам-то к ним явиться —
Как зовут — не спросят.
Поглядят, поводят носом —
И под лавку бросят.
Дескать, ладно, подождите,
Найдется писака,
Он по-нашему расскажет
И про гайдамаков,
А то вышел дурачина
С мертвыми словами
Да какого-то Ярему
Ведет перед нами.
Неуч, неуч, дурачина!
Видно, били мало.
От казачества — курганы
(Что еще осталось?),
Да и те давно разрыты,
Ветер пыль разносит.
А он думал, слушать станем,
Как слепцы гундосят.
Понапрасну ты старался,
Человек хороший.
Хочешь славы, денег хочешь —
Так пой про Матрешу,
Про Парашу, радость нашу,
Султан, паркет, шпоры.
Вот где слава! А то тянешь —
Шумит сине море
А сам плачешь. Да с тобою
Весь твой люд сермяжный…
Вот спасибо умным людям,
Рассудили важно!
Только жаль, что кожух теплый —
На другого шитый.
Очень умны ваши речи,
Да брехней подбиты.
Не прогневайтесь, а слушать
Я вас не желаю.
Вы разумны, а я глупый…
И я вас не знаю.
Я один в родимой хате
Запою украдкой,
Запою про то, что любо,
И заплачу сладко.
Запою — играет море,
Ветер в поле ходит,
Степь темнеет, и курганы
С ветром речь заводят.
Вот раскрылись, развернулись
Курганы глухие.
И покрыли степь до моря
Казаки лихие.
Атаманы с бунчуками
Войско озирают.
Пляшут кони. А пороги
Ревут, завывают;
Ревут, стонут, негодуя,
Сурово бушуют.
«Чем вы, батьки, недовольны?» —
У старых спрошу я.
И ответят мне седые:
«Молчи, сиротина!
Днепр сердитый негодует,
Плачет Украина…»
И я плачу. А тем часом
В жупанах богатых
Идут, идут атаманы
С гетманами в хату.
Входят разом в мою хату
Ради доброй встречи
И со мной про Украину
Начинают речи.
Рассуждают, вспоминают,
Как Сечь собирали,
Как через пороги к морю
Лихо проплывали.
Как гуляли в Черном море,
Грелися в Скутари{42},
Как закуривали люльки
В Польше на пожаре,
Как в отчизну возвращались,
Как они гуляли.
«Жарь, кобзарик, лей, шинкарик!» —
Бывало, кричали.
Шинкарь мечется, летает,
Шинкарь так и вьется.
Кобзарь жарит, а казаки —
Аж Хортица{43} гнется —
Гопака дают такого,
Метелицу разом.
Кухоль ходит, высыхает —
Не моргнешь и глазом!
«Гуляй, паны, без жупанов,
Гуляй, ветер, в поле!
Жарь, кобзарик, лей, шинкарик,
Пока встанет доля!»
Друг за другом ходят кругом
Парубки с дедами.
«Так-то, хлопцы! Добре, хлопцы!
Будете панами».
Пир горою. А старшины
На совете вроде:
Меж собою речь заводят,
По рядам проходят.
Не стерпели, не сдержали
Лихости казачьей —
Припустили каблуками…
Я смеюсь и плачу.
От радости плачу, что в хате убогой,
Что в мире великом я не одинок.
И в хате убогой, как в степи широкой,
Казаки гуляют, гомонит лесок.
В хате предо мною сине море ходит,
Темнеют курганы и тополь шумит,
Тихо-тихо Гриця дивчина заводит.
Я не одинокий, людьми не забыт.
Вот где они, мои деньги,
Вот где моя слава!
А за ваш совет спасибо,
За совет лукавый.
Пока жив, с меня довольно
И мертвого слова,
Чтобы вылить горе, слезы…
Бывайте здоровы!
Пойду сынов-гайдамаков
В путь отправлю снова.
Может быть, найдут какого
Казака седого.
Может, он их встретит лаской,
Теплыми слезами.
И того с меня довольно —
Пан я над панами.
_____
Так-то, сидя в своей хате,
Думаю в тревоге:
«С кем пойду и кто им будет
Вожаком в дороге?»
На дворе давно светает,
Встали гайдамаки.
Помолились, снарядились
Добрые казаки.
Поклонились, как сироты,
Печально и строго.
«Благослови, — молвят, — батько,
В дальнюю дорогу,
Пожелай нам доброй доли,
Радости на свете».
«Стойте, хлопцы, свет — не хата,
А вы точно дети Неразумные.
Кто будет Вожаком надежным?
Кто наставит? Тяжело мне,
На душе тревожно.
Сам растил вас, мои дети,
На ноги поставил.
В свет идете, а теперь там
Все книжные стали.
Не судите, что в науках
Помочь не пытался.
Самого учили — били.
Какой был — остался!
Тма, мна знаю, а оксию
Не знаю доныне…{44}
Ладно, дети, погодите:
Есть вожак — не кинет.
Есть у меня батько славный{45}
(Родного-то нету!).
У него пойдем попросим
Доброго совета.
Сам он знает, что не сладко
Сироте без роду;
Сам — казак, душа простая,
Казацкого роду,
И простое наше слово
Он любит и знает,
Что певала мать родная,
Сына пеленая;
Не чурался того слова,
Что слепец под тыном
Напевает, пригорюнясь,
Про мать-Украину.
Любит батько песню-правду
О казацкой славе.
Любит крепко. Идем, хлопцы,
Он нас не оставит.
Кабы он меня не встретил,
То, наверно б, ныне
Я лежал бы под снегами
На дальней чужбине,
Схоронили б меня люди,
Забыли б то место…
Тяжело страдать и гибнуть…
За что — неизвестно.
Но минуло… Чтоб не снилось!
Идемте-ка, дети.
Коли мне не дал погибнуть,
Запропасть на свете,
То и вас любого примет,
Как родного сына.
Там помолимся — и гайда
В путь на Украину!»
Принимай поклон наш, батько!
С твоего порога
Благослови моих деток
В дальнюю дорогу!

С.-Петербург

1841, апреля 7

Интродукция

Было время, гордо шляхта
Голову носила,
С москалями и с ордою
Мерялася силой,
С турком, с немцем…
Было время —
Мало ль что бывало!
Шляхта Польшей управляла,
Чванилась, гуляла.
Королем играла шляхта.
И король тот — горе! —
Так скажу: не Ян Собеский{46},
Не Стефан Баторий{47}!
Все другие перед шляхтой
В рот воды набрали.
Сеймы, сеймики ревели,
Соседи молчали.
Да смотрели, как из Полыни
Короли сбегают{48},
Да слушали, как шляхетство
Глотки надрывает.
«Nie pozwalam! Nie pozwalam!»[1]{49}
Шляхта завывает.
А магнаты палят хаты,
Сабли закаляют.
Испокон дела такие
Творились в державе,
Да уселся Понятовский{50}
На престол в Варшаве.
Решил он с шляхтой быть построже,
Прибрать к рукам — да не сумел! —
Добра хотел ей, а быть может,
Еще чего-нибудь хотел.
Одно лишь слово «nie pozwalam»
Отнять у шляхты думал он Сперва…
Но Польша запылала,
Паны взбесились. Крик и стон…
«Гонору слово, дарма праця!
Пся крев! Прислужник москаля!»
На клич Пулавского и Паца{51}
Встает шляхетская земля…
И — разом сто конфедераций{52}.
Разбрелись конфедераты
По Литве, Волыни,
По Молдавии, по Польше
И по Украине.
Разбрелись — и позабыли
О воле, о чести.
Сговорились с торгашами.
Чтобы грабить вместе.
Что хотели, то творили,
Церкви осквернили…
А в ту пору гайдамаки
Ножи освятили{53}.

Галайда

«Ярема, герш-ту[2], хам ленивый,
Веди кобылу, да сперва
Подай хозяйке туфли живо,
Неси воды, руби дрова.
Корове подстели соломы,
Посыпь индейкам и гусям.
Да хату вымети, Ярема.
Ярема, эй! Да стой же, хам!
Как справишься, беги в Олышану{54}
Хозяйке надо. Да бегом!»
Ярема слушает молчком{55}. Олышан
Так измывался утром рано
Шинкарь над бедным казаком.
Не знал Ярема о другом…
Не знал горемычный, что зрела в нем сила
Что сможет высоко над небом парить,
Не знал, покорялся…
О, боже мой милый,
Трудно жить на свете, а хочется жить!
Любо видеть солнце, как оно сияет,
Хорошо послушать, как море играет,
Хорошо весною по лесу ходить,
Знать, что сердце чье-то по тебе томится…
О, боже мой милый, как радостно жить!
Сирота Ярема, сирота убогий,
Ни сестры, ни брата — никого не знал.
Вырос у хозяйских, у чужих порогов,
Но не проклял доли, людей не ругал.
И за что ругать их? Разве они знают,
Кого встретить лаской, кого истязать?
При готовой доле пусть себе гуляют,
А сиротам долю самим добывать.
Бывает, заплачет Ярема украдкой
И то не о том, что невесело жить,
Что-нибудь припомнит, помечтает сладко…
Да и за работу. Живи — не тужи.
Мать, отец не в радость, светлые палаты,
Если не с кем сердце сердцу поверять.
Сирота Ярема — сирота богатый:
Есть ему с кем плакать, кого утешать.
Есть карие очи — звездами сияют,
Есть белые руки — нежно обнимают,
Есть девичье сердце — согрето любовью,
Что плачет, смеется, стучит, затихает.
Над сиротским изголовьем
Средь ночи витает.
Вот такой-то мой Ярема,
Сирота богатый.
Был и я таким когда-то,
Да прошло, дивчата.
Поразвеялось, минуло,
И следа не видно.
Плачет сердце, как припомню…
Горько и обидно.
Куда все девалось, куда запропало?
Легче было б слезы, тоску выливать.
Люди увидали, ведь им было мало:
«Зачем ему доля? Лучше отобрать.
Он и так богатый!..»
Богат на заплаты
Да еще на слезы — кому утирать?
Доля моя, доля! Где тебя искать?
Вернись, моя доля, вернись в мою хату,
Приснись мне хотя бы… Не хочется спать!..
Люди добрые, простите,
Что не к ряду начал.
Про свою запел недолю…
Да не мог иначе.
Может, встретимся, покамест
Еще ковыляю За Яремою по свету,
А может… не знаю.
Худо, люди! Всюду — худо!
Нет нигде отрады.
Куда гнут, как говорится,
Туда гнуться надо.
Гнуться молча, улыбаться,
Не подавать виду,
Чтобы люди не узнали
Про твою обиду.
Пусть их ласка… достается
Тому, кто доволен,
Пусть во сне ее не видит
Сиротская доля!
И рассказывать постыло,
И молчать нет силы.
Лейся ж, слово! Лейтесь, слезы,
Чтобы легче было.
Я поплачу, поделюся
Моими слезами —
Да не с братом, не с сестрою, —
С глухими стенами
На чужбине. А покамест
Корчму приоткроем:
Что там делается?
Лейба
Согнулся дугою,
У постели над светильней
Считает монеты.
А в постели — вся раскрыта
И полураздета —
Спит еврейка молодая
На жарких подушках,
Разметалась, раскидалась,
Томно ей и душно.
Спит тревожно, беспокойно, —
Одинокой тяжко,
Ночью словом обменяться
Не с кем ей, бедняжке,
Хороша, бела еврейка!
Что-то шепчет пылко!
Это — дочь. Отец же — рядом.
Чертова копилка.
Дальше — Хайка, спит хозяйка
В перинах поганых.
Где ж Ярема? Тот шагает
Олышан Олышану.

Конфедераты

«Открывай живей, Иуда,
Пока не битый ты у нас!
Ломайте двери, ждать докуда,
Прокуда старый!»
«Я сейчас!
Сейчас, постойте!..»
«Или с нами
Шутить задумал? Что там ждать!
Ломайте двери!»
«Я? С панами?
Как можно? Дайте только встать!
(А сам: «Вот свиньи-то!») Как можно?»
«Ломайте двери, что смотреть!»
«Прошу панов ясновельможных…»
Упала дверь, взвилася плеть,
Метнулся Лейба с перепугу.
«На, лукавый, на, поганый,
На, свиное ухо!»
За ударами удары
Посыпались глухо.
«Не шутите, ваша милость!
Прошу, прошу в хату!»
«На еще раз! На еще раз!
Получай, проклятый».
Поздоровались. «Где дочка?»
«Померла, панове…»
«Лжешь, Иуда!»
Снова плети.
«Носи на здоровье!..»
«Ой, паночки-голубочки,
В живых ее нету!»
«Брешешь, шельма».
«Провались я
На месте на этом».
«Признавайся, куда спрятал.
Поганая рожа!»
«Померла. Не стал бы прятать.
Карай меня, боже!»
«Ха, ха, ха, ха! Литанию{56}
Читает, лукавый,
А не крестится!»
«Панове,
Не умею, право».
«Вот так!» Лях перекрестился,
А за ним Иуда.
«Браво, браво, окрестили!
За такое чудо
Магарыч с тебя придется,
Слышишь, окрещенный, Магарыч!»
«Сейчас! Минутку!»
Ревут оглашенно.
Поставец, горилки полный,
По столу гуляет.
«Еще Польска не згинела»{57}, —
Не в лад запевают.
А хозяин окрещенный
Из погреба в хату
Знай шныряет, наливает,
А конфедераты
Знай кричат:
«Горилки! Меду!»
Лейба суетится.
«Эй, собака, где цимбалы?! —
Ходят половицы. —
Краковяк играй, мазурку,
Давай по порядку!»
Лейба служит, хоть бормочет:
«Панская ухватка!..»
«Ладно, будет. Запевай-ка».
«Не могу, не стану».
«Запоешь, да будет поздно!»
«Что же петь вам? Ганну?..
Жила-была Ганна
В хате при дороге,
Божилася
И клялася,
Что не служат ноги;
На панщину не ходила,
Охала, стонала,
Только к хлопцам,
Что ни вечер,
В потемках шныряла».
«Будет, будет. Не годится,
Схизматская{58} песня!
Пой другую!» — «А какую?
Вот такую если:
Перед паном Федором,
Ходит жид ходором,
И задком
И передком —
Перед паном Федорком».
«Ладно, хватит! Плати деньги!»
«Как? За что же плата?»
«А ты думал, даром слушать
Будем мы, проклятый?…
Думал, шутим? Доставай-ка
Да плати, небитый».
«Где же взять мне? Ласка ваша —
Вот весь мой прибыток».
«Лжешь, собака! Плати деньги!
Доставай — да быстро!»
И пошли гулять нагайки
По спине со свистом.
Вдоль и поперек стегали,
Аж клочье летело.
«Нету, нету ни копейки,
Режьте мое тело!
Ни копейки! Гвалт! Спасите! —
Кричит Лейба криком. —
Погодите… Я скажу вам…»
«Скажи-ка, скажи-ка!
Да опять брехать не вздумай,
Брехня не поможет».
«Нет… В Олышане…»
«Твои деньги?»
«Мои? Спаси, боже!..
Я хотел сказать… В Ольшане,
Там живут схизматы…»
«Да! Живут по три семейства
На каждую хату?
Знаем, знаем! Мы их сами
Туда посогнали».
«Нет, не то… Прошу прощенья, —
Чтоб беды не знали,
Чтоб вам только деньги снились!
Ктитор{59} там в Ольшане.
Может, слышали, есть дочка
У него, Оксана.
Спаси, боже, как красива,
Да и деньги тоже…
Не его, а все же деньги,
Хоть они и божьи…»
«Лишь бы деньги! Правда, Лейба,
Лучше и не скажешь.
А чтоб справдилась та правда,
Дорогу покажешь.
Собирайся!»
Поскакали
Прямиком в Ольшану.
Лишь один в корчме под лавкой
Конфедерат пьяный.
Встать не может, распростерся,
Как мертвое тело:
«Му żyjemy, my żyjemy,
Polska nie zgineła»[3]

Ктитор

«В лесу, в лесочке
Не веет ветер;
Высоко месяц,
И звезды светят.
Выйди, голубка,
Я поджидаю.
Хоть на часок ты
Приди, родная!
Хоть погорюем
Да поворкуем.
Сегодня ночью
Уйду далеко.
Прощусь, расстанусь
С тобой до срока.
Выгляни, пташка,
Моя отрада.
Проститься надо…
Ох, тяжко, тяжко».
Так поет себе Ярема
В роще той затишной,
Поджидает, но Оксаны
Не видно, не слышно.
Светят звезды. Среди неба —
Месяц белолицый;
Соловей поет, и верба
Никнет над криницей.
Соловей над речкой песню
Так и разливает,
Словно знает, что дивчину
Казак поджидает.
А Ярема ходит-бродит,
Все ему не мило.
«Зачем меня мать родная
Красой наделила?…
Доля да удача ко мне не идут.
Годы молодые даром пропадут.
Один я на свете, без роду, а доля —
Сиротская доля, что былинка в поле,
Холодные ветры ее унесут, —
И меня вот люди не хотят приветить.
За что ж отвернулись? Что я сирота?
Одно было сердце, одна на всем свете
Душа — моя радость — да, видно, и та —
И та отвернулась…»
Заплакал убогий,
Заплакал и слезы утер рукавом:
«Бывай же здорова! В далекой дороге
Найду либо долю, либо за Днепром
Голову сложу я. А ты не заплачешь,
А ты не увидишь, как буду лежать,
Как выклюет ворон те очи казачьи,
Те, что ты любила нежно целовать.
Забудь же про слезы сироты-бедняги,
Забудь, что клялася. Найдется другой!
Я тебе не пара, я хожу в сермяге,
Ктиторовой дочке нужен не такой.
Люби кого хочешь. Что себя неволить!
Забудь меня, пташка, забудь обо всем.
А коли услышишь, что в далеком поле
Голову сложил я, помолись тайком,
Хоть одна ты, мое сердце,
Вспомни добрым словом».
И заплакал, подпершися
Посошком дубовым.
Плачет тихо, одиноко…
Обернулся, глянул:
Осторожно по опушке
Крадется Оксана.
Все забыл… Бежит навстречу…
Друг к другу припали.
«Сердце!» Долго одно это
Слово повторяли.
«Будет, сердце!» — «Нет, немножко…
Еще, сизокрылый!
Возьми душу! Еще, милый!
Как я истомилась!»
«Звездочка моя, ты с неба,
Ясная слетела!»
Стелет свитку. Улыбнулась,
На ту свитку села.
«Сам садись со мною рядом,
Обними же, милый!»
«Где ж ты, звездочка, так долго
И кому светила?»
«Я сегодня запоздала:
Отец занедужил,
До сих пор за ним смотрела…»
«А я и не нужен?»
«Ну, какой ты, вот, ей-богу!»
И слеза блеснула.
«Я шучу, шучу, голубка».
«Шутки!»
Улыбнулась.
И склонилася головкой,
Будто бы уснула.
«Слышь, Оксана, пошутил я,
Не думал обидеть.
Глянь же, глянь же на меня ты:
Не скоро увидишь.
Завтра буду я далеко,
Далеко, Оксана…
Завтра ночью нож свяченый
В Чигрине достану.
С тем ножом себе добуду
Золото и славу,
Привезу тебе наряды,
Богатую справу.
Как гетманша, сядешь в кресло,
Завидуйте, люди!
Стану тобой любоваться…»
«А может, забудешь?…
Будешь в Киеве с панами
Ходить важным паном,
Найдешь панну-белоручку,
Забудешь Оксану».
«Разве ж есть тебя красивей?…»
«Может быть… Не знаю…»
«Не греши! На белом свете
Краше нет, родная!
Ни на небе, ни за небом,
Ни за синим морем…»
«Перестань же, что ты, милый,
Нашел о чем спорить
По-пустому!»
«Нет, родная…»
И снова и снова
Целовались, обнимались
Они что ни слово,
Обнимались крепко-крепко,
То вместе молчали,
То плакали, то клялися
И вновь начинали.
Говорил он ей, как вместе
Славно жить им будет,
Как он долю и богатство
Сам себе добудет.
Как вырежут панов-ляхов
Всех на Украине,
Как он будет красоваться,
Если сам не сгинет.
Говорил… Дивчата, слушать
Противно, ей-богу!..
Не противно, говорите?
Зато отец строгий
Либо мать, когда застанет
Вас за книжкой этой,
Тут греха не оберешься —
Сживут вас со света.
Ну, да что про то и думать,
Занятно же, право!
А еще бы рассказать вам,
Как казак чернявый
Над водою, под ветлою,
Прощаясь, тоскует,
А Оксана, как голубка,
Воркует, целует.
Вот заплакала, сомлела,
Голову склонила:
«Мое сердце! Моя радость!
Соколик мой милый!»
Даже вербы нагибались
Послушать те речи.
Нет, довольно с вас, дивчата,
А то близко вечер…
Не годится против ночи:
Приснится такое…
Пусть их тихо разойдутся,
Как сошлися, двое.
Пусть еще раз обнимутся
И разнимут руки,
Чтоб никто их слез не видел,
Горькой их разлуки.
Пусть… Кто знает, приведется ль
Им на этом свете Вновь увидеться.
Посмотрим… Мудрено ответить.
А у ктитора в окошках
Свет. Не спит, похоже.
Надо глянуть, но и видеть
Не дай того, боже!..
Не дай того видеть среди мирной хаты,
За людей от срама сердцу не страдать.
Гляньте, посмотрите: то конфедераты,
Люди, что собрались волю защищать!{60}
Вот и защищают. Да падет проклятье
На их мать родную, что их зачала,
На день тот, в который собак родила.
Гляньте, что творится у ктитора в хате…
Адские творятся на свете дела!
В печи — огонь. Огнем вся хата
Освещена. В углу дрожит,
Как пес, шинкарь. Конфедераты
Терзают ктитора:
«Скажи,
Где деньги, если хочешь жить!»
Но тот молчит. Скрутили руки,
Об землю грохнули. Молчит,
Ни слова ктитор…
«Мало муки!
Смолы сюда! Заговорит!
Кропи его! Вот так! Что — стынет?
А ну — горячею золой!
И рта, проклятый, не разинет!
Однако, бестия! Постой!
Давай еще побольше жару!
Да в темя — гвоздик! Что смола!»
Старик не вынес адской кары,
Упал бедняга. Отошла
Душа его без отпущенья…
«Оксана… дочь!» И все слова…
И палачи в недоуменье:
«Что делать дальше? Ничего,
Панове, бросимте его,
Запалим церковь!»
«Помогите,
Кто в бога верует! Спасите!»
С надворья крик. Стучатся в двери.
В смятенье ляхи: кто такой?
Оксана вдруг: «Убили! Звери!»
И падает. А лях старшой
Уже махнул рукою своре —
И та понуро вышла вон,
И сам за ней выходит вскоре
С Оксаной на руках…
Где ж он,
Ярема? Что не заступился?
Не оглянулся? Он идет
И песню старую поет,
Как Наливайко с ляхом бился.
И ляхи тронулись вперед,
С собою захватив Оксану.
И снова стихнула Ольшана.
Собаки гавкнут, замолчат.
Сияет месяц. Люди спят.
И ктитор опит. Вовек не встанет;
Он не проснется поутру.
Светец мигает через силу…
Погас… И как бы вздрогнул труп…
И темень в хате наступила{61}.

Праздник в Чигирине

Гетманы седые, если бы вы встали,
Встали, посмотрели на свой Чигирин,
Что вы созидали, где вы управляли, —
Заплакали б горько и вы — не узнали
Умолкнувшей славы убогих руин.
Базары — где строилось войско шумливо,
Где оно, бывало, морем гомонит,
Где ясновельможный на коне ретивом…
Взмахнет булавою — море закипит.
Закипело — разлилося
Степями, ярами.
Вражьи силы отступают
Перед казаками.
Ну, да что там! Все минуло!
О том не вздыхайте,
Не вздыхайте, Мои други,
И не поминайте.
Что с того, что вспомнишь славу?
Вспомнишь и заплачешь.
А каков он нынче, город,
Чигирин казачий?
Из-за леса, из тумана
Месяц выплывает,
Багровеет, круглолицый,
Горит, не сияет,
Не иначе, что не хочет
Свет свой тратить даром:
Нынче ночью Украину
Осветят пожары.
Потемнело — и в Чигрине
Мрачно, как в могиле.
(В эту ночь по всей Украйне
Огни не светили,
В ночь под праздник Маковея{63},
Как ножи святили.)
Только совы за заставой
На выгоне выли.
Только тень летучей мыши
Прошмыгнет случайно.
Где же люди? Над Тясмином{64},
В темной роще, тайно
Собралися. Старый, малый,
Босой и обутый —
Все сошлися, ожидают
Великой минуты.
Средь темного леса, зеленой дубровы
Стреноженны кони отаву жуют.
Оседланы кони, к походу готовы,
Куда-то поскачут? Кого повезут?
А что там за люди в затишье долины
Лежат, притаившись? Лежат себе, ждут.
Лежат гайдамаки… На зов Украины
Орлы прилетели. Они разнесут
Врагам своим кару,
За кровь и пожары
Жестокую кару они воздадут!
Оружье на возах лежит,
Ножи — железною таранью —
Императрицын дар восстанью.
Дарила — знала — угодит!
Пускай царицу на том свете
Не оскорбят намеки эти!
Среди возов народ стоит,
Казачья сила налетела —
Со всей округи казаки;
И юноши и старики
На доброе собрались дело.
И ходят меж возов старшины,
В киреях черных, как один,
Беседуют спокойно, чинно,
Поглядывая на Чигрин.

Старшина первый. Старый Головатый{65} что-то мудрит слишком.

Старшина второй. Умная голова! Сидит себе на хуторе, будто не знает ничего, а посмотришь — везде Головатый. «Если сам, говорит, не покончу дело — сыну передам!»

Старшина третий. Да и сын — тоже штука! Я вчера встретился с Зализняком; такое рассказывает про него, что ну его! «Кошевым, говорит, будет, да и только; а может, еще и гетманом, ежели…»

Старшина второй. А Гонта на что? А Зализняк? Гонте сама… сама писала: «Если говорит…»

Старшина первый. Тише! Сдаётся, звонят!

Старшина второй. Да нет, это люди гомонят…

Старшина первый. Догомонятся, что ляхи услышат. Ох, старые головы да разумные! Чудят, чудят, да и сделают из лемеха шило. Где можно с мешком, там торбы не надо. Купили хрену — надо съесть; плачьте, глаза, хоть вон повылазьте: видели, что покупали, — деньгам не пропадать! А то думают, думают, ни вслух, ни молча, а ляхи догадаются — вот тебе и пшик! Что там за сходка? Почему они не звонят? Чем народ остановишь, чтоб не шумел? Не десять душ, а, слава богу, вся Смелянщина, коли не вся Украина. Вой, слышите, поют.

Старшина третий. Правда, поет кто-то. Пойду остановлю.

Старшина первый. Не надо. Пусть себе поют, лишь бы не громко.

Второй старшина. Это, должно быть, Валах{66}. Не утерпел-таки, старый дурень: поет — да и только.

Третий старшина. А славно поет. Когда ни послушаешь — все другую. Подкрадемся, братцы, да послушаем. А тем временем зазвонят.

Старшина первый и второй. А что ж? И пойдем!

Старшина третий. Добре, пойдем!

Старшины тихо стали за дубом, а под дубом сидит слепой кобзарь, вокруг него запорожцы и гайдамаки.

Кобзарь поет медленно и негромко.

«Ой, валахи!{67} Как мало
Вас на свете осталось!
И вы, молдаваны,
Теперь вы не паны.
Господари недаром
Служат верно татарам
Да турецким султанам.
Вы в цепях, молдаваны!
Ладно! Будет журиться,
Время богу молиться.
Поднимайтесь-ка с нами,
С нами — с казаками.
Помянем, молдаваны,
Гетмана Богдана.
Будете панами —
Поднимайтесь с ножами,
Как мы, со святыми,
При батьке Максиме.
Мы ночь погуляем.
Ляхов погоняем,
Да так погуляем,
Что ад содрогнется,
Земля затрясется,
Небо запылает.
Добре погуляем!..»

Запорожец. Добре погуляем! Правду старый поет, коли не врет. А что б из него за кобзарь был, кабы он не валах!

Кобзарь. Да я и не валах, — так только: был когда-то в Валахии, а люди и зовут Валахом, сам не знаю за что.

Запорожец. Ну да все равно. Затяни еще какую-нибудь. А ну-ка, про батька Максима ахни!

Гайдамак. Да не громко, чтоб не услышали старшины.

Запорожец. А что нам ваши старшины? Услышат — так послушают, коли есть чем слушать, вот и всё. У нас один старшой — батько Максим; а он как услышит, то еще рубль даст. Пой, старче божий, не слушай его.

Гайдамак. Да оно так, дружок; я это и сам знаю, да вот что: не так паны, как подпанки, а еще: пока солнце взойдет, роса глаза выест.

Запорожец. Брехня! Пой, старче божий, какую знаешь, а то и звона не дождемся — заснем.

Все вместе. Правда, заснем; спой нам что-нибудь.


Кобзарь

(поет)

«Летит орел, летит сизый
Да под небесами.
Зализняк гуляет батько
Степями, лесами.
Ой, летает сизокрылый,
А за ним орлята.
Ой, гуляет славный батько,
А за ним — ребята.
Те ребята — запорожцы,
Сыновья Максима.
Обо всем толкует с ними
Батько их родимый.
Он запляшет — все запляшут,
Земля затрясется.
Запоет он — все подтянут,
Горе засмеется.
Поставцом горилку тянет,
Чаркою не любит,
А врага в бою, не глядя,
Найдет и загубит…
Вот таков-то у нас батько,
Орел сизокрылый,
И воюет и танцует
Со всей мочи-силы.
Нет ни хутора, ни хаты,
Ни стада, ни сада.
Степь да море — на просторе.
Богатство и слава.
Берегитесь нынче, ляхи,
Горе вам, собаки!
Зализняк идет к вам в гости,
А с ним гайдамаки».

Запорожец. Вот это — да! Отколол, ничего не скажешь: и складно и правда. Хорошо, право, хорошо. Что захочет — то так и режет. Спасибо, спасибо!

Гайдамак. Я что-то не раскусил, что он пел про гайдамаков.

Запорожец. Какой же ты бестолковый, право! Видишь, вот что он пел; чтоб ляхи поганые, бешеные собаки, каялись, потому идет Зализняк Черным шляхом{68} с гайдамаками, чтоб ляхов, видишь, резать…

Гайдамак. И вешать и мучить! Хорошо, ей-богу, хорошо! Ну, так! Право, дал бы рубль, если б не пропил вчера. Жаль! Ну, пускай старая вязнет — больше мяса будет. Сделай одолжение, будь ласков, — завтра отдам. Хвати еще что-нибудь про гайдамаков.

Кобзарь. До денег я не очень жаден. Была б ваша ласка слушать, — пока не охрип, буду петь; а охрипну — чарочку-другую той «ледащицы-живицы», как это говорится, да снова. Слушайте ж, панове-громада!

«Ночевали гайдамаки
В зеленой дуброве,
На лугу ходили кони
В седлах наготове…
Ночевали паны-ляхи
В шинках с шинкарями,
Напилися, растянулись,
Да и…»

Все. Стой-ка. Кажется, звонят. Слышишь? Еще раз… о!..

«Зазвонили, зазвонили!» —
Покатилось эхо.
«Поднимайтесь-ка, а песня —
Делу не помеха».
Повалили гайдамаки,
Аж стон по дуброве.
На плечах возы до церкви
Понесли воловьи.
А Валах за ними следом
Затянул суровей:
«Ночевали гайдамаки
В зеленой дуброве…»
Ковыляет, напевает
Потихоньку старый.
«Дай другую, старче божий,
Поддай, поддай жару!»
И с возами в пляс пустились.
Плясовую грянул:
«Так-то, хлопцы, добре, хлопцы,
А я не отстану.
Ахнем, хлопцы!»
Заходила
Земля под ногами.
А Валах на кобзе режет,
Додает словами:
«Ой, гоп таки-так!
Кличет Ганну казак:
«Иди, Ганна, побалую,
Иди, Ганна, поцелую.
Пойдем, Ганна, до попа
Богу помолиться.
Нету жита ни снопа —
Бурьян колосится».
Оженился, зажурился,
Нужда одолела.
Дети голы, а их батько
Поет то и дело:
«И по хате ты-ны-ны,
И по сеням ты-ны-ны,
Пеки, жинка, блины,
Ты-ны-ны, ты-ны-ны!..»

«Добре, добре! Дай еще раз!» —

Кричат гайдамаки.

«Ой, гоп, диво, диво,
Наварили ляхи пива,
А мы будем пировать,
Панов-ляхов угощать,
Панов-ляхов угощая,
С панянками поиграем,
Ой, гоп таки-так!
Кличет панну казак:
«Панна, пташка моя,
Панна, доля моя!
Не стыдися, дай мне ручку, —
Нечего стыдиться!
Пускай людям горе снится, —
Будем веселиться!
Запоем, затянем,
Друг на дружку глянем.
Панна, пташка моя,
Панна, доля моя!»

«Еще! Еще!»

«Кабы если б или так, или сяк,
Кабы если б запорожский казак!
Кабы если б молодой, молодой,
Хоть по хате походил бы со мной.
Страх как мне не хочется
Да со старым морочиться!
Кабы если б…»
«Цыц! Ошалели! Что за погань!
 Поете здесь, да в час такой,
Да где! — у божьего порога!
Все ты затеял, пес слепой!» —
Так атаман кричит. И встали
У церкви хлопцы. Клир поет.
Попы с кадилами, с крестами
Идут, идут. Затих народ.
Кропя оружье, меж возами
Попы торжественно прошли.
Хоругви следом пронесли,
Как на святой над куличами.
«Молитесь, братия, молитесь! —
Так благочинный возгласил. —
Восстанет стража из могил
На помощь. Духом укрепитесь!
Не даст господь Чигрин распять,
А вы Украину охраняйте,
Не дайте матери, не дайте
В руках у палача стенать.
От Конашевича{69} доныне
Пожар не гаснет, люди мрут,
Томятся в тюрьмах, на чужбине…
 А дети в нехристях растут,
Казачьи дети. А дивчата —
Земли украинской краса —
Посрамлены, в руках у катов.
И непокрытая коса
Сечется с горя. Кари очи
В неволе гаснут: расковать
Казак сестру свою не хочет
И не стыдится сам стонать
В ярме у ляха. Горе, горе!
Молитесь, дети! Страшный суд
Нам ляхи-палачи несут!
И разольется крови море…
А вспомним гетманов своих:
Богдана вспомним, Остраницу.
Кто знает, где могилы их,
Где их священный прах хранится?
Где Наливайка славный прах?
Кто плакал на его могиле?{70}
Кощунственно в глухих степях
Враги их пепел распылили.
Они поруганы. Не встанут.
Не встанет праведник Богун,
Чтоб зимний запрудить Ингул
Телами шляхты{71}. Нет Богдана,
Чтоб Воды Желтые{72} и Рось
Окрасить кровью, как бывало.
И Корсунь — город древней славы —
Тоскует нынче. Довелось
Угаснуть в забытьи на свете.
А Альта плачет: «Где Тарас{73}?
Не слышно… Нет. Не в батька дети!»
Не плачьте, братия: за нас
И души праведных, и сила
Архистратига Михаила, —
Не за горами кары час.
Молитесь, братия!..»
Молились,
Молились с верой казаки
По-детски чисто. Не журились
И не гадали, чтоб спустились
Над их могилами платки{74}.
Вся и слава — что платочек
На кресте накинут…
А диакон возглашает:
«Враги да погинут!..
Братия, ножи берите!
Благослови, боже…»
«Освятили! Освятили!»
Аж мороз по коже.
«Освятили, освятили!
Шляхта да погинет!..»
И ножи те заблестели
По всей Украине{75}.

Третьи петухи

И день еще под игом катов
Стонал народ. Еще один
Земля носила их, проклятых,
И плакал древний Чигирин.
Тот день прошел, день Маковея,
Что многих праздников святее,
Прошел, — и лях и жидовин
Горилкой, кровью упивались,
Кляли схизмата, распинали,
Кляли, что нечего и взять.
А гайдамаки молча ждали,
Покуда ляхи лягут спать.
Легли, поганые, не знали,
Что завтра им уже не встать.
Заснули ляхи, а Иуды
Еще не спят в ночной тиши,
Впотьмах считают барыши,
Над золотой склонившись грудой.
И так, на золоте своем,
Нечистым задремали сном.
Заснули — навеки, даст бог, улеглися…
А в ту пору месяц плывет озирать
И небо, и звезды, и землю, и море,
И счастье людское, и горькое горе, —
Чтоб господу богу про все рассказать.
Светит белолицый на всю Украину…
Видит ли он с неба мою сиротину,
Видит ли Оксану, мою сироту?
Кто ее терзает, где она страдает,
Знает ли Ярема? Или знать не знает, —
Мы после увидим, а нынче не ту,
Не ту, а другую я песню сыграю.
Горе — не дивчата — будет танцевать;
Спою про неволю, казацкую долю, —
Слушайте, чтоб детям после рассказать.
Чтобы дети знали, внукам рассказали,
Как казаки шляхту мукам предавали
За все, что от шляхты пришлось испытать.
Испокон веков Украйна
Не знала покоя,
По степям ее широким
Кровь текла рекою.
Текла, текла — пересохла.
Степи зеленеют.
Спят казаки, спят вояки, —
Курганы синеют.
Да кому о дедах вспомнить,
Поплакать над ними?
Не горька их доля внукам,
Не дорого имя.
Только ветер тихо-тихо
Повеет порою,
Только росы, будто слезы,
Окропят, омоют.
Солнце ласковое встанет,
Осушит, пригреет.
Что же внуки? Все равно им —
Панам жито сеют.
Много их, а кто укажет,
Где Гонты могила?
Где легла его святая
Праведная сила?
Зализняк, душа родная,
Где лежит зарытый?
Тяжело! Палач на троне,
А они забыты.
Испокон веков Украйна
Не знала покоя,
По степям ее широким
Кровь текла рекою.
День и ночь — пальба, сраженья,
Земля стонет, гнется.
Жутко, больно, а как вспомнишь —
Сердце усмехнется…
Месяц яснокрылый, брат мой одинокий,
Укройся за тучей, за горой высокой.
Не гляди на землю, хоть и видел Рось,
И Альту, и Сену{76}, хоть и пролилось
Там не мало крови людской понапрасну —
То ли нынче будет! Закатися, ясный,
Спрячься, друг любимый, чтоб не довелось
На старости плакать…
Грустно, грустно среди неба
Светит месяц смутный.
Вдоль Днепра казак шагает —
С вечеринки будто.
Он шагает невеселый,
Еле служат ноги.
Не дивчина ль осмеяла
За жупан убогий?
Нет, дивчина его любит,
Хоть жупан залатан.
Добрый хлопец, а не сгинет —
Будет и богатый.
Что ж идет он невеселый,
Идет, чуть не плачет?
Что поникнул молодою
Головой казачьей?
Чует сердце, да не скажет,
Что за горе встретит…
А вокруг — как будто люди
Вымерли на свете.
Петухов еще не слышно,
Собаки замолкли,
Заунывно в отдаленье
Завывают волки.
Хоть бы что! Идет Ярема,
Спешит не в Олылану,
Не к своей зазнобе милой, —
На ляхов поганых,
На Черкассы. Скоро третьих
Петухов{77} заслышит…
Ну, а там… Глядит Ярема,
Волны Днепр колышет…
«Ой, Днепр мой могучий, стремяся к низовью,
От крови казацкой бывал ты багрян,
И море ты красил казацкою кровью,
Да сам еще не был от крови той пьян.
А нынче упьешься. Кромешное пламя
Над всей Украиной в ночи заревет,
И хлынет ручьями, волнами, реками
Кровь шляхты поганой; казак оживет.
Гетманы воскреснут в жупанах старинных,
Вольной песней станут грозные слова:
«Врагов мы прогнали!» И над Украиной,
О, боже великий, блеснет булава!»
Так думал Ярема в одежде убогой,
С ножом освященным идя на врагов.
А Днепр — он подслушал — могучий, широкий,
Поднял волны-горы, и у берегов
Грозно волны завывают,
Лозы нагибают.
Гром грохочет, а молнии
Тучи рассекают.
Напрямик идет Ярема,
Головы не прячет.
Одна дума улыбнется,
Другая заплачет…
«Там Оксана, там весело
И в худой одеже.
А тут, а тут — сам не знаю —
Пропаду, быть может!»
Вдруг — недальний из-за леса
Петух: кукареку!!!
«А! Черкассы! Боже правый,
Не убавь мне веку!»

Кровавый пир

Зазвонили по Украйне
Со всех колоколен.
Загуляли гайдамаки
Да на вольной воле.
«Смерть шляхетству!
Погуляем,
Тучи разогреем!»
Запылала Смелянщина
И Корсунь за нею.
А Медведевка давно уж
Небо подпекает.
Горит Смела; Смелянщина
Кровью подплывает.
Полыхают разом Канев,
Чигирин, Черкассы.
Черный шлях окутан дымом,
И кровь полилася
До Волыни. На Полесье
Гонта пир справляет.
Зализняк же в Смелянщике
Саблю закаляет
Да в Черкассах, где Ярема
Поспевает рядом.
«Добре, хлопцы, режьте ляхов,
Никому пощады!»
Зализняк своих казаков
В дыму окликает.
Ад кромешный, а по аду
Казаки гуляют.
А Ярема губит ляхов
С Максимом бок о бок.
Так и косит! «Добре, хлопец,
Тряси их хвороба!
Валяй, хлопец! В раю будешь,
А то есаулом.
Нуте, детки!» Переполнен
Город криком, гулом.
В лавках, в каменных палатах
Души не осталось.
«Подсчитаю! Добре, хлопцы,
Отдохните малость».
Город трупами завален,
Улицы, базары
Черной кровью подплывают.
 «Мало ляхам кары!..»
Недорезанных кончали:
Не встанут, собаки!
Собралися, запрудили
Площадь гайдамаки.
Зализняк зовет Ярему,
Тот идет, смущаясь.
Батько снова: «Поди, хлопец,
Не бойсь, не кусаюсь».
«Не боюсь». Снимает шапку
Перед атаманом.
«Кто ты будешь и откуда?»
«Я-то? Из Олышаны».
«Это где конфедераты
Ктитора убили?»
«Где? Какого?…»
«Там, в Ольшане.
И дочь захватили.
Дочь, дивчину, может, знаешь?»
«Дочку?! Из Олышаны?»
«Да, у ктитора. Не помнишь?»
«Оксана! Оксана!» —
Только вымолвил Ярема,
Как сноп повалился.
«Эге!.. Вон что! Жалко хлопца,
Славно хлопец бился!»
Отдышался. «Батько, брат мой!
Что я не сторукий?
Дайте нож мне, дайте силу,
Муки ляхам, муки!
Да такой, чтоб под землею
Пекло занемело!»
«Добре, сынок. Ножей хватит
На святое дело.
Гайда с нами до Лысянки,
Там ножи наточим».
«Иду, батько, иду, милый,
Веди куда хочешь.
Хоть за море, на край света
Пойду с атаманом.
Палача, злодея-ляха,
Под землей достану
С того света… Только, батько,
Найду ли Оксану?…»
«Там увидим… Как зовут-то?»
«Яремою звали».
«Так. А прозвище какое?»
«Прозвища не дали».
«Что, безродный? Ну, да ладно.
Запиши, Микола,
Хлопца в список. Пускай будет…
Пускай будет… Голый.
Пиши Голым…»
«Не годится».
«Ну, пиши… Бедою».
«Тоже худо».
«Тьфу ты, черт вас!
Пиши Галайдою»[4]{78}.
Записали.
«Ну, Галайда,
С нами в путь-дорогу.
Найдешь долю, а быть может…
Нуте, хлопцы, трогай!»
Конь нашелся для Яремы —
Дали из обоза.
Рад бедняга; улыбнулся
Да и снова в слезы.
Выехали за ворота
В зареве Черкассы.
«В сборе, детки?»
«В сборе, батько!»
«Гайда!»
Понеслася
Правым берегом днепровским
Казачья ватага.
И кобзарь за нею следом, —
Где трюшком, где шагом, —
Поспевает на лошадке,
Песню запевает:
«Гайдамаки, гайдамаки!
Зализняк гуляет!..»
Едут, едут… А Черкассы
Позади пылают.
Ну, и ладно! И не смотрят,
Шляхту проклинают.
Кому шутки, кому песни —
Кобзарь наготове.
Зализняк же едет молча,
Нахмуривши брови.
Курит люльку, смотрит зорко
Вдаль перед собою.
А за ним Ярема едет,
Поник головою.
Темный лес, днепровский берег,
Горы, звезды, небо,
Счастье, доля и недоля,
Люди, быль и небыль —
Все пропало, отступило,
Не видит, не знает.
Как убитый. Только тяжко
Изредка вздыхает,
Но не плачет, нет, не плачет,
Хотя слезы душат, —
Злоба лютою змеею
Охватила душу…
«Ой вы, слезы, мои слезы,
Смойте мое горе!
Тяжко, больно! Только знаю —
Ни синего моря,
Ни Днепра не хватит нынче,
Чтобы горю кануть.
Душу, что ли, загубить мне?…
Оксана! Оксана!..
Где ты, где ты, моя радость,
Что жизни дороже?
Хоть приснися, покажися…
Где ты? Гибнешь, может?
Может, горькую судьбину
Клянешь ты, Оксана?
Может, мученица, стонешь
В застенке у пана
Да Ярему вспоминаешь,
Родную Олышану…
Сердце мое! Лети, сердце!
Обними Оксану!
Обоймемся, позабудем
Все на белом свете.
Пускай ляхи жгут, пытают —
Не услышим!.. Ветер,
Ветер веет от Лимана,
Гнется тополь в поле,
И дивчина туда гнется,
Куда гнет недоля.
Потоскует, погорюет,
Забудет… и, может…«
Станет панной, гордой, чванной…
А лях… Боже, боже!..
Карай пеклом мою душу,
Сожги адским жаром,
Карай, боже, мукой вечной,
Но не тою карой!
Будь хоть каменное сердце —
Не вынесет раны.
Моя доля, моя радость,
Оксана! Оксана!
Куда скрылась-удалилась,
Приди покажися!»
Вдруг — и слезы полилися, —
Откуда взялися!
Не велит казакам батько
Нынче ехать дале.
«К лесу, хлопцы! Вон светает,
И кони устали.
Покормить бы!» Своротили.
И в лесу пропали.

Гупаливщина

Встало солнце. Украина
Дымилась, пылала.
Где в живых осталась шляхта, —
Запершись дрожала.
А по виселицам в селах
Ляхи в ряд висели
Чином старшие. На прочих
Веревок жалели.
По улицам, по дорогам —
Груды трупов с ночи.
Псы грызут их, а вороны
Выклевали очи…
По дворам везде остались
Дети да собаки.
Даже бабы, взяв ухваты,
Ушли в гайдамаки.
И творилося такое
По родным округам…
Хуже ада… За что ж люди
Губили друг друга?…
Поглядеть — такие ж люди,
Жить, водить бы дружбу.
Не умели, не хотели —
Разделиться нужно!
Захотели братской крова, —
Потому — у брата
И скотина, и холстина,
И светлая хата.
«Убьем брата, спалим хату!»
И пошла работа.
Ну, убили! А на муки
Остались сироты.
Подросли в слезах, в неволе,
Развязали руки,
Ножи взяли. И зуб за зуб,
И муки за муки!
Сердцу больно, как помыслишь:
Что людей побито!
Столько крови! Кто ж виновен?
Ксендзы, езуиты…{79}
Проносились гайдамаки
Степями, лесами.
А за ними и Ярема
С горем да слезами.
Вот минули Вороновку,
Вербовку; в Олышану
Прискакали. «Не спросить ли
Кого про Оксану?
Нет, не надо, пусть не знают,
За что пропадаю».
Кони скачут. Гайдамаки
Село покидают.
Наклоняется к мальчонке:
«Ктитора убили?»
«Да нет, дядька, не убили —
На огне спалили
И Оксану, дочку, взяли.
А ты кого ищешь?
Коли ктитора, то даром:
Лежит на кладбище…»
Не дослушал и галопом
Вороного кинул.
«Лучше б я вчера, не зная,
Не ведая, сгинул,
А сегодня я и мертвый
Из могилы встану
Ляхов мучить. Сердце мое!
Оксана! Оксана!
Где ты?…»
Стихнул, зажурился.
Сдержал вороного.
Горе тяжкое, немое
Охватило снова.
Поравнялся со своими
За хутором старым.
Где корчма была — огнище,
И Лейбы не стало.
Усмехнулся мой Ярема.
Грустно усмехнулся.
«Вот где, вот где я недавно
Перед Лейбой гнулся!
А сегодня…» И взгрустнулось
О том, что минуло.
А ватага у оврага
С дороги свернула.
Догоняют мальчугана;
На спине котомка,
Лапти, рваная сермяга…
Окликнули громко:
«Эй, убогий, погоди-ка!»
«Я не нищий, пане».
«Ну, а кто ж ты?»
«Гайдамака!»
«Ишь ты как, поганец!..»
«Сам-то дальний?»
«Кирилловский»{80}.
«А Будища{81} слышал?»
«Знаю, как же!»
«А озеро?»
«Озеро повыше,
Вон где озеро. Езжайте
Тропинкой вот этой».
«Много ляхов нынче видел?»
«То-то вот что нету!
А вчера их было пропасть!
Венков не святили{82}
Из-за них, собак проклятых, —
За то ж их и били!..
И мы с батькой их карали,
А мать все хворает, —
А то б тоже…»
«Добре, хлопец! —
Зализняк кивает. —
Вот возьми себе на память
Об этой дороге Золотой».
«Спасибо, пане!..»
«Ну, казаки, трогай!
Да без гомону, потише!
Галайда, за мною!
Там вон озеро в долине
И лес под горою.
А в лесу добро зарыто, —
Как подъедем, скажешь,
Чтобы хлопцы окружили,
Может, кто на страже
Там остался».
Подъезжают,
Встали вокруг леса.
Смотрят, смотрят — нету ляхов…
«Да тут их до беса!
Гляньте, хлопцы, на деревья,
Сшибайте проклятых!» —
И посыпались, как груши,
Вниз конфедераты.
«Поживей сшибайте, хлопцы,
Будут знать, как лазить!
Вот так славная потеха —
Как бы да не сглазить!»
Отыскали гайдамаки
Потайные ямы,
Все забрали, что годилось,
И в Лысянку прямо
Поскакали…

Пир в Лысянке

Над Лысянкой{83} клубы дыма
К небу повалили:
Зализняк да Гонта люльки
На ночь закурили.
Страшно, страшно закурили,
Земля пламенеет.
Вряд ли даже в преисподней
Так курить умеют!
Багровеет Тикич кровью
Евреев да ляхов.
Горят хаты и палаты, —
Заодно — все прахом…
И богачи с голытьбою…
А среди базара
Зализняк гуляет с Гонтой:
«Кара ляхам, кара!»
Чтоб покаялись собаки —
Всех подряд карают.
Стоны, слезы. Один молит,
Другой проклинает,
Третий кается напрасно
Перед мертвым братом.
Старикам пощады нету
И малым ребятам.
Не милуют гайдамаки,
Не щадят, зверея,
Ни красу, ни возраст юный
Шляхтянок, евреек.
Ни убогих, ни здоровых,
Ни калек горбатых
Не осталось, — не спаслися
От грозной расплаты.
Ни души — легли все, пали,
Свершилася кара.
Трупы стынут, багровеет
Небо от пожара.
Разгорелся, распылался
Под самые тучи.
А Галайда всюду слышен:
«Мучить ляхов, мучить!»
Как безумный, мертвых режет,
Рубит как попало.
«Дайте ляха, дайте пана,
Мало крови, мало!
Дайте ляха, дайте крови
Тех собак поганых!
Море крови!.. Мало моря!
Оксана! Оксана!
Где ты?» — крикнет, пропадает
В полыме пожара.
А тем часом гайдамаки
Столы средь базара
Расставили. Отовсюду
Несут, несут блюда.
Собирают, накрывают, —
Тешат свою удаль.
«Пейте, лейте!» Загуляли.
А вокруг что было:
Трупы панские, качаясь,
Висят на стропилах
Обгорелых. Вдруг стропила
Пламенем обнимет —
Треск да искры!
«Пейте, детки,
С панами такими,
Может, встретимся еще раз —
Авось не сплошаем!»
И черпак единым духом
Батько осушает.
«За собачьи эти трупы,
За собачьи души
Пью, казаки! Пейте, детки!
Выпьем, Гонта, друже!
Выпьем, выпьем, погуляем
Заедино, вместе!
Где Валах наш? Запевай-ка
Веселую песню!
Не про дедов — сами шляхту
Караем не хуже!
Не про горе, потому что
Живем, а не тужим.
Грянь веселую такую,
Чтоб земля ломилась!
Про вдовицу-молодицу,
Как она журилась!»

Кобзарь

(играет и припевает)

«От села до села
Праздник, пир великий.
Я курицу продала,
Ношу черевики.
От села до села
Танцевать пойду я.
Ни коровы, ни вола, —
В хате ветер дует.
Я отдам, я продам
Куму свою хатку.
На виду, на ходу
Поставлю палатку.
Стану я торговать
Горилкою горькой
Да гулять, танцевать
С молодыми только!
Ох вы, детки мои,
Я вас пожалею.
Поглядите, как танцую, —
Станет веселее.
Я в батрачки пойду,
Деток в школу отдам,
Своим новым черевичкам
Таки дам, таки дам!»
«Славно! Славно! Плясовую!
Поддай жару в ноги!»
Заиграл кобзарь, пустились
Посреди дороги.
Ходит площадь. «Ну-ка, Гонта,
Тряхнем стариною,
Пока живы — погуляем,
Притопнем ногою!»
«Не смотрите вы, дивчата,
Что я обтрепался…
Родной батько делал гладко, —
Я в него удался».
«Добре, братец! Ей-же-богу!»
«Дорогу Максиму!»
«Погодите ж!»
«Даром, что ли, так поется:
Люблю дочку, чью придется, —
Хоть попову, хоть дьячкову,
Хоть и просто мужикову».
Все танцуют, а Галайда
На гулянье плачет.
У стола сидит печальный,
Слез своих не прячет.
А с чего бы ему плакать?
Сидит себе паном:
Есть и деньги, есть и слава,
Да нету Оксаны;
Не с кем долей поделиться,
Не с кем веселиться,
Сиротою довелося
На свете томиться.
И не знает, не гадает,
Что его Оксана
За рекой, в плену у ляхов,
У панов тех самых,
Что отца ее убили.
Над нею глумились,
Хвост поджали — убежали,
В страхе притаились.
Только слушаете, сидя
За стеной надежной,
Стоны братьев! А Оксана
В окошко тревожно
Смотрит, смотрит на пожары.
«Где-то ты, мой сокол?»
А того она не знает,
Что он недалеко,
Здесь, в Лысянке, да не в прежней
Старой свитке рваной.
В жупане сидит, горюет:
«Где моя Оксана?
Где она, моя голубка,
Томится да плачет?…»
А в потемках вдоль заборов,
В кирее казачьей
Идет кто-то…
«Что за люди?» —
Казак окликает.
«Я посыльный пана Гонты,
Пускай он гуляет,
Подожду я».
«Ловок, Лейба,
Ловок, жид, однако!»
«Спаси, боже, — не был жидом.
Видишь — гайдамака.
Вот копейка — знак имею»{84}.
«Да напрасно ищешь…»
И свяченый вынимает
Из-за голенища.
«Признавайся, пес лукавый,
Ты привел в Ольшану
В дом ктитора ляхов пьяных?
Я шутить не стану.
Я батрак твой. Я Ярема.
Узнаешь, поганый?
Говори же, признавайся:
Где моя Оксана?»
Замахнулся.
«Спаси, боже…
За рекой… у пана…»
«Выручай же, а иначе —
Протянешь ты ноги».
«Добре, добре…
Ах, какой вы,
Пан Ярема, строгий!..
Тотчас все исполню. Деньги
И стену ломают.
Скажу ляхам: вместо Паца…»
«Ладно. Понимаю.
Лети духом».
«Добре, пане,
Вы себе гуляйте,
Да часок-другой… покамест
Гонту забавляйте.
А куда везти Оксану?»
«В Лебедин…{85} к монашкам».
С Гонтой весело танцует.
Жупан нараспашку.
Зализняк же берет кобзу:
«Потанцуй-ка, старый!
Я сыграю!»
И вприсядку
Слепец средь базара
Чешет рваными лаптями,
Говорит словами:
«В огороде пастернак, пастернак;
Чем я тебе не казак, не казак?
Иль я тебя не люблю, не люблю?
Иль я тебе черевичков не куплю?
Куплю, куплю, черноброва,
Куплю, куплю пару новых.
Буду часто ходить,
Буду крепко любить».
Ой, гоп-гопака!
Полюбила казака,
Некрасивого, рябого
Да седого старика.
Иди, доля, за бедою,
А ты, старый, за водою,
А я сбегаю в шинок.
Выпью чарку да другую,
Выпью пятую, шестую,
Да и хватит мне, ей-ей!
Пляшет баба, а за ней
Выбегает воробей,
Так и чешет — людей тешит.
Веселей, воробей!
Рябой, старый бабу кличет,
А та ему дулю тычет:
«Оженился, сатана,
Нет ни хлеба, ни пшена!
Надо деток воспитать,
Обувать, одевать.
А я буду добывать,
А ты, старый, не греши,
А ты зыбку колыши,
Да замри — не дыши!»
«Как была я молодою, жила весело я,
По-над ставней новый фартучек повесила я.
Кто идет — не минет,
То кивнет, то моргнет,
А я шелком вышиваю
И в окошечко киваю.
Надевайте, хлопцы, свитки,
Ожидаю у калитки.
Погуляем, хлопцы, вместе,
Заиграем, хлопцы, песни».
«Загоняйте квочку в бочку,
А цыпляток в вершу!..
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
И… Гу!..
Взялся батька за дугу,
А старая — за гужи.
Дочка, повод подвяжи!»
«Хватит, что ли?»
«Еще! Еще!
Сами ноги носят!»
«В миску хлеба накроши
Да побольше квасу.
Дед да баба — оба рады, —
Тюрька задалася!
Квасу, квасу подливай
Да кроши петрушку…
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
Квасу, квасу подливай,
Кроши больше хрену.
А дед бабе…
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
Ой, лей воду, воду,
Поищи-ка броду, броду!..»
«Будет, будет! — крикнул Гонта. —
Хватит! Погуляли!
Поздно, хлопцы. А где Лейба,
Лейбу не видали?
Найти Лейбу и повесить!
Где он, сын собачий?
Гайда, хлопцы! Погасает
Каганец казачий!»
А Галайда атаману:
«Погуляем, батько!
При пожаре на базаре
И светло и гладко!
Потанцуем! Играй, старый!»
«Нет, конец пирушке!
Огня, хлопцы! Дегтю! Пакли!
Волоките пушки!
Наведите на тот берег.
Думают — шучу я!»
Заревели гайдамаки:
«Добре, батько, чуем!»
Через греблю повалили,
Орут, запевают.
А Галайда: «Батько, батько,
Стойте, погибаю!
Погодите, не палите, —
Там моя Оксана!
Хоть немного погодите,
Я ее достану!»
«Ладно, ладно!
Максим, братик,
Приступаем, друже!
Что возиться! А ты, хлопец,
Другую, не хуже
Облюбуешь…»
Оглянулся:
Где он? Был иль не был?…
Взрыв гремучий. Стены вражьи
Взметнулись под небо
Вместе с ляхами. Что было —
Пеклом запылало.
«Где ж Галайда?» — Максим кличет.
Следа не осталось…
Покамест хлопцы снаряжались,
Ярема с Лейбою пробрались
В подвалы к ляхам, и казак
Оксану вынес, чуть живую,
И поскакал напропалую
На Лебедин…

Лебедин

«Сирота я из Ольшаны,
Сирота, бабуся…
Отца ляхи замучили,
А меня… боюся
Даже вспомнить, мое сердце,
Увезли с собою.
Не расспрашивай, родная,
Что было со мною.
Сколько плакала, молилась,
Сердце надрывала!
Не хватало слез, голубка,
Душа замирала.
Кабы знала, что увижу
Друга дорогого, —
Молча б вытерпела муки
За одно то слово.
Ты прости, прости, голубка,
Может, согрешила,
Может, бог меня карает,
Что я полюбила,
Полюбила молодого.
И что тут поделать?
Полюбила, как умела,
Как сердце велело.
Не за себя, не за батька
Молилась в неволе, —
За него молилась богу,
Чтоб дал ему долю.
Карай, боже, карай, правый,
Все скажу, что было:
Страшно молвить, чуть я душу
Свою не сгубила.
И наверно б, на себя я
Руки наложила,
Да как вспомню сиротину, —
Боже ты мой милый!
Кто ж его на белом свете
Приветит, не бросит?
Кто про долю, про недолю,
Как я, порасспросит?
Кто обнимет крепко-крепко,
Как я, горевого,
Кто подарит сиротине
Ласковое слово?
Так я думала, бабуся,
И сердце смеялось:
Я сама на свете круглой
Сиротой осталась.
Только он один на свете,
Один меня любит.
Как узнает, что решилась, —
И себя загубит.
Так я думала, молилась,
Ждала, поджидала.
Нет и нету — не приходит,
Одна я осталась!»
И заплакала. Черница
Склонилась над нею,
Опечалилась.
«Бабуся,
Скажи ты мне, где я?»
«В Лебедине, моя пташка,
Ты лежишь больная».
«В Лебедине? А давно ли?»
«Третий день, родная».
«Третий, третий… Погоди-ка…
Пожар над водою…
Лейба… Вечер…
Майдановка…{86}
Зовут Галайдою…»
«Галайдой себя, Яремой
Называл, родная,
Тот, что спас тебя…»
«Где? Где он?!
Теперь все я знаю!..»
«На неделе обещался
За тобой явиться».
«На неделе!
Близко! Близко!
Будет мне томиться!
Вышел, вышел срок, бабуся,
Несчастной судьбине!
Тот Галайда — мой Ярема!..
По всей Украине
Его знают! Я видала,
Как села пылали!
Я видала — каты-ляхи
Все дрожмя дрожали,
Как услышат про Галайду!
Знают они, знают,
Кто такой он и откуда,
За что их карает.
Отыскал меня в неволе,
Орел сизокрылый!
Прилетай же, мой соколик,
Голубочек милый!
Ах, как весело на свете,
Как весело стало!
Сколько дней прошло, бабуся?
Еще три осталось?
Ах, как долго!..
«Загребай, мама, жар, жар, —
Будет тебе дочки жаль, жаль…»
Ах, как весело на свете!
А тебе, бабуся?»
«На тебя гляжу я, пташка,
Гляжу, веселюся».
«Что ж, бабуся, не поешь ты?»
«Бывало, певала…»
Тут к вечерне зазвонили,
Оксана осталась.
А черница, помолившись,
В храм заковыляла.
Через три дня там Исайя,
Ликуй!{87} возглашали:
Утром рано там Оксану
С Яремой венчали.
А под вечер мой Ярема,
Хлопец аккуратный,
Чтоб не сердить атамана,
Поскакал обратно
Ляхов резать.
И с Максимом
В Умани справляет
Пир кровавый. А Оксана
Сидит поджидает,
Поджидает, не едет ли
С дружками Ярема:
Чтоб из кельи взять Оксану
 И ехать до дому.
Не тоскуй, молися богу,
Поджидай, Оксана.
А покамест — на пожары,
На Умань{88} я гляну.

Гонта в Умани

Похвалялись гайдамаки,

На Умань идучи:

«Из китайки да из шелка

Будем драть онучи».

I
Проходят дни, проходит лето{89},
А Украина знай горит;
Сироты плачут. Старших нету,
Пустуют хаты. Шелестит
Листва опавшая в дубровах,
Гуляют тучи, солнце спит;
И слова не слыхать людского,
Лишь воют волки у села,
Останки панские таская:
Кормились ими серых стаи,
Пока метель не занесла
Объедки волчьи…
Но и вьюга не укрыла
Палачей от кары.
Ляхи мерзли, а казаки
Грелись на пожарах.
Землю, спавшую под снегом,
Весна разбудила,
Муравой-травой одела,
Цветами покрыла.
В поле жаворонок звонкий,
Соловей на вербе
Пробужденную встречают
Землю песней первой.
Рай цветущий! Для кого же?
Для людей? А люди?…
Ходят мимо — и не смотрят,
Посмотрят — осудят.
Кровью надобно подкрасить,
Осветить пожаром
Рай земной — тогда и будет
Хорошо, пожалуй…
Чего нужно? Люди, люди,
Когда же вам будет
То, что есть на свете, мило?
Чудные вы, люди.
Не смирила весна злобы,
Не уняла крови.
Страшно видеть, а как вспомнишь, —
Так было и с Троей.
Было, будет.
Гайдамаки
Гуляют, карают,
Где пройдут — земля пылает,
Кровью подплывает.
Не родной хоть он, не кровный
Сынок у Максима —
Поискать такого надо
Хорошего сына.
Батько режет, а Ярема
Не режет — лютует,
Со свяченым на пожарах
Днюет и ночует,
Не милует, не минует —
Карает сурово,
За ктитора платит ляхам,
За отца святого,
За Оксану… холодеет,
Вспомнив об Оксане…
А Максим: «Гуляй, Ярема!
Пока доля встанет,
Погуляем!»
Погуляли
Казаки до срока.
От Киева до Умани
Легли ляхи впокот.
Словно туча, гайдамаки
Умань обступили,
До рассвета, до восхода
Умань подпалили.
Подпалили, закричали:
«Карай ляхов снова!»
Покатились, отступая,
Бойцы narodowi{90}.
Побежали старцы, дети,
Хворые, калеки.
«Гвалт! Ратуйте!» Полилися
Кровавые реки.
Море крови. Атаманы,
Стоя средь базара,
Кричат разом: «Добре, хлопцы!
Кара ляхам, кара!»
Но вот ведут гайдамаки
С езуитом рядом
Двух подростков. «Гонта! Гонта!
Твои, Гонта, чада.
Раз католиков ты режешь,
То зарежь и этих.
Что же смотришь? Твои, Гонта,
Католики-дети.
Подрастут, тебя зарежут —
И не пожалеют…»
«Пса убейте! А щенят я —
Рукою своею.
Признавайтесь перед всеми,
Что веру продали!»
«Признаемся… Мать учила…
Мать… А мы не знали!..»
«Замолчите! Боже правый!..»
Собрались казаки.
«Мои дети — вражьей веры…
Чтобы видел всякий,
Чтоб меня не осудили
Братья гайдамаки, —
Не напрасно присягал я
Резать ляхов-катов.
Сыны мои! Мои дети!
Малые ребята!
Что ж не режете вы ляхов?»
«Будем резать, будем!..»
«Нет, не будете, не верю:
Проклятою грудью
Вы кормились. Католичка
Вас на свет родила.{91}
Лучше б ночью вас приспала,
В реке б утопила!
Греха б меньше. Умерли бы,
Сыны, не врагами,
А сегодня, сыны мои,
Отцу горе с вами!
Поцелуйте ж меня, дети,
Не я убиваю,
А присяга». И свяченый
На них подымает!{92}
Повалились, захлебнулись.
Кровь, слова глотали:
«Тату… Тату… Мы — не ляхи!
Мы…» И замолчали.
«Закопать бы?…» — «Нет, не нужно —
Католики были.
Сыны мои! Мои дети,
Что вы не убили
Мать родную, католичку,
Что вас породила,
Ту, проклятую, что грудью
Своей вас кормила!
Идем, друже!»
Взял Максима,
Побрели базаром.
Снова вместе закричали:
«Кара ляхам, кара!»
И карали: страшно-страшно
Умань запылала.
Ни в палатах, ни в костеле
Ляхов не осталось,
Все легли. Такое видеть
Прежде не случалось.
Пламя в небо полыхает,
Умань освещает.
Католическую школу
Гонта разрушает.
«Ты моих детей учила
На позор, измену!
Ты учила неразумных, —
Разносите стены!
Бейте! Жгите!»
Гайдамаки
Стены развалили.
Головами об каменья
Езуитов били,
А школяров — тех в колодцах
Живьем утопили.
До ночи глубокой палили и били;
Души не осталось, кого бы казнить.
«Где вы, — кричит Гонта, — людоеды, скрылись?
Детей моих съели, постыло мне жить!
Тяжело мне плакать, не с кем говорить!
Сынов моих милых навеки не стало;
Где вы, мои дети? Крови, крови мало!
Шляхетской мне крови хочется испить!
Хочу, хочу видеть, как она темнеет,
Как она густеет… Что ветер не веет,
Ляхов не навеет! Постыло мне жить!
Тяжело мне плакать! Звезды в небе ясном!
Сокройтесь за тучу — не нужен мне свет!
Я детей зарезал! Горький я, злосчастный,
Куда притулиться? Нигде места нет!»
Так метался Гонта.
А среди базара
Столы гайдамаки накрывают в ряд.
Мед несут, горилку, с яствами спешат.
Над лужами крови, в зареве пожаров
Пир идет последний.
«Гуляйте, сыны!
Пейте — пока пьется! Бейте — пока бьется! —
Максим возглашает. — А ну-ка, кобзарь,
Ахни плясовую — пусть земля трясется
От гульбы казачьей, — такую ударь!»
И кобзарь ударил;
«А мой батько был шинкарь,
Чеботарь;
А мать была пряха
Да сваха.
Братья-соколы росли,
Привели
И корову из дубровы
И мониста принесли.
А я себе — Христя
В монисте;
На паневе листья
Да листья,
Черевики да подковы.
Пойду утром я к корове,
И корову напою,
Подою,
Да с хлопцами постою,
Постою».
«Ой, гоп среди круга!
Не журись, моя старуха,
Закрывайте, дети, дверь,
Стели, старая, постель!»
Все гуляют. Где же Гонта?
Что он не гуляет?
Что не пьет он с казаками?
Что не подпевает?
Нету Гонты. Не до песен
Ему — не иначе…
А кто поздно по Умани
В кирее казачьей
Ходит-бродит одиноко,
Как тень на кладбище,
Груды мертвых разрывает,
Все кого-то ищет?
Отыскал два детских тела
И пустым базаром,
Пробираясь через трупы,
В зареве пожаров,
Их уносит. Это Гонта,
Горем удрученный,
Сыновей несет, укрывши
Киреею черной,
Чтоб предать земле казачье
Тело по порядку.
Переулками проходит
Темными украдкой.
Пусть никто того не видит
И никто не знает,
Как сынов хоронит Гонта
И как он рыдает.
Вынес в поле, от дороги
В сторону шагает.
И ножом копает яму.
А Умань пылает,
Озаряет степь, могилу,
Детям в лица светит…
Будто спят в одежде мирно,
Набегавшись, дети.
Что же Гонту в дрожь кидает,
Будто клад скрывает
Гонта ночью? По Умани
Его окликают.
Как не слышит — роет Гонта
Ножом, что лопатой.
Сыновьям в степи готовит
Просторную хату.
Приготовил. Кладет рядом
Сыновей в ту хату.
Слышит Гонта, снова слышит:
«Мы не ляхи, тату!»
Кумачовый из кармана
Платок вынимает.
Крестит их, целует в очи,
Платком покрывает.
Покрывает по закону
Головы казачьи.
Приоткрыл, взглянул еще раз…
Горько-горько плачет…
«Сыны мои! Поглядите
На мать-Украину.
За нее и вы погибли,
И я тоже сгину.
А кто меня похоронит?
В чужедальнем поле
Кто заплачет надо мною?
Доля моя, доля!
Несчастливая, лихая,
Горькая судьбина,
Для чего детей послала,
Меня не убила?
Лучше б меня проводили,
Как я провожаю».
Осенил крестом последним,
Землей засыпает:
«Почивайте, мои дети,
В могиле унылой.
Для сынов другой постели
Мать не постелила.
Без цветов в земле холодной
Почивайте, дети.
За меня молите бога:
Пусть на этом свете
Покарает страшной карой —
Иного не чаю.
Только вы меня простите,
Я вам все прощаю».
Закопал, сровнял с землею,
Чтоб не видно было,
Чтоб никто не знал на свете
Сыновей могилы.
«Почивайте. Поджидайте:
Скоро постучуся.
Не дал вам дожить я веку —
Сам не заживуся.
И меня убьют. Скорей бы!
Да кто закопает?
Гайдамаки! Напоследок
С ними погуляю!»
И пошел понуро Гонта,
Идет, спотыкнется,
Глянет Гонта на пожары,
Глянет, усмехнется.
Страшно, страшно усмехался,
На степь озирался…
Вытер слезы… Будто канул —
В дыму затерялся…

Эпилог

Давно это было, как я, босоногий,
В одежде убогой, ребенком блуждал
По родной Украине, по тем по дорогам,
Где Гонта когда-то с Максимом гулял.{93}
Давно это было, как теми путями,
Где шли гайдамаки, и я со слезами
Бродил сиротою, годами был мал,
Добру поучиться людей я искал.
Припомнил — и жалко, что горе минуло,
А с горем и юность. Когда б ты вернулась,
Нынешнюю б отдал за тебя судьбу.
Вспоминаю детство, хату, степь без края,
Вспоминаю батька, деда вспоминаю.
Дед еще гуляет, а батько в гробу.{94}
Как в праздник, Минеи закрывши, бывало,
И выпив с соседом по чарке по малой,
Попросит он деда, чтоб тот рассказал
Про то, как Украина пожаром пылала,
Про Гонту, Максима, про все, что застал.
Столетние очи, как звезды, сияли,
Слова находились, текли в тишине:
Как Смела пылала, как ляхов карали…
И слезы соседи порой утирали,
Мальчонкою плакать случалось и мне
О ктиторе бедном. В ту пору, однако,
Никто и не видел, как маленький плакал.
Спасибо, дедуся, что ты приберег
В памяти столетней славу гайдамаков —
А я ее внукам передал, как мог.
Не судите меня, люди,
Кому не по нраву,
Что писал я не по книгам
Про казачью славу.
Дед рассказывал когда-то
Я за дедом следом.
Не знал старый и не ведал,
Что его беседу
Люди книжные услышат.
Ученые люди.
Прости, дедусь! Ну, да пусть их
Как хотят, так судят.
Я к своим вернусь покамест,
Доведу — не кину,
Да хотя б во сне увижу
Свою Украину,
Где гуляли гайдамаки
С святыми ножами;
Те дороги, где ходил я
Босыми ногами.
Погуляли гайдамаки,
Славно погуляли:
Чуть не целый год шляхетской
Кровью заливали Украину.
Да и стихли,
Ножи притупили.
Нету Гонты{95}, и креста нет
На его могиле.
Поразвеял буйный ветер
Степью прах казачий.
Кто о нем молиться станет,
Кто о нем поплачет?
Только брат, хоть не родной он,
Не кровный, да лучший,
Услыхал, какою мукой Гонта был замучен, —
В первый раз, быть может, сроду
Никто б не подумал!
Зализняк заплакал горько
И от горя умер.
Доконала весть лихая
В чужедальнем поле.
В чужом поле схоронили —
Такая уж доля!
Грустно, грустно гайдамаки
Батька схоронили.
Холм насыпали высокий,
Навеки простились.
Поплакали — разошлися,
Кто откуда взялся…
Лишь Ярема, опершися
На посох, остался
У могилы. «Спи, мой батько,
Средь чужого поля!
В родном поле нету места,
Нету нашей воли.
Почивай, казак, далеко
От родного края».
И пошел Ярема степью,
Слезы утирая.
Все оглядывался хлопец,
Пока видно было.
А потом — одна осталась
Средь степи могила.
Посеяли гайдамаки
На Украине жито.
Только жито вражьим коням
Легло под копыта…
Кривда выросла, а правда
Не выросла — нету.
Разошлися гайдамаки
Кто куда по свету.
Под мостами на дорогах
Засели иные,
А про всех такая слава{96}
Живет и доныне.
Той порой и Сечь былую
Дотла разорили.
На Кубани, на Дунае
Казаки укрылись.
А днепровские пороги
В степи завывают:
«Схоронили сынов наших
И нас разрывают».
Ревут себе, вспоминают
Про то, что минуло.
И навеки Украина,
Навеки уснула.
С той поры в степях широких
Жито зеленеет,
Ни пальбы, ни криков бранных, —
Только ветер веет.
Низко вербы нагибает,
Ковыль в чистом поле.
Все затихло, замолчало, —
На то божья воля.
Только деды-гайдамаки
Под вечер проходят
Над Днепром-рекой и песню
Давнюю заводят:
«У нашего Галайды — богатая хата!
Гей, море! Славно, море!
Славно будет, Галайда!»

Предисловие

После слова — предисловие. Можно бы и без него. Так вот, видите ли: все, что я видел напечатанного, — только видел, а прочитал очень немного, — все имеет предисловие, а у меня нет. Если бы я не печатал своих «Гайдамаков», то было бы не нужно и предисловие. А если уж выпускаю в свет, то надо с чем-нибудь, чтоб не смеялись над оборванцами, чтоб не сказали: «Вот какой! Разве деды да отцы глупее были, что не выпускали в свет даже букваря без предисловия!» Да, ей-богу, да, извините, надобно предисловие. Только как же его скомпоновать? Чтобы, знаете, не было ни неправды, ни правды, а так, как все предисловия компонуются. Хоть убей, не умею: надо бы хвалить, — да стыдно, а хулить не хочется.

Начнем же уже начало книги сице: весело посмотреть на слепого кобзаря, когда он сидит с хлопцем, слепой, под тыном, и весело послушать его, когда он запоет думу про то, что давно происходило, как боролись ляхи с казаками, весело, а… все-таки скажешь: «Слава богу, что миновало», — а особенно когда вспомнишь, что мы одной матери дети, что все мы славяне. Сердце болит, а рассказывать надо: пусть видят сыновья и внуки, что отцы их ошибались, пусть братаются вновь со своими врагами. Пусть, житом, пшеницею, как золотом покрыта, не размежевана останется навеки от моря и до моря славянская земля.

О том, что происходило на Украине в 1768 году, рассказываю так, как слышал от старых людей, напечатанного и критикованного ничего не читал, ведь, кажется, и нет ничего. Галайда наполовину выдуман, а смерть ольшанского ктитора правдива, — ведь есть еще люди, которые его знали. Гонта и Зализняк — атаманы этого кровавого дела, может, выведены у меня не такими, какими они были, — за это не ручаюсь. Дед мой, доброго ему здоровья, когда начинает рассказывать что-нибудь такое, что не сам видел, а слышал, то сперва скажет: «Если старые люди врут, то и я с ними».

ГОСПОДА СУБСКРИБЕНТЫ

«Видим, видим, что надул, да еще и хочет отбрехаться!» Вот так вы вслух подумаете, прочитав моих «Гайдамаков». Господа почтеннейшие, ей-ей, не брешу. Вот видите что! Я думал, и очень хотелось мне напечатать ваши казацкие имена рядышком, хорошенько; уже было и нашлось их десятка два, три. Слушаю, выходит разноречиво: один говорит — «надо», другой говорит — «не надо», третий ничего не говорит. Я думал: «Как тут быть?» Взял да и протрынькал хорошенько те деньги, что надо было заплатить за листок напечатанного, а вам и ну писать эту цидулу! Все бы это ничего! Что не случается на веку! Всякое бывает, как на долгой ниве. Да вот — горе мое! Есть еще и такие панычи, что стыдились свою благородную фамилию (Кирпа-Гнучкошиенко — въ) и напечатать в мужицкой книжке. Ей-ей, правда!

Т. Шевченко

[Петербург, 1841]

«Ветер веет, повевает…» Перевод Н. Асеева

* * *
Ветер веет, повевает,
Шепчется с травою;
Плывет челнок по Дунаю,
Гонимый волною.
Плывет в волны, водой полный,
Никто не приметит;
Кому глядеть? Хозяина
Давно нет на свете.
Поплыл челнок в сине море,
А оно взыграло…
Поднялися волны-горы —
И щепок не стало.
_____
Короткий путь, что челноку
До синего моря, —
Сиротине до чужбины,
А там — и до горя.
Словно волны, поиграют
С ним добрые люди;
Потом станут удивляться,
На что он в обиде;
Потом спроси, где сирота, —
Никто и не видел…

[Петербург, 1841]

Марьяна-черница Перевод Л. Вышеславского

Оксане К…ко{98}. На память

о том, что давно минуло

Ветер стонет, долу клонит
Лозу на просторе,
Дуб ломает, катит полем
Перекати-поле.
Так и доля: того согнет,
Иного сломает;
Меня катит, а где бросит —
И сама не знает,
В какой стране бедняка закопают?
Где я успокоюсь, навеки засну?
Коль знаешь на свете лишь бедность одну,
То жизни не жалко. Никто не узнает,
Не скажет хоть в шутку: «Пускай почивает!
В одном его счастье, что рано заснул».
Не правда ль, Оксана? голубка чужая!
Ты тоже не вспомнишь того сироту,
Что счастлив был, в свитке по свету блуждая,
 Когда видел чудо — твою красоту.
Кого ты без речи, без слов научила
Очами, душою, сердцем говорить,
С кем пела Петруся,{99} чтоб горе забыть,
С кем в песнях всю душу умела раскрыть.
Ты тоже не вспомнишь. Оксана! Оксана!
Поныне я плачу, тоскую, томлюсь,
Проливаю слезы над моей Марьяной,
Тобою любуюсь, за тебя молюсь.
Припомни ж, Оксана, голубка чужая,
Укрась же сестрицу Марьяну венком,
Взгляни на Петруся, печали не зная,
И хоть невзначай помяни о былом.

Санкт-Петербург,

Ноября 22 1841 года

I
В воскресенье на выгоне
Дивчата гуляли,
Танцевали с парубками,
Песни распевали,
Вспоминали вечерницы,
Как мать дочку била,
Чтоб с казаком не стояла.
Ясно, молодые…
Каждая и напевает
О своем, что знает…
Вот кобзарь с сумой своею
В село ковыляет.
Сапоги в руках, а рядом
С ним — поводыренок
Семенит едва… ребенок!
Несчастный ребенок!
Ободранный; не рубаха,
А одни заплаты…
(Ну, точь-в-точь — сынок Катруси{100}.)
Всмотрелись дивчата…
«Кобзарь идет! Кобзарь идет!»
По слову такому,
Хлопцев бросив, побежали
Навстречу слепому!
«Дедушка, сыграй, голубчик, —
Закричали дружно. —
Я дам грошик». — «Я — черешен».
«Все дадим, что нужно, —
Все, что хочешь… Мы станцуем,
А ты нам сыграешь…
Заиграй нам, что придется…»
«Знаю, дочки, знаю…
Вам спасибо, благодарен
За ласку премного.
Я б сыграл вам, да, признаться,
Не на чем, ей-богу…
Я вчера был на базаре,
Кобза поломалась…
Разладилась…» — «А струны есть?»
«Только три осталось».
«Хоть на трех сыграй, что хочешь».
«На трех… Ох, дивчата!
Я и на одной, бывало,
Игрывал когда-то…
Погодите, дорогие,
Отдохну немного.
Сядем, хлопчик». Опустились
В траву при дороге.
Вынул кобзу, два-три раза
Ударил по рваным.
«Что б сыграть вам?
Погодите. Черницу Марьяну
Вы слыхали?» — «Не слыхали».
«Так слушайте, дети,
Да кайтеся!.. Давным-давно
Жила мать на свете,
И отец был, да не стало;
Осталась вдовою,
Да не молодою,
И с волами,
И с возами,
И с дочкой родною.
Росла ее Марьяна,
Как панночка румяна,
Горделива
И красива, —
Хоть за гетмана-пана!
Мать о дочке хлопочет,
За богатого прочит.
А Марьяна
Ждет не пана
И гулять с ним не хочет, —
С тем усатым, пузатым
Богатеем проклятым,
А к родному,
Молодому
Хлопцу Петру из хаты
Убегала,
С ним гуляла,
Обнимала, млела…
А порою улыбалась,
Плакала, робела…
Спросит Петр ее:
«Что плачешь?
Поведай, родная…»
Она взглянет, усмехнется:
«И сама не знаю…»
«Или, думаешь, покину?
Нет, моя дивчина,
Буду холить, буду любить,
Покуда не сгину!..»
«Разве было так на свете,
Чтоб жарко любили,
А потом вдруг разлучились
И в разлуке жили?
Нет, такого не бывало…
Только сочиняют
Кобзари об этом песни…
Слепые не знают
И не видят, что на свете
Есть ты, черноокий,
Что есть гибкий стан девичий,
Казацкий высокий.
Что есть косы, чудо-косы,
И твой чуб, мой милый,
Что на слово на Петрово
И в глухой могиле
Улыбнуся; скажу ему:
«Орел сизокрылый,
Люблю тебя и по смерти,
Как в жизни любила.
Пусть нас вместе, мое сердце,
В землю закопают!
Обниму вот так, покрепче…
Умру… Не узнаю.
Не узнаю… Обнялися,
Обнялись, замлели…
Вот любовь была какая!
На тот свет хотели,
Обнимаясь, удалиться;
По-иному сталось!
Каждый вечер сходилися,
А мать и не знала,
Где Марьяна до полночи
Играет-гуляет?
«Дочь моя еще ребенок,
Ничего не знает».
Угадала мать, да только
Не все угадала,
Знать, забыла, что когда-то
И сама гуляла.
Она угадала: ее молодая
Марьяна не знает, как надобно жить.
Думала — ни люди, ни доленька злая
Петра не похитят… Умела любить.
Думала, что только кобзари играют,
Не видят, слепые, тех карих очей,
Что попусту только пугают людей…
Пугают, дивчата, правдою пугают!
И я вас пугаю, того, что я знаю,
Пускай никому не придется узнать —
Изведал я горе… Прошли мои лёта!
Сердце не заснуло, я вас не забыл.
Люблю вас, дивчата, как мать своих деток,
 Играть я вам буду, пока хватит сил.
Когда же меня, мои дети, не станет,
Добром помяните меня и Марьяну, —
Я вам с того света тогда улыбнусь,
Улыбнуся… И заплакал.
Дивчата смотрели,
Отчего кобзарь заплакал,
Спрашивать не смели.
Все минуло. Помогало
В годы молодые
Слово девичье, простое…
И глаза слепые
Вытер старец… «Вы простите
Меня, ради бога.
Так вот, видите, Марьяна
С убогим Петрусем
До полуночи гуляла,
А мать и не знала,
Удивлялась: что такое
С Марьяною стало?
Сглазил кто? Бывало, сядет —
И не вышивает;
Лишь Петруся вместо Гриця
Тихо напевает.
По ночам во сне подушку
К груди прижимает…
Мать смеялась поначалу,
Думала — играет;
Потом видит, что не шутки.
Говорит: «Марьяна!
Ждать пора уже нам сватов,
И, может, от пана!
Выросла ты, чтоб не сглазить,
Уже погуляла:
Думаю, сама ты видишь…»
Насилу сказала:
«Уж пора б и замуж, что ли…»
«А за кого, мама?»
«За того, кто тебе пара».
Запела Марьяна:
«Отдай меня, моя мама,
Да не за седого,
Отдай меня, мое сердце,
Да за молодого.
Пускай старый бобылюет,
Гребет денег вволю,
А молодой меня любит,
Не ждет лучшей доли.
Он не ищет, он не рыщет
Чужими степями:
Свои волы, свои возы,
А меж парубками,
Точно мак между цветами,
Цветет, расцветает.
Есть и поле, есть и воля,
Лишь доли не знает.
Его счастье, его доля —
Мои очи, брови,
Длинные мои ресницы,
Ласковое слово.
Отдай меня, моя мама,
Да не за седого, —
Отдай меня, мое сердце,
Да за молодого».
«Дочка моя, Марьяна!
Отдам тебя за пана,
За знатного, богатого —
За сотника Ивана».
«Умру, сердце-мама,
За сотником Иваном».
«В дом его войдешь по праву,
Деток вырастишь на славу».
«Пойду внаймы, пойду в люди,
Женой сотника не буду».
«Пойдешь, дочка Марьяна,
За сотника Ивана».
Заплакала, зарыдала
Бедная Марьяна.
«За старого… богатого…
За сотника Ивана… —
Сама себе повторяла,
А потом сказала: —
Срок положенный девичий
Я не отгуляла.
Ты ходить мне не давала
Поутру к кринице,
Ни жито жать, ни лен трепать,
Ни на вечерницы,
Где и хлопцы и дивчата
Смеются, гуляют,
Обо мне, о чернобровой,
Шепотком болтают:
«Богатого отца дочка,
Шляхетского рода».
Горько жить мне. Горько, мама!
Горше год от года!
Ты мне брови подарила
И карие очи,
Все дала мне, только счастья,
Счастья дать не хочешь!
Зачем меня пеленала?
Кормила, ласкала?
Пока горя я не знала,
В землю б закопала!»
Отмахнулась мать седая,
Слушать не желая;
Дочка, вся в слезах, из хаты
Вышла, как слепая.
II
«Ой, гоп! Не пила,
Я на свадьбе была,
К себе домой не попала,
А к соседу зашла,
У соседа
До обеда
Спать в чулане легла,
Потом со всех ног
С неженатым — в горох,
И в чулане, и в бурьяне,
Там, где яр, там, где лог,
Целовались,
Обнимались,
Потоптали горох.
Ой, гоп! Не сама —
Напоила кума,
Помогла домой добраться,
Не увидел Фома.
С кем пью брагу,
С тем и лягу,
Мне не надо ярма!
Поразило б тебя громом!
Я, Фома, не буду дома,
А у кума,
У Наума
Высплюсь в клуне на соломе.
Ну-ка, ну-ка, весела!
Наша с нами в пляс пошла!
Фартук-фартучек алеет, —
Нету девушки честнее!»
_____
Так гости шли и пели рьяно
Ордою пьяной; а Марьяна
На них из сада своего
Смотрела, у плетня упала
И тяжко, тяжко зарыдала.
Беда! А все из-за того,
Что любит. Тяжело на свете
Век одинокому прожить,
Еще страшнее, мои дети,
Себе неравного любить.
Смотрите: живу без очей, среди ночи,
Давно я их выплакал, мне их не жаль.
Мне нечего видеть. Те девичьи очи…
Что давно… Когда-то… Думы и печаль —
Вот все, чем владел и владею на свете,
С богатством таким мне невесело жить.
Под тыном ночую, беседую с ветром,
Хозяева в хату стыдятся впустить
И словом приветить седого калеку.
Долго жить не стоит тому человеку,
Кому не судилось счастливо любить.
Уж лучше со света уйти поскорее,
Чем видеть, как старый, скупой богатей
Целует за деньги, венчается с нею…
О боже, мой боже! волею своею
Разбей мое тело и душу разбей».
Зарыдал кобзарь, заплакал
Слепыми очами.
Удивляются дивчата:
Смерть уж за плечами,
А он, слепой, сивоусый,
Про былое плачет.
Вы, дивчата, не дивитесь
Тем старым, казачьим
Святым слезам. То не утром
Выпавшие росы
При дороге и не ваши
Бисерные слезы.
Наплакался. К струнам рваным
Припал головою.
«Вплоть до вечера Марьяна
В роще под вербою
Проплакала; пришел Петрусь, —
Все ему сказала,
Что от матери слыхала
И что сама знала.
Не сдержалась, рассказала,
Как ордою пьяной
Гости шли и пели песни.
«Марьяна! Марьяна!
Скажи, почему я убог, ты богата?
Скажи, почему нет коней у меня?
Меня бы насильно никто не сосватал,
Молчала бы мать. Ты, судьбу не кляня,
Спросила б лишь сердце, дала б ему волю
Любить, кого знает. Тебя б я умчал
Далеко! Далеко! Никто чтоб не знал,
Никто чтоб не видел, где светлая доля,
Моя доля, мое счастье —
Ты, моя Марьяна!
Почему же ты не в свитке.
А я не в жупане?»
Плачет девушка, — так дети
Плачут от обиды.
Петро ее обнимает,
Ничего не видит,
Кроме частых слез Марьяны;
Коль девушка плачет —
И средь бела дня тоскливо,
А ночью — тем паче!
«Не плачь, сердце, у меня есть
И сила и воля,
Люби меня, мое сердце,
Найду свою долю.
За высокими горами,
За широкими степями,
На далеком поле По воле-неволе
Найду счастье-долю!
И не в свитке, а сотником
Я к тебе вернуся,
Не в бурьяне, — среди церкви
Обнимешь Петруся.
Обнимемся, поцелую —
Завидуйте, люди!
А ты стоишь, раскраснелась…»
«Когда ж это будет?»
«Скоро, скоро, моя рыбка!
Только веру в это
Храни свято, ступай в хату,
А я до рассвета
В чистом поле помолюся
Звездам яснооким,
Чтобы без меня светили
Тебе, одинокой.
Я глазами степь окину…»
«Ты меня покинешь
Этой ночью?» — «Нет, я в шутку,
Теперь Украине
Солдат царских и татарвы
Нечего бояться».
«Слышно, ляхи нападают».
«Они лишь грозятся.
Разойдемся, мое сердце,
Пока не светает.
Что ж ты снова заплакала?»
«И сама не знаю».

[Петербург, 1841]

Утопленная Перевод М. Зенкевича

Дремлет ветер до рассвета
В дуброве высокой,
А проснется — потихоньку
Шепчется с осокой:
«Кто здесь, кто здесь ночью чешет
Косу под откосом?…
Кто там, кто там в страшной злобе
Рвет на себе косы?…
Кто же? Кто же?» — тихонечко
Спрашивает-веет
И задремлет, пока неба
Край не заалеет.
«Кто же, кто же?» — вы, дивчата,
Спросите, я знаю.
Дочка здесь, а там, поодаль,
Мать ее родная.
Было то на Украине
В старину когда-то.
Посреди села вдовица
Жила в новой хате.
Белолица, черноока,
Гибок стан высокий,
И в жупане, кругом пани, —
Спереди и сбоку.
Молодая — чтоб не сглазить.
А за молодою,
Да к тому ж еще вдовою,
Казаки ордою
Так и ходят. Всё ходили,
Коротали ночку,
И беспутная вдовица
Родила вдруг дочку.
Родила — и горя мало,
И, забот не зная,
Отдала чужим ребенка.
Вот ведь мать какая!
Подождите, то ли будет!
Выкормили люди
Дочку малую, вдова же
В праздники и в будни
С женатыми, с холостыми
Пила да гуляла,
Пока горя не узнала.
Пока не та стала.
Незаметно пролетела
Пора молодая…
Горе, горе! Мать все вянет,
Дочка, расцветая,
Подрастает… Вырастает
Ганной черноокой,
Словно тополь в чистом поле,
Стройной да высокой.
«Я Ганнуси не боюся!» —
Хвалится мамуся;
А казаки хмелем вьются,
Вьются вкруг Ганнуси.
Пуще всех рыбак кудрявый,
Ему не до лова,
Все забудет, повстречавшись
С Ганной чернобровой.
Увидала мать-старуха
И рассвирепела:
«Ишь нищенка приблудная,
Мало тебе дела!
Подросла уже, невеста,
С хлопцами гуляешь…
Погоди же! Вот я тебе!..
Мать не уважаешь?!
Нет, голубка…»
И от злости
Скрежещет зубами.
Вот какая мать. Не сердце
У нее, а камень, —
Сердце матери! Ох, горе,
Красотой своею
Похваляться да кичиться,
Сердца не имея!
Он согнется — стан высокий,
Полиняют брови,
Не заметите… А люди
После позлословят,
Вспомнят годы молодые,
Скажут: «Потаскуха!»
Ганна плакала, не зная,
За что мать-старуха
Измывается над нею,
Ее проклинает,
Дочь — страдалицу — приблудной
Зовет, называет
Приблудною… Кого ж, кого,
Палач, истязаешь?!
За что, за что дитя свое
Юное терзаешь?
Била Ганну мать немало, —
Да не помогало.
Словно мак на огороде,
Ганна расцветала.
Как калина при долине
Утром под росою,
Так Ганнуся хорошела,
Умывшись слезою.
«Заколдована!.. Постой же, —
Мать-злодейка шепчет. —
Видно, надо сходить к ведьме
Да яду покрепче
Раздобыть…»
Сходила к ведьме,
Яду раздобыла
И тем ядом на рассвете
Дочку напоила.
Да не вышло…
Мать с досады,
Что не отравила,
Проклинает час рожденья
Дочери постылой.
«Жарко мне!
Пойдем-ка, дочка,
К пруду искупаться!»
«Пойдем, мама».
И вот Ганна
Стала раздеваться.
Разделася, раскинулась
На сорочке белой;
Молодой рыбак кудрявый
Смотрит, оробелый…
Так и я следил когда-то
Тоже не за рыбкой…
Ганна, как дитя, калиной
Тешится с улыбкой.
Разгибает стан высокий,
На солнышке греет…
Мать родная перед нею,
От злости немая,
То желтеет, то синеет;
Страшная, босая,
Пена изо рта, и космы
Рвет, в песок бросая.
Кинулася на Ганнусю,
Вцепилась ей в косы.
«Мама! Мама! Что с тобою?!»
Волны у откоса
Закипели, застонали
И обеих скрыли…
Бросился рыбак кудрявый
И, что было силы,
Поплыл к ним; плывет он быстро,
Волны рассекает.
Плывет, плывет… вот доплыл он!..
Нырнул, выплывает
И бесчувственную Ганну
На берег выносит.
Из рук матери застывших
Вырывает косы.
«Сердце мое! Счастье мое!
Раскрой свои очи!
Погляди же! Улыбнись же!
Не хочешь… Не хочешь?! —
Опустился рядом с нею,
Поцелуем дышит
В очи мертвые. —
Взгляни же! Не слышит!..
Не слышит!»
Руки белые раскинув,
Лежит на песочке
Голая, а там, поодаль,
Мать в одной сорочке,
С вылупленными глазами,
Как от страшной муки;
Запустила в песок желтый
Скрюченные руки.
Долго плакал рыбак бедный:
«Нет мне, видно, доли,
Счастья нет на этом свете,
Жить в воде мне, что ли?…»
И, целуя, поднял Ганну…
Застонали волны,
Разомкнулись и сомкнулись
Без следа безмолвно…
Заросли с тех пор осокой
Голубые воды,
Не купаются дивчата, —
Пруд горой обходят.
Крестятся, когда увидят.
И зовут заклятым…
Грустно, грустно стало в роще…
Ночью же, дивчата,
Выплывает мать-злодейка,
Садится на кочке,
Страшно синяя, босая
И в мокрой сорочке,
Все глядит сюда, на берег,
Рвет на себе косы…
Волны синие тихонько
Ганнусю выносят:
Она сразу встрепенется,
Сядет на песочке…
Тут рыбак плывет на берег,
Кладет на сорочку
Водоросли да кувшинки…
Поцелует в очи —
Да и в воду: он стыдится
Даже и средь ночи
Наготой ее прельститься…
И никто не знает,
Что в дуброве той творится.
Только повевает,
Только замолчать не может
Ветер под откосом
И все шепчет:
«Кто здесь, кто же
Ночью чешет косы?»

С.-Петербург, декабря 8 1841 года

[1860]

Песня караульного у тюрьмы

Из драмы «Невеста»[5]

Старый гордый воевода
Ровно на четыре года
Ушел на войну.
И дубовыми дверями,
И тяжелыми замками
Запер он жену.
Старый, стало быть, ревнивый,
Бьется долго и ретиво.
Кончилась война,
И прошли четыре года.
Возвратился воевода.
А жена? Она
Погрустила — и решила:
Окна в двери превратила.
И проходит год, —
Пеленает сына Яна
Да про старого про пана
Песенку поет:
«Ой, баю, баю, сын мой, Ян мой милый!
Когда б воеводу татары убили,
Татары убили или волки съели!
Ой, баю, баю, на мягкой постели».

[Петербург, декабрь, 1841]

Слепая поэма

[6]

«Кого, рыдая, призову я
Делить тоску, печаль мою?
В чужом краю кому, тоскуя,
Родную песню пропою?
Угасну, бедный, я в неволе!
Тоску мою, печаль мою
О прежней воле, прежней доле
Немым стенам передаю.
О, если б стон моей печали
И звук заржавленных цепей,
Святые ветры, вы домчали
На лоно родины моей
И в мирной куще повторили,
Где мой отец и мать моя
Меня лелеяли, любили!
А братья? Грешная семья!
Иноплеменникам за злато
От стад, елея и вина
Родного продали вы брата,
Как на заклание овна.
О боже, боже Иудеи,
Благой творителю земли,
Не наказуй родных злодеев,
А мне смирение пошли!»
Такую песню тихо пела,
Сердечной грусти предана,
Слепая нищая; она
У барского двора сидела
У незатворенных ворот.
Но из ворот никто нейдет,
Никто не едет, опустели
Хоромы барские давно;
Широкий двор порос травою;
Село забвенью предано;
С патриархальной простотою,
С отцовской славою святою
Забыто все. Село молчит;
Никто села не посетит,
Не оживит его молвою.
Как у кладбища, у ворот
Сидит скорбящая слепая
И псалму грустную поет.
Она поет, а молодая
Дочь несчастливицы моей
Головкой смуглою прильнула
К коленям матери своей;
Тоски не ведая, заснула
Сном непорочной простоты.
В одежде грубой нищеты
Она прекрасна; полдень ясный
Моей Украины прекрасной
Позолотил, любя, лелея,
Свое прекрасное дитя.
Ужели тщетно пролетят
Дни упоения над нею
И светлой радостью своею
Ее тоски не усладят?
Она прекрасна, мать калека —
Кто будет ей руководить?
Придет пора, пора любить,
И злое сердце человека
Ее любви не пощадит.
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . .  невинным сном
Оксана спит, а мать слепая,
Уныло-тихо напевая,
И каждый шорох сторожит.
И если ветер, пролетая,
Упавший лист пошевелит,
Она немеет, и дрожит,
И робко к сердцу прижимает
Свое единое дитя,
Свою единую отраду,
Незрящей памятью следя
Давно минувших дней усладу
Печальной юности своей.
Она изведала людей!
И у забытой сей ограды
Они ее не пощадят;
Они готовы растерзать
Ее дряхлеющие руки…
Для них невнятен стон разлуки,
Чужда им матери любовь.
Они твердят — закон таков:
«Не должно в прахе пресмыкаться
И подаянием питаться
Прекрасной юной сироте;
И мы ее оденем златом,
Внесем в высокие палаты
И поклонимся красоте,
Раскроем мир иных видений,
Иных страстей высокий мир.
Потом… потом…»
И ваш кумир,
Богиня ваших поклонений,
От фимиама упилась
И закоптела от курений;
А ваша мудрость отреклась
От обещанья; горстью злата,
Великодушно бросив ей,
Затмили блеск ее очей.
И вот она в грязи разврата,
Во славу дряхлых ваших дней,
Перед толпою черни пьяной
Пьет кубок. . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И запивает сердца раны.
Не вы виновны, но она!
Вы дали все, что должно было
Наложнице презренной дать.
А сон девичий обновили,
А возвратили ль благодать
Ее невинных помышлений?
Ее невинную любовь,
И радость тихих упоений,
И целомудренную кровь
Вы обновили ль? Не могли!
Но, чада грешные земли!
Вы дали ль ей восторг объятий
Родного, милого дитяти,
Кому бы, бедная, она
Себя в сей мир переливала
И тайну жизни открывала,
Сердечной грусти предана?
Развратной, бедной вашей кровью
Вы не могли ей повторить
Восторги девственной любови;
Ее пустили вы влачить
Остаток дней в мирской пустыне;
И о родном, едином сыне
Ей не придется получить
Отрадной весточки сдалека.
Чужие дети напоят
Ее в предсмертный час жестокий,
И одинокий гроб с упреком
Чужие дети понесут.
Но если ей судьба судила,
Чтобы родимая рука
Очи уснувшие закрыла,
Тесна ее тогда могила,
Постеля вечная жестка!
Ее малютка за позором
Безмолвно по миру пойдет,
И в светлый праздник у забора
Яичко красное возьмет,
И со слезами и укором
Свою родную помянет.
Осенний полдень, полдень ясный
Родимой, милой той земли,
Мои где годы расцвели,
Где так напрасно, так несчастно
В недоле бедной протекли, —
Осенний полдень, полдень ясный,
Как друга юности, любя,
Чужими звуками тебя
Позволь приветствовать, прекрасный!
Ты тот же тихий, так же милый,
Не знаешь времени, — а я!
Не то я стал, что прежде было,
И путь унылый бытия,
И ноша тяжкая моя
Меня ужасно изменили.
Я тайну жизни разгадал,
Раскрыл я сердце человека,
И не страдаю, как страдал,
И не люблю я: я калека!
Я трепет сердца навсегда
Оледенил в снегах чужбины,
И только звуки Украины
Его тревожат иногда.
Как эхо памяти невинной,
В них узнаю мою весну,
Мои унылые досуги,
И в них я таю, в них тону.
И сердца тяжкие недуги,
Как благодатною росой,
Врачую ими, и молюся,
И непритворною слезой
С моей Украиной делюся.
Но глухо все в родном краю!
Я тщетно голос подаю,
Мне эха нету из дубровы
Моей казачки чернобровой.
Там все уснуло! Пустота
Растлила сердце человека,
И я на смех покинут веком —
Я одинокий сирота!
Осенний полдень, догорая,
Поля нагие освещал,
И лист увядший, опадая,
Уныло грустное шептал
О здешней жизни человеку.
Такой порой моя калека,
Слепая нищая моя,
И дочь-красавица ея —
Она спала, а мать сидела
И тихо, грустно-тихо пела,
Как пел Иосиф про свой род,
Сидя в египетской темнице.
А в поднебесье вереницей
С дубров украинской земли
На юг летели журавли.
Чему ж бы ей, как вольной птице,
Туда, где лучше, не лететь
И веселее не запеть?
Какая тайна приковала
К жилищу мрачной тишины?
Своей сердечной глубины
Она еще не открывала
Ни даже дочери своей;
Она лишь пела и грустила,
Но звуки дочерних речей
В ней радость тихую будили,
Быть может, прежних светлых дней.
Или ограда и тополи,
Что грустно шепчут меж собой,
Свидетели минувшей доли,
Или дубовый пень сухой,
Плющом увянувшим повитый,
Как будто временем забытый,
Ее свидетель? Все молчит!
Она поет, она грустит
И в глубине души рыдает,
Как будто память отпевает
О днях минувших, молодых,
О прошлых радостях святых.
И эти звуки выходили
Из сердца бедного ея,
И в этих звуках много было
Ее земного бытия.
И в сотый раз она кончала
Псалом невольничий, глухой,
Поникла смуглой головой,
Вздохнула тяжко и сказала:
«Ах, песня, песня, песня горя,
Ты неразлучная моя,
В моем житейском бурном море
Одна ты тихая струя!
Тебя, и день и ночь рыдая,
Я всякий час пою, пою
И в край далекий посылаю
Тебя, унылую мою!
Но ветер буйный, мягкокрылый,
Что прежде весело летал,
Теперь так тихо, так уныло,
Как будто друга потерял,
Как будто люди научили,
Чтобы не слушал он меня
И не домчал он в край далекий
Тебя, унылая моя!
Не видя вас, не зная дня
В моей печали одинокой,
Чем оскорбить я вас могла?
Что я вам сделала? Любила,
За ваши грешные дела
Творца небесного молила,
Молила, плакала… А вы
В моей тоске, в моей печали,
Как кровожаждущие львы,
Упреком сердце растерзали,
Растлили ядом мою кровь,
И за молитвы, за любовь
Мое дитя, мое родное,
Тяжелым словом понесли
И непотребницей слепою
Меня со смехом нарекли!
Я вам простила, я забыла,
Я вашей славы не взяла,
Я подаянием кормила
Мое дитя!» И залилась
Слезами, горькими слезами.
Она рыдает, а Оксана
Раскрыла черные глаза:
Скорбящей матери слеза
Прервала сон отроковицы;
С улыбкой черные ресницы
Она закрыла. «Какой сон,
Смешной и глупый, и как живо!..»
И раскраснелася стыдливо,
Сама не зная отчего.
«Как холодно, а ты все плачешь!
Уж скоро вечер; для чего
Ты мне печали не расскажешь?
И я бы плакала с тобою.
А то…» И хлынули рекою
Слезы невинной красоты.
«И ты заплакала… Прости,
Что о моих сердечных ранах
Я не беседую с тобой.
Я скоро плакать перестану,
Моею тяжкою слезой
Я не прерву твой сон прекрасный,
И о судьбе моей несчастной
Узнаешь ты не от меня.
Тебе расскажут злые люди,
Они тебя не пощадят,
И много, много горя будет.
А горе даром не пройдет.
Озлобят сердце пустотою,
Оно возьмет любовь с собою
И все найлучшее возьмет.
Не плачь, Оксано!» И, рыдая,
Она Оксану утешает:
«Не плачь, дитя мое, усни!
Ты рано плакать начинаешь;
Придет пора твоей весны,
И тайну слез моих узнаешь;
Свои прольешь, прольешь одна,
Одна бездомной сиротою,
И будет то моя вина,
Что не разделишь…» —
«А с тобою? Разве тебя я не люблю!
Ах, мне с тобой и горе любо,
Я все с тобою разделю.
Не понесу я чужим людям
Мою сердечную слезу, —
К тебе на грудь я принесу.
Только не плачь!
Делись со мною
Своею тяжкою тоскою.
Не плачь одна, откройся мне,
И будет легче. Ах, послушай
О том, что видела во сне, —
Я расскажу тебе.
Чаще, гуще
Как будто лес, а мы вдвоем
Так наобум себе идем.
Потом темно, потом светло.
Потом гляжу — тебя не стало;
Я — ну бежать, кричать, устала,
Села и плачу. Вдруг село;
Большая улица, большая,
И я по улице иду.
Мне грустно так, тоска такая,
Я спотыкаюсь, упаду,
Мне тяжело, мне давит грудь,
А люди смотрят и смеются.
Мне больно стало, а взглянуть
Я будто на людей боюся.
Потом отаман мне кричит:
«Вот я тебя!» Я испугалась,
И ну бежать… Бегу… упала.
А сын отамана стоит
Как будто, грустный, над водою
И тихо машет мне рукою.
Вот я к нему и подошла,
А он схватил меня руками.
Зачем в лесу ты не жила?
Зачем ты в поле не росла? —
Такими он сказал словами. —
И мне нельзя тебя любить,
Нельзя с тобою мне венчаться:
Над нами будут все смеяться,
А без тебя мне скучно жить.
Я утоплюся», — он сказал
И так меня поцеловал!
Не так, как ты… И я проснулась.
Не правда ли, мудреный сон?
Должно быть, худо значит он.
Или не худо — ты не знаешь?
Мне страх как хочется узнать.
О чем же снова ты вздыхаешь?
Или боишься рассказать,
Что значит сон? Ах, расскажи!
Ну, что же делать? Если худо —
Мы в лес уйдем и будем жить
С тобой вдвоем, и будет любо
С тобою вместе мне грустить.
Ну, что ж? Расскажешь?» — «Да, — сказала,
Вздохнув, слепая, — рассказать
Тебе должна я. Я устала.
Устала горе выливать
Неразделенными слезами.
Тебе уже пятнадцать лет.
Твой сон зловещий, сон ужасный.
Ты встретишь горестный привет
Своей весне, своей несчастной!
Не вспоминай меня, прости —
И на просторе и на воле
С унылым ветром погрусти,
Как я грустила, тосковала,
Мою вседневную печаль
Как я лишь ветру поверяла.
Но и ему меня не жаль;
Он даже слез сушить не хочет,
А их так много сердце точит.
Оксано, выслушай меня
И помолись душой незлобной
Пречистой деве в час прискорбный
И за него и за меня.
Неправдой люди все живут,
Ты их не слушай! Сказкой злою
Они мой жребий понесут
И посмеются над тобою.
И ты не будешь правды знать;
На суд ты будешь призывать
Свою родную, — а ты знаешь,
Что слезы горько проливать,
Коли вины своей не знаешь.
Узнай же все: всю жизнь мою
Я расскажу, не потаю,
С ее весельями и мукой,
Да будет для тебя наукой!
Своих родных не знала я,
В чужой семье я вырастала,
Чужая добрая семья
Меня любила. Я слыхала,
Когда я стала вырастать,
Что мать родная, умирая,
Просила их не покидать —
Меня, малютку, покидая.
Но кто она, ее как звали,
Потом узнать я не могла.
И я росла себе, росла;
Меня сироткой называли,
Потом красавицей слыла;
Меня любили, и ласкали,
И даже сватали! Но я…
Ах, знать, моя такая доля!
Перед людьми гордилась я
Своей красою. Свою волю,
Девичью волю, берегла.
Как тяжко люди отплатили!
Недолго косу я плела —
Ее накрыли. Вот как было.
Весною умер дидыч[7] старый,
А летом дидыч молодой
В село приехал. Злые чары
Он из Московщины с собой
Привез, красавец, для меня;
И я веселье разлюбила,
И Маковеевого дня
Я не забуду до могилы.
Как ясно солнышко светило,
Как закатилося… и ночь!..
Мое дитя! Моя ты дочь!
Не обвиняй меня, несчастной, —
Я стыд и горе понесла!
И Маковеев день ужасный,
И день рожденья прокляла.
Мы были в поле, жито жали;
Окончив жатву, шли домой;
Подруги пели и плясали,
А я с распущенной косой,
В венке из жита и пшеницы
Вела перед[8], была царица.
Нас встретил дидыч молодой.
Никто так мной не любовался.
Я трепетала, тихо шла,
А он смотрел и улыбался.
О, как я счастлива была!
Какою сладкою мечтою
Забилось сердце у меня…
На третий день… О мой покою!
Зачем покинул ты меня?
На третий день… и я в палатах
Была, как пани на пиру.
Недолго я была богата.
Зимою рано поутру
Проснулась я, — все пусто было,
И сердце холодом заныло.
А слуги… бог им судия!
С насмешкой выгнали меня
И двери заперли за мною.
Я села здесь, под этим пнем,
И долго плакала… Потом
Едва протоптанной тропою
В село забытое пошла,
И долю горшую нашла:
Меня и в хату не пустили,
Все посмеялись надо мной
И хусткой[9] черною, простой
Косу шелковую накрыли.
И я, рыдая, из села
Иной дорогою пошла
В село чужое. Ах, Оксано!
И в шитом шелковом жупане,
И в серой свите люди злы!
Я из села в село ходила,
А горе шло передо мной.
Я горько плакала, молилась,
И все смеялись надо мной.
Покрыткой, дурой называли,
И даже нищие чуждались.
Во всей Украине родной
Мне места не было одной.
В лесу дремучем, в чистом поле
Я не боялась ночевать:
Там без свидетелей, на воле
Могла свободно петь, рыдать.
А песня горе облегчает,
Хоть и унылая она.
Спасибо, нищая одна,
Такая же, как я, слепая,
Меня учила песню петь;
И я пою ее, рыдая,
И до могилы буду петь.
Дитя мое! Моя Оксано!
Я скоро плакать перестану,
Запомни песню ты мою
И пой ее, как я пою,
Она умалит сердца рану.
Пришла и красная весна,
Запели пташки, все проснулось,
Все засмеялось — я одна
Святой весне не улыбнулась…
Она мне слезы принесла.
Занемогла я на дороге,
Кой-как до хутора дошла…
И ты на хуторе убогом
Узрела милый божий свет.
О, сколько радостей у бога
Для наших слез, для наших бед!
Твой первый звук… Ах, нет, не стану…
Нет… Поцелуй меня, Оксано!
Я не умею рассказать
Про ту святую благодать,
Что только матери избранной
Душою можно понимать —
То выше счастия людского.
И как несчастлива, убога
Жена бесплодная… С тобой
Мне снова счастье возвратилось,
Я любовалася весной,
Цветы я снова полюбила,
Цветы я снова берегла.
С восходом солнца я вставала.
Ты на груди моей спала.
Никем не видима, бывало,
Прокрадусь в лес, найду цветок
И сяду у цветка с тобою.
Ты тихо спишь, а он цветет,
И я гордилася тобою
Пред распускавшимся цветком.
Бывало, я сорву тайком
Листочек розовый, румяный,
И тихо, тихо положу
Тебе на щечку… погляжу
И оболью тебя слезами.
Была ты розовей цветка
И утренней зари румяней.
Так мне господь добро творил
В тебе и розовых листках.
Но… как тебя ни забавляла,
Какие песни ни певала,
Как ни играла я с тобой,
А злая доля шла за мной.
Я не могла тобой гордиться:
Мне было не с кем поделиться
Твоею детскою красой.
Ты слово «мамо» лепетала,
Но слова лучшего не знала,
Как и теперь не знаешь ты.
Я не могла с тобой идти
Через село; я не стыдилась —
Пусть люди смотрят как хотят!
Я стыд любовью заменила.
Тебе боялась показать,
Как дети меж собой играют,
Боялась видеть, как дитя
Отца усталого ласкает.
Так время шло; ты вырастала,
И любо было мне смотреть,
Когда ходить ты начинала.
Но горе горькое терпеть
Судил господь мне до могилы
За юность грешную мою.
Свет гаснуть стал…
О боже милый!
Я над могилою стою,
Пошли мне мудростью своею
Взглянуть на милый божий свет,
Проститься с грешною землею,
Хотя на место посмотреть,
Где я усну, усну навеки!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
И я ослепла. Слезы-реки,
Молитвы теплые — ничто,
Ничто творца не умолило,
И все, что душу веселило,
Как будто в гробе заперто.
Потом что было, я не знают
Смеялись люди или нет.
Мои беды воспоминая,
Мне только жаль, что божий свет
Не скрылся в юности беспечной;
Тогда б не знала ничего:
Ни сладкой доли скоротечной,
Ни даже сердца своего.
Теперь к печали бесконечной
Пристала горшая печаль.
Ты хороша собой, Оксано,
Я это знаю, и мне жаль —
Твой сон недобрый очень рано
Тебе приснился».

Оксана

Разве он
Какое зло нам предвещает?

Слепая

Он для меня всех бед страшнее,
А для тебя еще ужасней.
И ты погибнешь от людей,
Как я погибла. Ты не знаешь,
Что скоро встретишь между ними
Змею, ужасную змею!
И ты пойдешь за нею следом,
Покинешь голову мою,
Как я покинула, забыла
Меня вскормившую семью.

Оксана

Ведь ты не знала, что так будет,
Что насмеются злые люди,
Что он недобрый человек,
Что он покинет. Мамо, мамо!
Ты говорила все такое,
Что страшно стало. Где же он,
Мой злой отец? Ты говорила,
Что здесь увижу я его.
И сколько лет уже с тобою
Сижу я здесь — его все нет.
Он не приедет, он покинул:
Тебя он, видно, не любил.
Зачем же ты его любила?
Уйдем из этого села —
Мне страшно стало…

Слепая

Ах, Оксано!
Куда уйдем мы от людей?
Где твою молодость укрою?
А он приедет… и тогда,
Тогда спокойно я умру.
Слепая грустно замолчала.
Оксана с детскою тоской
К ней на колени тихо клала
Головку смуглую свою.
«Усни, Оксано! — говорила. —
Я тихо песенку спою,
Спою любимую твою,
Как братья брата продавали
В чужую, дальнюю страну».
И отходящую ко сну,
Лелея, нежно целовала,
Читая тихо ей псалом:
«Храни тебя святая дева
От злых напастей, бурь земных!
Да будет сон твой сладок, тих,
Как непорочные напевы
Небесных ангелов святых!
Да не дерзает искуситель
В сердечну храмину войти,
И по терновому пути
Да волит ангел-охранитель
На лоно рая привести.
Храни тебя святая дева
От злых напастей, вражьих оков,
Свой наибожественный покров
Пошли тебе святая дева,
Мое дитя, моя любовь!»
Наутро юная Оксана,
Как утро осени в тумане,
Скорбя невинною душой,
У ног страдалицы слепой
Уныла, бледная сидела.
Слепая ту же песню пела,
И тот же в сердце непокой!
Не скоро дни текут над ними,
Не ясно солнышко горит.
Пришла весна, и двор пустынный
Вдруг оживился, все кипит
Веселой жизнью, как бывало.
Приехал дидыч на покой.
Чету страдалиц разлучили:
Оксана в доме заперта,
А одинокую слепую
Одеть велели и прогнать
С наказом строгим: не шататься
Вокруг господского двора.
И рада, бедная, была,
Что так сбылося, как мечтала.
«Теперь, — так думала слепая, —
Теперь Оксаночка моя
Укрылася от непогоды,
Будет счастливою…» И шла
С любимой песнью из села,
Из обновленного села,
Моля небесную царицу,
Да благо дщерино хранит.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Оксана грустная сидит
В роскошно убранной светлице,
Одета бархатом, парчой,
И не любуется собой
Перед большими зеркалами.
Проходят месяцы за днями;
Как панне, все готово ей,
И ходит сторож у дверей.
Сам дидыч сласти ей приносит,
Дарит алмазом, жемчугом
И на коленях ее просит
Не звать ни паном, ни отцом.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Зачем все это?! И рыдала…
Запел весною соловей,
Запел не так, как он, бывало,
Поет пред утренней зарей,
Когда малюточка Оксана,
Пока покоилось село,
Шалашик делает с бурьяну,
Чтоб маму солнце не пекло, —
Когда ходила умываться
Она в долину и потом
Барвинком, рутой наряжаться,
И ненароком повстречаться
С черночупринным казаком.
Печальный вечер ночь сменила
Еще печальней. Тяжко ей,
Она сидела и грустила
О прошлой бедности своей.
И слышит песню за оградой,
Знакомый голос ей поет
Печально, тихо:
«Текла речка в чистом поле,
Орлы воду пили;
Росла дочка у матери,
Казаки любили.
Все любили, все ходили,
И все сватать стали,
И одного между ними
Казака не стало.
Куда скрылся, дивилися,
И никто не знает.
Поселился в темной хатке
За тихим Дунаем».
Оксана молча трепетала,
Ей каждый звук рождал мечту.
«Он не забыл, — она шептала, —
Он не покинет сироту…»
За каждым звуком вылетает
Из сердца черная тоска,
Она себя воображает
Уже в объятьях казака.
Уже за садом, за оградой,
Уже на поле… воля… рай…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Держи, держи! Лови, стреляй!» —
Раздался хриплый голос пана,
И выстрел поле огласил.
«Убили!! — вскрикнула Оксана. —
Убили!! Он меня любил.
Любил!!» — и замертво упала.
То был не сон. То пел казак,
Удалый, вольный гайдамак.
Оксана долго дожидала
Любимца сердца своего
И не дождалася его.
Отрадный звук не повторился,
Надежды вновь не прошептал,
Он только снился, часто снился
И юный разум разрушал
Мечтой бесплодною.
«Птицы вольные, сестрицы,
Полетите в край далекий,
Где мой милый, кареокий,
Где родная край дороги!
Болят руки, болят ноги,
А я долю проклинаю,
С поля воли дожидаю!»
Так пела бедная Оксана
Зимой в светлице у окна.
Неволя стерла цвет румяный,
Слезою смылась белизна.
«Быть может, здесь, — она шептала, —
Зимой проснулась мать моя,
А я… дитя ее… а я…» —
И, содрогаясь, замолчала.
Темнело поле, из тумана
Луна кровавая взошла;
Взглянула с трепетом Оксана
И быстро молча отошла
От неприветного окна,
Страшась кровавого светила.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Завыли псы, рога трубили,
И шум и хохот у ворот —
Охота с поля возвратилась,
И пан к страдалице идет
Бесстыдно пьяный…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Слепая, бедная, не знала
Недоли дочери своей,
С чужим вожатым спотыкалась
Меж неприязненных людей.
Ходила в Киев и Почаев
Святых угодников молить
И душу страстную, рыдая,
Молитвой думала смирить.
И возвратилася зимою
В село страдания тайком.
Сердце недобрым чем-то ныло,
Вещало тайным языком
Весть злополучия и горя.
Со страхом в сердце и тоскою
Тихонько крадется она
Давно изведанной тропою;
Кругом, как в гробе, тишина;
Печально бледная луна
С глубокой вышины сияла
И белый саван озаряла
На мертвой грешнице земле.
И вдруг открылася вдали
Картина страшная пожара.
Слепая, бедная, идет,
Не видя наших зол и кары,
И очутилась у ворот,
Весною кинутых. О, боже!
Что она слышит? Треск, и гром,
И визг, и крик, и гул протяжный,
И жаром хлынуло в лицо.
Она трепещет. Недалеко
Вдруг слышит голос… Боже мой!
Чей это голос ты узнала?
Узнала… страшно… то Оксана!
На месте том, где столько лет
Они вдвоем, грустя, сидели,
Она, несчастная, сидит;
Едва одетая, худая,
И на руках, как бы дитя,
Широкий нож в крови качает.
И страшно шепчет:
«Молчи, дитя мое, молчи,
Пока спекутся калачи;
Будем медом запивать,
Будем пана поминать».

(Поет.)

«А у пана два жупана,
А третяя свита,
За то пана
Утром рано
В дуброве убито.
А убили гайдамаки,
Жупаны делили:
Тому жупан, тому жупан,
А третьему свита,
И остался без свиты пан,
В снег белый зарытый.
Ай да й гайдамаки!»

Слепая

Оксано! Где ты?

Оксана

Ах, молчи!
Дай убаюкать мне сынка!

(Поет.)

«Баю, баю, дитя мое,
В дремучем лесу,
А я тебе с поля волю,
Долю принесу.
Баю, баю, дитя мое,
Во сыром бору,
А я пойду погуляю,
Ягод наберу.
Баю, баю, дитя мое,
Край битой дороги,
Переломят люди руки
И белые ноги.
Баю, баю, дитя мое,
У гробу дубовом,
Полиняют кари очи
И черные брови.
Усни, дитя, усни, дитя,
Усни ты навеки,
А я одна на базар пойду,
У жида бублик украду
И тебя полечу».
А… уснул! Теперь возьми.
У! Какой черный… Посмотри!

Слепая

Оксано! Где ты? Что с тобою?

Оксана

(быстро подходит к ней)

А ты где ходишь? Посмотри,
Какой веселый пир у пана!
Да пан не будет пировать —
Я уложила его спать.
Тебя одной недоставало.
Я подожгла, пойдем плясать.

(Поет и медленно пляшет.)

«Гой, гой, не беда!
Слезы тоже вода,
Слезы гасят печаль,
А печали мне жаль,
Жаль мне грусти моей,
Жаль подруги моей,
Моей черной тоски».
Моей… моей…
Ах, нет, не то…
Теперь так весело, светло,
А я как будто на поклонах.

(Поет и пляшет.)

«Посеяла лебеду на беду,
А долина калиною поросла;
А у меня, красавицы,
Змеи-серьги в ушах.
Через плечи висят,
И шипят, и шипят.
Казак верно любил,
Казак серьги дарил.
Мать в могиле спала,
А я знай себе шла.
Шла дорогой большой,
А за мной, все за мной
По четыре, по три
Косари, косари
Бурьян косят, поют…»

Слепая

Оксано бедная, молися,
Молися богу, ты поешь
Все песни страшные такие!

Оксана

А ты смеяться, мамо, хочешь?
Э, полно, мамо, столько лет
Ты хохотала, я смеялась, —
Поплакать можно одну ночь.

Слепая

Дитя мое, моя ты дочь!
Опомнись, грех тебе, Оксано,
Ты насмеялася.

Оксана

Кто? Я?
Не насмеялася! Смотри,
Смотри, как падают стропила.
Гу!., гу!.. гу!..
Ха, ха, ха, ха!
Пойдем плясать, его уж нет,
Он не разлучит нас с тобою.

(Поет и пляшет.)

«По дороге осока,
А в болоте груши,
Полюбила казака,
Запродала душу.
А казак
Так и сяк,
Не любил,
Задушил,
В сыру землю зарыл.
В темной хате сырой
Спать ложилась со мной
Ведьма черная.
И смеялася,
Обнималася.
Ела, грызла меня,
Подложила огня,
И запела, заплясала,
И скакала, и кричала:
Жар, жар, жар!
Через яр
На пожар.
Все слеталися,
Любовалися
И смеялися:
Хи, хи, хи, тра, ла, ла, ла,
Не осталось ни кола.
Смоляная черту свечка!
Через яр идет овечка.
Не ходи, казак, в дуброву,
Не ходи, Ивашечко,
Торною дорожкою,
Не носи гостинчики
Змее, черной гадине!
Чародейка лютая
Сотрет брови черные,
Выжжет очи карие».

Слепая

Опомнись, дочь моя, Оксано!
Ты все недоброе поешь;
Пойдем в село: здесь страшно стало!

Оксана

Пойдем в село: здесь душно мне,
Я босиком, как на огне,
На розовом снегу танцую.
Пойдем в село, переночуем.
А кто нас пустит ночевать?
Ведь люди, знаешь, нас боятся;
Пойдем мы в лес волков ласкать;
Ведь люди врут, что волки злые,
Волки нас любят — право, так!
А помнишь, ты мне говорила…
Ах, нет… не то… постой, забыла!
Я все забыла… Мой казак,
Мой кареокий… Я любила,
И он, казак, меня любил,
И темной ночью он ходил
В зеленый сад, где я гуляла.
Ах, как там весело бывало!
Как он, лаская, целовал,
Какие речи он шептал!
Ты так меня не целовала,
Как он, мой милый, дорогой,
Мой ненаглядный, мой сердечный!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты говорила, он не злой;
А он, твой пан бесчеловечный,
Твой пан-палач его убил
За то, что я его любила,
За то, что он меня любил.
Злодей, в железа заковал.
Об этом я не говорила
С тобою даже. Он пропал…
Пропал без вести, как пропала
Моя девичая краса.
А ты слыхала чудеса…
Он в гайдамаках отаманом,
И этот нож мне подарил.
Он приходил…

Слепая

Пойдем скорее!
Веди меня!

Оксана

Куда вести?
В болото, в лес? Постой, постой!
Я поведу тебя в село,
Где все бурьяном поросло,
Где вместо хат — кресты, могилы,
Где поселился друг мой милый
В светелке темной и сырой.

Слепая

Пойдем скорее. Бог с тобой!
Перекрестися!

Оксана

Я крестилась,
Я горько плакала, молилась,
Но бог отверг мои кресты,
Мои сердечные молитвы.
Да, он отверг. А помнишь ты?
Нет, ты не помнишь, ты забыла.
А я так помню, ты учила
Меня, малютку, кровь сосать
Да «Отче наш» еще читать.

Слепая

Оксано, боже мой, молись,
Ты страшно говоришь!

Оксана

Да, да.
Я страшно говорю, так что же?
Ты не боялася сидеть
Осенней ночью у забора
И просидела двадцать лет, —
Пойдем опять туда сидеть.
Пойдем же, мамо, будем петь,
Пока народ не пробудился.
И будем петь, как снарядился
Казак с ордою воевать,
И как покинул он дивчину,
И как другую полюбил.
Ведь это весело — покинуть
В чужой далекой стороне
Листок с любистка на огне.

(Поет тихо.)

«Плыви, плыви, лодочка, за Дунай;
За Дунаем погуляю, молода,
С казаками, молодцами мертвыми,
С казаками-мертвецами».
Чур меня! Чур меня! Чур меня!
Пойдем скорее. Ах, постой!
Я потеряла башмаки.
А башмаки ведь дорогие,
Да ноги жгли мне, все равно
Мне их не жаль, и босиком
Дойдем до гроба…

(Поет.)

«Полетела пташечка
Через поле в гай,
Уронила перышко
На тихий Дунай.
Плыви, плыви, перышко,
Плыви за водой!..»[10]
Я все молчала, все молчала,
А он шептал и целовал.
Сулил манисто с дукачами.
Зачем ты не велела брать?
Ведь им бы можно удавиться.
А знаешь что? Пойдем к реке
Купаться просто, и утонем,
И будем щуками в воде.
И пташкам воля в чистом поле,
И пташкам весело летать;
А мне так весело в неволе
Девичью молодость терять.
Я разве грешница какая?
Отраву, что ли, я варю?
Нет, я не грешница; ты знаешь,
Всему я верила, всему!
Но кто поверил моей вере?
Теперь не то. Летит, летит!
Нет, ты не вылетишь, проклятый.
Я задушу тебя! Держите —
Красный змий! Красный змий!
Он рассыплется… Потом…
Га! га! ги!..
И, будто мщение живое,
Она с распущенной косой,
С ножом в руках, крича, летела
И с визгом скрылася в огне.
Вдруг крик пронзительный. Вздрогнула
Слепая молча и, крестясь:
«Аминь, аминь, аминь!» — шептала.
И крик сменил протяжный гул,
Стена упала, гул ревел
И смолк в долине безучастной,
Как в глубине души бесстрастной.
Пожар, лютея, пламенел.
Слепая, бедная, стояла
В дыму и пыли снеговой,
Она Оксаны дожидала
И «со святыми упокой»
Невольно с трепетом шептала.
И не дождалася слепая
Своей Оксаночки; ушла
Из погорелого села,
Псалом любимый напевая:
«Кого, рыдая, призову я
Делить тоску, печаль мою?
В чужом краю кому, тоскуя,
Родную песню пропою?»

[Петербург, 1842]

Гамалия Перевод Н. Асеева

«Ой, все нет и нет ни волны, ни ветра
От матери-Украины;
Там идут ли речи про поход на турок —
Не слышно нам на чужбине.
Ой, подуй, подуй, ветер, через море
Да с казацкого поля,
Высуши нам слезы, утоли печали,
Облегчи неволю.
Ой, взыграй, взыграй синевою, море,
Колоти в борт волнами…
Лишь мелькают шлыки{102} — то плывут казаки
К султану за нами.
Ой, боже наш, боже, хоть и не за нами — неси ты их с Украины:
Услышим про славу, казацкую славу,
Услышим и свет покинем».
Вот этак в Скутари казаки стонали,
Стонали, бедняги, а слезы лились,
Казацкие слезы тоску разжигали…
Босфор задрожал — потому не привык
К казацкому плачу: вскипел величавый
И серую шкуру подернул, как бык,
И дрожь пробежала далеко, далеко,
И рев его к синему морю дошел,
И море отгрянуло голос Босфора,
В Лиман покатило и дальше в просторы,
И в Днепр этот голос волной донесло.
Загрохотал старик, вскипая,
Аж ус от пены побелел:
«Ты спишь? Ты слышишь? Сечь родная!»
И Луг Великий{103} загудел
За Хортицею: «Слышу! Слышу!»
И Днепр покрыли челноки,
И так запели казаки:
«У турчанки — высок терем,
Богата светлица.
Гей, гей! Море, бей!
Выше скал волны взвей! —
Едем веселиться!
У турчанки-басурманки
Дукаты в кармане.
Не дукаты считать,
Едем вас выручать,
Братья христиане!
У турчанки — янычары
Со своим пашою…
Гей, ги! Эй, враги!
Свою жизнь береги —
Мы смелы душою!»
Плывут себе, поют они,
А ветер крепчает…
Впереди их Гамалия
Дубом управляет.{104}
Гамалия, водяные
Взыграли просторы.
Ничего! И лодки скрылись.
Одни волны-горы.
Спит, дремлет в гареме в раю Византия,
И дремлет Скутари. Босфор же не спит,
Он, точно безумный, гнет волны крутые,
Он сон их встревожить желает, кипит.
«Не тебе, Босфору, вступать со мной в ссору! —
Шумит ему море. — Я твою красу
Песками закрою, коль дойдет до спору.
Разве ты не видишь, каких я несу
Посланцев к султану?…» Так море сказало.
(Любило отважных чубатых славян.)
Босфор усмирился. Турчанка дремала.
Ленивый, в гареме дремал и султан.
И только в Скутари очей не смыкают
Казаки-бедняги. Чего они ждут?
По-своему богу мольбы посылают,
А волны на берег бегут и ревут.
«О милый боже Украины!
Не дай погибнуть на чужбине
В неволе вольным казакам!
И тут позор, позор и там —
Встать из чужих гробов с повинной,
На суд твой праведный прийти,
В железах руки принести,
В цепях-оковах перед всеми
Предстать казакам…»
«Жги и бей,
Режь нечестивца-басурмана!» —
Крик за стеною. Голос чей?
Гамалия, глянь, какие
Янычары злые!
«Режьте! Бейте!» — над Скутари
Голос Гамалии.
Ревет Скутари, воет яро,
Все яростнее пушек рев;
Но страха нет у казаков,
И покатились янычары.
Гамалия по Скутари
В пламени гуляет,
Сам темницу разбивает,
Сам цепи сбивает.
«Птицы серые, слетайтесь
В родимую стаю!»
Встрепенулись соколята,
Распрямили плечи,
Давным-давно не слыхали
Христианской речи.
Испугалась ночь глухая,
Тот пир наблюдая.
Не пугайся, полюбуйся,
Наша мать родная!
Темно всюду, точно в будни,
А праздник не малый:
Что ж, не воры у Босфора
Едят молча сало
Без шашлыка! Осветим пир!
До облак из гари —
С кораблями, с парусами
Пылает Скутари.
Византия пробудилась,
Глазищами блещет,
Плывет своим на подмогу —
Зубами скрежещет.
Ревет, ярится Византия,
Руками берег достает;
Достала, гикнула, встает —
И — на ножи валится злые.
Скутари, словно ад, пылает;
Через базары кровь течет,
Босфор широкий доливает.
Как птиц разбуженная стая,
В дыму казачество летает:
Никто от хлопцев не уйдет,
Их даже пламя не печет!
Ломают стены. Золотыми
До верху шапки их полны,
Ссыпают золото в челны…
Горит Скутари. В сизом дыме
Казаки сходятся. Сошлись,
От жара трубки закурили,
На челноки — и понеслись,
Меж волн багровых заскользили.
Плывут себе как из дому,
Будто бы гуляют.
И — конечно — запорожцы,
Плывя, распевают:
«Атаман Гамалия
Стал недаром зваться,
Собрал он нас и поехал
В море прогуляться;.
В море прогуляться,
Славы добиваться,
За свободу наших братьев
С турками сражаться.
Ой, добрался Гамалия
Да самой Скутари,
Сидят братья запорожцы,
Ожидают кары.
Ой, как крикнул Гамалия:
«Братья! Будем здравы!
Будем здравы, хлебнем славы,
Разметем оравы,
Рытым бархатом покроем
Курени дырявы!»
Вылетало Запорожье
Жать жито на поле,
Жито жали, в копны клали,
Дружно запевали:
«Слава тебе, Гамалия,
На весь мир великий,
На весь мир великий,
По всей Украине,
Что не дал ты запорожцам
Пропасть на чужбине!»
Плывут они, поют, плывет
В челне последнем Гамалия,
Своих орлят он стережет;
Догнать не смеет Византия
Казачьи лодки удалые;
Она боится, чтоб Монах{105}
Не подпалил Галату{106} снова,
Не вызвал чтоб Иван Подкова
На поединок на волнах.
Встает волна за волною,
Солнце на волне горит;
Перед ними их родное
Море плещет и шумит.
Гамалия, вот родные
Пред нами просторы…
И не видно лодок, только
Волн живые горы.

[Октябрь — первая половина ноября 1842]

Тризна

На память 9 ноября 1843 года

княжне Варваре Николаевне Репниной

[11]

ПОСВЯЩЕНИЕ
Душе с прекрасным назначеньем
Должно любить, терпеть, страдать;
И дар господний, вдохновенье,
Должно слезами поливать.
Для вас понятно это слово!..
Для вас я радостно сложил
Свои житейские оковы,
Священнодействовал я снова
И слезы в звуки перелил.
Баш добрый ангел осенил
Меня бессмертными крылами
И тихостройными речами
Мечты о рае пробудил.

Яготин

11 ноября 1843

Души ваши очистивше в послушании истины духом, в братолюбии нелицемерно, от чиста сердца друг друга любите прилежно: порождеии не от семени нетленна, но не нетленна, словом живаго бога и пребывающего вовеки. Зане всяка плоть, яко трава, и всяка слава человеча, яко цвет травный: изеше трава и цвет ея отпаде. Глагол же господень пребывает вовеки. Се же есть глагол, благовествованный в вас.

Соборное послание первое святого апостола Петра; I, 22, 25
Двенадцать приборов на круглом столе,
Двенадцать бокалов высоких стоят;
И час уж проходит,
Никто не приходит;
Должно быть, друзьями
Забыты они.
Они не забыты, — в урочную пору,
Обет исполняя, друзья собрались
И «вечную память» пропели собором,
Отправили тризну — и все разошлись.
Двенадцать их было; все молоды были,
Прекрасны и сильны; в прошедшем году
Наилучшего друга они схоронили
И другу поминки в тот день учредили,
Пока на свиданье к нему не сойдут.
«Счастливое братство! Единство любови
Почтили вы свято на грешной земле;
Сходитеся, други, как ныне сошлись,
Сходитеся долго и песнею новой
Воспойте свободу на рабской земле!»
Благословен твой малый путь,
Пришелец убогий, неизвестный!
Ты силой господа чудесной
Возмог в сердца людей вдохнуть
Огонь любви, огонь небесный.
Благословен! Ты божью волю
Короткой жизнью освятил;
В юдоли рабства радость воли
Безмолвно ты провозгласил.
Когда брат брата алчет крови —
Ты сочетал любовь в чужих;
Свободу людям — в братстве их
Ты проявил великим словом:
Ты миру мир благовестил;
И, отходя, благословил
Свободу мысли, дух любови!
Душа избранная, зачем
Ты мало так у нас гостила?
Тебе здесь тесно, трудно было!
Но ты любила здешний плен,
Ты, непорочная, взирала,
Скорбя, на суетных людей.
Но ангела недоставало
У вечного царя царей;
И ты на небе в вечной славе
У трона божия стоишь,
На мир наш, темный и лукавый,
С тоской невинною глядишь.
Благоговею пред тобою,
В безмолвном трепете дивлюсь;
Молюсь тоскующей душою,
Как перед ангелом молюсь!
Сниди, пошли мне исцеленье!
Внуши, навей на хладный ум
Хоть мало светлых, чистых дум;
Хоть на единое мгновенье
Темницу сердца озари
И мрак строптивых помышлений
И разгони и усмири.
Правдиво, тихими речами,
Ты расскажи мне все свое
Земное благо-житие
И научи владеть сердцами
Людей кичливых и своим,
Уже растленным, уже злым…
Скажи мне тайное ученье
Любить гордящихся людей
И речью кроткой и смиреньем
Смягчать народных палачей,
Да провещаю гимн пророчий,
И долу правду низведу,
И погасающие очи
Без страха к небу возведу.
И в этот час последней муки
Пошли мне истинных друзей
Сложить хладеющие руки
И бескорыстия елей
Пролить из дружеских очей.
Благословлю мои страданья,
Отрадно смерти улыбнусь
И к вечной жизни с упованьем
К тебе на небо вознесусь.
Благословен твой малый путь,
Пришелец неславленный, чудесный!
В семье убогой, неизвестной
Он вырастал; и жизни труд,
Как сирота, он встретил рано;
Упреки злые встретил он
За хлеб насущный… В сердце рану
Змея прогрызла… Детский сон
Исчез, как голубь боязливый;
Тоска, как вор, нетерпеливо
В разбитом сердце притаясь,
Губами жадными впилась
И кровь невинную сосала…
Душа рвалась, душа рыдала,
Просила воли… ум горел,
В крови гордыня клокотала…
Он трепетал… он цепенел…
Рука, сжимаяся, дрожала…
О, если бы мог он шар земной
Схватить озлобленной рукой
Со всеми гадами земными;
Схватить, измять и бросить в ад!..
Он был бы счастлив, был бы рад.
Он хохотал, как демон лютый,
И длилась страшная минута,
И мир пылал со всех сторон;
Рыдал, немел он в исступленье,
Душа терзалась страшным сном;
Душа мертвела, — а кругом
Земля, господнее творенье,
В зеленой ризе и цветах,
Весну встречая, ликовала.
Душа отрадно пробуждалась,
И пробудилась… Он в слезах
Упал и землю лобызает,
Как перси матери родной!..
Он снова чистый ангел рая,
И на земле он всем чужой.
Взглянул на небо: «О, как ясно,
Как упоительно-прекрасно!
О, как там вольно будет мне!..»
И очи в чудном полусне
На свод небесный устремляет
И в беспредельной глубине
Душой невинной утопает.
По высоте святой, широкой
Платочком белым, одинока,
Прозрачна тучка вдаль плывет.
«Ах, тучка, тучка, кто несет
Тебя так плавно, так высоко?
Ты что такое? И зачем
Так пышно, мило нарядилась?
Куда ты послана и кем?…»
И тучка тихо растопилась
На небе светлом. Взор унылый
Он опустил на темный лес…
«А где край света, край небес,
Концы земли?…» И вздох глубокий,
Не детский вздох, он испустил;
Как будто в сердце одиноком
Надежду он похоронил.
В ком веры нет — надежды нет!
Надежда — бог, а вера — свет.
«Не погасай, мое светило!
Туман душевный разгоняй,
Живи меня твоею силой
И путь тернистый, путь унылый
Небесным светом озаряй.
Пошли на ум твою святыню,
Святым наитием напой,
Да провещаю благостыню,
Что заповедана тобой!..»
Надежды он не схоронил,
Воспрянул дух, как голубь горний,
И мрак сердечный, мрак юдольный
Небесным светом озарил;
Пошел искать он в жизни доли,
Уже прошел родное поле.
Уже скрывалося село…
Чего-то жаль внезапно стало,
Слеза ресницы пробивала,
Сжималось сердце и рвалось.
Чего-то жаль нам в прошлом нашем,
И что-то есть в земле родной…
Но он бедняк, он всем не свой
И тут и там. Планета наша,
Прекрасный мир наш, рай земной,
Во всех концах ему — чужой.
Припал он молча к персти милой
И, как родную, лобызал,
Рыдая, тихо и уныло
На путь молитву прочитал…
И твердой, вольною стопою
Пошел… и скрылся за горою.
За рубежом родной земли,
Скитаясь нищим, сиротою,
Какие слезы не лились!
Какой ужасною ценою
Уму познания купил
И девство сердца сохранил.
Без малодушной укоризны
Пройти мытарства трудной жизни,
Измерить пропасти страстей,
Понять на деле жизнь людей,
Прочесть все черные страницы,
Все беззаконные дела…
И сохранить полет орла
И сердце чистой голубицы!
Се человек!.. Без крова жить
(Сирот и солнышко не греет),
Людей изведать — и любить!
Незлобным сердцем сожалея
О недостойных их делах
И не кощунствуя впотьмах,
Как царь ума. Убогим, нищим,
Из-за куска насущной пищи
Глупцу могучему годить,
И мыслить, чувствовать и жить!..
Вот драма страшная, святая!..
И он прошел ее, рыдая,
Ее он строго разыграл
Без слова; он не толковал
Своих вседневных приключений,
Как назидательный роман;
Не раскрывал сердечных ран,
И тьму различных сновидений
И байронический туман
Он не пускал; толпой ничтожной
Своих друзей не поносил;
Чинов и власти не казнил,
Как N., глашатай осторожный,
И тот, кто мыслит без конца
О мыслях Канта, Галилея,
Космополита-мудреца,
И судит люди, не жалея
Родного брата и отца;
Тот лжепророк! Его сужденья —
Полуидеи, полувздор!..
Провидя жизни назначенье,
Великий божий приговор,
В самопытливом размышленье
Он подымал слезящий взор
На красоты святой природы.
«Как все согласно!» — он шептал
И край родной воспоминал;
У бога правды и свободы
Всему живущему молил
И кроткой мыслию следил
Дела минувшие народов,
Дела страны своей родной,
И горько плакал…
«О святая! Святая родина моя!
Чем помогу тебе, рыдая?
И ты закована и я.
Великим словом божью волю
Сказать тиранам — не поймут!
И на родном прекрасном поле
Пророка каменьем побьют!
Сотрут высокие могилы
И понесут их словом зла!
Тебя убили, раздавили;
И славословить запретили
Твои великие дела!
О боже! Сильный и правдивый!
Тебе возможны чудеса.
Исполни славой небеса
И сотвори святое диво:
Воскреснуть мертвым повели,
Благослови всесильным словом
На подвиг новый и суровый,
На искупление земли,
Земли поруганной, забытой,
Чистейшей кровию политой,
Когда-то счастливой земли».
Как тучи, мысли расходились,
И слезы капали, как дождь!..
Блажен тот на свете, кто малую долю,
Кроху от трапезы волен уделить
Голодному брату и злобного волю
Хоть властью суровой возмог укротить!
Блажен и свободен! но тот, кто не оком,
А смотрит душою на козни людей
И может лишь плакать в тоске одинокой —
О боже правдивый, лиши ты очей!..
Твои горы, твое море,
Все красы природы Не искупят его горя,
Не дадут свободы.
И он, страдалец жизни краткой,
Все видел, чувствовал и жил,
Людей, изведавши, любил
И тосковал о них украдкой.
Его и люди полюбили[12],
И он их братиями звал;
Нашел друзей и тайной силой
К себе друзей причаровал;
Между друзьями молодыми
Порой задумчивый… порой
Как волхв, вещатель молодой,
Речами звучными, живыми
Друзей внезапно изумлял;
И силу дружбы между ними,
Благословляя, укреплял.
Он говорил, что общее благо
Должно любовию купить;
И с благородною отвагой
Стать за народ и зло казнить.
Он говорил, что праздник жизни,
Великий праздник, божий дар,
Должно пожертвовать отчизне,
Должно поставить под удар.
Он говорил о страсти нежной;
Он тихо, грустно говорил —
И умолкал!.. В тоске мятежной
Из-за стола он выходил
И горько плакал. Грусти тайной,
Тоски глубокой, не случайной,
Ни с кем страдалец не делил.
Друзья любили всей душою
Его, как кровного; но он
Непостижимою тоскою
Был постоянно удручен,
И между ними вольной речью
Он пламенел. Но меж гостей,
Когда при тысяче огней
Мелькали мраморные плечи,
О чем-то тяжко он вздыхал
И думой мрачною летал
В стране родной, в стране прекрасной,
Там, где никто его не ждал,
Никто об нем не вспоминал,
Ни о судьбе его неясной.
И думал он: «Зачем я тут?
И что мне делать между ними?
Они все пляшут и поют,
Они родня между родными,
Они все равны меж собой.
А я!..» И тихо он выходит,
Идет, задумавшись, домой;
Никто из дому не выходит
Его встречать; никто не ждет,
Везде один… тоска, томленье!..
И светлый праздник Воскресенья
Тоску сторичную несет.
И вянет он, вянет, как в поле былина.
Тоскою томимый в чужой стороне;
И вянет он молча… Какая кручина
Запала в сердечной его глубине?
«О, горе мне, горе! Зачем я покинул
Невинности счастье, родную страну?
Зачем я скитался, чего я достигнул?
Утехи познаний?… Кляну их, кляну!
Они-то мне, черви, мой ум источили,
С моим тихим счастьем они разлучили!
Кому я тоску и любовь расскажу?
Кому сердца раны в слезах покажу?
Здесь нету мне пары, я нищий меж ними,
Я бедный поденщик, работник простой;
Что дам я подруге моими мечтами?
Любовь… Ах, любови, любови одной!
С нее на три века, на вечность бы стало!
В своих бы объятьях ее растопил!
О, как бы я нежно, как нежно любил!»
И крупные слезы, как искры, низались,
И бледные щеки и слабую грудь
Росили и сохли. «О, дайте вздохнуть,
Разбейте мне череп и грудь разорвите,
Там черви, там змеи, — на волю пустите!
О, дайте мне тихо, навеки заснуть!»
Страдал несчастный сирота
Вдали от родины счастливой
И ждал конца нетерпеливо.
Его любимая мечта —
Полезным быть родному краю, —
Как цвет, с ним вместе увядает!
Страдал он. Жизни пустота
Пред ним могилой раскрывалась;
Приязни братской было мало,
Не грела теплота друзей:
Небесных солнечных лучей
Душа парящая алкала.
Огня любви, что бог зажег
В стыдливом сердце голубином
Невинной женщины, где б мог
Полет превыспренный, орлиный
Остановить и съединить
Пожар любви, любви невинной;
Кого бы мог он приютить
В светлице сердца и рассудка,
Как беззащитную голубку,
От жизни горестей укрыть;
И к персям юным, изнывая,
Главой усталою прильнуть;
И, цепенея и рыдая,
На лоне жизни, лоне рая,
Хотя минуту отдохнуть.
В ее очах, в ее томленье
И ум и душу утопить,
И сердце в сердце растопить,
И утонуть в самозабвенье.
Но было некого любить;
Сочетаваться не с кем было;
А сердце плакало и ныло,
И замирало в пустоте.
Его тоскующей мечте
В грядущем что-то открывалось,
И в беспредельной высоте
Святое небо улыбалось.
Как воску ярого свеча,
Он таял тихо, молчаливо,
И на задумчивых очах
Туман ложился. Взор стыдливый
На нем красавица порой
Покоя, тайно волновалась;
И симпатической красой
Украдкой долго любовалась.
И может, многие грустили
Сердца девичие о нем,
Но тайной волей, высшей силой
Путь одинокий до могилы
На камнях острых проведен.
Изнемогал он, грудь болела,
Темнели очи, за крестом
Граница вечности чернела
В пространстве мрачном и пустом.
Уже в постеле предмогильной
Лежит он тих, и — гаснет свет.
Друзей тоскующий совет
Тревожит дух его бессильный.
Поочередно ночевали
У друга верные друзья;
И всякий вечер собиралась
Его прекрасная семья.
В последний вечер собралися
Вокруг предсмертного одра
И просидели до утра.
Уже рассвет смыкал ресницы,
Друзей унылых сон клонил,
И он внезапно оживил
Их грустный сон огнем бывалым
Последних пламенных речей;
И други друга утешали,
Что через семь иль восемь дней
Он будет петь между друзей.
«Не пропою вам песни новой
О славе родины моей.
Сложите вы псалом суровый
Про сонм народных палачей;
И вольным гимном помяните
Предтечу, друга своего.
И за грехи… грехи его
Усердно богу помолитесь…
И «со святыми упокой»
Пропойте, други, надо мной!»
Друзья вокруг его стояли,
Он отходил, они рыдали,
Как дети… Тихо он вздыхал,
Вздохнул, вздохнул… Его не стало!
И мир пророка потерял,
И слава сына потеряла.
Печально други понесли
Наутро в церковь гроб дубовый,
Рыдая, предали земли
Остатки друга; и лавровый
Венок зеленый, молодой
Слезами дружбы оросили
И на могиле положили;
И «со святыми упокой»
Запели тихо и уныло.
В трактире за круглым, за братским столом
Уж под вечер други сидели кругом:
Печально и тихо двенадцать сидело:
Их сердце одною тоскою болело.
Печальная тризна, печальны друзья!..
Ах, тризну такую отправил и я.
Согласьем общим положили,
Чтобы каждый год был стол накрыт
В день смерти друга; чтоб забыт
Не мог быть друг за их могилой.
И всякий год они сходились
В день смерти друга поминать.
Уж многих стало не видать:
Приборы каждый год пустели,
Друзья все больше сиротели —
И вот, один уж, сколько лет,
К пустым приборам на обед
Старик печальный приезжает;
Печаль и радость юных лет
Один, грустя, воспоминает.
Сидит он долго; мрачен, тих,
И поджидает: «Нет ли брата
Хоть одного еще в живых?»
И, одинокий, в путь обратный
Идет он молча… И теперь,
Где круглый стол стоит накрытый,
Тихонько отворилась дверь,
И брат, что временем забытый,
Вошел согбенный!.. Грустно он
Окинул стол потухшим взором
И молвил с дружеским укором:
«Лентяи! Видишь, как закон
Священный братский исполняют!
Вот и сегодня не пришли,
Как будто за море ушли!»
И слезы молча утирает,
Садясь за братский круглый стол.
«Хоть бы один тебе пришел!»
Старик сидит и поджидает…
Проходит час, прошел другой,
Уж старику пора домой.
Старик встает. «Да, изменили!
Послушай, выпей, брат, вино, —
Сказал слуге он, — все равно
Я не могу; прошло, что было,
Да поминай за упокой;
А мне пора уже — домой!»
И слезы снова покатились.
Слуга вино, дивяся, выпил.
«Дай шляпу мне… какая лень
Идти домой!..» — и тихо вышел.
И через год в урочный день
Двенадцать приборов на круглом столе,
Двенадцать бокалов высоких стоят.
И день уж проходит,
Никто не приходит, —
Навеки, навеки забыты они.

[Яготин, 1843]

Разрытая могила Перевод М. Славинского

Край мой тихий, мать Украйна,
Чем ты искупаешь
Грех великий, за кого ты
В муках погибаешь?
Или ты молитвы ранней
Богу не творила?
Иль детей своих ты честно
Жить не научила?
«Я молилась, я трудилась,
Я глаз не смыкала,
И детей своих я в добрых
Нравах наставляла.
Как цветочки в чистом поле,
Вырастали дети,
Знала власть я, знала волю
На широком свете.
О Богдан мой{107}, сын мой милый!
Горе мне с тобою,
Что ты сделал, неразумный,
С матерью родною?
Над твоею колыбелью
Песни злой неволи
Пела я и со слезами
Ожидала воли.
О Богдан, когда б я знала,
Что мне жизнь сулила,
Я тебя бы в колыбели
Насмерть задушила
Овладели чужеземцы
Моими степями{108},
Дети мои на чужбине
Бродят батраками.
Днепр мой, брат мой, высыхает
Средь степей унылых,
А москаль по степи бродит,
Роется в могилах.
Не свое он роет, ищет,
Могилы тревожит;
Но растет уж перевертень…
Вырастет, поможет
Он хозяйничать в отчизне
Чужаку… Спешите
И рубаху вы с матери
Худую снимите!
Звери, звери, мать родную
Терзать помогите!»
Вся раскопана, разрыта
Старая могила…
Что нашли в ней? Что отцами
Закопано было?
Эх, когда бы отыскать нам…
Отыскать нам клады, что земля сокрыла,
Не плакали б дети, мать бы не тужила!..

9 октября 1843

Березань

«Чигрине, Чигрине…» Перевод Л. Длигача

{109}

* * *
Чигрине, Чигрине,
Все на свете минет!
И святая твоя слава,
Как пылинка, сгинет.
Мчит слава с буйным ветром,
В тучах пропадает…
Над землею летят годы,
А Днепр высыхает.
Рассыпаются курганы —
Гордые могилы —
Твоя слава… Не сберег ты,
Старче, прежней силы,
И никто не молвит слова,
Никто не покажет,
Где ты стоял, зачем стоял,
И в шутку не скажет!
За что же мы панов рубили?
Орду бесчисленную били
И ребра пикой боронили
Царевым слугам?… Засевали,
Жаркой кровью поливали
И саблями боронили.
Что ж мы сжали, что скосили??!
Злые травы… злые травы…
Воли горькую отраву.
_____
А я, горемыка, на твоих руинах
Даром слезы трачу; дремлет Украина,
Бурьяном покрылась, цвелью зацвела,
Сердце молодое в сырости сгноила.
И в дупле холодном гадюк приютила,
А детям надежду в степи отдала.
А надежду эту…
Ветер гнал по свету,
Сила моря разнесла.
Пускай же ветер все разносит
На трепетном своем крыле.
Пускай же сердце плачет, просит
Священной правды на земле.
_____
Чигрине, Чигрине,
Друг ты мой единый!
Проспал простор степей и гор
И всю Украину.
Спи, опутанный корчмами,
Пока день не встанет,
Пока гетманам подняться
Время не настанет.
Помолившись, и я б заснул…
Так думы мешают,
Думы душу мне сжигают,
Сердце разрывают.
Ой, не жгите, подождите,
Может быть, я снова
Найду правду горестную,
Ласковое слово.
Может, выкую из слова
Для старого плуга
Лемех новый, лемех крепкий.
Взрежу пласт упругий…
Целину вспашу, быть может,
Загрущу над нею…
И посею мои слезы,
Слезы я посею.
Пусть ножей взойдет побольше
Обоюдоострых,
Чтобы вскрыть гнилое сердце
В язвах и коросте.
Пусть выцедят сукровицу,
А нальют горячей,
Светлой, свежей, чистой крови
Молодой — казачьей!!!
Может… может… А пока что
Меж ножами снова
Рута-мята расцветает,
И тихое слово,
Мое слово, слово песни Богобоязливой
Вспомнят люди, и девушка
С сердцем боязливым
Встрепенется, будто рыбка,
Слыша это слово…
Слово мое, слезы мои,
Рай мой, рай суровый!
Спи, Чигрине! Пусть погибнут
Вражеские дети.
Гетман, спи, пока не встанет
Истина на свете.

19 февраля 1844

Москва

Сова Перевод П. Карабана

Родила казачка сына
В зеленой дуброве;
Дала ему кари очи
И черные брови.
Китайкою повивала,
Святых умоляла,
Чтобы их святая воля
Сыну долю слала.
«Пошли тебе матерь божья
Своей благодати —
Всего, чего мать не может
Дать сама дитяти!»
Брала воду до восхода,
В барвинке купала,
До полночи колыхала,
До зари певала:
«Спи, мой милый…
Я в рощу ходила,
Кукушку слыхала.
Она предсказала:
Сто лет любоваться
Я буду тобою,
В шелка наряжаться
И жить госпожою.
Не замечу даже,
Как промчатся сроки —
Станешь, словно княжич,
Как ясень высокий,
Стройный и красивый,
Веселый, счастливый
И не одинокий.
Хоть со дна морского
Сыну я достану
Сотничью, купцову
Дочку черноброву —
Ианну так уж панну!
Ходит в красных черевичках,
В зеленом уборе
По светлице павой-панной,
С ласкою во взоре
Да с тобой ведет беседу;
В хате — словно в храме.
Я ж сижу в углу почетном
Да любуюсь вами.
Ты, дитятко, сын мой,
Любимый, единый, —
Есть ли лучше в целом свете,
По всей Украине?
Нету лучше и не будет —
Полюбуйтесь, люди!
Нету лучшего!.. А счастье —
Счастье он добудет!»
Ой, кукушка, кукушечка,
Зачем куковала?
Долгие зачем ей годы —
Сто лет предсказала?
Разве есть на этом свете
Счастливая доля?
Эх, когда бы… мать смогла бы
С далекого поля
Приманить для своих деток
И долю и волю…
Где там… Ведь беда-злосчастье
Встретит, не забудет…
На дороге ль, без дороги —
Всюду, где есть люда!
Как цветок под ясным солнцем,
Сына мать растила,
Любовалась… Той порою
Лег отец в могилу.
Мать осталася вдовою —
Хоть и молодою
И с сыночком, а все тяжко…
С горем да тоскою
Пошла она у соседей
Попросить совета;
А они совет — батрачить —
Дали ей на это…
Извелась и обнищала,
Бросила подворье
И пошла в батрачки… Злое
Не минуло горе.
Дни и ночи надрывалась,
Подати платила…
И за три полтины сыну
Жупанчик купила,
Чтоб и ее, вдовье, в школу
Дитятко ходило!
Ой вы, беды-напасти,
Вдовье горькое счастье!
Где гуляешь ты с ватагой
Ясным днем и в ненастье
Оборванцем бродягой?
Богатому и на гору
Вода потечь рада,
А бедному и в овраге
Рыть колодец надо.
У богатых растут дети —
Вербы на раздолье.
У вдовы ж один — и этот
Что былинка в поле!
Дождалась батрачка счастья,
Вырастила сына:
И грамотный и красивый,
Хлопец — что картина.
Безмятежно и привольно
Жизнь катилась вдовья;
И засматривались девки,
Рушники готовя.
Полюбила богатая —
Не поцеловала,
Только зря ему платочек
Шелком вышивала.
Кралось горе из-за моря
Чрез леса и степи —
И подкралось…
Стали хлопцев
Заковывать в цепи{110};
И по тракту потащились
К городу обозы.
Шла вдова меж матерями,
Проливая слезы.
Ночью на привале
Стражу выставляли,
Старую вдову к обозу
И не подпускали.
Ой, к приему привезли их —
Забривать в солдаты.
Все-то мелки, недомерки,
Все сынки богатых:
Тот калека спокон века,
Этот грудью шире,
Тот горбатый, тот богатый,
Тех в дому четыре.
И всех долой, и всех домой,
Всем удача в мире.
У вдовы один лишь сын,
И тот как раз под аршин!
Снова бросила хозяйство,
Сыновнюю хату.
Работала у евреев
За жалкую плату —
Ведь крещеные не взяли:
«Стара, молвят, больно,
Не справится!» И огрызок
Кинут недовольно,
Христа ради… Не дай боже,
Лучше б не родиться,
Не дай боже, чтоб богатый
Дал глоток водицы!
По копейке получала —
Полтинник собрала,
Письмо сыну написала
Да в войско послала.
Полегче стало. Год прошел,
И второй, и третий,
И четвертый, и десятый,
А ответа нет ей.
Нет весточки. Как тут быть?
Суму нужно брать ей,
Идти… идти собак дразнить —
В путь, от хаты к хате.
Взяла суму, прошла селом,
На выгоне села
И в село не возвращалась…
День и ночь сидела
За околицей. А годы
Пролетают глухо.
Сгорбилась да почернела —
Не узнать старуху.
Да кому и узнавать-то!
Нищенкой убогой
Все сидит себе да смотрит
В поле, на дорогу.
Дни за днями, ночь за ночью,
От ночей к рассвету…
А солдата — ее сына —
Нету, нету, нету!..
В час вечерний над озером
Буйный ветер лозы гнет.
К ужину родная сына
До зари напрасно ждет.
В час вечерний над озером
Шелестит камыш слегка.
Поджидает подруженька
В темной роще казака.
В час вечерний ветер веет,
Клонит кустик тощий;
Плачет мать родная в хате,
А девушка — в роще.
Поплакала молодая —
Запела на зорьке;
Поплакала мать седая —
Зарыдала горько.
И молилась, и рыдала,
Кляла все на свете.
Ох, для матери вы тяжки,
Несчастные дети!
Искалеченные руки
К небу подымала,
Свою долю проклинала,
Сына призывала
Иль, оставив причитанья,
Смолкнет — и с тревогой,
Удрученная, сквозь слезы
Смотрит на дорогу.
День и ночь глядит. И стала
Всех встречать вопросом:
Может, где-нибудь солдата
Видеть довелось им —
Ее сына? Нет, не знают, —
И проходят мимо.
Сидит она, уж не плачет,
Тиха, недвижима,
Помешалась с горя! Камень
К сердцу прижимает,
То ругает, то ласкает,
Сыном называет
И сквозь слезы тихонечко
Песню напевает:
«Змея хату подпалила,
Детям каши наварила,
Расстелила белый плат,
Гуси серые летят;
Разлетелись гуси шире,
По четыре, по четыре.
Полетели в дол, в дол!
На кургане — орел.
На кургане среди ночи
Он клюет казачьи очи,
А дивчина до восхода
Ждет дружочка из похода».
Днем на свалках по задворкам
Черепки сбирала,
Бормотала, что гостинец
Сыну припасала.
А ночами — растерзана
И простоволоса —
Бродит, песни распевает
Дико, безголосо.
Люди злились… Она, видишь,
Спать им не давала
И крапиву под их тыном
Да бурьян топтала.
Дети с палками гонялись
Утром за вдовою
По улицам; и в насмешку
Дразнили Совою.

6 мая 1844

С.П.Б.

Девичьи ночи Перевод Н. Ушакова

Высушили кари очи

Девичии ночи…

«Черница Марьяна»
Расплелася коса-краса
Вся до пояса;
Грудь открылась, словно в море
Волны на просторе;
Карие сверкнули очи —
Звезды среди ночи;
Руки в муке потянулись,
Взяли б — прикоснулись,
Обвились бы, — вокруг подушки
Холодной сомкнулись,
И застыли, и замерли,
Без сил разомкнулись.
«Для чего мне коса-краса,
Зачем очи эти,
Стан мой гибкий… коль друга нет
У меня на свете.
Ведь не с кем мне полюбиться,
Сердцем поделиться…
Сердце мое, сердце мое!
Трудно тебе биться
Одинокому. С кем жить мне,
С кем жить, мир лукавый,
Ты мне скажи. Зачем, скажи,
Эта слава… слава.
Я любить, я жить желаю
Сердцем — не красою!
А мне еще завидуют,
Гордою и злою
Злые люди называют,
А того не знают,
Что я в сердце затаила…
Пускай называют —
Грех им будет… боже правый!
Почему не хочешь
Укоротить жестокие,
Тяжелые ночи…
Днем не так я одинока —
С полем говорю я,
Говорю — недолю в поле
Забываю злую.
А в ночи…» — да и замолкла,
Слезы навернулись…
Руки в муке протянулись,
Напрасно сомкнулись.

18 мая 1844

С.П.Б.

Сон Комедия Перевод В. Державина

Дух истины, егоже мир

не может прияти, яко

не видит его, ниже знает его.

Иоанна, глава 14, стих 17
У всякого своя доля
И свой путь широкий:
Этот строит, тот ломает,
Этот жадным оком
Высматривает повсюду
Землю, чтобы силой
Заграбастать и с собою
Утащить в могилу.
Третий в карты, словно липку,
Обдирает свата,
Тот тихонько в уголочке
Точит нож на брата.
А тот, тихонький да трезвый,
Богобоязливый,
Как кошечка, подкрадется,
Выждет несчастливый
День для вас, да как запустит
Когтища в печенку, —
Не разжалобят злодея
И слезы ребенка!
А тот, щедрый, храмы строит.
Тысяч не жалеет,
А уж родину так любит,
Так душой болеет
За нее, так из сердешной
Кровь, что воду, точит!..
Молчат люди, как ягнята,
Вытаращив очи!
Пускай: «Может, так и надо?» —
Скажет люд убогий.
Так и надо! Потому что
Нет на небе бога!
Под ярмом вы падаете,
Ждете, умирая,
Райских радостей за гробом —
Нет за гробом рая!
Образумьтесь! Поглядите;
Все на этом свете —
И нищие и царята —
Адамовы дети!
Тот… и тот… А что же я-то?
Я, добрые люди,
Лишь гуляю да пирую
И в праздник и в будень.
Вам досадно? Сетуете?
Слушать не хочу я!
Не бранитесь! Я свою пью,
А не кровь людскую!
Так, вдоль плетней тропой знакомой
Идя с пирушки в час ночной,
Болтал я пьяный сам с собой,
Покуда не добрел до дому.
Нет у меня детей; жена
Не бранит, встречая.
Дом отрадней рая, —
Кругом такая тишина
И в сердце и в хате…
Вот и лег поспать я…
А если пьяный да заснет,
Пусть хоть орудья катят, —
Он усом не моргнет.
И сон же, сон на диво дивный
В ту ночь мне снился.
Тут и непьющий бы напился,
Последний скряга дал бы гривну,
Чтоб глянуть, хоть едва-едва…
Да — черта с два!
Вот вижу: вроде как сова
Летит над балками, прудами и лугами,
Над оврагами и рвами,
Над широкими степями
И пустырями.
А я за нею подымаюсь,
Лечу, лечу, с землей прощаюсь.
«Ты прощай, земля родная,
Край скорби и плача!
Мои муки, злые муки
В облаках я спрячу.
Ты ли стонешь, Украина,
Вдовой бесталанной!
Прилетать к тебе я стану
Полночью туманной.
Для печально-тихой речи
На совет с тобою
Буду падать в полуночи
Свежею росою.
Побеседуем, покамест
Утро не настанет,
Пока твои малолетки
На врага не встанут.
Так прощай, земля родная,
Отчий край убогий!..
Расти деток: жива правда
У господа бога!»
Летим… Гляжу — уже светает,
Край неба пылает,
Соловейко в темной роще
Солнышко встречает.
Видно — степи голубеют,
Тихо ветер веет;
Меж ярами над прудами
Вербы зеленеют.
Разрослись сады густые.
Тополя на воле
Встали, словно часовые,
Беседуют с полем.
Вся страна моя родная
Сияет красою,
Зеленеет, умываясь
Чистою росою.
Хорошеет, умываясь,
Солнышко встречая,
Не видать ее просторам
Ни конца, ни края!
Не убьет ее, не сломит
Никакая сила…
Душа моя! Ты о чем же
Снова загрустила?
Душа моя! Ты о чем же
Горько зарыдала?
Чего тебе жалко?
Иль ты не видала,
Иль ты не слыхала рыданий людских?
Гляди же! А я — улечу я от них
За синие тучи высоко, высоко;
Там нету ни власти, ни кары жестокой,
Ни горя, ни радости там не видать,
А здесь — в этом рае, что ты покидаешь
Сермягу в заплатах с калеки снимают,
Со шкурой дерут, — одевать, обувать
Княжат малолетних. А вон — распинают
Вдову за оброки; а сына берут, —
Любимого сына, единого сына, —
В солдаты отраду ее отдают.
А вон умирает в бурьяне под тыном
Опухший, голодный ребенок! А мать
Угнали пшеницу на барщине жать.
А вон видишь? Очи, очи!
Куда деться с вами?
Лучше бы вас высушило,
Выжгло бы слезами!
То покрытка вдоль забора
С ребенком плетется, —
Мать прогнала, и все гонят,
Куда ни толкнется!..
Нищий даже сторонится!..
А барчук не знает:
Он, щенок, уже с двадцатой
Души пропивает!
Видит ли господь сквозь тучи
Наши слезы, горе?
Видит он да помогает,
Как и эти горы
Вековые, облитые
Кровию людскою!
Душа моя мученица,
Горе мне с тобою!
Так упьемся горьким ядом,
Уснем под снегами,
Пошлем думу прямо к богу;
Там, за облаками,
Спросим: долго ль кровопийцам
Царствовать над нами?
Лети ж, моя дума, моя злая мука!
Возьми эту ношу мучений и зла —
Друзей своих верных! Ты с ними росла,
Ты с ними сроднилась; их тяжкие руки
Тебя пеленали. Бери ж их, лети
И по небу всю их орду распусти!
Пускай чернеет, багровеет,
Пламенем повеет,
Пускай лютый змей всю землю
Трупами усеет!
А пока ты не вернешься, —
Я, сердце скрывая,
Белый свет пройду до края,
Не найду ли рая.
И вновь я над землею рею,
И вновь прощаюся я с нею.
Тяжко бросить мать-старуху
Без крова, без хаты,
Но страшнее видеть всюду
Слезы да заплаты.
Лечу, лечу, а ветер веет,
Передо мною снег белеет;
Глухие, топкие места,
Туман, туман и пустота.
Безлюдье, глушь, не знать и следу
Злой человеческой ноги.
Враги мои и не враги,
Прощайте! В гости не приеду.
Упивайтесь и пируйте,
Не услышу боле, —
Я один себе навеки
Заночую в поле…
И пока вы не узнали
О крае далеком,
Где не льются кровь и слезы,
Я усну глубоко.
Я усну…
Но вдруг я слышу —
Под землей неясно
Цепи звякнули… Я глянул…
О народ несчастный!
Ты откуда, чем ты занят?
Чего ищешь, роясь
Под землею?… Нет, должно быть,
Я от вас не скроюсь
Даже на небе!.. За что же
Мне такие муки?
Кому что я сделал злое?
Чьи тяжкие руки
В теле душу заковали,
Грудь испепелили
И, как тучи галок,
Думы распустили?
За что, не знаю, а карают,
И тяжко карают,
Иль не будет этим мукам
Ни конца, ни краю?
Не вижу, не знаю!
Пустыня вдруг зашевелилась…
Земля, как тесный гроб, раскрылась,
И из земли на Страшный суд
За правдой мертвецы встают…
Не мертвы они, не просят
Жалости у судей!
То идут, гремя цепями,
Все живые люди,{112}
Золото из нор выносят,
Чтоб жадности лютой
Заткнуть глотку. А за что ж их
В рудники сослали?
Знает бог… Хотя и сам-то
Знает он едва ли!
Вон — вор, клеймом отмеченный,
Гремит кандалами,
Другой, кнутами сеченный,
Скрежещет зубами —
Друга он зарезать хочет
Своими руками.
А меж ними, злодеями,
Вон — в одежде рваной
Царь всемирный, царь свободы,
Царь, клеймом венчанный!
Цепи носит и не стонет
В муке бесконечной!
Сердце, что добром согрето —
Не остынет вечно!
А где же твои думы в их вешнем расцвете?
Любовно взращенные, смелые дети?
В чьи руки ты, друг мой, судьбу их вручил?
Иль, может быть, в сердце навек схоронил?
Не прячь! Разбросай их, рассыпь их повсюду!
Взойдут, разрастутся, могучими будут!
Еще мытарство? Иль уж будет?
Будет, будет, тут холодно!
Мороз разум будит.
И вновь лечу. Земля чернеет.
И дремлет ум, и сердце млеет.
Гляжу: дома стоят рядами,
Кресты сверкают над церквами,
По площадям, как журавли,
Солдаты на муштру пошли,
Хорошо обуты, сыты,
В цепи накрепко забиты,
Маршируют… Дальше глянул;
Вот в низине, словно в яме,
Город средь болот дымится.
Над ними тучами клубится
Мгла густая. Долетаю…
То город без края!
То ли турецкий,
То ли немецкий,
А быть может, даже русский?
Господа пузаты,
Церкви да палаты
И ни одной мужицкой хаты!
Смеркалося… Огнем, огнем
Кругом запылало —
Тут я струхнул… «Ура! ура!» —
Толпа закричала.
«Цыц вы, дурни! Образумьтесь!
Чему сдуру рады,
Что горите?» — «Экой хохол!
Не знает парада!
У нас парад! Сам изволит
Делать смотр солдатам!»
«Где ж найти мне эту цацу?»
«Иди к тем палатам».
Я пошел. Тут мне, спасибо,
Землячок попался
С казенными пуговками.{113}
«Ты откуда взялся?»
«С Украины». — «Ты ж ни слова
Молвить не умеешь
По-здешнему!» — «Э, нет, братец,
Говорить умею,
Да не хочу!» — «Вот чудак-то!
Я все входы знаю.
Я служу здесь… Если хочешь,
Ввести попытаюсь
Во дворец тебя, но только
Здесь, братец, столица —
Просвещенье! Дай полтинку!»
«Тьфу тебе, мокрица
Чернильная!..» Стал я снова,
Как дух бестелесный,
Невидим. Вошел в палаты.
Царь ты мой небесный,
Вот где рай-то! Блюдолизы
Золотом обшиты!
Сам по залам выступает,
Высокий, сердитый.
Прохаживается важно
С тощей, тонконогой,
Словно высохший опенок,
Царицей убогой{114},
А к тому ж она, бедняжка,
Трясет головою.
Это ты и есть богиня?
Горюшко с тобою!
Не видал тебя ни разу
И попал впросак я, —
Тупорылому поверил
Твоему писаке!
Как дурак, бумаге верил
И лакейским перьям
Виршеплетов. Вот теперь их
И читай, и верь им!
За богами — бары, бары
Выступают гордо.
Все, как свиньи, толстопузы
И все толстоморды!
Норовят, пыхтя, потея,
Стать к самим поближе:
Может быть, получат в морду,
Может быть, оближут
Царский кукиш!
Хоть — вот столько!
Хоть полфиги! Лишь бы только
Под самое рыло.
В ряд построились вельможи,
В зале все застыло,
Смолкло… Только царь бормочет,
А чудо-царица
Голенастой, тощей цаплей
Прыгает, бодрится.
Долго так они ходили,
Как сычи, надуты
Что-то тихо говорили,
Слышалось: как будто,
Об отечестве, о новых
Кантах и петлицах
О муштре и маршировке,
А потом царица
Отошла и села в кресло.
К главному вельможе
Царь подходит да как треснет
Кулачищем в рожу.
Облизнулся тут бедняга
Да — младшего в брюхо!
Только звон пошел. А этот
Как заедет в ухо
Меньшему, а тот утюжит
Тех, что чином хуже,
А те — мелюзгу, а мелочь —
В двери! И снаружи
Как кинется по улицам
И — ну колошматить
Недобитых православных!
А те благим матом
Заорали да как рявкнут:
«Гуляй, царь-батюшка, гуляй!
Ура!.. Ура!.. Ура-а-а!»
Посмеялся я и — хватит;
И меня давнули
Все же здорово. Под утро
Битые заснули…
Православные все тише
По углам скулили
И за батюшкино здравье
Господа молили.
Смех и слезы! Вот смотрю я
На город богатый.
Ночь как день! Куда ни глянешь —
Палаты, палаты…
А над тихою рекою
Весь каменный берег.
Я гляжу, как полоумный,
И глазам не верю, —
Не пойму, не разумею, —
Откуда взялося
Это диво?… Вот где крови
Много пролилося
Без ножа! А за рекою
Крепость с колокольней{115}, —
Шпиль как шило — как посмотришь,
Жуть берет невольно.
И куранты теленькают…
Кругом озираюсь,
Вот — конь летит{116}, копытами
Скалу разбивает.
Всадник — в свитке и не в свитке,
Без седла, как влитый,
И без шапки, только листом
Голова повита.
Конь ярится — вот-вот реку,
Вот… вот… перескочит!
Всадник руку простирает,
Будто мир весь хочет
Заграбастать. Кто ж такой он?
Подхожу, читаю,
Что написано на камне:
«Первому — вторая»
Поставила это диво.
О! Теперь я знаю:
Этот — первый, распинал он
Нашу Украину.{117}
А вторая доконала
Вдову-сиротину.{118}
Кровопийцы! Людоеды!
Напились живою
Нашей кровью! А что взяли
На тот свет с собою?
Так мне тяжко, трудно стало,
Словно я читаю
Историю Украины!
Стою, замираю…
В это время — тихо, тихо
Кто-то запевает
Невидимый надо мною:
«Из города из Глухова
Полки выступали
С заступами на линию{119},
Наказным послали
Гетманом меня в столицу,
Вместе с казаками.
О боже наш милосердный!
О изверг поганый!
Царь проклятый, царь лукавый!
Здесь, в земле пустынной,
Что ты сделал с казаками?
Засыпал трясины
Благородными костями;
Поставил столицу
Ты на их кровавых трупах!
И в темной темнице
Умер я голодной смертью,
Тобою замучен,
В кандалах!{120}.. О царь! Навеки
Буду неразлучен Я с тобою!
 Кандалами Скован я с тобою
На века веков! Мне тяжко
Витать над Невою!
Может быть, уж Украины
Вовсе нет. Кто знает!..
Полетел бы, поглядел бы,
Да бог не пускает.
Может, всю ее спалили,
В море Днепр спустили,
Насмеялись и разрыли
Старые могилы —
Нашу славу. Боже милый,
Сжалься, боже милый».
Все замолкло. Вот я вижу;
Туча снегом кроет
Небо серое. А в туче
Зверь как будто воет.
То не туча — птица тучей
Белой закружила
Над тем медным исполином
И заголосила:
«Кровопийца! Мы навеки
Скованы с тобою.
На суде последнем, Страшном
Мы бога закроем
От глазищ твоих несытых.
Ты нас с Украины
Гнал, холодных и голодных,
В снега, на чужбину!
Погубил нас, а из кожи
Нашей багряницу
Сшил ты жилами погибших,
Заложил столицу
В новой мантии! Любуйся ж
На свои палаты!
Веселись, палач свирепый,
Проклятый! Проклятый!»
Рассыпались, разлетелись.
Солнышко вставало.
Я стоял и удивлялся
Так, что жутко стало.
Вот уж голь закопошилась,
На труд поспешая,
Уж построились солдаты,
Муштру начиная.
Заспанные, проходили
Девушки устало,
Но — домой, а не из дому!..
Мать их посылала
На ночь целую работать,
На хлеб заработать.
Я стою, молчу, понурясь,
Думаю, гадаю:
Ох, как трудно хлеб насущный
Люди добывают.
Вот и братия рысцою
Сыплет в дверь сената,
Скрипеть перьями да шкуру
Драть с отца и брата.
Землячки мои меж ними
Шустро пробегают;
По-московски так и режут,
Смеются, ругают
На чем свет отца, что с детства
Трещать не учил их
По-немецки, — мол, теперь вот
Прокисай в чернилах!
Эх ты, пьявка! Может, батько
Продавал корову
Последнюю, чтоб выучил
Ты столичный говор!
Украина! Украина!
Твои ль то родные,
Чернилами политые
Цветы молодые,
Царевою беленою
В немецких теплицах
Заглушены!.. Плачь, Украйна,
Сирая вдовица!
Глянуть, что ли, что творится
В царевых палатах?
Как-то там у них? Вхожу я, —
Множество пузатых
Ждет царя. Сопят спросонья,
Все понадувались
Индюками да на двери
Косо озирались.
Вот и двери отворились.
Словно из берлоги
Медведь вылез, еле-еле
Подымает ноги.
Весь опухший, страшный, синий:
Похмельем проклятым
Мучился он. Да как крикнет
На самых пузатых.
Все пузатые мгновенно
В землю провалились!
Тут он выпучил глазищи —
Затряслись, забились
Уцелевшие. На меньших
Тут как заорал он —
И те в землю. Он на мелочь —
И мелочь пропала.
Он — на челядь, и челяди
Словно не бывало.
На солдат, и солдатики —
Только застонали,
Ушли в землю!.. Вот так чудо
Увидал я, люди!
Я гляжу, что дальше будет,
Что же делать будет
Медвежонок мой? Стоит он,
Печальный, понурый.
Эх, бедняжка!.. Куда делась
Медвежья натура?
Тихий стал, ну — как котенок!..
 Я расхохотался.
Он услышал да как зыкнет —
Я перепугался
И проснулся…
Вот какой мне
Привиделся странный,
Дикий сон. Такое снится
Разве только пьяным
Да юродивым. Простите,
Сделайте мне милость,
Что не свое рассказал вам,
А то, что приснилось.

8 июня 1844. С.-Петербург

«В воскресенье не гуляла…» Перевод М. Комиссаровой

{121}

* * *
В воскресенье не гуляла,
Ниток-шёлку покупала
Да платочек вышивала.
Вышивая, напевала:
«Платочек ты мой вышитый,
Узорчатый мой!
Вышиваю для подарка,
Поцелует милый жарко,
Платочек ты мой,
Раскрашенный мой!
Пусть увидят утром люди —
Сироте платочек будет
Узорчатый мой,
Раскрашенный мой!
А я косу расплетаю,
С милым-суженым гуляю,
Долюшка моя,
Матушка моя!»
Так вот шила, вышивала
И в оконце взгляд бросала:
Что, не слышно круторогих?
Не идет чумак с дороги?
Он идет из-за Лимана
С чужим добром, бесталанный,
Чужих волов погоняет,
Погоняя, напевает:
«Доля моя, доля!
Что ж ты не такая,
Как вон та, чужая?
Пью ли я, гуляю?
Силы ль не хватает,
Или к тебе дороженьки
Я в степи не знаю?
Иль тебе своих подарков
Я не посылаю?
Одарю дарами —
Карими очами.
Молодую мою силу
Богачи купили;
Может, без меня невесту
С другим обручили…
Научи же меня, доля,
Гулять научи!»
И заплакал горемыка,
Степью идучи…
Ой, заухал серый филин
В степи на могиле.
Загрустили чумаченьки,
Тяжко загрустили:
«Атаман, дай позволенье
Здесь остановиться
И товарища снести нам
В село причаститься!»
Грех простили, причастили,
Гадалку спросили, —
Все напрасно! С горемыкой
В дорогу пустились.
То ль работа задавила
Молодую силу?
Неусыпная ль кручина
С ног его свалила?
То ли люди так хотели,
Чтобы молодому
На возу приехать с Дона{122}
Мертвой кладью к дому?
Думал хоть бы повидаться
С невестой своею,
Да не вышло. Схоронили —
И кто пожалеет?
Поставили товарищи
Крест над сиротою,
Разошлись…
И, как былинка,
Как лист за волною,
Ушел казак прочь со света,
Все забрал с собою…
А где же тот узорчатый
Вышитый платочек?
Где ж веселая такая
Девушка-цветочек?
На кресте могильном ветер
Платок развевает,
А невеста в темной келье
Косу расплетает.

18 октября 1844

С.-Петербург

«Что же мне так тяжко…» Перевод Е. Благининой

* * *
Что же мне так тяжко?
Отчего так больно?
Что бедное сердце рыдает, кричит,
Как дитя?… О сердце, перестань, довольно!
Что тебя тревожит, гложет и томит?
Голод, или жажда, или спать ты хочешь?
Засни, успокойся, замолкни навек!..
Открыто, разбито… А злой человек
Пускай сатанеет. Закрой, сердце, очи!..

13 ноября 1844

С. П. Б.

«Зачаруй меня, волшебник…» Перевод П. Семынина

{123}

* * *
Зачаруй меня, волшебник,
Друг мой седоусый!
Ты закрыл для мира сердце,
Я ж еще боюся, —
Страшно мне дотла разрушить
Дом свой обгорелый,
Без мечты остаться страшно
С сердцем опустелым.
Может, явится надежда
С той живой водою,
С той целительной отрадой —
Светлою слезою.
Может, сжалится, вернется
Вновь на пепелище,
И хотя б внутри побелит
Темное жилище,
И натопит, обогреет,
И огонь засветит;
Может, раз еще проснутся
Мои думы-дети.
Может, с ними, как бывало,
Помолюсь, рыдая,
И увижу солнце правды
Хоть во сне, хоть краем!..
Обмани, но посоветуй,
Научи, как друга,
Что мне, плакать, иль молиться,
Иль виском об угол??!

13 декабря 1844

С.-Петербург

Гоголю Перевод М. Исаковского

За думою дума летит, вылетает;
Одна давит сердце, другая терзает,
А третья тихонечко плачет в обиде
У самого сердца — и бог не увидит!
Кому ж ее покажу я,
Где найду такого,
Кто бы понял и приветил
Великое слово?
Все оглохли, все ослепли,
В кандалах… поникли…
Ты смеешься, а я плачу,
Друже мой великий,
Что ж из плача уродится?
Лишь трава дурная…
Не услышит вольных пушек
Сторона родная.
Не зарежет старый батько
Любимого сына
За свободу, честь и славу
Своей Украины.
Не зарежет, а выкормит
Да царю на бойню
И отправит. Скажет: это
Наша лепта вдовья;
Дань отечеству, престолу,
Чужеземцам плата…
Что же, пусть их. Мы же будем
Смеяться и плакать.

30 декабря 1844

С.-Петербург

«Не завидуй богатому…» Перевод Е. Нежинцева

* * *
Не завидуй богатому:
Богатый не знает
Ни любви, ни уваженья, —
Он их покупает.
Не завидуй могучему:
Тот всех угнетает;
Не завидуй и славному.
Хорошо он знает,
Что не люди его любят,
А тяжкую славу,
Что добыл он со слезами
Людям на забаву.
А сойдутся молодые —
Любовно, не споря,
Как в раю, а присмотреться
Шевелится горе…
Никому ты не завидуй,
Приглядись ты к свету:
На земле не видно рая,
И на небе нету!

4 октября 1845

Миргород

«Не женися на богатой…» Перевод Е. Шумской

* * *
Не женися на богатой —
Выгонит из хаты.
И на бедной не женися —
Знать не будешь сна ты.
А женись на вольной воле,
На казацкой доле.
Не богата, но зато уж
И простора вволю.
Но зато никто не лезет:
«Что ты, друг, невесел
Да отчего да почему
Голову повесил?»
Вдвоем, дескать, как-то легче,
Если кто обидит,
Ты не верь им: легче плакать,
Коль никто не видит.

4 октября 1845

Миргород

Еретик Перевод П. Карабана

{125}

Шафарику{126}

Подожгли соседи злые
У соседа хату,
И лежат они, погревшись,
Мирным сном объяты.
Да забыли серый пепел
По ветру развеять.
Лежит пепел на распутье,
А в том пепле тлеет
Искра пламени большого
И не погасает,
Ждет поджога, точно мститель
Часа ожидает,
Злого часа! Тлела искра,
Тлела — ожидала
На широком раздорожье,
Да и гаснуть стала.
Так и неметчина спалила
Большую хату и семью,
Семью славян разъединила{127}
И тихо-тихо к ним впустила
Усобиц лютую змею.
Полилися реки крови,
Пожар потушили,
А сирот и пепелище
Немцы поделили.
И в оковах вырастали
Славянские дети
И в неволе позабыли,
Кто они на свете.
А на старом пепелище
Искра братства тлела,
Дотлевала, ожидала
Крепких рук и смелых —
И дождалась!.. Ты увидел
Под пеплом глубоко
Огонь добрый смелым сердцем
И орлиным оком!
И зажег ты яркий светоч —
Светоч правды, воли,
И славян семью большую
Во тьме и неволе
Сосчитал ты до едина —
Сосчитал лишь трупы,{128}
А не славян. И восстал ты
На крутых уступах —
На всемирном раздорожье —
Иезекиилем.
И — о, чудо! — трупы встали
И глаза раскрыли;
Обняли друг друга братья
И заговорили
Языком любви сердечной,
Подружась навеки!
И слились в едином море
Славянские реки!
Слава тебе, ученому,
Чеху-славянину,
Что не дал ты уничтожить
Немецкой пучине
Нашу правду! И родное
Славянское море
Снова станет многоводным,
И в его просторе,
С верным кормчим, под ветрилом,
Свежим ветром полным,
Поплывет наш челн по морю,
По широким волнам.
Будь же славен ты, Шафарик,
Вовеки и веки,
Что в одно собрал ты море
Славянские реки!
Так прими же в своей славе,
Повстречай приветно
Эту думу немудрую,
Дар мой неприметный,
Про того святого чеха,
Мученика Гуса!
Прими, отче! А я тихо
Богу помолюся,
Чтобы стали все славяне
Братьями-друзьями,
Сыновьями солнца правды
И еретиками,
Вот такими, как Констанцский —
Муж великий, правый{129}!
Принесут они навеки
Миру мир и славу!

22 ноября 1845

в Переяславе

Камень егоже небрегоша

зиждущий, сей бысть во главу

угла: от господа бысть сей и

есть дивен во очесех наших.

Псалом 117, стих 22
«Кругом неправда и неволя{130},
Народ замученный молчит,
А на апостольском престоле
Монах раскормленный сидит.
Он кровью, как в шинке, торгует,{131}
Твой светлый рай сдает внаем!
О царь небесный! Суд твой всуе,
И всуе царствие твое.
Разбойники, людоеды
Правду побороли,
Осмеяли твою славу,
И силу, и волю!
Земля скованная плачет,
Словно мать по детям:
Кто собьет оковы эти,
Встанет в лихолетье
За Евангелие правды,
За народ забитый?
Некому! Неужто ж, боже,
И не ждать защиты?
Нет! Настанет час великий,
Час небесной кары!
Распадутся три короны
Высокой тиары{132}
Распадутся! Благослови
На смерть и на муки,
Благослови мои, боже,
Нетвердые руки!..»
Так в келье Гус с неправдой злою
Решил бороться — разорвать
Оковы ада… и святое,
Святое чудо показать
Очам незрячим.
«Поборюсь…
Со мной всевышний!
Да свершится!»
И в Вифлеемскую каплицу{133}
Пошел молиться добрый Гус.
«Во имя господа Христа,
За нас распятого на древе,
И всех апостолов святых,
Петра и Павла особливо,
Мы отпускаем все грехи
Вот этой буллою… святою
Рабыне божьей…»
«Этой самой,
Что позавчера водили
По улицам Праги.
Этой самой, что шаталась,
Упившися хмелем,
По шинкам да по казармам,
По монашьим кельям.
Она деньги раздобыла
Да буллу купила —
И теперь свята… О боже!
Великая сила!
Великая слава! Помилуй людей!
Отдохни от гнева в светлых сенях рая!
За что погибают? За что ты караешь
Своих и покорных и добрых детей?
За что ты ослепил им очи
И вольный разум их сковал
Оковами кромешной ночи?…
Прозрейте, люди, день настал!
Глаза раскройте, шире груди!
Проснитесь, чехи! Вы же люди,
А не потеха чернецам!
Злодеи, палачи в тиарах
Все обратили в прах и дым,
Как там, в Московии, татары,
И догматы свои слепым —
Нам навязали!.. Кровь, пожары,
Все зло на свете, войны, свары,
Мученья адские, а Рим
Распутством одержим.
Вот все их догматы и слава!
Чего славней!.. А нынче — вот
Установление конклава{134}:
Кто, буллы не купив, умрет,
Тот — прямо в ад. А если плату
Ты внес двойную — режь хоть брата.
Всех, кроме пап и чернецов,
И в рай ступай в конце концов!
И вор у вора без пощады
Ворует… тут же, в церкви. Гады!
Насытились ли вы вполне
Людскою кровью?… Нет, не мне,
Великий господи, простому
Рабу, судить твои дела
Великие: ведь людям зла
Не причинишь ты по-пустому!
Молю я, господи, помилуй,
Спаси ты нас, святая сила!
Язык мой язвами клейми,
Но язвы мира изыми!
Не дай глумиться ты лукавым
Над вечною твоею славой
И над смиренными людьми!..»
И плакал Гус, творя молитву,
Слезами тяжкими… Народ
Дивился молча: что творит он?
II на кого он восстает?
_____
«Глядите, люди! Вот вам булла,
Что я читал!»
И показал Ее народу. Всколыхнуло
Толпу: он буллу разорвал!
Из Вифлеемской той каплицы
До самой мировой столицы
Громами эхо понеслось.
Монахи скрылись… Грозной карой
В конклаве эхо отдалось —
И дрогнула, кренясь, тиара!
Зашипели в Ватикане
Змеями монахи.
Авиньон с монашьим Римом
Зашептался в страхе,
Зашептались антипапы{135}
Потолки трясутся
От шепота. Кардиналы
Гадюками вьются
Вкруг тиары. И украдкой
Меж собой грызутся,
Что коты за мышь… И как же!
Тут ведь меху, кожи
Горы целые… А мяса!!!
Даже стены тоже
Вздрогнули при вести: в Праге
Уж гогочут гуси{136}
И летят с орлами биться…
Всполошился, струсив,
Собрался конклав… Решили:
Меж собой не споря,
Встать на Гуса и в Констанце
Воронью быть в сборе!
Да стеречь везде позорче,
Глядеть сверху, снизу,
Чтоб не дать в славянском поле
Скрыться птахе сизой.
То не воронье слеталось —
Монахи толпою
Повалили. Степь, дороги
Точно саранчою
Покрылись: герцоги, бароны,
Псари, герольды, шинкари
И трубадуры-кобзари…
Змеятся латников колонны.
За герцогинями без счета
Все немцы: соколов несут,
Те едут, те пешком идут…
Кишат! Всяк рвется на охоту,
Как гад на солнышко спеша!
О чех! Жива ль твоя душа?
Глянь, сколько силы повалило,
Как бы на сарацина, в бой
Иль на великого Аттилу!
А в Праге ропот, гул глухой,
И кесаря, и Вячеслава,{137}
И весь собор тысячеглавый
Там вслух бранят наперебой,
В Констанц не отпуская Гуса.
 «Жив бог! Жива душа моя!
Я смерти, братья, не боюся!
Я докажу тем змеям! Я
У ненасытных вырву жала!..»
И Гуса Прага провожала,
Как дочь — отца…
На заре Констанц проснулся
В колокольном звоне.
Собирались кардиналы,
Как быки в загоне,
И румяны и дородны;
Прелатов орава,
Трое пап, князья, баронство,
Венчанные главы
Собралися, как иуды
На суд нечестивый
Над Христом. И брань и ссоры,
Вой и крик визгливый,
Будто в лагере татарском
Иль в еврейской школе,
И вдруг разом онемели!..
Как в ливанском поле
Гордый кедр — так Гус, в оковах,
Встал перед собором,
И окинул нечестивых
Он орлиным взором.
Задрожали, побледнели,
Молча взор вперили
В мученика. «Что ж, меня вы
Спорить звали или
Любоваться оковами?»
«Стой, предерзкий, молча! —
Гадюками зашипели,
Завыли по-волчьи. —
Еретик ты! Еретик ты!
Ты погряз в расколе!
Ты усобицы лишь сеешь,
Ты святейшей воли
Не приемлешь!» —
«Одно слово!..»
«Господом проклятый,
Еретик ты! Еретик ты! —
Ревели прелаты. —
Ты усобник!» —
«Одно слово!..»
«Замолчи, проклятый!»
Гус взглянул на пап и молча
Вышел из палаты.
«Победили! Победили!..»
Словно озверели.
«Аутодафе! Аутодафе!..» —
Разом заревели.
И всласть монашеская братья
Всю ночь с баронами пила.
На Гуса сыпались проклятья…
Но вот гудят колокола,
Идут молиться в церковь божью
За грешника монахи в ряд.
Горит багровая заря —
И солнце хочет видеть тоже,
Что с Гусом праведным творят?!
Загудел Констанц от звона.
В кандалах, под стражей,
На Голгофу ведут Гуса…
И не дрогнул даже
Пред костром, ступил на пламя
Он с молитвой смело:
«О господи милосердный,
Что, скажи, я сделал
Этим людям, твоим людям?
За что меня судят?
За что меня распинают?
О, молитесь, люди
Неповинные! И с вами
То же, то же будет!
Лютый зверь пришел, овечьей
Шкурою покрытый!
Точит когти… Горы, стены
От него защиты
Не дадут вам!.. Разольется
Багряное море
Крови, крови детей ваших…
О, горе! О, горе!
Вон те звери! В светлых ризах,
Злобой полон каждый…
Жаждут крови…»
«Жги! Пожарче!»
Крови! Крови жаждут!
Вашей, вашей крови!..»
Дымом Праведника скрыло.
«О, молитесь же! Молитесь!
Господи! Помилуй,
Прости ты им — ведь не знают…»
И не слышно стало.
Вкруг огня, как псы на страже,
Цепь монахов встала —
Все боялись, чтоб не выполз
Он змеей из жара,
Не обвил кольцом корону
Или же тиару.
Погас костер; дунул ветер,
Всюду пепел сея.
Видели простые люди
Огненного змея
На тиаре. Расходились
И Те Deum[13]{138} пели,
И за трапезой монахи,
Вкушая, сидели
День и ночь — опухли даже.
Малою семьею
Сошлись чехи. Из-под пепла
Горсть земли с собою
Взяли в Прагу. Так монахи
Гуса осудили
И сожгли. Но божье слово
С ним не умертвили, —
Не думали, что ринется
После гуся яро
Орел с неба и расклюет
Гордую тиару.
Да и что им! Разлетелись
Монахи, бароны,
Точно с пира кровавого
Черные вороны.
Разгулялись по хоромам,
Даже не вспомянут!
Знай пируют да порою
Те Deum затянут.
С корнем вырвали… Постойте!
Вон над головою
Старый Жижка{139} из Табора
Взмахнул булавою.

10 октября 1845

с. Марьинское

Слепой Поэма Перевод Н. Асеева

Думы мои молодые,
Те, что в небе реют,
Не вернутся с того света,
Стен не обогреют.
Покинули сиротою,
С тобою одною —
Сердцем моим, светом моим,
Раем, тишиною!
Никому мой рай не ведом,
Ты сама не знала,
Что звездою путеводной
Надо мной сверкала.
Я гляжу, не налюбуюсь…
Вот сверкнула снова,
Вот склонилась, уронила
Ласковое слово,
Вот мелькнула, улыбнулась.
Гляжу — и не вижу;
А проснусь — и плачет сердце.
Из глаз — слезы брызжут.
Спасибо, звездочка! Темнеет
Мой день печальный. Вечереет.
Над головой уже трясет
Косою смерть. Срок подоспеет, —
Умру, и след мой занесет
Холодный ветер. Все стареет.
Быть может, и тебя овеет,
Брызнувши слезами,
Моя дума. И тихими,
Тихими речами
Ты промолвишь:
«Я любила, Я его любила,
А он не знал!»
Звезда моя! Над моей могилой
Гори, звезда… А я буду,
Святая, родная,
Петь о тебе, с того света
К тебе прилетая.
Этот — бродит за морями
По белому свету,
Ищет счастья — не находит,
Нигде его нету.
Как вымерло! Другой рвется
Из последней силы
За удачей… Вот-вот догнал
И — сразу в могилу!
А третьему — как нищему;
Ни хаты, ни поля,
Одна сума, а из сумы
Глядит его доля,
Как ребенок. А он ее
Хает, проклинает,
Продает и пропивает —
Нет, не покидает!
Как репей, что прицепится
К нищенской заплате
И с чужого урожая
Колосья прихватит.
А там снопы, а там скирды.
 Глядишь — и в палате
Сидит себе побирушка,
Словно в своей хате.
Вот оно — какое счастье!
Не догнать — упрямо,
А полюбит — дастся в руки
С колыбели самой.
В рубахе чистой, отбеленной,
Веселый, в новых сапогах,
Сидел на троицын день зеленый
Старик с бандурою в руках,
Седой казак.
«И так и сяк…
И нужно бы, да неохота…
А все же нужно. Хоть два года
Пускай по свету он порыщет
И сам судьбу свою поищет,
Как я искал ее… Ярина!
А где Степан?» — «А вон под тыном,
Как в землю вкопан, нем и глух!»
«А мне и невдомек… Эй, друг,
Иди сюда! Идите оба!
Как вам такая дробь на пробу?»
И грянул по струнам.
Он играет, а Ярина
Со Степаном в пару.
Он играет, подбавляет
Каблуками жару:
«Кабы мне такого бы горя:
Со свекровью жить, да не споря,
Кабы мне молодой муженек,
От меня б не отходил весь денек!
Ой, гоп, чики-чики,
Кабы новы черевики,
Еще бубен да цимбалы,
Я бы только то и знала —
Молодого обнимала!
Ой, гоп гопака,
Оженили казака!
Он и печь затопил,
И борща наварил!»
«А ну, дети, еще этак!»
Разобрало старика.
Как ударит, как ушкварит,
Кулаки упер в бока…
«А и то не беда,
Что выросла лебеда!
Кроши густо,
На капусту —
Будет добрая еда!
А вот это — так беда,
Что женили смолода,
Оженили,
Не спросили —
Не осталось и следа!»
«Нет, не то уж — подкосилась
Бывалая сила!
Утомился. А это вы
Подбавили пыла.
А, чтоб вам! Года-годочки
К земле клонят низко…
Состарился. Иди, дочка,
Готовь чашки, миски.
Сказать правду — я голоден,
Солнце над стеною.
А ты, сынок, до полудень
Останься со мною.
Садись, браток. Как отец твой
В Польше пал убитым,
Ты после него остался
Сиротой забытым…»
«Так я, значит, не родной вам,
Я не сын ваш? Боже!..»
«Слушай, милый! Вот вскорости
Мать умерла тоже.
Остался ты, я и сказал
Покойной Марине,
Жене своей: «Возьмем его
Себе вместо сына», —
Тебя, значит. Она рада.
Вот вы близнецами
С Яриною и выросли…
А что дальше — сами
Посудите. Ты в возрасте,
Она взрослей стала.
Надо думать, как жить дальше
Вам бы подобало.
Что скажешь ты?» — «Я не знаю…
Я думал, что это…»
«Что Ярина сестра твоя?
А глядишь, не это…
Дело просто: если люба,
Можно повенчаться.
Только вот что: нужно раньше
В людях потолкаться,
Приглядеться, как живут,
То ль пашут,
То ль по непаханому сеют,
И прямо жнут,
И немолоченое веют,
А что размелют — прямо в рот, —
Узнай народ!
Так вот что, милый: нужно в люди
Тебе пойти на год, на два.
Чужая выучит братва!
Тогда и порешим, как будет.
Тому, чья не крепка спина,
И в жизни будет грош цена.
А ты как думаешь, дружище?
Но если хочешь точно знать,
Где легче горем торговать,
То в Сечь иди: там хватит пищи.
Поможет бог — найдешь свой кус.
А мне на вкус
До сей поры тот хлеб не сладок.
Добра добудешь — принесешь,
А не добудешь — проживешь
Мной нажитым. Да повадок
Запорожских наберешься,
Увидишь широкий
Свет совсем иным, чем в Братстве{140}.
Ты живые строки
В синем море прочитаешь;
В честном рукопашье
Богу выучат молиться,
А не по-монашьи
Бормотать под нос.
Вот так-то! Помолимся богу
Да сивого оседлаем —
И айда в дорогу!
Идем, дружок, полудновать…
Ну, как там? Готово,
Яриночка?» — «Уже, отец!»
«Вот, сын, мое слово!»
Не естся, не пьется, и сердце не бьется,
И разум затмился, и взор не глядит,
Как будто глухой и незрячий сидит,
Замест куска хлеба за кружку берется…
Ярина глядит и тихонько смеется:
«Что это с ним сталось? Не ест и не пьет!
Уж не разболелся ль? То бледен, то красен!»
Она его взгляда ответного ждет —
Глаза он отводит. Старик же бесстрастен,
Как будто не видит. «Что жать, что не жать,
А сеять-то нужно, — в усы рассуждает
Отец про себя. — Ну, пора и вставать.
А я, может, в церкви еще побываю.
А ты, Степан, ложись-ка спать —
Ведь завтра рано нам вставать
Да коня седлать».
«Степаночко, голубчик мой,
На что ты в обиде?
Улыбнись мне, усмехнись мне…
Разве ты не видишь,
Как горько мне? Растревожил
Тебя насмерть кто-то,
И на меня глядишь так, что
Заплакать охота.
Я убегу, вот увидишь!
Ответь мне, Степанко!
Может, болен? Я достану
С настоями склянку,
Я побегу за бабкою…
Может, глаз нечистый?»
«Нет, Ярина, мое сердце,
Цветок мой душистый!
Я не брат тебе, Ярина,
Я завтра покину
Тебя с отцом сиротами
И навеки сгину.
А ты меня и не вспомнишь,
Забудешь, Ярина,
Какой я был!..» —
«Перекрестись!
То с дурного глазу!
Я — не сестра?… Кто ж тогда я?…
Он потерял разум!
Что тут делать? Отца нету,
Кого пойду звать я?
А он, видно, в лихорадке —
Совсем без понятья…
Или ты меня дурачишь?
Разве ты не знаешь,
Что умрешь ты — и нас с отцом
В землю закопаешь?»
«Нет, Ярина, не умру я,
Я уеду далеко…
И вернуться раньше года
Мне не будет срока.
Возвращусь я с Запорожья
Женихом — не братом.
Пойдешь замуж?» — «Да ну тебя
Со свахой и сватом!
Шути еще». — «Не шучу я!
Ей-богу, Ярина,
Не шучу я!» — «Значит, правда?
Ты завтра покинешь
Меня с отцом… Отвечай же —
Это все не шутка!
Значит, правда — не сестра я?»
«Нет, моя голубка,
Сердце мое!» — «Боже ты мой!
Как же я не знала!
Разве б я тебя любила,
Разве б целовала?…
Ой, стыд какой! Отойди же,
Пусти мои руки!
Ты не брат мне… Ты не брат мне…
Муки мои, муки!»
И расплакалась Ярина,
Как дитя, рыдает.
«Он уедет! Он забудет!..» —
Плачет, причитает.
Словно явор, наклоняясь
Над речною кручей,
Сердце свое Степан выжег
Слезою горючей,
Как смолою. А Ярина
Молит, попрекает,
То замолкнет, поцелует,
То вновь зарыдает.
Не видели, как стемнело.
И сестру и брата,
Словно скованных друг с другом,
Застал старый в хате.
И день настал. А Ярина
Не знает покою.
Вот уже Степан выводит
Коня к водопою.
Подхватила ведра, мчится,
Будто бы не тужит,
Хозяйствует. В это время
Старое оружье
Отец вынес из чулана,
Глянул, веселеет,
Примеряет… Будто снова
Старый молодеет!
Прослезился. «Сабля моя,
Сабля боевая,
Годы мои молодые,
Сила молодая!
Послужи, мое оружье,
Юношеской силе
Той же верной той же службой,
Что и мне служила!..»
И Ярина держит саблю,
А Степан седлает
Коня — друга боевого,
Жупан надевает;
Он берет кривую саблю,
Копье боевое,
Самопал семипядевый
Повис за спиною.
Как взглянула — обомлела,
И старик заплакал,
Оглядевши верхового
Доброго вояку.
Ведет коня за уздечку
И плачет Ярина.
Седой отец идет рядом,
Наставляет сына:
«Нужно честно отслужиться,
Правила держаться,
С побратимами дружиться,
В обозе не жаться…
Пускай бог тебе поможет!»
Напоследок стоя,
При словах этих прощальных
Зарыдали трое.
Степан свистнул — пыль вздымилась,
Закрыла дорогу…
«Возвращайся, сын, скорее
К родному порогу!» —
Закричал отец сквозь слезы…
Как елка в долине,
Пошатнулась, наклонилась
Без слова Ярина.
Только слезы утирает
Да путь озирает —
Там лишь тень в пыли мелькает
И вновь пропадает.
Будто перекати-поле
Катится, чернеет,
Будто мошка исчезает,
Только пыль над нею…
И пропала. Долго-долго
Вдаль, на ту дорожку
Устремляла взор Ярина —
А уже той мошки
Нет, исчезла. И дивчина
Тяжело вздохнула
И с отцом своим печально
К дому повернула.
Проходят дни, проходит лето;
Настала осень, шелестит
Сухой листвой. Не видя света,
Старик на приступке сидит.
Яринина не слышно смеха —
Отца единая утеха
Больна. С кем будет век дожит?
Чем старость обогреть? И снова
Он вспомнил сына молодого,
Свои цветущие лета.
Припомнив, заплакал
Седой богатый сирота.
Заплату к заплате
На плечи нашили лета.
«В твоих руках все на свете,
Свята твоя воля.
Что случится — тому и быть.
Знать, такая доля!»
И барвинком и мятою,
Травой повиликой
Весна землю одевает
В радости великой,
И солнышко среди неба
Засияло смело,
Землю, как жених невесту,
Взглядом обогрело.
И Ярина на свет божий,
Хату покидая,
Выползает, улыбаясь,
Слабая такая.
Все ей ново, все ей мило,
Все свежо, как в юность;
Но ножом беда лихая
В сердце повернулась
И свет заслонила,
И подкошенной травою
Ярина склонилась;
Словно листья под росою,
Побелели губы.
И отец над ней склонился
Подсеченным дубом.
Ко всем киевским святыням
С мольбой обращалась,
У Межигорского Спаса{141}
Трижды причащалась
И в Почаеве{142} священном
Рыдала, молилась,
Чтобы счастье со Степаном
Хоть во сне приснилось.
Нет, не снилось!
Возвратилась. Снова забелела
Зима снегом. Новой весной
Степь зазеленела.
Вновь Ярина, кинув хату,
Вышла, хорошея,
Но уже не к святым молиться —
Гадать к ворожее.
Ворожея ворожила,
Заговоры клала,
За три деньги судьбу-счастье
Воском выливала:
«Вон видишь: конь оседланный
Машет головою.
А вот казак. А вот идет
Старик с бородою.
Это к деньгам.
Глянь — сопливый! Вот бы догадался
Пугнуть деда! А и пугнул!
За курган забрался,
Видишь, вон считает деньги.
Вот он вновь, по склону,
Закрыв глаза, идет с сумой,
Чтоб никто не тронул,
Чтоб за ним погоня вражья
Следом не метнулась…»
И веселая с гаданья
Ярина вернулась.
Уже третье, четвертое
И пятое лето
Кончается — немалый срок,
А Степана нету.
И тропочки-дороженьки
Яром да горою,
Что хожены, ворожены,
Заросли травою.
И Ярина в монашенки
Постричься решает.
Старый отец на коленях
Просит, умоляет —
Хоть годочек, хоть леточко,
Хоть тройцы б дождались!..
Дождались — и стены хаты
Зеленью убрали,
И мятою, и цветами
И в рубахах белых
Тихонечко перед хатой,
Как сироты, сели.
Сидят они печальные —
Вдруг, слышат, играет
И под тихий ропот кобзы
Кто-то напевает:
«В воскресенье раным-рано{143}
Сине море выло;
Казачество кошевого
На кругу просило:
«Разреши ты, атамане,
Парусам подняться,
Чтоб за Тендер прогуляться{144},
С турком потягаться».
Чайки и челны спускали,
Пушками их уставляли.
Из широкого устья днепровского выплывали.
Среди ночи темныя,
Среди моря синего
За островом Тендером утопали,
Погибали…
Один утопает,
Другой выплывает,
К казакам-товарищам из волны тяжелой
Руку подымает, окликает:
«Пускай вам, товарищи, господь помогает!»
И в волне тяжелой, утопает,
Погибает.
Лишь три челна, слава богу,
Атамана куренного,
Сироты Степана молодого
Сине море не разбило,
В турецкую землю, к нечестивцам,
Без рулей и весел относило.
Тогда сироту Степана,
Казака реестрового,
Атамана честного,
Турки-янычары{145} ловили,
Из пушки стреляли,
В кандалы ковали,
В Царьградскую башню заключали,
Тяжелой работой изнуряли.
Ой, Спасе наш чудотворный,
Межигорский Спасе!
И лютому ворогу
Не дозволь попасться
В турецкую землю, в тяжкую неволю!
Кандалы там по три пуда,
Атаманам по четыре.
И света божьего не видят, не знают,
Под землею камень ломают,
Без напутствия святого умирают,
Погибают.
Вспомнил сирота Степан в неволе
Матерь свою Украину,
Неродного отца седого,
И коника вороного,
И сестру Ярину, —
Плачет, рыдает,
Руки к небу подымает,
Кандалы ломает,
Убегает на вольную волю!..
На третий день в поле
Турки-янычары его догоняли,
К столбу вязали,
Глаза вырывали,
Горячим железом выжигали,
В кандалы забивали,
В тюрьму сажали
И замуровали».
Вот так, на улице, под тыном,
Еще не стар кобзарь стоял
И про неволю распевал.
За тыном слушала Ярина —
Не дослушала, упала.
«Степаночко! Степаночко! —
Рыдала, кричала. —
Степаночко, сердешный мой,
Что ж ты затаился?…
Отец! Это же Степан наш
Там остановился!»
Вышел отец за ворота,
Насилу, насилу
Признает его: так горе
Хлопца подкосило.
«Сыночек мой бесталанный,
Дитя дорогое,
Где скитался ты по свету,
Гонимый бедою?»
Плачет старый, обнимает,
И слепой заплакал,
Точно солнце он увидел
Из вечного мрака.
И берут его под руки,
И приводят в хату,
И Ярина ему служит,
Как родному брату,
Голову ему помыла
И ноги обмыла.
И в сорочке тонкой, белой
За стол усадила.
Накормила, напоила
И спать уложила,
Вышла с отцом из горницы
И двери прикрыла.
«Нет, не надо, отец милый,
Милая Ярина!
Я уже навек пропащий
И вновь вас покину.
За что ты свой век девичий
Со мною загубишь,
С калекою?… Нет, Ярина!
Засмеют нас люди.
Видно, счастье этой хаты
Неугодно богу.
Он от нас его прогонит
К чужому порогу.
Нет, Ярина! Бог не бросит.
Ты найдешь другого,
А я уйду в Запорожье
Петь под кобзу снова,
Меня любят…» — «Нет, Степан мой,
Ты мне ближе сына!
И бог тебя покарает,
Если нас покинешь».
«Оставайся, Степаночко!
Не хочешь венчаться —
Станем жить как брат с сестрою
И не разлучаться.
Будем радостью, опорой
Старика седого.
Сердце мое, Степаночко,
Не бросай нас снова!..
Не покинешь?» — «Нет, Ярина!»
И Степан остался.
Весел старый, как ребенок,
И за кобзу взялся —
Хотел струнным перебором
Возвратить веселье.
На завалинке у хаты
Втроем они сели.
«Расскажи теперь, Степан мой,
Как беда случилась.
Ведь и мне в плену турецком
Бывать приходилось».
«Вот меня, уже слепого,
Турки выпускали
С казаками. Товарищи
На Сечь отбывали,
И меня с собой забрали,
И через Балканы
Торопились на родину
Вольными ногами.
И на тихом на Дунае
Нас перегоняют
Сечевики-запорожцы
И в Сечь возвращают.
И рассказывают, плача,
Как Сечь разоряли,
По церквам оклады-ризы,
Свечи забирали.
Как казаки-запорожцы
Ночью отступали
И на тихом на Дунае
Новой Сечью стали{146}.
Как царица по Киеву
С Нечосом гуляла,{147}
Как Спас она Межигорский
Ночью поджигала,
Как с Днепра на это пламя
Тайно любовалась,
В золотой своей галере
Плыла, улыбалась.
И как степи запорожьи
Тогда поделили,
За панами запорожский
Народ закрепили.
Как Кирилл{148} со старшинами
В парики влезали
И царицыны сапожки,
Словно псы, лизали.
Вот так, батько!
Я и счастлив,
Что слепцом блуждаю,
Что всего того на свете
Не вижу, не знаю.
Как шляхтичи все забрали,
Кровь повыпивали,
А царя и самый воздух
В цепи заковали.
Вот что было.
Тяжко, отец,
От своего дому
Уходить просить защиты
К нехристю, к чужому!
Теперь будто Головатый{149}
Остатки сбирает,
На Кубань их подбивает,
Черкеса пугает.
Пускай ему бог поможет!
А что с того будет,
Святой знает: послушаем,
Что расскажут люди».
Вот так они каждодневно
Вдвоем до полночи
Рассуждают. А Ярина
Хозяйкой хлопочет.
Вспоминают Запорожья
Прошедшую славу
И тихонько напевают{150}
Про Чалого Савву,
Про Хмельницкого Богдана,
Злосчастного сына,
И про Гонту-мученика,
Про славу Максима{151}.
А Ярина их слушала
Да святым молилась.
Умолила. Перед постом
Они поженились.
Вот и конец моей песне.
Не дивитесь, люди!
Что бывало — миновало
И снова не будет.
Позабыты мои слезы,
Не бьется, в обиде,
Сердце старое, черствеет,
И очи не видят…
Ни хатенки этой белой
Под синью небесной,
Ни долины приветливой,
Ни темного леса,
Ни девической улыбки,
Ни красы ребячьей
Я веселыми не вижу:
Все гибнет, все плачет.
Я и рад бы где укрыться,
Только где — не знаю.
Всюду горе, всюду стонут,
Бога проклинают.
Сердце вянет, каменеет,
И не носят ноги,
И устал я, одинокий,
На своей дороге.
Оттого кричу, как ворон,
На злую примету:
Солнце тучею покрылось,
И не видно свету.
Еле-еле к полуночи
Сердцем прозреваю,
Свою немощную песню
Людям посылаю.
За живой водой и мертвой
Ворон улетает,
Иногда, ее добывши,
Сердце окропляет.
И зажжется огонечек,
С темнотою споря,
И начну рассказ про счастье,
А сверну на горе.
Вот и нынче про слепого
Я рассказ кончаю,
А свести концы с концами
Как складней — не знаю.
Так как не было на свете
Этакого дива,
Чтоб жена с незрячим мужем
Прожила счастливо.
А вот — сталось это диво:
Год, другой на убыль,
Вот они в саду друг с дружкой,
Радостны и любы.
И старик — отец счастливый —
Перед светлым домом
Учит маленького внука
Вежливым поклонам.

16 октября 1845

с. Марьинское

Подземелье Мистерия Перевод Ф. Сологуба

{152}

Положил еси нас [поношение]

соседом нашим, подражнение

и поругание сущим окрест нас.

Положил еси нас в притчу во языцех,

покиванию главы в людех.

Псалом 43, ст. 14 и 15
ТРИ ДУШИ
Как снег, три пташечки летели
Через Субботово{153} и сели
На крест, который чуть стоит
На старой церкви. «Бог простит:
Мы — пташки-души, а не люди.
Отсюда нам виднее будет,
Как разрывать начнут подвал.
Хоть бы скорей уж начинали,
Тогда б и в рай нас повпускали, —
Ведь так господь Петру сказал:
«Тогда ты в рай их повпускаешь,
Когда начальство раскопает
И славный обкрадет подвал».

Первая душа

Как была я человеком,
То Присею звалась;
Здесь-то вот и родилась я,
Здесь и вырастала.
Здесь, бывало, на погосте
Я с детьми гуляю,
Да с Юрусем-гетманичем{154}
В жмурки я играю.
Гетманша, бывало, выйдет,
Позовет, бывало,
В дом — вон там, где клуня нынче,
И всего немало
Даст — инжиру да изюму
И на руках носит.
Если ж к гетману приедут
Из Чигрина гости,
Так вот и шлют вновь за мною.
Оденут, обуют,
На руки берет сам гетман,
Носит и целует.
Вот так-то я в Субботове
Росла-вырастала!
Как цветочек; и меня все
Любили, ласкали.
Не сказала я вовеки
Даже слова злого
Никому. Была красива,
Да и черноброва.
Все-то мною любовались,
Уж и сватать стали;
У меня ведь в это время
Полотенца ткались.
Вот-вот скоро б подавала,
Да вдруг наважденье!
Ранним-рано, в пост Филиппов{155},
Как раз в воскресенье,
Я шла за водою…
Уж давно криница
Обвалилась и высохла,
А я-то — все птица!..
Вижу: гетман и старшины.
Я воды набрала,
С полными прошла пред ними{156};
А того не знала,
Что все царю в Переяслав
Присягать летели!..
И уж как, сама не знаю,
Воду еле-еле
Донесла до хаты. Что ж я
Ведер не разбила!
Мать, отца, себя и брата,
Собак отравила
Этою водой проклятой!
Вот за что терзаюсь,
Вот за что меня, сестрички,
И в рай не пускают.

Вторая душа

А меня, мои сестрички,
За то не пустили,
Что московскому царю я
Коня напоила —
Там, в Батурине; как ехал
В Москву из Полтавы{157}.
Я была еще подросток,
Как Батурин славный
Рать царева подпалила,
Чечеля убила,{158}
И малого и старого
В Сейме потопила.
Я валялась среди трупов,
И рядом со мною
Тут же, во дворце Мазепы,
Моя мать с сестрою
(Их зарезали обеих),
Обнявшись, лежали;
И насилу-то, насилу
Меня оторвали
От покойной, от родимой.
Уж как я просила
Московского капитана,
Чтоб меня убили!
Не убили, на забаву
Солдатам пустили!
И насилу я спряталась,
И меня забыли.
А в Батурине один лишь
Домик сохранился.
В этой хате уцелевшей
Царь остановился,
Едучи из-под Полтавы.
Я шла от криницы
По задворкам, и он меня
Поманил рукою,
Просит дать коню напиться.
А я — напоила!..
И не знала, что я тяжко,
Тяжко согрешила!
Я едва дошла до хаты,
Замертво упала.
А как только царь уехал,
Бабка, что осталась
После этого пожара,
Та, что приютила
Меня в хате непокрытой,
Меня же зарыла
И умерла на другой день
И в хате истлела,
Никого-то из народа
Там не уцелело.
Уж их хату раскидали,
И пожрало пламя
Бревна, балки и стропила!..
А я над ярами
И степями казацкими
И досель летаю!
А за что меня карают,
И сама не знаю!
Может быть, за то, что всем я
С радостью служила…
Что московскому царю я
Коня напоила!

Третья душа

Я же в Каневе, сестрицы,
На свет народилась.
Я была еще в пеленках,
И не говорила
Я еще, когда царица
В Канев проезжала{159}.
С матерью мы над Славутой{160}
Были, я кричала,
Плакала, сама не знаю, —
Есть ли мне хотелось,
Иль, быть может, у малютки
Что-нибудь болело?
Мать, чтобы меня забавить,
Реку озирала, —
Мне галеру золотую
Она показала,
Словно домик; на галере
Вельможи сидели,
Воеводы… и меж ними
Царица сидела.
Я взглянула, засмеялась, —
Дух перехватило!
Умерла и мать! В могиле
Одной схоронили.
Вот за что, мои сестрицы,
Я теперь терзаюсь!
Вот за что меня на тот свет
Досель не пускают.
Разве знала я, ребенок,
Что это царица —
Лютый ворог Украины,
Алчная волчица!..
Скажите, сестрицы?
«Вечереет. Полетим-ка,
Заночуем в Чуте{161},
Если будет что твориться,
Близко нам вернуться».
Беленькие встрепенулись,
В рощу полетели
И на ветке на дубовой
Ночевать присели.
ТРИ ВОРОНЫ

Первая ворона

Кар! Кар! Кар!
Крал Богдан товар,
Да в Киев собрался,
С ворами связался,
Продал, что накрал.

Вторая ворона

Я в Париже была
Да три злота с Радзивиллом
Да с Потоцким{162} пропила.

Третья ворона

Через мост идет черт,
А коза по воде:
Быть беде! Быть беде!
Вот так кричали и летели
Вороны с трех сторон и сели
Средь леса на холме крутом,
На дереве сторожевом.
Как на мороз понадувались
И друг за другом наблюдали,
Как три сестры, что встарь цвели,
Но в девках век провековали,
Доколе мхом не поросли.

Первая ворона

Вот так тебе, а так тебе!
Я в Сибирь летала,
Далеконько и немного
Желчи я украла
Там у декабриста. Гляньте —
Есть чем разговляться!
А в твоей земле царевой
Есть ли чем питаться?
Иль черт знает, как убого?

Третья ворона

Э… сестрица, много!
Три указа накаркала
На одну дорогу{163}

Первая ворона

На какую? На чугунку?
Ну уж натворила…

Третья ворона

Да шесть тысяч в одной версте
Душ передушила…

Первая ворона

Да ты не лги, ведь только пять,
Да и то с фон Корфом!{164}
Еще чванится чужою —
Не своей работой!..
Капустница несчастная!
Ваша ж милость, пани,
Угощается в Париже
У панов поганых?
Пролили вы реки крови{165}
Да в Сибирь загнали
Свою шляхту, и уж как же
Тем гордиться стали!
Вишь, какая пани-пава…

Вторая и третья вороны

Ну, а ты что скажешь?

Первая ворона

Мне ль вам отвечать!
На свете Вас не было даже,
Как я здесь шинок держала
Да кровь проливала!
Посмотрите! Карамзина,
Видишь, прочитали{166}
И думают: какие мы!
Нет, уж помолчите!
Мне, бесперые калеки,
В ровню не спешите!..

Вторая ворона

Ишь какая! Вовсе не та
Рано встать поспела,
Что до света упилася…
Та, что протрезвела!

Первая ворона

Без меня ты б упилася
С твоими ксендзами?
Где тебе уж! Я свалила
Польшу с королями;
При тебе же, щебетуха,
Польша бы стояла.
А с вольными казаками
Что я вытворяла?
Кому их не выдавала
И не продавала?
Нет, проклятые живучи!
Думала, с Богданом
Я уже их схоронила, —
Встали ведь с поганым,
С этим шведским проходимцем{167}
Что тогда творилось!
Злюсь, как вспомню, что Батурин
Сожгла, разорила,
Сулу в Ромнах запрудила
Только старшинами{168}
Казацкими… а такими,
Просто казаками,
Финляндию засеяла{169},
Сыпала буграми
На Орели… Выгоняла
Толпы за толпами
Я на Ладогу, царю там
Болота мостила.
И гетмана Полуботка
В тюрьме задушила.{170}
Вот тогда-то был мне праздник!
Пекло испугалось,
А в Иржавце матерь божья
Ночью зарыдала.{171}

Третья ворона

И я таки пожила.
С татарами помутила,
С Мучителем покутила,
С Петрухою попила{172}
Да немцам запродала.

Первая ворона

Да, ты славно начудила:
Так народ свой закрепила —
Немцы так им занялись,
Что хоть помирать ложись,
У меня же, враг их знает,
Все кого-то поджидают.
Я и в рабство их сдала,
И дворян я расплодила,
И в мундиры нарядила,
Словно вшей, их развела;
Все вельможные щенята!
Уж и Сечь, хоть бесновата,
Корчмарями обросла.
Русские царевы слуги
Тоже греть умеют руки!
Хоть люта я, а все-таки
Сделать не сумею,
Что те слуги на Украйне
С казаками деют!
Напечатать им не трудно:
«Милостию божьей
И вы — наши, и все — наше,
Гоже ли, не гоже!»
В хатах стало уже пусто,
Вот они и рыщут
В степи, роют все курганы,
Древностей там ищут.
Все любёхонько забрали,
Да лихой их знает,
Для чего с подвалом этим
Гадким поспешают:
Чуть бы, чуть бы подождали,
Церковь бы упала…
И тогда бы две руины
В «Пчеле» описали{173}.

Вторая и третья вороны

Для чего ж ты нас позвала?
Что глядеть в подвале?

Первая ворона

Что ж подвал! Два дива будет,
Их вы и не ждали.
В эту ночь на Украине
Близнецы родятся.
Будет первый, словно Гонта,
С панством расправляться!
Другой будет… этот уж наш!
С этим панством знаться.
Наш кусается и в чреве…
Сестры, я читала,
Что, как вырастет тот Гонта,
Все наше пропало!
Все разрушит, уничтожит,
Брата не покинет!
Даст он правду и свободу
По всей Украине!
Так смотрите же, сестрицы,
Что тут замышляют!
Палачам и всем, кто с ними,
Цепь приготовляют.

Вторая ворона

Я золотом расплавленным
Залью ему очи!..

Первая ворона

А золота он — проклятый
Ирод — не захочет.

Третья ворона

Я царевыми чинами
Скручу ему руки!..

Вторая ворона

Со всего сберу я света
Все зло и все муки!..

Первая ворона

Нет, сестрицы. Не так надо.
Пока слепы люди,
Похоронить его надо,
А то плохо будет!
Гляньте-ка вы: над Киевом
Вон метла взвилася,
Над Днепром и над Тясмином
Земля затряслася.
Слышите ли? Застонала
Гора над Чигрином.
Чу!.. Смеется и рыдает
Наша Украина!
Близнецы уж народились.
Станет мать смеяться,
Обезумев, что обоим
Иванами зваться.
Полетим-ка!..
Полетели,
На лету запели:

Первая ворона

Поплывет наш Иван
По Днепру на Лиман
С кумою.

Вторая ворона

Побежит наш ярчук{174}
В теплый край есть гадюк
За мною.

Третья ворона

Как хвачу да помчу,
В самый ад полечу
Стрелою.
_____
ТРИ ЛИРИКА
Шли слепой, хромой, горбатый —
Нищие к мирянам,
Путь держали в Субботово,
Чтоб петь про Богдана.

Первый нищий

Вот-то, сказано, вороны —
Нашли себе место.
Москали для них как будто
Сделали насесты.

Второй нищий

А для кого ж?
Человека,
Верно, не посадят
Числить звезды…

Первый нищий

Ты уж скажешь!
Может, и посадят
Пана, москаля иль немца;
Пан, москаль и немец
И там найдут хлебец.

Третий нищий

Что болтаете пустое?
Что там за вороны?
Да москали да насесты?
Бог нам оборона.
Иль еще нестись заставят, —
Солдат им рожай-ка!
Полонить весь мир царь хочет,
Есть такая байка.

Второй нищий

Что ж, быть может!
Так на черта ж
На горах их ставить?
Да высокие такие,
Что до туч достанешь,
Если взлезешь…

Третий нищий

А для того:
Вот потоп настанет,
Все паны туда полезут,
Да и смотреть станут,
Как мужики тонуть пойдут.

Первый нищий

Умные вы люди,
А ничего не знаете!
Там понаставляли
Для того насесты эти,
Чтоб воды не крали
Люди в речке да чтоб тайно
Песку не пахали,
Что лежит вот, за Тясмином.

Второй нищий

Потерял ты разум!
Раз не знаешь, помолчал бы.
Что как под тем вязом
Мы, приятели, присядем
Отдохнуть немного!
В торбу две краюхи хлеба
Взял я на дорогу, —
Вот и поедим мы кстати,
До солнышка, рано… —
И уселись. — А кто ж, братцы,
Споет про Богдана?

Третий нищий

Я петь буду. И про Яссы,
И Желтые Воды,
И местечко Берестечко{175}.

Второй нищий

Славные доходы
Нам дадут они сегодня!
Там ведь у подвала,
Как на торг, сошлися люди,
И панства немало.
Вот где нам нажива будет!
Что же, запоем-ка
Пробы ради…

Первый нищий

Ну их, песни!
Лучше отдохнем-ка,
День велик: мы напоемся,
А ты — петь, туда же…

Третий нищий

Это верно. Помолимся,
Да и спать заляжем.
_____
Певцы под деревом заснули,
Спит солнце, пташечки молчат,
А у подвала уж проснулись
И раскопать его спешат.
Копают день, копают два,
На третий едва лишь
Докопалися до стенки,
Ночку переспали,
Караул везде поставив,
А исправник просит,
Никого чтоб не пускали,
В Чигирин доносит
По начальству. И начальство,
Прибыв, посмотрело
И сказало: «Ломай стены!
Так вернее дело!»
Послушали. Разломали —
И перепугались!
Всё скелеты там лежали,
Словно ухмылялись,
Что опять им видно солнце.
Вот богатство это:
Черепок, корыто, тут же
В кандалах скелеты!
Если б в форменных, тогда бы
Хотя пригодились…
Засмеялись… А исправник
Чуть-чуть не взбесился,
Нечем ему, вишь, разжиться;
А уж как трудился!
Он и день и ночь старался, —
В дураках остался.
Уж ему бы только в руки
Тот Богдан попался, —
В рекруты его забрил бы,
Не мани обманом
Правительство!! Рвет и мечет.
Словно одурманен.
Яременка[14] в рыло тычет,
Бранью осыпает
Весь народ, да и на нищих
Моих налетает.
«Вы что делаете, плуты!»
«Мы, смотрите, пане,
Распеваем о Богдане…»
«Я вам дам Богдана!
Мошенники, дармоеды!
И песню сложили
Про такого ж мошенника…»
«Да нас так учили…»
«Я научу! Эй, всыпать им!»
Взяли, разложили
Да попарили в царевой,
Непрохладной бане.
Вот какой дала барыш им
Песня о Богдане!!
Так подвал Богданов малый
Тогда раскопали,
А большого подземелья
И не доискались.

[Миргород, 1845]

«Стоит в селе Субботове…» Перевод Ф. Сологуба

{176}

* * *
Стоит в селе Субботове
На горе высокой
Надмогилъник Украины,
Широкий, глубокий.
Это церковь Богданова;
Там-то он молился,
Чтоб москаль добром и лихом
С казаком делился.
Мир душе твой, Богдане!
Не так оно сталось:
Царских слуг объяла зависть,
Всё поразоряли, —
Вкруг курганов наших рыщут,
Роют, деньги ищут,
Погреба твои разрыли,
Да тебя ж ругают,
Что они трудились даром!
Так-то вот, Богдане!
И тоскует Украина
Сиротой бессильной!
Вот тебе и благодарность:
Церковь-надмогильник
Даже некому поправить!
Вот ту Украину,
Что в былые дни с тобою
Шляхту задавила, —
Байстрюки Екатерины{177}
Саранчой покрыли.
Так-то ста лося, Зиновий,
С Алексеем дружный!{178}
Всё приятелям ты отдал,
Им-то что же нужды!
Говорят, слышь, что все наше
Искони здесь было,
Только мы сдавали, чтобы
Татарва кормилась
Да поляки!.. Так, быть может!
Пускай и так будет!
Так смеются ж над Украиной
И чужие люди!
Нет, чужие, вы не смейтесь!
Церковь-надмогильник
Рухнет, и тогда над нею,
И доброй и сильной,
Вновь восстанет Украина,
Свет правды засветит,
И помолятся на воле
Невольничьи дети!..

21 октября 1845

Марьинское

Наймичка Перевод Т. Волгиной

{179}

ПРОЛОГ
Воскресенье утром рано
Поле крылося туманом,
И склонилася в тумане,
Словно тополь, на кургане
Молодица молодая.
Что-то к сердцу прижимает,
Горько плачет, причитает:
«Ой, туман мой, ненастье!
Мое горе-злосчастье!
Отчего меня не скроешь
От беды-напасти?
Что меня ты не задавишь
И в землю не вдавишь?
Отчего мне тяжкой доли,
Веку не убавишь?
Нет, не дави, туман белый!
Укрой только в поле,
Чтоб не знал никто, не видел
Горькой моей доли!..
Я не одна: есть у меня
Отец и мать в хате…
Есть у меня… туман белый,
Туман милый, братец!..
Есть сыночек некрещеный,
Сынок мой родимый!
Не я тебя крестить буду
На горе, любимый.
А чужие крестить будут,
Я и не узнаю,
Как звать сына… Дитя мое!
Богатой была я…
Не брани! Молиться стану,
Слезами своими
Счастья вымолю у неба
Для тебя, родимый!»
Пошла полем, рыдаючи,
В тумане таилась,
И сквозь слезы тихонечко
Запела уныло,
Как вдова в Дунае синем
Детей схоронила:
«У кургана-могилы
Вдова в поле ходила,
Там ходила, гуляла,
Яду-зелья искала.
Яду-зелья не нашла,
Двух сыночков родила,
Китаечкой повила
И на Дунай отнесла:
«Тихий-тихий Дунай!
Моих деток забавляй.
Ты, песочек, их прими,
Моих деток накорми!
Накорми, успокой
И собою укрой!»
I
Жили себе дед да баба.
В роще кудрявой на хуторе старом
Вдвоем весь век свой долгий провел и
В тишине, в покое,
Как деточек двое.
Вдвоем ягнят пасли детьми когда-то,
А там обвенчались,
Скотины дождались,
И хуторок приобрели,
И сад и пчельник завели,
И мельницу купили —
В достатке жили.
Лишь деток не дал бог,
А смерть с косою у порога.
Кто же старость их пригреет,
Для них сыном станет,
Похоронит, пожалеет,
Кто душу помянет?
Кто на счастье добро примет,
Трудом нажитое,
Будет помнить благодарно,
Как дитя родное?…
Трудно вырастить ребяток
В непокрытой хате.
А еще труднее в белых
Стариться палатах,
Стариться и дом богатый,
Угол непочатый,
Умирая, чужим детям
Отдать на растрату!
II
Раз в воскресенье, в день погожий,
У хаты в праздничной одеже
Сидели старики вдвоем.
Ни тучки на небе; кругом,
Как бы в раю, так славно было,
На небесах ни тучки!
А в сердце горе затаилось,
Как зверь в лесу дремучем.
В таком раю отчего бы
Старикам грустилось?
Горе ль давнее какое
В хате пробудилось?
Иль заглохшее недавно
Вновь зашевелилось?
Или новое рай светлый
Огнем охватило?
О чем же, сидя у порога,
Они задумались? Как знать,
Уж собрались, быть может, к богу,
Но кто в далекую дорогу
Коней им станет запрягать?
«А кто нас, Настя, в гроб положит,
Когда помрем?»
«Великий боже!
Я о том же размышляла,
Да так горько стало:
В одиночестве старели…
Для кого держали
Добро наше?…»
«Погоди-ка!
Словно плачет, слышишь,
За воротами ребенок!
Побежим-ка!.. Видишь,
Так и знал я, что-то будет!»
И оба вскочили,
Да к воротам… Прибегают —
И оба застыли.
Перед самым перелазом
Младенец повитый —
Но не туго; и новенькой
Свиткою прикрытый.
Видно, мать запеленала.
Хоть лето — укрыла
Последнею одежею!..
Глядели, молились
Дед да баба. А младенец
Словно умоляет:
Ручки выпростал, бедняжка,
И к ним простирает,
Крохотные… и притихнул,
Как будто не плачет,
А чуть хнычет.
«Ну что, Настя? Видишь!
Теперь, значит,
Мы с тобой не одиноки!
Вот судьба, вот счастье!
Ишь какое, чтоб не сглазить!
Бери ж дитя, Настя,
Неси в хату, а я съезжу
Сам за кумовьями
В Городище{180}…»
Чудно, право,
Бывает меж нами!
Один сына проклинает
И прочь выгоняет.
Другой свечечку, сердешный
Потом добывает
И, рыдая, ее ставит
Перед образами —
Нету детей!..
Чудно, право,
Бывает меж нами!
III
Вот три пары на радостях
Кумовьев набрали,
И мальчика окрестили,
И Марком назвали.
Растет Марко: старики же
Души в нем не чают,
Где усадить, где уложить,
Хлопочут — не знают.
Год проходит. Растет Марко,
Дойная корова
Живет в холе, в роскошестве.
Но вот, черноброва,
Молода и белолица,
Пришла молодица
На тот хутор благодатный
Работать проситься.
«Что ж? — дед молвит. —
Возьмем, Настя!»
«Возьмем, Трофим, — нужно ж,
Ведь стары мы и хвораем,
И дитя к тому же.
Хоть подрос Марко немножко,
Но все ж таки надо
Заботиться о ребенке».
«Твоя правда, надо;
Век, мне данный, слава богу,
И я прожил, знаю, —
Уходился. Ну, так как же,
Что возьмешь, родная,
За труды?»
«Да что дадите».
«Э, нет, дочка, что ты!
Это ж плата за работу,
За твою работу.
Говорят: кто не считает,
Тот не наживает.
Вот уж разве так, голубка,
Ни ты нас не знаешь,
Ни мы тебя. А поживешь,
Оглядишься в хате,
Да тогда и сговоримся
С тобою о плате.
Так ли, дочка?»
«Ну что ж, ладно!»
«Так входи же в хату».
Сговорились. Молодица
День встречает песней;
Словно с паном обвенчалась,
Купила поместье.
От рассвета до заката
И в поле, и в хате,
И за скотом ходит Ганна;
А вокруг дитяти
Так и вьется; в воскресенье
И в будни ребенку,
Словно мать, головку моет,
Ему рубашонку
Каждый божий день меняет,
Вместе с ним катает
Повозочки, а уж в праздник
И с рук не спускает.
Старики мои дивятся,
Богу бьют поклоны…
Наймичка же сна не знает,
По ночам со стоном
Свою долю проклинает,
Плачет горько, тяжко;
Да никто того не знает,
Не слышит бедняжки,
Кроме Марка маленького.
Да и он не знает,
Отчего слезами Ганна
Его умывает;
Отчего его целует
И молится жарко,
Сама не съест и не допьет,
А накормит Марка.
Не знает он. Когда в люльке
Порой среди ночи
Пробудится, шевельнется,
Она сразу вскочит,
Крестит его, баюкает, —
За стеною слышит,
Спит спокойно ли ребенок,
Как во сне он дышит.
Утром Марко к своей Ганне
Ручки простирает —
И наймичку с улыбкою
Мамой величает…
Не знает он. Растет себе,
Растет, подрастает.
IV
Немало лет уже минуло,
Воды немало утекло.
На хутор горе завернуло
И слез немало принесло.
Бабусю Настю схоронили
И еле-еле отходили
Трофима-деда. Пронеслось
Несчастье злое и уснуло —
На хутор снова благодать
Из-за лесов седых вернулась
К Трофиму в хату отдыхать.
Уже Марко чумакует
И осенью не ночует
Ни у хаты и не в хате, —
Кого-нибудь нужно сватать!
Задумался Трофим старый,
Спросить Ганну надо б!
Да к работнице. А Ганна
К королевне б рада
Сватов слать:
«Марка спросить бы,
Ему лучше знать-то».
«Ладно, дочка, Марка спросим,
Да и станем сватать».
Расспросили, столковались,
Сватов снарядили.
С рушниками к Марку в хату
Люди воротились,
С хлебом святым, обмененным{181}.
В жупане богатом
Кралечку нашли такую —
Хоть гетману сватай,
Так не стыдно. Вот какое
Выискали диво.
«Спасибо вам! — старик молвит. —
А теперь счастливо
Довести нам нужно дело
До конца бы, люди, —
Обвенчать их. Да еще вот:
Кто ж матерью будет
Посаженой? Нет ведь Насти!..»
И заплакал тяжко.
Только наймичка у двери
За косяк, бедняжка,
Ухватилась и застыла.
Смолкли в хате люди,
Горько наймичка шептала:
«Кто ж матерью будет?…»
V
Время шло. Уж молодицы
Каравай месили
На хуторе. Отец старый,
Не жалея силы,
С молодицами танцует,
И двор подметает,
Да прохожих да проезжих
К себе зазывает,
Варенухой угощает
И на свадьбу просит.
Знай бегает — а самого
Еле ноги носят.
Во дворе и в хате хохот
И шум небывалый,
И бочонки выкатили
С громом из подвала.
Прибирают, пекут, варят…
Да только чужие.
Где же Ганна? На святое
Богомолье в Киев
Пошла она. Молил старый.
Просил Марко слезно
Матерью быть посаженой.
«Нет, Марко! Как можно!
Я же наймичка, — неловко
Сидеть-величаться
Мне на свадьбе… Станут люди
Над тобой смеяться.
Пусть господь вам помогает!
Пойду помолюсь я
Святым в Киеве, а там уж
Домой ворочуся
В вашу хату, коль примете.
Пока будут силы,
Потружусь я…»
С чистым сердцем
Крестом осенила Марка
Ганна… Заплакала
И вышла в ворота.
Зашумела свадьба в доме,
И пошла работа
Музыкантам и подковкам,
Столы поливают Варенухою. А Ганна
Бредет, ковыляет.
Пришла в Киев, у мещанки
Стала, поселилась,
Нанялась носить ей воду —
Денег не хватило,
Чтобы отслужить молебен.
Носила, носила,
Заработала немного
И в лавре купила
Марку шапочку святую
С Ивана святого,
Чтоб голова не болела
У Марка родного.
И колечко от Варвары
Невестке достала
И, всем святым поклонившись,
Домой возвращалась.
Возвратилась. Катерина
И Марко встречают
За калиткой, ведут в хату
И за стол сажают;
Напоили, накормили,
Про путь расспросили,
Ей в горнице Катерина
Постель постелила.
«За что они меня любят?
За что почитают?
О боже мой милосердный,
Может, они знают…
Может, они догадались…
Нет, не догадались —
Они добрые…»
И Ганна
Тяжко зарыдала.
VI
Трижды речка замерзала
И трижды вскрывалась;
Трижды в Киев работницу
Катря провожала,
Как мать свою. И в четвертый
Ее проводила
До кургана в поле чистом
И бога молила,
Чтоб скорее возвращалась,
А то пусто в хате,
Словно мать ушла куда-то,
Покинула хату.
В воскресный день после пречистой —
После успенья, дед Трофим,
Надевши брыль, в сорочке чистой
Сидел у хаты. Перед ним
Играл с собакой внучек малый,
А внучка, в кофту нарядясь
В Катрусину, как бы пришла
Проведать дедушку. Смеясь,
Старик с шалуньей говорил,
Как с настоящей молодицей:
«А что же ты без паляницы?
Иль по дороге кто стащил?
Или забыла взять из хаты?
А может, вовсе не пекла?
Э, стыдно как! Ну, хороша ты!..»
Вдруг — глядь! — работница вошла
Во двор. Со стариком внучата
Бегут встретить свою Ганну.
«А Марко?» — в тревоге
Деда спрашивает Ганна.
«Все еще в дороге».
«А я нынче утомилась,
Дошла к вам насилу.
Не хотелось на чужбине
Ложиться в могилу!
Только б Марка мне дождаться…
Так тяжко вдруг стало!»
И внукам из узелочка
Гостинцы достала —
Дукатики, и крестики,
Да бусы цветные
Яриночке, да из фольги
Образки святые;
Карпу глиняную птичку
И лошадок пару,
И четвертый уже перстень
От святой Варвары Катерине.
Деду свечки
Из воска святого,
Лишь себе с Марком подарка
Ганна никакого
Не принесла, не купила,
Денег не хватило,
А работать не могла уж.
«А тут где-то было
Полбубличка!»
По кусочку
Детям раздавала.
VII
Вошла в хату. Катерина
Ей ноги помыла
И полдничать усадила.
Не до того было
Старой Ганне.
«Воскресенье
Когда?» — вдруг спросила.
«Через день». — «Молебен нужно
Справить — помолиться
Николаю-чудотворцу,
Вынуть бы частицу, —
Что-то долго Марка нету…
Сохрани нас боже, —
Он в пути не заболел ли,
Вернуться не может?»
Заплакала работница,
Еле-еле встала
Из-за стола.
«Катерина!
Не та уж я стала:
Состарилась, силы нету
На ноги подняться.
Тяжко, Катря, в чужой хате
Смерти дожидаться».
Захворала, несчастная.
Уж и причащали
И соборовали Ганну,
Да легче не стало.
Возле хаты Трофим старый
Как убитый бродит.
Катерина ж от болящей
На шаг не отходит;
День и ночь она над Ганной
Очей не смыкает,
А сычи на крыше ночью
Худое вещают.
Ни минуты болящая
Покоя не знает,
Все расспрашивает Катрю:
«Катруся родная!
Что, Марко не воротился?
Ох, если б я знала,
Что дождусь его, увижу,
Может, легче б стало».
VIII
Идет Марко с чумаками.
Идет, распевает,
Не спешит, волов пастися
В степи отпрягает.
Везет Марко Катерине
Сукна дорогого.
Шелком шитый пояс красный
Для отца седого.
Красный с белою каймою
Платочек для Ганны,
А еще ей на очипок Парчи златотканой.
А для деточек сапожки,
Фиг и винограду,
А всем вместе им — красного
Вина из Царьграда
Ведра три везет в бочонке,
Доброй икры с Дона, —
Всего везет, да не знает,
Что творится дома.
Идет Марко, не горюет.
Пришел — слава богу!
И ворота отворяет,
И молится богу.
«Слышишь ли ты, Катерина?
Марко воротился!
Беги встречать. Скажи ему,
Чтоб поторопился!..
Слава тебе, Христе-боже!
Дождалась насилу!» —
И Отче наш тихо-тихо,
Как сквозь сон, твердила.
Старик волов распрягает
И ярма снимает
Узорные. А Катруся
Марка обнимает
«Где же Ганна? Не спросил я
Про нее ни слова…
Да жива ли?»
«Жива, Марко, Только нездорова,
Худо ей. Пойдем скорее,
Пока распрягает
Отец. Давно тебя, Марко,
Ганна ожидает».
Пошел Марко с Катериной
И стал у порога
Испуганный… Ганна шепчет:
«Слава… слава богу!
Иди, Марко… Слышишь, Катря,
Ты выйди, родная:
Расспросить его должна я,
Поведать, что знаю».
Тихо вышла Катерина,
А Марко к постели
Подошел и наклонился.
Ганна молвит еле:
«Марко, в лицо погляди мне,
Видишь, какой стала.
Я не Ганна, не наймичка,
Я…»
И замолчала.
Марко плакал и дивился,
Вновь глаза открылись,
Грустно, грустно поглядела —
Слезы покатились.
«Прости меня. В чужой хате
Свой век прожила я…
Прости меня… я, сыночек,
Твоя мать родная».
И умолкла…
Марко обмер,
Земля содрогнулась.
Очнулся он… к ней — к родимой,
А мать уж заснула!

13 ноября 1845 в Переяславе

[1860]

Кавказ Перевод П. Антокольского

Искреннему моему Якову де Бальмену{182}

Кто даст главе моей воду и

очесем моим источник слез,

и плачуся и день и нощь о побиенных.

Иеремии, глава 9, стих 1
За горами горы, тучами повиты,
Засеяны горем, кровию политы.
Спокон веку Прометея
Там орел карает,
Что ни день долбит он ребра,
Сердце разбивает.
Разбивает, да не выпьет
Крови животворной —
Вновь и вновь смеется сердце
И живет упорно.
И душа не гибнет наша,
Не слабеет воля,
Ненасытный не распашет
На дне моря поля.
Не скует души бессмертной,
Не осилит слова,
Не охает славы бога,
Вечного, живого.
Не нам с тобой затеять распрю!
Не нам дела твои судить!
Нам только плакать, плакать, плакать
И хлеб насущный замесить
Кровавым потом и слезами.
Кат издевается над нами,
А правде — спать и пьяной быть.
Так когда ж она проснется?
И когда ты ляжешь
Опочить, усталый боже,
Жить нам дашь когда же?
Верим мы творящей силе
Господа-владьши.
Встанет правда, встанет воля,
И тебя, великий,
Будут славить все народы
Вовеки и веки,
А пока — струятся реки…
Кровавые реки!
За горами горы, тучами повиты,
Засеяны горем, кровию политы.
Вот там-то милостивцы мы
Отняли у голодной голи
Все, что осталось, — вплоть до воли, —
И травим… И легло костьми
Людей муштрованных немало.
А слез, а крови? Напоить
Всех императоров бы стало.
Князей великих утопить
В слезах вдовиц. А слез девичьих,
Ночных и тайных слез привычных,
А материнских горьких слез!
А слез отцовских, слез кровавых!
Не реки — море разлилось,
Пылающее море!
Слава Борзым, и гончим, и псарям,
И нашим батюшкам-царям
Слава!
Слава синим горным кручам,
Подо льдами скрытым.
Слава витязям великим,
Богом не забытым.
Вы боритесь — поборете,
Бог вам помогает!
С вами правда, с вами слава
И воля святая!
Чурек и сакля — все твое,
Не выпрошенное мольбами,
За хлеб, за жалкое жилье
Не окуют тебя цепями.
У нас же… Грамотеи мы,
Читаем господа глаголы!..
И от казармы и тюрьмы
Вплоть до высокого престола
Мы ходим в золоте — и голы.
К нам в обученье! Мы сочтем,
Научим вас, хлеб-соль почем,
Мы христиане; храмы, школы,
Вся благодать, сам бог у нас!
Глаза нам только сакля колет;
Зачем она стоит у вас,
Не нами данная; и то,
Что солнце светит нам бесплатно,
Не нами сделано! зато
Чурек не кинем вам обратно,
Как псам! И хватит. Мы не турки —
Мы христиане. В Петербурге
Мы малым сыты!.. А зато
Когда б вы с нами подружились,
То многому бы научились!
У нас же и простор на то, —
Одна сибирская равнина…
А тюрем сколько! А солдат!
От молдаванина до финна
На всех языках все молчат;
Все благоденствуют!
У нас Святую Библию читает
Святой чернец и поучает,
Что царь свиней когда-то пас{183},
С женой приятеля спознался,
Убил его. А как скончался,
Так в рай попал! Вот как у нас
Пускают в рай! Вы не учены,
Святым крестом не просвещены.
Но мы научим вас!.. Кради,
Рви, забирай —
И прямо в рай,
Да и родню всю приводи!
Чего мы только не умеем?
Считаем звезды, гречку сеем,
Браним французов. Продаем
Или за карточным столом
Проигрываем крепостных —
Людей крещеных… но простых.
Мы не плантаторы! Не станем
Мы краденое покупать,
Мы поступаем по закону!
По апостольским заветам,
Любите вы брата,
Суесловы, лицемеры,
Господом прокляты!
Возлюбили вы не душу —
Шкуре братней рады.
И дерете по закону:
Дочке на наряды,
На житье сынкам побочным,
Жене на браслетки,
А себе на что, не знают
Ни жена, ни детки!
За кого же был ты распят,
Сын единый божий,
В искупленье нам? За слово
Истины?… Иль, может,
Чтоб глумленье не кончалось?
Так оно и сталось!
Часовни, храмы, да иконы,
И жар свечей, и мирры дым,
И перед образом твоим
Неутомимые поклоны.
За кражу, за войну, за кровь
Ту братскую, что льют ручьями, —
Вот он, даренный палачами,
С пожара краденный покров!..
Просветились! И решаем
Свет открыть и этим
Показать им солнце правды —
Сим незрячим детям!
Все покажем! Только дайтесь
В руки нам, и тут же —
Как прочнее строить тюрьмы,
Плесть нагайки туже,
Кандалы ковать, носить их
В сибирскую стужу, —
Все поймете, лишь отдайте
Родимые взгорья.
Остальное мы забрали —
И поле и море!
И тебя загнали, друг и брат единый,
Яков мой хороший! Не за Украину —
За ее тирана довелось пролить
Столько честной крови. Довелось испить
Из царевой чаши царевой отравы!
Друг мой незабвенный, истинный и правый!
Ты на Украине душою витай,
Вместе с казаками мчись над берегами,
Старые курганы в степи озирай.
Закрепи слезами дружбу с казаками,
Меня из неволи в степи поджидай.
А покуда — мои думы,
Лютые невзгоды,
Буду сеять я. Пусть крепнут
В споре с непогодой.
Украинский тихий ветер
Принесет с росою
К дорогому другу думы
Братскою слезою.
И когда на них ты взглянешь
И читать их станешь,
Вновь курганы, степи, горы
И меня помянешь.

18 ноября 1845

в Переяславе

И мертвым, и живым, и нерожденным землякам моим, на Украине и не на Украине сущим, мое дружеское послание Перевод В. Державина

Аще кто речет, яко люблю бога,

а брата своего ненавидит, ложь есть.

Соборное послание Иоанна, гл. 4, ст. 20
И темнеет, и светает,
И ночь наступает.
Люд, измученный работой,
И все засыпает.
Лишь я плачу, как проклятый,
Дни и ночи сидя
На распутьях многолюдных.
И никто не видит
Слез моих! Ослепли, видно,
Не слышат — не знают;
Святой правдою торгуют,
Цепь на цепь меняют,
Насмехаются над богом, —
В ярмо запрягают
Человека. Пашут горе,
Бедой засевают,
Что ж вырастет? Погодите,
Увидите всходы!
Опомнитесь! Спохватитесь,
Нелюди, юроды!
Поглядите на рай тихий,
На мать-Украину,
Полюбите чистым сердцем
И ее руины!
Сбросьте цепи, станьте снова
Братьями, а где-то
На чужбине не ищите
Того, чего нету
И на небе, а не только
Что на чужом поле.
В своем доме — своя правда.
И сила, и воля.
Другой нигде нет Украины,
Нигде другого нет Днепра.
А вы? Вы рветесь на чужбину
Искать великого добра,
Добра святого. Воли! Воли!
И братства братского! Нашли.
Несли, несли с чужого поля
И на Украину принесли
Великих слов запас немалый —
И все тут. Вы кричите всем,
Что бог вас создал не затем,
Чтоб вы неправде поклонялись!
Чем были вы, тем и остались,
Вы гнетесь. С тех, кто слеп и нем,
Дерете с братьев гречкосеев
Три шкуры вживе… и опять
Спешите к немцам поскорее
За правдою!.. Вот если б взять
И скарб свой вы могли с собою,
Добытый кражей с давних пор,
Тогда б остался сиротою
Днепр со святой семьею гор!
О, если б вы больше к нам не возвращались,
А сдохли, забившись в чужие углы!
Не плакали б дети, мать бы не рыдала,
Не слышали б вашей на бога хулы.
Дыханьем воздух вы б не отравляли
В степях, что свободны, чисты и светлы,
И люди б не знали, что вы за орлы.
Они бы с презреньем на вас не кивали.
Опомнитесь! Будьте люди,
Иль горе вам будет.
Скоро разорвут оковы
Скованные люди.
Суд настанет, грозной речью
Грянут Днепр и горы!
Детей ваших кровь польется
В далекое море
Сотней рек. Вам ниоткуда
Помощи не будет:
Брат от брата отречется,
Сын про мать забудет;
И дым тучею закроет
Солнце перед вами,
И прокляты вы будете
Своими сынами!
Умойтеся! Образ божий
Грязью не поганьте,
Дурь в голову детям вашим
Вбивать перестаньте,
Что они — паны по крови:
Мужицкое око
Им заглянет прямо в душу
Глубоко! Глубоко!
Чья на вас надета шкура,
Дознаются люди, —
И немудрые премудрых
Навеки осудят!
Когда б учились вы, как надо,
И мудрость бы была своя.
А то залезть на небо рады:
«И мы — не мы, и я — не я,
И все-то видел, все-то знаю,
И нет ни ада, и ни рая,
И бога нет, есть только я.
Да куцый немец с постной рожей,
И больше никого…» — «Добро же!
А кто ж ты сам?»
«Пускай немец
Скажет; мы не знаем».
Так-то учитесь вы, в чуждых
Странах разъезжая!
Немец скажет: «Вы монголы!»
«Монголы, монголы!»
Золотого Тамерлана
Внуки, только голы!
Немец скажет: «Вы славяне!»
«Славяне? Какие?»
Славных прадедов великих
Потомки дрянные!
Изучаете Коллара{184}
Изо всей-то силы,
И Шафарика, и Ганку
И в славянофилы
Так и претесь. Все языки
Славян изучили,
О своем же, о природном,
Языке забыли.
Будет время — и свой вспомним,
Коль немец укажет
Да историю сначала
Нашу нам расскажет.
Тут-то мы распетушимся!..
И распетушились
По немецкому указу:
Так заговорили,
Что не понял даже немец,
Учитель великий,
Где уж тут понять народу!
А шуму, а крику!
«И гармония и сила,
Музыка — и полно.
А история! Поэма
Народности вольной!
Что там Рим? Какие Бруты{185}?
Жалкое явленье…
Те Коклесы{186}, Бруты — мусор
С нашими в сравненье!
У нас воля вырастала,
Днепром умывалась,
Под голову горы стлала,
Степью укрывалась!»
Кровью она умывалась,
Спать ложилась, плача,
На обкраденные трупы,
На тела казачьи!
Еще раз пересмотрите,
Прочитайте снова
Книгу славы. Да читайте
От слова до слова;
Все проверьте: и все титлы,
И все запятые,
И тогда себя спросите:
Кто же мы такие?
Чьи мы дети? Кем? За что мы
Закованы в путы?…
И увидите, какая
Цена вашим Брутам.
Рабы, холопы, грязь Москвы,
Варшавский мусор ваши паны, —
И гетманы и атаманы!
Так чем вы чванитеся, вы!
Сыны сердешной Украины!
Что ловко ходите в ярме,
Ловчее, чем отцы ходили?!
Не чваньтесь: с вас дерут ремень,
Ну, а из них и жир топили.
Иль гордитесь, что казаки
Веру защитили?
Что в Синопе, в Трапезунде{187}
Галушки варили?
Правда, вам лишь не досталось
Ни капли, ни крошки,
А на Сечи мудрый немец
Вырастил картошку{188}
И вам продает. Берите,
Ешьте на здоровье,
Прославляйте Запорожье!
А чьей жаркой кровью
Та земля была полита,
Что картошку родит, —
Все равно вам, лишь бы овощь
Росла в огороде!
А хвалитесь, что когда-то
Польшу повалили!
Правда ваша: пала Польша
И вас раздавила!
Так вот как кровь пришлось отцам
Лить за Москву и за Варшаву
И дать в наследство сыновьям
И цепи, и былую славу!
Доборолась Украина…
И за что страдает:
Хуже ляха свои дети
Ее распинают.
Вместо пива праведную
Кровь из ребер точат;
Просветить хотят сыночки
У матери очи
Современными огнями.
Чтобы шла за веком,
Шла за немцами слепая
Бедная калека.
Что ж, ведите, указуйте
Путь! А мать родная
Пусть прозреет, сыновей тех
Новых узнавая.
Указуйте! И не бойтесь —
 Наградит вас честно
За науку мать родная:
Слепота исчезнет
В глазах ваших ненасытных;
Увидите славу,
Вживе славу ваших дедов
И отцов лукавых.
Так не лгите ж сами себе!
Учитесь, читайте —
И чужому научайтесь,
II свое познайте,
Кто про мать свою забудет,
Того бог карает,
Того собственные дети
В хату не пускают,
И чужие прогоняют.
Не найдется злому
На всей земле бесконечной
Ни ласки, ни дома.
Тяжело мне, только вспомню
Печальные были
Дедов наших. Что мне сделать,
Чтоб о них забыл я?
Я бы отдал за забвенье
Жизни половину.
Такова-то наша слава,
Слава Украины.
И вы также прочитайте,
Чтоб неспящим снились
Все неправды, чтоб могилы —
Курганы раскрылись
Перед вашими глазами,
Чтоб вы расспросили
Мучеников: где, какого
И за что убили?
Обнимите ж меньших братьев,
Как братья родные, —
Мать пусть ваша улыбнется
За века впервые!
Всех детей своих обнимет
Твердыми руками
И деточек поцелует
Вольными устами,
И забудется позора
Давняя година,
Оживет иная слава,
Слава Украины,
И свет ясный невечерний
Тихо засияет…
Обнимитесь, братья мои,
Прошу, умоляю!

14 декабря 1845

Вьюнища

Холодный Яр Перевод Ал. Дейча

Каждому свои напасти,
Да и мне нет счастья,
Хоть не свои, а пришлые,
Но все же напасти.
К чему, скажем, вспоминать бы,
Что давно минуло,
Будить старое, былое!
Ладно, что заснуло,
Взять хоть этот Яр; ведь ныне
К дикому оврагу
Даже тропки не осталось;
Кажется, и шагу
Там никто вовек не делал,
А вспомнишь — путь старый
От монастыря Матрены
До страшного Яра.
В Яру этом гайдамаки
Лагерем стояли,
Самопалы проверяли,
Копья заостряли.
Шли туда по всем дорогам,
Будто с креста сняты,
Отец с сыном и брат с братом
Для страшной расплаты,
Чтобы сгинул лях жестокий
От того удара.
Где же ты, идущий к Яру
Путь широкий, старый?
Сам зарос ты лесом темным
Или засадили
Палачи другие, чтобы
Люди не ходили
За советом, что им делать
С добрыми панами,
Людоедами — со злыми
Новыми врагами?
Вам не скрыть пути! Над
Яром Зализняк витает
И на Умань взор бросает,
Гонту поджидает.
Вы не прячьте, не топчите
Святого закона,
Не зовите преподобным
Лютого Нерона{190}.
Вы святой войны царевой
Не кичитесь славой.
Ведь вы сами не знаете
Царских дел кровавых.
А кричите, что кладете
И душу и шкуру
За отечество!.. Ей-богу,
Овечья натура;
Дурень шею подставляет,
Сам за что не зная,
Да еще бесчестит Гонту —
Вот ведь мразь какая!
«Гайдамаки — не воины,
Разбойники, воры,
Пятно в нашей истории…»
Врете, людоморы!
За святую правду-волю
Разбойник не встанет,
Не раскует народ темный,
Что вами обманут
И закован; не зарежет
Лукавого сына;
Не отдаст живое сердце
Он за Украину!
Нет! Вы сами разбойники,
Хищные вороны!
По какому праведному,
Святому закону
И народом замученным,
И землей, всем данной,
Торгуете? Берегитесь:
Грянет долгожданный
Грозный суд!.. Детей дурачьте,
Темный люд убогий,
Самим себе, чужим лгите,
Но не лгите богу.
Знайте: в светлый день над вами
Разразится кара,
Снова запылает пламя
Холодного Яра.

Вьюнища

17 декабря 1845

Псалмы Давида Перевод Л. Вышеславского

{191}

1
Не явится муж блаженный
В совет нечестивых
И не встанет на путь злого,
С ним не вспашет нивы.
По закону господнему
Его дух и воля
Мужаются, и станет он —
Как на добром поле
Над водою окрепшее
Древо зеленеет,
Все в плодах.
Вот так и муж тот
В добром своем зреет.
От лукавых, нечестивых
И след исчезает,
Как от пепла, что по свету
Ветер развевает.
И не встанут с праведными
Злые из могилы.
Дела добрых возродятся,
Дела злых погибнут.
12
Ты ли меня, боже милый,
Навек забываешь?
От меня свой взор отводишь,
Меня покидаешь?
Доколь буду мучить душу,
В тоске изнывая?
Доколь будет враг мой лютый,
На меня взирая,
Усмехаться?… Спаси душу
И сердце живое,
Да не скажет хитрый недруг;
«Одолел его я».
И все злые посмеются,
Коль упаду в руки,
В руки вражьи. Спаси меня
От смертельной муки,
Спаси меня, помолюся
И воспою снова
Твои блага чистым сердцем,
Псалмом тихим, новым.
43
Про твою, всесильный боже.
Мы слышали славу,
Нам рассказывают деды
О грозном, кровавом
Давнем веке, как своею
Твердою рукою
Развязал ты наши руки
И покрыл землею
Трупы ворогов. И силу
Твою восхвалили
Твои люди, и в покое,
В достатке зажили,
Славя господа!.. А ныне
Покрыл еси снова
Ты людей своих позором, —
И наш недруг новый
На заклание нас гонит,
Как овец!.. Без платы
И без цены ты нас отдал
Недругам проклятым;
Покинул нас на смех людям,
В насмешку соседям,
Покинул нас, яко в притчу
Неразумным людям.
И кивают, усмехаясь,
На нас головами,
И каждый день перед нами —
Стыд наш перед нами.
Обмануты, замучены,
В путах умираем.
Не молимся чужим богам,
А к тебе взываем:
«Отведи от нас, спаситель,
Вражью руку злую!
Силу первую разбил ты,
Разбей и вторую,
Что еще страшней!.. Встань, боже,
Спать тебе доколе,
От слез наших отрекаться,
Забывать о горе!
Смирилася душа наша,
Жить тяжко в оковах!
Помоги восстать нам, боже,
На деспота снова».
52
Речь свою ведет безумный,
Бога отрицая,
В беззаконье он скудеет,
Благости не зная,
А бог смотрит: есть ли еще
Взыскующий бога?
Нет творящего святое,
Нет сердца святого!
Когда они, покрытые
Грехами, прозреют?
Едят людей вместо хлеба,
Веры не имеют.
Там боятся, пугаются,
Где бед и не будет.
Так самих себя боятся
Лукавые люди.
Кто ж пошлет нам спасение,
Вернет правду-долю?
Бог когда-нибудь поможет,
Разобьет неволю.
Восхвалим же тебя, боже,
Дыханием всяким;
Возрадуется Израиль
И святой Иаков{192}.
53
Боже, спаси, суди меня
Ты по своей воле.
Молюсь, господи, внуши им
Уст моих глаголы.
Топчет душу мою сила
Черная, чужая,
Не зрит бога над собою,
Что творит — не знает.
А господь мне помогает
И обороняет,
Людям злым взамен неправды
Правду возвращает.
Помолюсь тебе я, боже,
Сердцем одиноким
И взгляну на силу злую
Незлым моим оком.
81
Меж царями-судиями
На вече великом
Стал судьей земным владыкам
Небесный владыка
«Доколь вам грабить и лукавить.
Доколе кровь вам проливать
Людей убогих? А богатым
Судом неправым помогать?
Вдове убогой помогите
И прогоните — темноту
От сирых, тихих; сироту
Не осудите, защитите
От злобы жадных!» Не хотят
Прозреть, развеять тьму неволи, —
И всуе господа глаголы,
И всуе плачет вся земля.
Цари, рабы — все равные
Сыны перед богом;
Вы умрете, князь умрет ваш
И ваш раб убогий.
Встань же, боже, суди землю
И судей лукавых.
На всем свете твоя правда,
И воля, и слава.
93
Господь бог лихих карает —
Душа моя знает.
Встань же, боже, твою славу
Гордый оскверняет.
Вознесись же над землею
Высоко, высоко,
Закрой славою своею
Незрячее око.
Доколь злобой сонм лукавых,
Господи, доколе —
Будет хвастать? Твои люди
Во тьме и неволе
Закованы… Добро твое
В крови потопили,
Зарезали прохожего,
Вдову задушили
И сказали: «Не зрит господь,
Ниже сие знает».
Вразумитесь, немудрые:
Кто мир озирает,
Тот и сердце ваше знает,
И род ваш лукавый.
Дивитесь делам его,
Его вечной славе.
Благо тому, кого господь
Карает меж нами,
Не пускает, пока злому
Выроется яма.
Господь своих людей любит,
Любит, не оставит,
Ждет, пока святая правда
Перед ними встанет.
Кто б меня от злых, лукавых
Спас, обороняя?
Если бы не божья помощь,
То душа б живая
Во тьме ада потонула,
Проклятая светом.
Ты мне, боже, помогаешь
Жить на свете этом.
Ты радуешь мою душу
И сердце врачуешь;
И пребудет твоя воля
И труд твой не всуе.
Свяжут праведную душу
И добро осудят.
А мне господь убежищем,
Заступником будет,
И воздаст им за дела их,
На них громом грянет,
Их погубит, и их слава
Их позором станет.
132
Есть ли что лучше, краше в мире,
Чем вместе трудиться,
С братом добрым добро править
И добром делиться?
Словно миро, что пахучей,
Чистою росою
На бороду Аарона{193}
Стекает порою
Иль на ризы драгоценной
Шитые узоры;
Или росы ермонские,
Нам радуя взоры,
Ниспадают на святые
Сионские{194} горы,
Творя добро разным тварям,
И земле, и людям, —
Так и братьев своих добрых
Господь не забудет,
Воцарится в доме тихом,
В семье дружной, светлой,
И пошлет им счастье-долю
На многие лета.
136
На потоках Вавилонских,
Под вербами в поле,
Сидели мы плакали
В далекой неволе,
И на вербы повесили
Органы глухие,
И, смеясь, нам говорили
Едомляне злые:
«Спойте песню вашу, может,
Мы тоже заплачем,
Или же вы нашу спойте,
Невольники наши».
Какую же будем петь мы?
Здесь, на чужом поле,
Не поется веселая
В далекой неволе.
Если я забуду стогны
Иерусалима,
Забвен буду, покинутый,
Рабом на чужбине.
И язык мой онемеет,
Высохнет, лукавый,
Если помянуть забуду
Тебя, наша слава!
И господь наш вас помянет,
Едомские дети,
Как кричали вы: «Громите!
Жгите! В прах развейте!
Сион святой!» Вавилона
Смрадная блудница!
Тот блаженен, кто заплатит
За твою темницу!
Блажен, блажен! Тебя, злую,
В радости застанет
И ударит детей твоих
О холодный камень!
149
Псалом новый господу мы
И новую славу
Воспоем честным собором,
Сердцем нелукавым;
Во псалтыри и тимпаны
Грянем, воспевая,
Как карает бог неправых,
Правым помогая.
Преподобные во славе
И на тихих ложах
Радуются, славословят,
Хвалят имя божье.
И мечи, мечи святые
Им вложены в руки
Для отмщения неверным
И людям в науку.
Закуют царей кровавых
В железные путы.
Им, прославленным, цепями
Крепко руки скрутят,
И осудят губителей
Судом своим правым,
И навеки встанет слава,
Преподобным слава.

19 декабря 1845

Вьюнища

Маленькой Марьяне Перевод В. Звягинцевой

Расти, расти моя пташка,
Мой мак нераскрытый!
Расцветай, цвети, покуда
Сердце не разбито,
Пока люди не добрались
До тихой долины,
Доберутся — насмеются,
Иссушат да кинут.
И ни годы молодые,
Что красой повиты,
Ни карие твои очи,
Что слезой омыты,
Ни девичье твое сердце
Кротостью глубокой
Не разжалобят, не тронут
Несытого ока.
Люди сыщут и погубят
И тебя, родная,
Кинут в омут… и погибнешь,
Бога проклиная.
Не цвети ж, цветок мой вешний,
Вешний, нераскрытый,
Увядай скорей, покуда
Сердце не разбито.

20 декабря 1845

Вьюнища

«Проходят дни, проходят ночи …» Перевод Н. Ушакова

* * *
Проходят дни, проходят ночи,
Проходит лето. Шелестит
Лист пожелтевший; гаснут очи,
Заснули думы, сердце спит.
И все заснуло… И не знаю,
Живу ли я, иль доживаю,
Или по свету так влачусь,
Ведь уж не плачу, не смеюсь…
Доля, где ты? Доля, где ты?
По тебе тоскую!
Если доброй жалко, боже,
Дай хоть злую, злую,
Но не дай спать ходячему.
Спать, не просыпаться
И гнилою колодою
По свету валяться.
Дай мне жить, дай жить всем сердцем.
Чтоб людей любило,
А не дашь… так — злости, чтобы
Мир испепелила!
Страшно быть в оковах, страшно
Умирать в неволе,
Но страшней, куда страшнее
Спать на вольной воле —
Умереть и не оставить
Ни следа на свете,
Чтобы люди — жил ли, не жил —
Не смогли ответить!..
Доля, где ты? Доля, где ты?
По тебе тоскую!
Если доброй жалко, боже,
То дай злую! злую!

21 декабря 1845

Вьюнища

Три года Перевод П. Панченко

И день — идет и не идет,
А года стрелою
Пролетают, забирают
Доброе с собою,
Добрые уносят думы,
Сердце разбивают
О холодный, острый камень,
Аминь распевают,
Аминь всему веселому
Отныне до века,
И бросают на распутье
Слепого калеку.
Незаметные три года
Даром пролетели,
Но немало мне худого
Причинить успели.
Бедное, опустошили
Сердце молодое,
Погасили все доброе,
Разожгли все злое.
Лютым холодом, морозом
Ту думу сковало,
Что в московскую дорогу
Катрю провожала,
Что молилась с казаками
В турецкой неволе
И звезду мою, Оксану,
Счастливую долю,
Горючими умывала…
Пока не подкрались
Злые годы да все это
Сразу не украли.
Горько, тяжело утратить
Родителей милых,
Жаль супругу молодую
Опускать в могилу,
Тяжело растить, лелеять,
Братья мои, братья,
Малых деток неумытых
В не топленной хате —
Горе им, но как же горько
Глупому такому,
Что женой обзаведется,
А она другому
За три гроша продается
Да еще смеется.
Вот где горе! Вот где сердце
Тотчас разорвется!
Вот такое злое лихо
 И со мною было:
Сердце людям доверяло
 И людей любило,
И они его встречали,
Хвалили, ласкали…
А года тихонько крались,
Слезы осушали,
Слезы искреннего сердца;
И прозрели очи
У меня тогда… Как глянул —
Молвить нету мочи!
Вкруг меня не люди — змеи,
Только змеи злые…
И высохли мои слезы,
Слезы молодые.
И теперь я свое сердце
Ядом злым врачую,
Не пою теперь, не плачу,
А совой кричу я.
Так-то, люди. Поступайте,
Как вы там хотите:
То ли громко осуждайте,
То ль тайно хвалите
Мои думы, будь как будет,
Не вернутся снова
Мои годы молодые,
Веселое слово
Не вернется… И я сердцем
К вам не возвращуся.
И не знаю, где я буду
И где я приткнуся,
Кто поговорит со мною,
Кого успокою,
Перед кем родные думы,
Не боясь, открою?
Думы мои! Годы мои,
Три тяжелых года.
Кто ж детей моих пригреет —
Злых и невеселых?
Не ищите, где погреться,
Спите дома, дети…
Я ж собрался встретить новый,
Год четвертый встретить.
Здравствуй, в свитке прошлогодней
Новый год! Четвертый!
Что несешь ты Украине
В котомке потертой?
«Благоденствие, что бедным
С манифестом снится»{197}.
Ну что ж, иди, да не забудь
Нужде поклониться.

22 декабря 1845

Вьюнища

Завещание Перевод А. Твардовского

Как умру, похороните
На Украине милой,
Посреди широкой степи
Выройте могилу,
Чтоб лежать мне на кургане,
Над рекой могучей,
Чтобы слышать, как бушует
Старый Днепр под кручей.
И когда с полей Украины
Кровь врагов Постылых
Понесет он… вот тогда я
Встану из могилы —
Подымусь я и достигну
Божьего порога,
Помолюся… А покуда
Я не знаю бога.
Схороните и вставайте,
Цепи разорвите,
Злою вражескою кровью
Волю окропите.
И меня в семье великой,
В семье вольной, новой,
Не забудьте — помяните
Добрым, тихим словом.

25 декабря 1845

в Переяславе

Лилея Перевод М. Комиссаровой

«За что меня, как росла я,
Люди не любили?
За что меня, как выросла,
Бедную, убили?
За что они теперь меня
В дворцах привечают,
Царевною называют,
Очей не спускают
С красоты моей? Дивятся,
Меня ублажают!
Брат мой, цвет мой королевский{199},
Ответь, умоляю!»
«Я, сестра моя, не знаю», —
И, сестру жалея,
Королевский цвет склонился;
Наклонился, рдея,
Он к белому, поникшему
Личику лилеи.
И заплакала лилея
Росою-слезою…
Заплакала и сказала:
«Братец мой! С тобою
Мы давно друг друга любим,
А не рассказала,
Как была я человеком,
Сколько я страдала…
Мать моя… о чем она,
О чем так скорбела,
На меня, на свою дочку,
Смотрела, смотрела
И плакала… Я не знаю,
Мой любимый братец,
Кто принес ей столько горя?
Я была дитятей,
Я играла, забавлялась,
А она все вяла
Да нашего злого пана
Кляла-проклинала.
И умерла… А меня пан
Воспитал, проклятый.
Я росла и подрастала
В хоромах, в палатах
И не знала, что я дочка,
Дочь его родная.
Пан уехал в край далекий,
Меня покидая.
И прокляли его люди,
Хоромы спалили…
А меня, за что — не знаю,
Убить не убили,
Только длинные мне косы
Остригли, накрыли
Меня, стриженую, тряпкой,
Еще и смеялись.
А евреи и те даже
На меня плевали.
Так-то вот на свете, брат мой,
Со мной поступали.
Молодого, короткого
Мне дожить не дали
Люди веку. Умерла я
Зимою под тыном,
А весною расцвела я
Цветком при долине,
Цветком белым, как снег белым!
Лес развеселила.
Зимой люди… о, боже мой!
В хату не пустили.
А весною, словно диву,
Мне они дивились,
Я девушек украшала,
И для них я стала
Лилеею-снегоцветом;
И я расцветала
И по рощам, и в теплицах,
И по светлым залам.
Скажи ты мне, милый братец,
Королевский цветик,
Зачем же бог меня сделал
Цветком на сем свете?
Чтоб людей я веселила,
Тех, что погубили
И меня и мать?… Всещедрый,
Святой боже милый!..»
И заплакала лилея,
И, ее жалея,
Королевский цвет склонился;
Наклонился, рдея,
Он к белому, поникшему
Личику лилеи.

[Киев, 25 июля 1846]

[Нижний Новгород, 6 марта 1858]

Русалка Перевод В. Инбер

«Родила меня родная
В палатах красивых
И сошла со мною ночью
Вниз к Днепру с обрыва.
И в Днепре она купала
Меня темной ночкой,
Поучала: «По теченью
Плыви, моя дочка.
Да выплывай русалкою.
Завтра, среди ночи,
Я выведу гулять пана,
Ты и защекочешь
Того пана, моя радость:
Пускай не смеется
Надо мною, молодою,
Пускай пьет-упьется
Не моими кровь-слезами —
Синею водою
Днепровскою… Пусть гуляет
С дочкою, с тобою.
Плыви ж, моя родимая,
Моей дочки малой
Не обидьте, волны! волны!» —
Да и зарыдала —
Убежала. А я плыла,
Гонима волною.
Пока сестры не встретили,
Не взяли с собою…
Уж неделя, как расту я,
С сестрами гуляю.
В час полуночный из дому
Отца поджидаю.
А быть может, как бывало
Под тем грешным кровом,
С паном любится-пирует
Мать родная снова?…»
Тут умолкла русалочка
И в Днепре плеснулась,
Как плотичка. Только ветка
Тихо покачнулась.
Что-то матери в богатых
Не спится палатах:
Пана Яна нету дома.
Тоскою объята —
Вышла, подошла к обрыву,
Вспомнила тут дочку,
Как купала, не молчала,
Дитя поучала.
Ну, да что об этом думать!
Что прошло, то сплыло.
И пошла к себе в палаты,
Да не тут-то было!
Не опомнилась — догнали
Ее водяницы,
Да как начали, как стали
С ней играть-возиться.
Радешеньки, что поймали, —
Вот была потеха!
Под конец швырнули в невод…
Что тут было смеха!
Одной только русалочке
Было не до смеха.

[Киев, 9 августа 1846]

[Нижний Новгород, 6 марта 1858]

Ведьма Поэма Перевод П. Антокольского

Молюсь и снова уповаю,
И снова слезы проливаю,
И думу тяжкую свою
Безмолвным стенам отдаю.
Отзовитесь мне, немые,
Заплачьте со мною
Над неправдою людскою,
Над невзгодой злою.
Отзовитесь! А за вами,
Может, отзовется
Жизнь несчастная, глухая
И нам усмехнется.
И с несчастьем примирится
И с людьми, и скажет
Нам спасибо, и с молитвой
Спать спокойно ляжет.
И примиренному приснится
Людская мирная любовь
И доброта. И, встав с денницей,
Веселый, он забудет вновь
Свои несчастья. И в неволе
Узнает рай, узнает волю
И всетворящую любовь.
В канун осеннего Николы,{201}
Ободраны, едва не голы,
Цыгане из Бендер толпой
Шли по степи в тиши ночной
И, вольные, конечно, пели.
Все шли, все шли и захотели
Передохнуть. Разбив шатры,
Раздули жаркие костры
И у огня на отдых сели, —
Кто с шашлыком, а кто и так…
Зато он — вольный, как казак
Былой. Поют они, гуторят,
Вдруг слышат: из степи им вторит
Какой-то хриплый голосок —
Похоже, пьяной молодицы:
«Ой ты, ночка, ночка,
Спят и мать и дочка,
Девушке приснилось:
Мать ее взбесилась,
А свекор женился,
Отец утопился…,
И… гу…»
Цыгане слушают, смеются:
«Откуда люди там возьмутся?…
В степи поют?… Из-за Днестра?
Иль нам приснилось у костра?»
Кричат, вскочили. И несмело
То существо, что песню пело,
К ним приближалось… Грусть и страх!
Под рваной свиткою дрожала
Та женщина. А на руках
И на ногах повыступала
От стужи кровь — и засыхала.
Коса, в репьях и колтуне,
О свитку билась на спине.
Бедняга подошла и села
К огню и молча руки грела
Над жарким пламенем. «Ну, так!
Женился, стало быть, бедняк», —
Так про себя она шептала
И странно, дико усмехалась…
Нет, то не призрак у костра,
То мать моя или сестра —
Та ведьма, если вы не знали!

Цыгане

Откуда же ты, молодица?

Ведьма

Кто, я?

(Поет.)

«Как была я молодичка,
Целовали меня в личко,
А как старой стала бабой,
Целовать сама я рада».

Цыган

Певица, нечего сказать!
Себе такую бы достать,
Водить с медведем…

Ведьма

Напеваю,
Когда сижу, когда гуляю…
Все напеваю, напеваю,
Уж разучилась говорить,
А раньше ловко я болтала…

Цыган

Где ж ты была, что заплутала?

Ведьма

Кто, я?… Иль ты?…

(Шепчет.)

Тсс… не шуми!
Глянь, глянь, — со мною пан лежит.
Огонь погас, луна восходит,
В овраге ходит вурдалак…

(Усмехнувшись.)

На свадьбе я пила, гуляла.
Себя не слишком соблюдала
Невеста. Ироды-паны
Творят с дивчатами такое…
Теперь пойду других женить,
Там без меня, я беспокоюсь,
И в гроб не смогут положить…

Цыган

Постой, побудь, бедняга, с нами!
У нас, ей-богу, славно жить.

Ведьма

А дети есть у вас?

Цыган

Нет, нету.

Ведьма

Кого же вам поить-кормить?
Кого спать на ночь уложить?
Кого баюкать и беречь?
Кому помочь и встать и лечь?
Молиться за кого? Ох, дети!
И всё дети, и всё дети!
Куда бежать, куда мне деть их,
Куда ни глянь — они со мною,
Съедят еще, того гляди…

Цыгане

Не плачь, старуха, погоди:
У нас детей нет и в заводе.

Ведьма

Хоть с горы да в воду!..
И ведьма глухо зарыдала.
Цыгане слушали устало,
Потом уснули, где кто мог,
Она же не спала, сидела,
Не плакала и ноги грела
В горячем пепле. И стерег
Щербатый серп, встав над курганом,
Шатры окрай ночных дорог,
Пока не скрылся за туманом.
Что не спится богатею,
Сытому, седому?
Что же старому не спится —
Сироте худому?
Тот гадает, как бы это
Достроить палаты,
Этот — как собрать бы денег
На гроб небогатый.
Один старый в пышном склепе
Отмолен собором,
Другой старый, как пришлося,
Заснул под забором.
Ничего уж не желают
Оба, отдыхают.
Бедняка все позабыли,
Богача ругают.
А старик цыган о смерти
И не вспоминает,
Дремлет с трубкой да на гостью
Сонный взгляд бросает.

Цыган

Легла бы лучше, отдохнула.
Денница всходит, погляди.

Ведьма

Я-то видала, сам гляди.

Цыган

Уйдем мы рано, не проспишься, —
Тебя оставим.

Ведьма

Не просплюсь,
Я никогда уж не просплюсь,
В бурьяне и умру, напившись,
Вот этак…

(Тихо поет.)

«Ой, дуброва ты родная!
Берега Дуная,
Я в дуброве погуляю,
В реке искупаюсь
Да в густой зеленой тине
Отдохну в сторонке…
Еще, может, хоть калеку, —
А рожу ребенка…»
Да нет, куда! Когда бы жил он,
Взял бы да проклял мать свою.
Вон, за курганом, за могилой,
Смотри, глаза таращит кот.
Кись-кись! А он, видать, боится:
Молчит, бесенок, не идет!
А то б дала тебе напиться
Я свежей ключевой водицы.

(Поет.)

«Вон кутья под образами, —
А за печкой дети,
Наплодила, народила,
Да некуда деть их:
Утопить их, что ли?
Задушить их? То ли
Деток шинкарю продать
Да напиться вволю?»
Что, наши хорошо поют?
Присядь-ка ближе, друг, вот тут.
Вот так-то! Видно, ты не знаешь,
Что я в Валахии была?
Все расскажу тебе, что вспомню.
Детей в Бендерах родила,
Да в белых Яссах их качала,
В Дунае синем искупала,
В Туретчине повила.
И домой их принесла
В город Киев. Там уж, дома,
Без кадила, без кропила
За три гроша окрестила,
А три гроша пропила,
Упилась, упилась!
Пьяна и ныне!..
И никогда уж не просплюся,
Я бога больше не боюся
И больше не стыжусь людей.
Ох, если бы моих детей
Найти когда-нибудь! Не знаешь,
Идет в Туретчине война?

Цыган

Была недавно, да прошла.
Старейший умер старшина{202}.

Ведьма

А я думала, воюют,
Ан войны и нету.
Слушай дальше!
Расскажу я,
Как ищу по свету
Наталочку, свою дочку,
Да сына Ивана.
Всё Наталоньки не встречу
Да не встречу пана,
Того Ирода, что, знаешь?…
Помню, не забыла,
Как была я молодою,
Думой не томилась,
Я в саду плела веночек,
Красотой гордилась.
Тут меня он и увидел.
Мне ведь и не снилось,
Что была я крепостною;
А То б утопилась, —
Легче было б. Присмотрелся,
Да и взял в покои,
И остриг меня, как хлопца,
И в поход с собою
Захватил.
Пришли в Бендеры,
И там мы стояли
С солдатами на квартирах, —
А солдаты за Дунаем
Турка воевали.
Близнецов господь тогда-то
Подарил мне к Спасу.
Барин тут меня и бросил,
Не зашел и в хату,
На детей своих не глянул,
Сатана проклятый!
И увел солдат. Одна я,
С детками плутая,
Возвращалась на Украйну,
Дороги не зная.
Стриженая, — что поделать! —
Спрашивала в селах
Путь на Киев. От насмешек
От людских веселых
Чуть было не утопилась,
Да жаль было кинуть
Бедных деток. Так да этак
Шла на Украину.
И пришла. Вздохнула легче.
Вечера дождалась,
Чтобы люди не видали,
Во тьме пробиралась.
Вот крадусь за тыном к хате,
Мимо темных окон,
Видно, отца нету дома
Либо спать уж лег он,
Мой батюшка одинокий.
И сама не знаю,
Как вошла я в хату. Стонет
Кто-то, помирает, —
Это мой отец родимый!
И никто на свете
Не помолится над бедным.
Лукавые дети!
Вы, проклятые, в ответе.
Я перепугалась,
Хата пахла запустеньем.
Тут я прятать стала
Деток в клети, возвратилась:
Отец еле дышит.
Я скорей к нему: «Родимый!
Родименький, слышишь,
Это я к тебе вернулась!»
За руки хватаю.
И тогда мне слабый голос
Прошептал: «Прощаю.
Все прощаю!»
И как будто
Тут же я упала
И заснула. Если б можно,
Век бы свой проспала!
Но к полуночи очнулась.
В хате как в могиле.
Мне отец сжимает руку.
«Что ты, что ты, милый?»
А уж он как лед холодный.
Я насилу руку
Вырвала. Цыган, подумай,
Ты такую суку
Взял бы в дочери? Что скажешь?

Цыган

Ей-богу, не знаю.

Ведьма

Так молчи, не то забуду,
Что сказать желаю.
Накормила я ребяток,
В сусек уложила.
Уже утром под очипок
Пакли я набила,
Чтоб не видно было стрижки,
Прибрала по дому.
А под окнами тесали
Гроб отцу седому.
Дотесали, положили,
Взяли, закопали…
И, как на поле былинка,
Я одна осталась
На всем свете… Были дети —
И тех не осталось.
«Через яр ходила
Да воду носила,
Каравай месила.
Дочку отдавала,
Сына оженила
И… гу…»

Цыган

Да не скули, ты всех разбудишь.

Ведьма

Разве скулю я, что с тобой?

Цыган

Ну, ладно. Что же дальше будет? —
Рассказывай.

Ведьма

А за рассказ
Мне сваришь завтра мамалыги?
Я кукурузы принесу.
Все припомнила! Все помню!
С дочкой спал, проклятый…
Сына отдал он в лакеи,
А меня из хаты
Выгнала мирская сходка,
Я собак дразнила,
Пела с нищими у окон,
А ребят носила.
За спиной. Чтоб приучались»
Пан приехал вскоре,
С лаской кинулась к нему я,
Не судя за горе.
Сатана меня не выгнал,
И сына и дочку
Приласкал и взял в хоромы…
Там мои цветочки
И росли. Сынка Ивана
Он какой-то пани
Продал. Ну а дочь Наталью…
Что, твои цыгане
Все уснули?

Цыган

Все уснули.

Ведьма

Только б не слыхали
Слова страшного про дочку;
Да и ты от слова
Вздрогнешь, может, как услышишь…
Сколько было злого.
Наталоньку! Дитя свое!
Ирод нечестивый!..
Взял, погубил… А перед тем
Посылает в Киев
Меня, видишь, помолиться.
Сдуру я ходила.
И молилась… Только бога,
Знать, не умолила.
Есть ли бог у вас, цыгане?
У нас его нету…
Господа его в шкатулку
Спрятали от света.
Как из Киева вернулась, —
Заперты покои.
Пан с Наталочкой уехал,
Взял ее с собою, —
Дочку взял… Ты слышишь, старый?
Он остриг девчонку,
Как меня. И полетела
Я за ним вдогонку.
До Валахии добралась
И совой летаю
Над леском, над буераком,
Деточек скликаю.
Где Наталонька? — Не слышит!
Отыщу я пана —
Разорву его!.. Примите
В табор свой, цыгане,
Я водить медведя стану,
А как встречу ката,
На него спущу медведя —
Вот тогда, проклятый!..
Не медведя. Сама брошусь,
Загрызу!.. Иль знаешь?
Поженимся, мое сердце,
Чем не хороша я?
Ну, а сына я женила,
Дочка — так и будет.
Ползать стану я под тыном,
Найдут меня люди —
Только мертвой. Посмотри-ка,
Там такой хороший
Мой сын Иван… Ух, холодно!
Одолжи мне грошик.
Монисто славное куплю,
Сдавлю тебе им шею.
Ну, а сама пойду домой.
Смотри-ка скорее —
Вон в Киев мышь несет мышат.
Не донесешь, утопишь их,
Или пан отнимет.
Найду ли я моих деток,
Иль без них погибну?
И замолкла, как уснула.
Поднялись цыгане,
Сняв шатры, пошли в дорогу
На заре на ранней.
Сразу двинулись. Шли степью.
А ведьма, убога,
Бесталанна, встала молча
И как будто богу
Тихонечко помолилась,
И заковыляла
Вместе с табором, и тихо,
Тихо напевала:
«Говорят, что суд мне будет,
А суда не будет,
Без суда уж осудили
Меня злые люди».
Из-за Днестра пошли цыгане,
И на Волынь, и на Украйну.
Шли, селенья проходили,
В города входили
И приблудную повсюду
За собой водили.
Она пела, танцевала,
Не пила, не ела…
Шла, словно смерть, с цыганами,
Отстать не хотела.
Жить потом как будто сразу
Стала по-другому,
Стала пить и есть, молиться
Господу святому.
Помогла ей, видно, чем-то
Бабка Мариула.
Может, зельем напоила
И к жизни вернула.
После врачевать недуги
Ее обучала;
Где искать какие травы —
Все ей рассказала.
Как сушить их, как варить их…
Всему научила,
А бедняга та слушала
И богу молилась.
И прошло уже два лета,
И третье настало;
Как пришли на Украину,
Вновь затосковала,
Поклонилась Мариуле
За науку в ноги,
Стала с табором прощаться,
Помолилась богу
И пошла путем знакомым
В сторону родную.
Говорит: «Взглянуть на деток —
Одного хочу я».
Да не вышло. Пан вернулся,
Оставил Наталью
В Московщине. А ты ее
За Днестром искала.
А Ивана молодого
В солдаты забрили:
Уважать господ, как видно,
Ты не научила.
Где приют себе отыщешь?
Ни души на свете!..
Поклонись хоть добрым людям,
Может, лаской встретят.
Пан, вернувшись, занедужил,
Умирает, бредит.
А она набрала зелья
И пошла в усадьбу.
Не проклясть его хотела,
Только помощь дать бы.
Не помогла недужному —
К нему не пустили.
Умер пан. Она за пана
Богу помолилась,
А потом дивчат учила:
Не любить, не знаться
Ни с какими господами,
Людей не чураться.
«Бог за это покарает,
Еще горше — люди;
Люди злы, несправедливы,
Своим судом судят».
Так она их поучала,
Недужных лечила
И с убогим последнею
Коркою делилась.
Люди умные, незлые
Ее уважали,
А все-таки покрыткою
И Ведьмою звали.

[Седнев, 7 марта 1847]

[Нижний Новгород]

1858 марта 6

В каземате

Моим соузникам посвящаю

«Припомним, братия моя…» Перевод А. Чачикова

{203}

* * *
Припомним, братия моя…
Чтоб той беде не возвратиться!
Как потихоньку вы и я
Глядели из окна темницы
И, верно, думали: «Когда
Сойдемся для беседы снова,
В какие на земле суровой
Мы снова встретимся года?»
Нет, братья, ни в какие годы
Не встанем вместе над Днепром!
А разойдемся, разнесем
Степям, лесам свои невзгоды,
Еще недолгий срок в свободу
Поверуем — и жить начнем
Среди людей, как люди…
А пока то будет,
Друг друга вы, друзья мои,
Украину любите,
И за нее, несчастную,
Господа молите!
А его забудьте, други{204},
И не проклинайте;
И меня в неволе лютой
Порой вспоминайте{205}.

[Орская крепость, 1847]

I. «Ой, одна я, одна...» Перевод А. Колтоновского

Ой, одна я, одна,
Как былиночка в поле,
Позабыл меня бог,
Не дал счастья и доли.
Только дал мне красу,
Дал мне карие очи,
Но их слезы сожгли
В одинокие ночи.
Я не знала родных,
Я не знала участья,
Я росла средь чужих
И не ведала счастья!
Где же он, где дружок,
К чьей груди мне прижаться?
Никого… Я одна,
А дружка — не дождаться!

[В каземате, 1847[

II. «За оврагом овраг...» Перевод Е. Благининой

За оврагом овраг,
А там степь да могила.
И выходит казак
Из могилы унылый.
Он выходит в ночи,
В степь идет, идучи
Песню грустную тянет:
«Наносили земли
Да по хатам пошли, —
Нас никто не помянет;
Нас тут триста пришло,
В поле чистом легло!
Ни один и не встанет.
Гетман, славный наш пан,
В рабство сдал христиан.
Мы их гнали, как стадо.
Кровь в родимом краю
Мы разлили свою
И зарезали брата.
Пили кровь твою, брат,
И легли все подряд
Здесь в могиле проклятой».
Замолчал, унялся,
На копье оперся,
На кургане-могиле
Стал и Днепр озирал;
Тяжко плакал, рыдал,
Волны выли, голосили.
Через Днепр из села
Эхо ночь донесла,
Петухи закричали,
Провалился казак,
Задрожал весь овраг,
А могила застонала.

[В каземате, 1847]

III. «Мне, право, все равно, я буду...» Перевод В. Звягинцевой

Мне, право, все равно, я буду
На Украине жить иль нет.
Забудут или не забудут
Меня в далекой стороне —
До этого нет дела мне.
В неволе вырос, меж чужими,
И, не оплаканный своими,
В неволе, плача, я умру
И все в могилу заберу.
Не вспомнят обо мне в кручине
На нашей славной Украине,
На нашей — не своей земле.
Родной отец не скажет сыну
О том, как я в неволе жил:
«Молися, сын, за Украину,
Когда-то он замучен был».
Мне все равно, молиться будет
Тот сын иль нет… и лишь одно
Мне было бы не все равно:
Коль Украину злые люди,
Лукавым убаюкав сном,
Ограбят и в огне разбудят,
Ох, это мне не все равно!

[В каземате, 1847]

IV. «Мать не бросай!..» Перевод Р. Минкус

«Мать не бросай!» — тебе сказали —
Ты бросила ее, ушла;
А мать искала — не нашла,
Искать с годами перестала
И, плача, умерла. Давно
Все стихло там, где ты играла;
Собака со двора пропала,
И в хате выбито окно;
В заросшем садике ягнята
Весь день пасутся, а в ночи
Колдуют совы и сычи,
Соседские тревожа хаты.
И твой барвиночек крещатый
Зарос крапивою, в тиши
Тебя напрасно поджидает,
И пруд прозрачный высыхает,
Где маленькой купалась ты;
А рощи грустные пусты,
И пташка там не распевает —
Ее с собой ты унесла.
В яру криница завалилась,
Засохла верба, наклонилась,
Тропа, которой ты ходила,
Колючим терном поросла.
Куда направилась, где скрылась?
На что ты дом родной сменила?
В чужой семье, в чужом краю
Кого ты радуешь? Кому же,
Кому вручила жизнь свою?
И чует сердце, что в палатах
Роскошествуешь, и не жаль
Тебе твоей родимой хаты…
Молю я бога, чтоб печаль
Тебя вовек не разбудила,
Чтобы в палатах не нашла,
Чтоб бога ты не осудила
И матери не прокляла.

[В каземате, 1847]

V. «Зачем ты ходишь на могилу?..» Перевод М. Комиссаровой

«Зачем ты ходишь на могилу? —
В тревоге мать ей говорила. —
Зачем напрасно горевать?
Зачем тебе ночей не спать,
Моей голубке сизокрылой?»
«Так, мама, так!» И вновь ходила,
А мать в слезах ждала опять.
Не сон-трава на могиле
В ночи расцветает —
То дивчина, то невеста
Калину сажает.
И слезами поливает,
И господа просит,
Чтоб послал дожди ночами
И густые росы,
Чтоб калина принялася,
Распустила ветви.
«Может, пташкою вернется
Милый с того света.
Совью ему я гнездышко,
Прилечу и сяду
Вместе с милым на калине,
Защебечем рядом.
Будем плакать, изнывая,
Тихо напевая,
Вместе утром раным-рано
На тот свет летая».
И калина принялася,
Ветки распустила,
И три года на могилу
Дивчина ходила.
На четвертый… Не сон-трава
В ночи расцветает —
То невеста с калиною
Говорит-рыдает:
«Широкая, высокая,
Калина моя,
Не водою до рассвета
Поливанная!
Широкие реки-слезы
Тебя полили, —
Их славою лукавою
Люди доняли.
Обижают подруженьки
Подругу свою,
Обижают высокую
Калину мою.
Обвей мою головушку,
Росою умой
И ветками широкими
От солнца укрой!
Утром найдут меня люди,
Меня осмеют;
Широкие твои ветви
Дети оборвут».
Раным-рано при долине
Пташка щебетала,
Под калиною дивчина
Спала, не вставала;
Утомилась молодая,
Навек опочила…
Вставало солнце над могилой,
Все принимались за дела,
А мать уснуть и не пыталась,
Домой все дочку дожидалась
И слезы тяжкие лила.

[В каземате, 1847]

VI. «Ой, как вместе три широких...» Перевод М. Исаковского

Ой, как вместе три широких
Дороги сошлися…
С Украины на чужбину
Братья разошлися.
Мать покинули родную;
Тот жену покинул,
Тот — сестру, а самый младший —
Милую дивчину.
Посадила мать-старуха
Три ясеня в поле,
А невестка — стройный тополь
На степном раздолье.
Три явора посадила
Сестра при долине…
А дивчина молодая —
Красную калину.
Ой, засохла та калина,
Яворы пропали.
Не поднялся стройный тополь,
Ясени завяли.
Не идут назад три брата, —
Плачет мать родная,
Жена плачет, плачут дети,
Долю проклиная.
А сестра искать уходит
Братьев на чужбину…
А дивчину молодую
Кладут в домовину.
Не идут назад три брата,
По свету блуждают.
Три широкие дороги
Терном зарастают.

[В каземате, 1847]

VII. «Играя, солнышко скрывалось...» Перевод В. Звягинцевой

Н. КОСТОМАРОВУ

Играя, солнышко скрывалось
В весенних тучках золотых.
Гостей закованных своих
Тюремным чаем угощали
Да часовых в тюрьме сменяли,
Синемундирных часовых.
И с дверью запертой, с проклятой
Решеткой на моем окне
Немного свыкся я… И мне
Не вспоминались ни утраты,
Ни горечь пролитых когда-то
Моих кровавых, тяжких слез,
А их немало пролилось
На поле сирое. Ни мяты,
Ни чахлой травки не взошло.
И вспомнил я свое село…
Кого со мною разлучили?
Отец и мать мои в могиле…
И грустью сердце запеклось:
Никто меня не вспоминает.
Вдруг вижу, брат: твоя родная
Старуха мать, черней земли,
Как снятая с креста, шагает…
И стал я господа хвалить.
Хвалить его я буду снова
За то, что не с кем мне делить
Мою тюрьму, мои оковы!..

[В каземате, 1847]

VIII. «Вишневый садик возле хаты...» Перевод Н. Ушакова

Вишневый садик возле хаты,
Хрущи над вишнями снуют.
С плугами пахари идут,
Идут домой, поют дивчата,
А матери их дома ждут.
Все ужинают возле хаты,
Звезда вечерняя встает,
И дочка ужин подает.
Ворчала б мать, да вот беда-то:
Ей соловейко не дает.
Мать уложила возле хаты
Ребяток маленьких своих,
Сама заснула возле них.
Затихло все… Одни дивчата
Да соловейко не затих.

[В каземате, 1847]

IX. «Рано встали, выступали...» Перевод Н. Ушакова

Рано встали, выступали
Новобранцы из села,
Вместе с ними — молодыми —
Девушка одна ушла.
Измаялась мать седая,
Дочку в поле догоняя…
Догнала и привела,
Упрекала, говорила
И свела ее в могилу,
А сама с сумой пошла.
И годы протекли, село
Не переменилось.
Только крайняя пустая
Хата покосилась;
Лишь солдат на деревяшке
Одиноко бродит,
Он на край села приходит,
С хаты глаз не сводит…
Брат, напрасно! Не выглянет
Дочка молодая,
Не покличет мать седая,
Ужин собирая!
А уже для них в деревне
Полотенца ткались
И узорами, шелками
Платки вышивались.
Думал — будут жить в согласье
Да господа славить,
А пришлось ему навеки
Надежды оставить.
И сидит он возле хаты,
Пусто в хате, глухо.
Сумерки. Глядит в окошко
Сова, как старуха.

[В каземате, 1847]

X. «В неволе тяжко — хоть и воли...» Перевод Л. Вышеславского

В неволе тяжко — хоть и воли
Изведать тоже не пришлось.
Но все же кое-как жилось,
Хоть на чужом, а все ж на поле.
Теперь и этой — жалкой — доли,
Как бога, ждать мне довелось.
И жду ее, и к ней взываю,
Свой глупый разум проклинаю,
Что нас позволил с толку сбить,
Свободу в луже утопить.
Подумаю — и сердце стонет,
А вдруг не дома похоронят,
Не на Украине буду жить,
Людей и господа любить.

[В каземате, 1847]

XI. Косарь Перевод Г. Владимирского

Он полями идет,
Не покосы кладет,
Не покосы кладет — горы.
Стегнет суша, стонет море,
Стонет и ревет.
Косаря средь ночи
Повстречали сычи,
А косарь не отдыхает;
Никого не замечает —
Проси, не проси.
Не моли, не проси;
Он не точит косы, —
То ли пригород, то ль город, —
Бреет он без разговора
Все, что на пути:
Мужика, шинкаря,
Сироту-кобзаря;
Подпевая, старый косит,
Горами кладет покосы,
Найдет и царя.
И меня в мой черед
На чужбине найдет,
За решеткою задавит,
Креста никто не поставит —
И память пройдет.

[В каземате, 1847]

XII. «Сойдемся ли мы с вами снова?..» Перевод Н. Панова

Сойдемся ли мы с вами снова?
Или навеки разошлись?
И по степям и дебрям слово
Любви и правды разнесли.
Пускай и так!.. Мать не родную,
Пришлось нам уважать — чужую!
То — воля божья! Нужно ждать!
Смиряться, и молиться богу,
И, отправляясь в путь-дорогу,
Друг другу обещанье дать
Любить свою Украину… В годы
И тяжкие часы невзгоды
Ее в молитвах поминать!

[В каземате, 30 мая 1847]

Москва, 1858, марта 18

«Не спится мне, а ночь — как море…» Перевод Л. Длигача

* * *
Не спится мне, а ночь — как море…
Душа и ум угнетены
Неволей. Для глухой стены
Рассказа не начнешь про горе
И про младенческие сны!
Ворочаюсь и жду рассвета,
А часовые у дверей
Толкуют о судьбе своей,
Припоминая то да это.

Первый

Такая баба — ой-ой-ой!
И меньше белой не дарила{213}.
А барин бедненький такой!
Меня-то, слышь ты, и накрыли,
Свезли в Калугу и забрили.
Так вот те случай-то какой!

Второй

А я… со страхом вспоминаю!
Ведь я в солдаты сам пошел.
Я девушку в селе нашел.
К ней зачастил. Соединяет
Нас мать-вдова, благословляет,
Но пан проклятый не дает:
Твердит — мала, пускай дождусь я.
Я ж знай хожу к своей Ганнусе.
Год кончился — я за свое:
Мы с матерью пошли с поклоном,
А он — все просьбы ни к чему,
Пятьсот рублей давай ему… —
Не верит ни слезам, ни стонам:
Где ж взять-то столько! Занимать?
Никто не даст, хотя б и были…
Трудом пошел их добывать.
Где только ноги не носили!..
Пока я деньги раздобыл,
Пожалуй, года два ходил
По Черноморью и по Дону…
Подарков разных накупил
Своей Ганнусе… Возвращаюсь
В деревню к девушке в ночи, —
Но лишь старуха на печи,
И та, бедняга, умирает.
Хатенка жалкая гниет.
Я к матери бегу со страхом…
А от нее уж веет прахом,
Она меня не узнает!
Я — за попом, бужу соседа…
Привел попа, да опоздал, —
Мертва старуха. Нет и следа
Моей невесты. Но узнал
Я у соседа про Ганнусю:
«Ты разве до сих пор не слышал?
В Сибирь несчастная ушла.
Она ведь к панычу ходила,
Потом ребенка родила
И здесь в колодце утопила!»
Меня — как жажда обожгла…
Шатаясь, вышел я из хаты…
С ножом в господские палаты
Я шел, не чувствуя земли…
Но паныча уж отвезли
Учиться в Киев… Вот как, друже!
Отец и мать мои все тужат,
А я сюда пошел служить.
Хотел, со страхом вспоминаю,
Я дом господский подпалить
Иль самого себя убить,
Но бог помиловал… А знаешь,
К нам паныча перевели
Из армии, видать.

Первый

Так что же?
Ну вот, теперь и приколи!

Второй

Зачем? Господь забыть поможет:
Те дни давно уже прошли.
_____
Солдаты долго говорили.
Я на рассвете стал дремать;
И тут мне панычи приснились
И не дали, злодеи, спать.

[В каземате, 1847]

«Думы мои, думы мои, Самые родные…» Перевод А. Суркова

{214}

* * *
Думы мои, думы мои,
Самые родные!
Хоть вы меня не покиньте
В эти годы злые.
Прилетайте сизокрылой
Стаей голубиной
Из-за Днепра широкого
Погулять в пустыне
С киргизами убогими.
Хоть они убоги,
Хоть и голы…
Но на воле
Они молят бога.
Прилетайте ж, мои думы!
Тихими речами
Приголублю вас, как деток,
И заплачу с вами.

[Орская крепость, 1847]

Княжна Поэма Перевод В. Гиппиуса

Звезда моя вечерняя!
Взойди над горою —
Поговорим тихонечко
В неволе с тобою.
Расскажи, как за горою
Солнце догорает;
Как радуга днепровскую
Воду набирает;
Как высокий тополь ветви
Раскинул красиво…
А над самою водою
Наклонилась ива, —
Чуть не по воде постлала
Сеть ветвей зеленых,
А на ветвях баюкает
Детей некрещеных;
Как средь поля на кургане
Вурдалак ночует;
Как сычи кричат средь леса
Недоброе чуют;
Как сон-трава по долинам
В ночи расцветает;
А про людей — ну их вовсе!
Кто же их не знает?
Я-то знаю!.. Звезда моя!
Ты мой друг единый!
Ведь кто знает, что творится
Там — на Украине…
Расскажу тебе, что знаю,
Я и спать не стану,
А ты богу тихонечко
Скажешь утром рано.
_____
Село! Пришел конец кручине…
Село на нашей Украине —
Красивей писанки село,
Зеленой рощей поросло;
Цветут сады, белеют хаты,
А на горе стоят палаты,
Как диво дивное; кругом
Кудрявых тополей вершины;
А там и лес, — леса, долины,
Холмы синеют за Днепром.
Сам бог витает над селом.
Село! Село! Веселье в хатах!
Веселье, издали, в палатах —
О, чтоб вы терном поросли!
Чтоб люди следу не нашли,
Чтоб не искали вас, проклятых.
И в это тихое село
На нашей славной Украине
Невесть откуда занесло
Когда-то князя, с ним — княгиню,
Людей не старых; им жилось
Привольно, мирно и богато:
На горке светлые палаты,
Пруд многоводный на лугу,
Зеленый сад на берегу,
И тополя, и ивы,
И мельниц ряд шумливый,
А там широкой полосой
Село тянулось над рекой.
Там шел, бывало, пир горой.
Бывало, летом и зимою
Гром музыки, вино рекою:
Гостей без удержу поят…
А князь среди гостей гуляет
И сам несмелым наливает,
А то еще «виват» кричит.
Гуляет князь, гуляют паны.
Вот повалились на пол спьяну…
А завтра снова прежний вид,
Опять шумят, опять гуляют,
И так за днями дни мелькают.
По селам мужики кряхтят…
Приказный шлет молитву богу…
Гуляки знай себе кричат:
«И патриот, и брат убогих!
Наш славный князь! Виват! Виват!»
А патриот, убогих брат…
И дочь и телку отнимает
У мужика, — и бог не знает.
А может, знает, да молчит.
Княгиня взаперти сидит.
Ее и в сени не пускает
Убогих брат. Себя вини:
Сама бежала, обвенчалась;
Отец и мать не отпускали:
«Зачем высоко забралась?»
Так нет, — за князя! Вот и князь!
Вот и гордись теперь, княгиня!
Погибнешь, милая, в пустыне,
Цветком подснежника весной
Заглохнешь, радости не зная,
Жизнь проживешь, не понимая,
Как люди любят всей душой.
А жить — так, господи, хотелось,
И любви отдаться,
Хоть годочек, хоть часочек
Миром любоваться!
Не пришлось — а все ведь было,
Мать для дочки милой
Ничего не пожалела,
Красой наделила, —
Хоть молись перед тобою,
Как перед святою…
Краса моя молодая,
Горюшко с тобою!
Жить бы, жить да славить бога
Добрыми делами,
Чтобы люди любовались
Юными очами, —
Не придется! Очам карим
Назначена доля
В одиночестве зачахнуть…
Божья ль это воля?
Боже, боже! Волю, разум,
Красу посылаешь,
Сердце чистое, а сердцу
Жить не позволяешь!
Не даешь на рай веселый,
На мир бесконечный
Наглядеться, намолиться
И заснуть навечно.
Невесело на свете жить,
Коль сердцу некого любить.
Вот так и ей пришлось отныне,
Моей молоденькой княгине,
Красу и сердце засушить,
Напрасно гибнуть, как в пустыне, —
Не страшно ль? А она молилась
И жить у господа просилась.
Казалось, есть кого любить:
Она уже дитя носила,
Уже гордилась и любила
Младенца. Дал ей бог дожить
До лучшей радости на свете:
Увидеть и поцеловать
Свою единственную дочь
И первый крик ее услышать.
Ох, дети! Дети! Дети!
Великая вы благодать!
Слезы высохли, пропали,
Солнце засияло,
И княгиня с дочуркою
Словно новой стала.
Словно вновь на свет родилась —
Пела, веселилась…
И княжне, своей малютке.
Рубашечки шила,
И малые рукавчики
Шелком вышивала,
И купала, и качала,
И сама кормила.
Ведь княгини — уж известно —
Лишь родить умеют,
А выкормить да вынянчить
И не порадеют,
А после стонут: «Ах, забудет
Меня мой Поль или Филат!»
За что ж тебя он помнить будет?
За то ль одно, что родила?
А моя свою дочурку
Сама воспитала,
А пьяного мужа-князя
И не подпускала.
Словно яблочко на ветке,
Дитя вырастало,
Лепетало понемногу.
И княгиня стала
Учить ее слову мама.
Папа — не учила…
И разных книг с картинками
В Ромнах накупила,
Рассказами забавляла;
Стала дочь учиться
И азбуке по картинкам,
И богу молиться.
Каждый день ее купала,
К ночи усыпляла,
Ни пылинке на малютку
Упасть не давала:
И всю ноченьку над нею
Очей не смыкала,
Все глядела, любовалась
Княжною своею…
Уж о свадьбе стала думать,
Радовалась с нею
И плакала: вот и косы
Расплетут ей вскоре…
Да пьяного мужа-князя
Вспомнила, на горе, —
В эполетах… зарыдала,
И глаза закрыла.
А девочка словно знала,
Словно говорила:
«Не плачь, мама! Кос роскошных
Расплетать не надо:
Посекутся…»
Дни за днями
Великую радость
Дочь-красавица приносит
Матери счастливой.
Словно тополь, вырастает,
Всем людям на диво.
Вырастает… Да недолго
Мать повеселится:
Бог княгиню покарает,
Грозой разразится…
А за что? Чудно нам, людям,
Ведь люди не знают,
Зачем добро умирает,
А зло оживает.
Расхворалася княгиня,
И князь встрепенулся,
За бабами-знахарками
По селам метнулся.
Наехали. Суетились.
Лечили, лечили
До тех пор, пока беднягу
В гроб не положили.
И нет уже княгини кроткой,
И снова гусли — что ни ночь.
Ее единственная дочь
Осталась на селе сироткой,
Как лист, слетевший с ветки прочь.
Полуголодная, босая,
Рубашку носит, не снимая,
На солнце жарится весь день,
Траву сосет, в песок играет,
С детьми полощется в воде…
Дружок, умойся! Мать родная
Глядит, и не узнать уж ей
Свое дитя в толпе детей,
И думает: тебя не стало…
Дружок, умойся, чтоб узнала
Единственную дочь свою…
И господа б благословляла
За добрую судьбу твою.
Умылась. Постарались люди,
Одели, в Киев, в институт
Отправили. А там что будет —
Посмотрим. Гусли вновь ревут…
Гуляет князь с гостями вместе,
В его палатах шум и песни,
А в селах голод, люди мрут…
И стонет он, стонет по всей Украине.
Божья кара, голод. Тысячами гибнут
Голодные люди. А скирды гниют.
А паны мякину купцам продают
Да молятся богу — так голоду рады, —
Чтоб хлеба хоть годик еще не рожал, —
Тогда и в Париже и всюду, где надо,
Наш брат хуторянин себя показал!
И бог это знает? Ведь было бы диво —
И слышать, и видеть, и не покарать.
Да, видно, он слишком долготерпеливый…
Проходят годы, люди гибнут:
Терзает голод Украину,
В селе у князя люди мрут,
И скирды у него гниют,
А он беспечно пьет, гуляет,
Купца-еврея поджидает;
Его все нет… Хлеба растут;
Крестьяне рады, бога просят…
Как вдруг из Киева привозят
Княжну. Не солнце ли взошло
Над обворованным селом?
Черной бровью, карим оком
Мать напоминает;
Только грустна, невесела…
О чем же вздыхает?
Или, может быть, такою
Она уродилась?
Или, может, молодая
Сердцем полюбила
Кого-нибудь? Нет, не это…
Весело гуляла,
Как ласточка из гнездышка,
 Весь свет озирала
Из Киева, пока дома
На нищие села
Не взглянула; с той минуты
Стала невеселой.
Сизокрылою голубкой
Село облетела;
У всех была, всех видела,
Все повеселело.
Тех словами обласкала,
Того напитала.
Каждый божий день ходила
В село. Помогала
Всем и каждому; сироты
У нее в покое
Толпилися и матерью
Своею святою
Ее звали, и все село
За нее молилось…
А меж тем в селе евреи
С казной появились.
Князь доволен, продает им
С мякиною жито,
И молотить выгоняет
Людей недобитых.
Смолотили — чтоб не сглазить —
За один часочек,
И все дотла провеяли…
К той же самой ночи
Князь опять гостей сзывает,
И пьет, и гуляет
С ними в парке: нельзя дома —
Дочка засыпает.
Гремят, галдят, гудят буяны
Срамные песни; верещит
Визгливый хохот девки пьяной.
«Гуляй! — хозяин им кричит. —
Покуда наша дочка спит».
А дочка взаперти сидит
В своей светелке одинокой
И смотрит: над горой высоко
Луна багряная горит,
Из тучи тихо выплывает,
И горы словно оживают;
Дубы в долину из лесов
Отходят, привидений тише,
И голоса сычей и сов
Зловеще стонут из-под крыши,
Лягушек крик со всех сторон…
Смотрите, очи, как светлеет,
Как полн огнями небосклон,
Как, восходя, луна алеет;
Смотрите же, пока вас греет,
А звезды отгоняют сон.
Голову склонив на руку,
У окна сидела
И до полночи печально
На звезды глядела
Княжна моя… Нагляделась,
Да и плакать стала…
Верно, сердце о невзгоде
Тихо прошептало?
Все равно уж! Поплакала
Малость, усмехнулась,
Помолилась и спать легла,
И тихо заснула.
А в парке в лежку все лежало —
Бутылки, гости: где упало,
Там и легло. А сам стоял,
Стакан до капли допивал,
Допил. Идет, не запинаясь,
В покои… Гадина дрянная!
Куда же лезешь ты? Очнись!
Нет, не очнулся, вынимает
Ключи, и двери отмыкает,
И лезет к дочери… Проснись,
Проснись же, чистая, проснись!
Убей гадюку — искусает!
Убей — и бог не покарает!
Как Ченчи, за кинжал возьмись{216}.
Отца зарезав, кардинала,
Она небес не испугалась.
Нет, не проснулась, крепко спит!
А бог хоть видит, да молчит,
Грехам великим попускает…
Все тихо… Время пролетает,
А после крик, а после гвалт
И плач слыхали из палат, —
Слыхали совы… После снова
Все стихло… В этот тихий час
Скирды и клуня занялись,
Померкли звезды. Хоть бы слово,
Хоть голос бы отозвался.
Но паны в парке все храпели,
Сбежались люди и смотрели,
Как дым до неба поднялся…
Проснулися утром гости,
Видят — горе злое.
Покинули они тихо
Княжии покои…
Так и мы его покинем,
Так и бог покинет.
Тебя только не покинет
Невзгода отныне,
Княжна моя, горемыка,
Растоптанный цветик!
Грехов тяжких искупленье
Удел твой на свете, —
Грехов отчих. Доля, доля,
Лукавая доля!
Покинь ее хоть под старость,
Хоть на чужом поле,
На безлюдье. Не покинешь,
Повсюду нагонишь,
Не отстанешь до могилы,
Сама похоронишь.
Никто не видел и не слышал,
Куда она делась, —
Думали, что на пожаре
Бедняга сгорела.
_____
Стоит село невесело,
Стены почернели
У палат. И князь хворает,
Не встает с постели.
Никто к нему не заглянет,
Не придет на помощь,
Без призора старый грешник
В проклятых хоромах.
Чуть пришли в себя крестьяне,
Бога умоляют,
Чтобы к ним княжна вернулась,
Откуда — не знают.
Но святая не вернется…
Куда ж она скрылась?
В древнем Киеве навеки
В черницы постриглась.
На свет родиться — жить, любить,
Сиять господней красотою,
Парить над грешными святою
И всякому добро творить.
А кончить вот чем: понапрасну
Себя в монастыре сгубить…
Скитаяся по Украине,
Забрел я как-то в Чигирин,
В тот монастырь, что за песками,
Среди болота, меж кустами
В уединении стоит.
Вот там-то мне и рассказала
Черница старая о том,
Как год тому назад пришла
В их монастырь из-за Днепра
Одна княжна. Заночевала
И богу душу отдала.
«Она скончалась молодою
И хороша была собою,
От солнца жаркого смугла;
Да вот занемогла — лежала
Недолго, лишь недели две,
И все до крошки рассказала
Сестрице Ксении и мне —
И умерла. Где ни ходила!
В каких-то праведных местах…
А здесь, сердешная, почила…
Вон в стороне ее могила…
Еще не ставили креста».

[Орская крепость, 1847

Нижний Новгород, 1858, февраль 24]

N. N. («Солнце заходит, горы чернеют...») Перевод И. Воробьевой

Солнце заходит, горы чернеют,
Пташечка молкнет, поле немеет,
Отдых находят люди под кровом.
А я гляжу… и думами снова
Мчусь на Украину, в садик вишневый;
Мчусь к ней мечтами, в мечтах витаю,
И будто сердцем я отдыхаю.
Чернеет поле, и лес, и горы,
Звезда блеснула в синем просторе.
Звездочка! свет мой! — и слезы каплют.
Взошла ль уже ты на Украине?
Карие очи ищут, нашли ли
Звездочку в небе? Или забыли?
Если забыли, дай бог, чтоб спали,
Про мою долю и не слыхали.

[Орская крепость, 1847]

N. N. («Тогда мне лет тринадцать было...») Перевод А. Твардовского

Тогда мне лет тринадцать было,
За выгоном я пас ягнят.
И то ли солнце так светило,
А может, просто был я рад
Невесть чему. Все походило
На рай небесный…
Уже давно на полдник звали,
А я в бурьяне, в тишине,
Молился богу, и едва ли
Хоть раз еще на свете мне
Так сладко, радостно молилось,
Так сердце весело цвело,
Казалось, небо, и село,
И даже стадо веселилось,
И солнце грело — не пекло!
Да не долго солнце в небе
Ласковое было:
Поднялось, побагровело,
Рай мой опалило.
Осмотрелся, как спросонок:
Село почернело,
Божье небо голубое
И то потемнело.
На ягнят я оглянулся —
Не мои ягнята!
Оглянулся я на хату —
Нет у меня хаты!
Ничего господь мне не дал!..
Горький и убогий,
Я заплакал!.. А девушка
Рядом у дороги
Посконь дергала, родная.
Она услыхала,
Увидала, что я плачу,
Пришла, приласкала,
Слезы вытерла ребенку
И поцеловала.
И снова солнце засияло,
И словно все на свете стало
Моим… дуброва, поле, сад!..
И мы шутя, смеясь погнали
На водопой чужих ягнят.
Пустяк! А вспомню, и сегодня
Тоска наполнит грудь мою, —
Ведь не пришлось в таком раю
Мне жить по милости господней.
Пахал бы я родное поле,
Не слыл юродивым, своей
Не знал бы горемычной доли,
Не проклял бога и людей!..

[Орская крепость, 1847]

«He греет солнце на чужбине…» Перевод А. Безыменского

* * *
He греет солнце на чужбине,
А дома слишком уж пекло.
Мне было очень тяжело
И там — на славной Украине:
Любви и ласки я не знал,
Я сам от многих отдалился,
Блуждал тихонечко, молился,
Панов-злодеев проклинал.
Передо мною проходили
Глухие, давние лета:
Тогда повесили Христа,
Его бы и теперь казнили!
Теперь мне счастья нет нигде,
А может, счастья и не будет
И на Украине нашей, люди,
Как на чужбине! Как везде!
Но мне хотелось бы другого:
Чтоб люди сделать не могли
Мне гроб из дерева чужого…
Чтобы хоть горсточку земли
Ко мне из-за Днепра святого
Святые ветры принесли,
И это все. Вот так-то, люди,
Хотелось бы… Да что гадать…
Зачем же бога утруждать,
Когда по-нашему не будет!

[Орская крепость, 1847]

Сон. («Горы мои высокие!..») Перевод А. Суркова

Горы мои высокие!
Вы не так высоки,
Как прекрасны, голубые
В дымке, издалека —
С переяславских просторов,
С Выблого кургана{219},
Вы виднеетесь, как тучи,
За Днепром туманным.
Иду я тихо над рекою,
Любуюсь — вот передо мною,
Как будто призраки всплывают,
Из тучи тихо выступают
Обрыв высокий, лес, овраг;
И хатки белые мелькают,
Как дети в жмурки на лугах
В рубашках беленьких играют;
А понизу седой казак,
Наш Днепр, среди лугов сверкает.
А дальше, дальше за Днепром,
Часовней малою маяча,
На горке церковка казачья
Стоит с покривленным крестом.
Все стоит и ожидает
Запорожца с Луга…
Днепр широкий окликает,
Жалуется другу.
И тускнеют окна храма,
Как мертвец упрямо
Даль степную озирает
Из могильной ямы.
Обновленья ждешь в печали?
Не дождешься славы!
Твои люди ограблены,
А панам лукавым
Нету дела до великой
До казацкой славы!..
И Трахтемиров{220} под горою
Свои хатенки вдоль реки
Раскинул горестной рукою,
Как нищий пьяненький куски.
Монастырище{221} — вон, когда-то
Казачье старое село.
А так ли было, так ли шло?…
Все отдано царям проклятым:
И Запорожье, и село,
И монастырь, и все богатства:
Все осквернили, разнесли!..
А вы, вы, горы, не спасли!!
Дай бог вовек не любоваться
На вас, проклятые!.. Нет, нет…
Не вам проклятье!.. Окаянным
Магнатам, гетманам поганым!..
Простите же, простите мне,
Высокие и голубые,
На свете самые святые!
Простите! Богу помолюсь…
Я так, я так ее люблю,
Украину, мой край убогий,
Что прокляну святого бога
И душу за нее сгублю!
Над Трахтемировом, высоко,
На круче, будто сирота,
Что ищет гибели в глубоком
Днепровском омуте, вот так
Белеет хата из-за тына…
Видна из хаты Украина
И гетманщина вся кругом{222}.
Старик столетний возле хаты
Сидит, а солнышко к закату
Уже склонилось над Днепром.
Сидит старик, и зреют думы,
И слезы капают. «Ай-ай! —
Промолвил старый. — Недоумы!
Испакостили божий рай!..
Гетманщина!!» И старое
Сердце загрустило…
Может, чем-то тяжким-тяжким
Вылиться просилось?
И не вылилось…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Блуждал я по свету немало,
Носил и свитку и жупан.
На что уж худо за Уралом
Киргизам бедным, но и там,
Ей-же-богу, жить привольней,
Чем нам на Украине.
Может, потому — киргизы
Всё не христиане?
Зла принес Христос немало,
А переиначил
Людей божьих? Ведь катились
Глупые казачьи
Наши головы за правду,
За веру Христову,
Упивались и своею
И чужою кровью!..
Разве лучше стали? Где там!
Куда хуже стали.
Без ножа и аутодафе
Людей заковали
И терзают… Ой, ой, паны,
Паны христиане!..»
Затих мой старый, убит тоскою,
Поник седою буй-головою.
Под вечер солнце лес золотило
И Днепр и степи золотом крыло;
Собор Мазепы в лучах сияет{223},
Курган Богданов{224} вдали мерцает;
Где путь на Киев, там сиротливо
К холмам Трех Братьев склонились ивы{225},
Трубайло с Альтой между речною
Слились осокой, как брат с сестрою,
И все-то, все-то радует очи,
А сердце плачет, взглянуть не хочет!
Солнце светлое простилось
С черною землею;
Выступает ясный месяц
С сестрою-звездою;
Веселея и яснея,
Тучи расступились.
А старик на небо глянул,
Слезы покатились…
«Я хвалю тебя, мой боже,
Господи великий!
Что не дал ты мне погибнуть,
Небесный владыко!
Что вложил ты в сердце силу
Пересилить горе
И привел меня, седого,
На святые горы —
Одиноко поселиться
И тебе молиться,
И твоею красотою
Тихо насладиться…
И, прибитое грехами
Тяжкими, людскими,
Схоронить на кручах сердце
И витать над ними…»
Вытер слезы огневые,
Хоть не молодые,
И припомнил, старый, годы
Давние, благие…
Где, как, зачем и что творилось?
Что было въявь, а что приснилось?
Моря какие повидал?
Он вспомнил темную дуброву
И очи юной, чернобровой,
И месяц между звезд сиял,
И соловейко на калине
То затихал, то распевал,
Святого бога восхвалял;
И это все на Украине!..
И усмехнулся старый дед…
Знать, некуда ту правду деть,
Что справить свадьбу собирались,
Да разошлись, не повенчались…
Ушла, и он на склоне лет
Один и помнит все утраты.
Старик мой снова загрустил;
Ходил в раздумье до заката,
Потом молитву сотворил
И тихо спать поплелся в хату,
А полог туч луну прикрыл.
_____
Вот такой мне на чужбине
Нынче сон приснился.
Будто снова я на волю,
На свет народился.
Дай мне, боже, приютиться
В старости глубокой
На тех кручах ограбленных
В хате одинокой,
Чтоб замученное сердце,
Выжженное горем,
Принести перед кончиной
На Днепровы горы.

[Орская крепость, 1847]

Иржавец Перевод В. Державина

Было время, добывали
Себе шведы славу,
Убегали с Мазепою{227}
За Днестр из Полтавы,
А за ними Гордиенко…
Раньше бы учиться,
Как повыкосить пшеницу,
К Полтаве пробиться.
Выкосили б, если б дружны
Меж собою были,
Да с фастовским полковником{228}
Гетмана сдружили, —
У Петра тогда б, у свата,
Копий не забыли
И, с Хортицы убегая,
Силу б не сгубили.
Их не предал бы прилуцкий
Полковник поганый{229}
Не плакала б матерь божья
В Крыму об Украйне.
Когда бежали день и ночь,
Когда бросали запорожцы
Родную матерь-Сечь и прочь
Спешили, только матерь божью
С собою взяли, и пошли,
И в Крым к татарам принесли,
К другому горе-Запорожью.
Туча черная, густая
Белую закрыла.
Пановать над казаками
Орда порешила.
Хоть позволил хан селиться
Им на голом поле,
Только церковь запорожцам
Строить не позволил.
И поставили икону
В шатре одиноком,
И украдкою молились…
Край ты мой далекий!
Роскошно цветущий, прекрасный, богатый!
Кто только не мучил тебя? Если взять
Да вспомнить злодейства любого магната,
То можно и пекло само испугать.
Последний приказчик большого вельможи
И Данта жестокостью б мог поразить.
И все, мол, все беды — от бога! О боже,
Зачем тебе нужно невинных губить?
Замучены дети Украины сердешной.
За что они гибнут и в чем они грешны?
И ты ль осудил их оковы носить?
Кобзари про войны пели,
Битвы и пожары,
Про тяжкое лихолетье,
Про лютые кары,
Что терпели мы от ляхов, —
Обо всем пропели.
А что было после шведов!..
Словно онемели
С перепугу горемыки,
Слепые умолкли.
Так Петровы воеводы
Рвали нас, что волки…
Издалека запорожцы
Ухом уловили,
Как в Глухове зазвонили,
Как пушки палили{230};
Как людей погнали строить
Город на трясине{231}.
Как заплакала седая
Мать о милом сыне,
Как сыночки на Орели
Линию копали,
Как в холодном финском крае
В снегу погибали.
Услыхали запорожцы
В Крыму на чужбине,
Что и гетманщина гинет,
Неповинно гинет.
Услыхали горемыки,
Да только молчали,
Потому что рты им крепко
Мурзы завязали.
Убивалися, бедняги,
Плакали, и с ними
Заплакала матерь божья
Слезами святыми.
Заплакала пресвятая,
Словно мать над сыном.
Бог увидел эти муки,
Пречистые муки!
Отдал он Петра-злодея
Лютой смерти в руки.
Воротились запорожцы,
Принесли чудесный,
Чудотворный старый образ
Царицы небесной.
И в Иржавце ту икону
Поставили в храме.
И доныне она плачет
Там над казаками.

[Орская крепость, 1847]

14 марта [Москва, 1858]

N. N. («О думы мои! О слава злая!..») Перевод А. Чачикова

О думы мои! О слава злая!
Из-за тебя я напрасно страдаю,
Терзаюсь, мучаюсь… но все ж не каюсь…
Люблю, как подругу, как дорогую,
Бедную Украину свою родную!
Что хочешь делай с темным со мною,
Не покидай лишь, — я за тобою
Готов хоть в пекло. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . Ты принимала
Нерона лютого, Сарданапала,
Ирода, Каина, Христа, Сократа.
О, непотребная! Кесаря-ката
И грека доброго{233} ты полюбила —
Всех одинаково… они платили.
А я, убогий, что принесу я?
Меня за что же ты поцелуешь?
За песню, что ли? Пели напрасно
Певцы получше, чем я, несчастный.
И лишь подумаю, грусть подступает:
Буйные головы ведь с плеч слетают
Все из-за славы… Как псы, грызутся
Родные братья — не разойдутся!
А эта слава с ее дурманом —
В шинке блудница, а люди пьяны!

[Орская крепость, 1847]

«Когда мы были казаками…» Перевод Н. Брауна

{234}

* * *
Когда мы были казаками,
Еще до унии{235}, — тогда
Как весело текли года!
Поляков звали мы друзьями,
Гордились вольными степями;
В садах, как лилии, цвели
Дивчата, пели и любили,
Сынами матери гордились,
Сынами вольными… Росли,
Росли сыны и веселили
Печальной старости лета,
Покуда с именем Христа
Ксендзы, придя, не подпалили
Наш край, пока не потекли
Моря большие слез и крови…
Сирот же именем Христовым
Страданьям лютым обрекли…
Поникли головы казачьи.
Как будто смятая трава,
Украина плачет, стонет-плачет!
Летит на землю голова
За головой. Палач лютует,
А ксендз безумным языком
Кричит: Те Deum! Аллилуйя!..
Вот так, поляк, и друг и брат мой!
Жестокие ксендзы, магнаты
Нас разлучили, развели, —
Мы до сих пор бы рядом шли.
Дай казаку ты руку снова
И сердце чистое отдай!
И снова именем Христовым
Мы обновим наш тихий рай.

[Орская крепость, 1847

Москва, 1858] 14 марта

Чернец Перевод Н. Асеева

На киевском на Подоле{237}
Так бывало… и уж боле
Этого не будет. Было,
Было это все, да сплыло,
Позабылось… А я, братцы,
Буду все-таки стараться
С тем, что было, повидаться,
Буду грусти предаваться.
На киевском на Подоле
Казацкая наша воля,
Без холопа и без пана
Ни пред кем не клонит стана.
Стелет бархатом дороги,
Вытирает шелком ноги,
Сама собой управляет
И пути не уступает.
На киевском на Подоле
Казаки гуляют,
Словно воду, ушатами
Вино разливают.
Погреба с вином, с медами
Откупили всюду
И устроили гулянье
Киевскому люду.
А музыка гремит, стонет,
Даже мертвых тронет.
Из окошек на веселье
Бурса чубы клонит.
Нету голой школе воли,
А то б удружила…
Кого же это с музыкою
Толпа окружила?
В штанах атласных ярко-красных,
Мотню по пыли волоча,
Идет казак. Как вы ужасны,
Ох, годы! годы! Сгоряча
Старик ударил каблуками,
Да так, что пыль взвилась! Вот так!
Еще и подпевал казак:
«По дороге рак, рак,
Пускай будет так, так,
Если б нашим молодицам
Сеять один мак, мак!
Бей землю каблуками,
Дай ходу каблукам,
Достанется и носкам.
Чтоб за теми каблуками
Пыль ходила облаками,
Бей землю каблуками!
Дай ходу каблукам,
Достанется и носкам!»
Так до Межигорского Спаса{238}
Шел вприсядку сивый,
А за ним и казачество,
И весь святой Киев.
До ворот дошел, танцуя,
Крикнул: «Пугу! Пугу!{239}
Принимайте, черноризцы,
Товарища с Луга!»
Монастырские ворота
Перед ним открылись,
Потом снова затворились,
Навек затворились.
Кто же этот поседелый
В битвах да в несчастьях?
Семен Палий, казак, вздумал
С волей попрощаться.
Ой, высоко солнце всходит,
Низенько заходит,
В длинной рясе седой чернец
По келии бродит.
Идет, бредет он в Вышгород{240}
Ближнею дорогой,
Чтобы посмотреть на Киев,
Погрустить немного,
К Звонковой[15] идет кринице,
Чтоб воды напиться,
Жизнь свою он вспоминает
В яру над криницей.
И опять идет он в келью,
Под немые своды,
Перебирать веселые
Молодые годы.
Священное писание
Громко он читает,
А мыслями чернец седой
Далеко летает.
И тихнут божии слова,
И голос Сечи снова зычен,
Свобода давняя жива;
И старый гетман, как сова{241},
Глядит в глаза. Монаха кличут
Музыка, танцы и Бердичев…
Оковы лязгают… Москва…
Леса, снега и Енисей…
И покатились из очей
На рясу слезы… Бей поклоны!
Плоть стариковскую смиряй,
Писанье божие читай
Под монастырские трезвоны,
А сердцу воли не давай.
Оно тебя в Сибирь водило,
Весь век тебя в обман вводило.
Сдави ж его, не вспоминай
Своей Борзны и Фастовщины.
Все смертны, и твоя кончина
Близка, тебя забудет свет…
И мыслям грустным он в ответ
Заплакал, книгу отодвинул.
Ходил по келии, ходил
И тяжко на скамью склонился:
«Зачем же я на свет родился,
Свою Украину любил?»
Уж колокол завыл бессонный,
Зовя к заутрене святой.
И встал чернец, заслыша звоны,
Надел клобук, взял посох свой…
И в храм побрел он — бить поклоны,
Молиться за свой край родной.

[Орская крепость, 1847]

[Москва, 1858]

«Один другого вопрошаем…» Перевод В. Луговского

* * *
Один другого вопрошаем:
«Зачем нас породила мать?
Для зла, добра? Не разгадать!
Зачем живем? Чего желаем?»
И, не дознавшись, умираем,
Чтоб дело жизни покидать.
Дела какие, боже милый,
Меня бы осудить могли?
О, лучше б дети не росли,
Тебя, святого, не гневили,
Что в злой неволе народились,
Твой стыд с тобою разделив.

[Орская крепость, 1847]

«Сам удивляюсь. Кто ответит…» Перевод Н. Ушакова

* * *
Сам удивляюсь. Кто ответит, —
Что делать мне, с чего начать?
Людей и долю проклинать
Напрасно. Но как жить на свете
В цепях, в далекой стороне?
Вот если перегрызть бы мне
По силам было цепи эти, —
Грыз понемногу б… Так не те,
Не те их кузнецы ковали,
Не так железо закаляли,
Чтоб перегрызть их. Горе нам,
Невольникам и сиротам,
В степи бескрайной за Уралом!

[Орская крепость, 1847]

«Ой, строчечку да к строчечке…» Перевод В. Звягинцевой

* * *
Ой, строчечку да к строчечке,
Работаю три ноченьки,
Работаю, вышиваю, —
В воскресенье погуляю.
Ой, клеточки на платочке,
Любуйтесь-ка, дивчаточки,
Любуйтесь-ка, пареньки,
Запорожцы-казаки.
Ой, любуйтесь, ласкайтеся,
С другими же венчайтеся, —
Уж отданы рушники…
Вот так-то вот, казаки!

[Орская крепость, 1847]

15 марта

Платок Перевод М. Комиссаровой

Иль на то господня воля?
Иль такая ее доля?
Росла в наймах, век трудилась,
Сиротину полюбила.
Был бедняк, как голубь, с нею,
 С бесталанною своею.
От зорюшки до зорюшки
Сидят себе у вдовушки,
Сидят себе рассуждают,
Пречистую поджидают{243}.
Дождалися… Из Чигрина
По всей славной Украине
Колокола реветь стали,
Чтобы все коней седлали,
Чтобы сабельки точили
Да на свадьбу выходили,
На веселое гулянье,
На кровавое свиданье.
В воскресеньице да ранехонько
Горны-трубы заиграли,
В поход, в дорогу славных компанейцев{244}
До рассвета провожали.
Провожала вдова своего сына
На далекую чужбину.
Провожала сестра своего брата,
А сироту сиротина
Провожала: пить коню давала
До денницы из криницы.
Выносила сбрую, саблю золотую
И тяжелую рушницу{245}.
Провожала три мили, три поля,
Прощалася у раздолья.
Вышитый шелком платочек дарила,
Чтоб не позабыл, говорила.
Ой, платок ты, платочек мой,
Узорами шитый!
Вся и слава казацкая —
В седельце покрытом.
Возвращалась, тосковала,
На дорогу взгляд бросала,
Наряжалась, прибиралась,
Каждый день все дожидалась.
В воскресенье раным-рано
Поджидала у кургана.
Год прошел, другой и третий —
И летят с чужбины
Преславные компанейцы,
Дети Украины.
Идет войско и другое,
А за третьим вскоре —
Не смотри, не жди, бедняга! —
Везут тебе горе:
Гроб казачий расписанный,
Китайкой покрытый,
А за гробом с старшиною
Идет знаменитый
Сам полковник в черной свитке,
 Характерник с Сечи{246},
За ним идут есаулы.
Идут они, плачут,
Несут паны есаулы
Казацкую сбрую:
Литой панцирь порубленный,
Саблю золотую,
Три тяжелые рушницы
И три самопала…
На оружье… казацкая
Кровь позасыхала.
Ведут коня вороного,
Разбиты копыта…
И седельце казацкое
Платочком покрыто.

[Орская крепость, 1847]

Нижний Новгород, 1858, марта 8

А. О. Козачковскому («Бывало, в школе я когда-то...») Перевод Л. Вьшеславского

Бывало, в школе я когда-то,
Лишь зазевается дьячок,
Стяну тихонько пятачок.
Ходил я весь тогда в заплатах,
Таким был бедным — и куплю
Листок бумаги. И скреплю
Я ниткой книжечку. Крестами
И тонкой рамкою с цветами
Кругом страницы обведу,
Перепишу Сковороду{248}
Или «Три царие со дары».{249}
И от дороги в стороне,
Чтоб обо мне кто не судачил,
Пою себе и плачу.
И довелося снова мне
Под старость с виршами таиться,
Опять исписывать страницы,
И петь, и плакать в тишине.
И тяжко плакать. Я не знаю,
За что меня господь карает?
Учеником я в муках рос,
Учеником седеть пришлось,
Учеником и закопают.
Все это из-за пятачка,
Украденного у дьячка.
Вот так господь меня карает.
Слушай же, мой голубь сизый,
Орел мой, казак мой!
Как страдаю я в неволе,
Как томлюсь на свете.
Слушай, брат, и накажи ты
Своим малым детям.
Накажи, чтоб с малолетства
Стихов не писали.
Если же кому придется, —
Чтоб люди не знали,
Пусть себе он в уголочке
И плачет и пишет,
Чтоб и бог его не видел,
Чтоб и ты не слышал,
Чтоб ему не привелося
Маяться, страдая,
Как страдаю я в неволе
Без конца, без края.
А в день воскресный я за валами,
Как вор, прокрадываюсь в поле.
Талами выйду я вдоль Урала{250}
В простор широкий, как на волю.
И разбитое, больное
Сердце встрепенется,
Словно рыбка над водою,
Тихо усмехнется.
И полетит голубкою
Над чужим раздольем,
И я словно оживаю
На поле, на воле.
И на гору высокую
Взойти тороплюся,
Вспоминаю Украину
И вспомнить боюся.
И там степи, и тут степи,
Да тут не такие —
Все рыжие, багряные,
А там голубые,
Зеленые, расшитые
Нивами, полями,
Высокими курганами,
Темными лугами.
А тут — талы, песок, репей…
Хоть где б нибудь курган-могила
О давнем прошлом говорила.
Здесь будто не было людей.
С начала мира и поныне
Таилась от людей пустыня,
Но все же добрались мы к ней.
Остроги возвели повсюду,
А значит, и могилы будут,
Теперь дела пойдут быстрей!
О, край родной мой! Моя судьбина!
Когда я вырвусь на Украину?
Иль, может, о боже,
Тут я и сгину!
И почернеет красное поле…
«Айда 5 казармы! Айда в неволю!» —
Как будто крикнет кто надо мною.
И вдруг очнусь я, и под горою
Крадуся вором я за валами
И возвращаюсь вновь вдоль Урала.
Вот так-то праздную в мученье
Я здесь святое воскресенье.
А понедельник?… Но покуда
Всю ночь в казарме душной будут
Тревожить думы. Разобьют
Надежду, сердце вместе с нею
И то, что вымолвить не смею…
И все на свете разметут.
Ночь остановят. И веками
Часы глухие потекут,
И я кровавыми слезами
Не раз подушку омочу.
Дни и года пересчитаю,
Кому добро я сотворил?
Кого я, где, когда любил?
Добра не делал, любви не знаю,
Как будто по лесу ходил!
Была когда-то воля, сила,
Долгами силу задавило,
А воля пьяной напилась,
У Николая очутилась{251}
И напиваться зареклась.
Не поможет, милый боже,
Не дождешься. «Кайся, —
Так говорит пословица, —
Да не зарекайся».
Молю я бога, чтоб светало,
И, как свободы, солнца жду.
Сверчок замолкнет; зорю бьет.
Молю я бога, чтоб смеркалось, —
Ведь дурня старого ведут
Солдатским шагом поле мерить,
Чтоб знал он, как в свободу верить.
Чтоб знал, что дурня всюду бьют.
Пора минула молодая,
Минуло счастье, но святая
Надежда силу придает.
А горе вновь меня терзает,
Покоя сердцу не дает.
А может, все ж увижу волю?
Слезами горе перемою
Да из Днепра воды напьюсь,
К тебе, товарищ мой, вернусь.
И обниму тебя, родного,
И в нашей старой хате снова
Мы время проведем. Боюсь!
Боюсь о том промолвить слово!
Совершится ли все это,
Иль с небес высоких
Я взгляну на Украину,
На тебя, мой сокол?
А иногда так бывает,
Что слез вдруг не станет,
И просил бы я о смерти…
Так ты и Украина,
Днепр с крутыми берегами,
Надежда святая,
Господа просить о смерти
Мне не позволяют.

[Орская крепость, 1847

Москва, 1858] 16 марта

Солдатов колодец (Вариант 1847 г.) Перевод А. Суркова

Я. Кухаренко{252}

«Зачем, ей-богу, жить на свете?…»
«Что ж, утопись…» —
«А как же дети, Жена?» —
«Ну, то-то, не бреши,
А сядь-ка лучше, запиши
Одну бывальщину… Быть может,
Она кой-что понять поможет.
_____
Пиши вот так: цвело
Село…
Да чтоб не шляться по чужбине,
Пиши: у нас, на Украине.
А в том селе вдова жила,
А у вдовицы дочь была
И сын семилеток.
Имеючи деток,
При достатке хвалишь бога…
А вдове убогой
Где молиться много?…
Ну, словом, так вдове досталось, —
Едва не пропала:
Думала в черницы
Или утопиться.
Так жаль ей малых деток стало!
Известно, мать, что и сказать,
Быть может, снился ей и зять:
Уже Катруся подрастала…
Что ж, ей без пары вековать,
Напрасно молодость теряя?…
Нет, девушка она не та!
В селенье том же у хозяев
(Сироты, говорят, — лентяи.
Неверно!) вырос сирота
Прилежный,
Хоть жилось не сладко,
Но так и сяк
Поднакопил батрак деньжат,
Одежду справил для порядка.
Да не отсель и не оттоль —
С того сиротского достатка
Сад небольшой купил и хатку,
Сказал спасибо за хлеб-соль
И за науку добрым людям,
Да к вдовьей дочке прямиком
Тотчас же и пустился.
Не то что барин, — не рядился
Со сватами, договорился
Без торга всякого с попом.
И обвенчался сиротина —
Вот чудеса! — за три полтины!..
Глаза просохли у вдовы.
Вот так-то и живите вы,
И весело на свете будет,
И будет толк на свете жить,
Когда научишься любить.
Хоть и твердят тебе, быть может:
Люби себя — и бог поможет.
А как придется умирать?
Сдыхать над золотом? Нет, все же
Любовь — господня благодать.
Люби, мой друг, жену, ребяток,
Дели с убогими достаток,
Так легче будет добывать.
_____
Повенчались горемыки,
Удивлялись люди:
Как безродный, бесталанный
Жить на свете будет?
Год прошел, другой проходит —
Снова удивлялись,
Что сиротские достатки
Быстро умножались.
И на поле, и в застолье,
И в дому обновы;
И сыночки, как цветочки,
Сами чернобровы,
Принаряжены, гуляют,
Нищих зазывают
На обед, а богатеи
И так посещают.
Посещали себялюбы,
Сирот осуждали,
Что сироты таким добром
Нищих угощали.
«Если гниет, так продали б.
У них-то ведь дети!..»
Ты послушай-ка, что часто
Делают на свете
Люди в зависти несытой!
Ходили, ходили
Да, жалея, темной ночью
Хату подпалили.
Не мудрено, что злоба гложет
Панка, ученого вельможу,
Не диво и не жаль — ведь так?
Так нет же, серый наш серяк
Лютует тоже. Брат, несладко
Седым узнать людей повадку.
Горше смолоду поддаться
На гадючьи чары:
Очарует змеиными
Карими очами.
Фу-ты пропасть! Забыл дурень,
Что смерть за плечами.
_____
Хата, дети — все сгорело;
Ни добра, ни сада.
А соседи — и богатый
И убогий — рады.
Богатеи, вишь, довольны,
Что богаче стали,
А убогие довольны,
Что с собой сравняли.
Собрались на пепелище,
Охали, рядили:
«Жалко, жалко! Кабы ведать,
Деньги бы копили,
Вот и было б так и этак.
Что ж, Максим, тужить-то?
(Сироту Максимом звали.)
Продавай пожиток,
Приходи рядиться внаймы.
Что будет, то будет,
Снова, брат, зачумакуем,
Пока выйдешь в люди,
А там вновь…» Сказал спасибо
Максим за советы:
«Погляжу, как дальше будет,
Подожду с ответом;
Не уладится, придется
Наниматься снова…
Посоветоваться б с Катрей
Моей чернобровой…
Что всегда мне помогала
И теперь рассудит!..
Но совет ее последний
Мне помехой будет».
Волы твои и коровы
Вскоре разом пали,
А солдаты Катерину
С собой в поход взяли.
_____
Теперь вот так напишешь: что же
Максим? Погоревал немного,
Подумал, помолился богу,
Промолвил дважды: — Боже, боже! —
Ни слова больше…
От царицы
Пришел указ{253} — в солдаты брить.
«Не дал вдовице утопиться,
Не дам же и с сумой ходить!» —
Сказал Максим, село покинул;
У той вдовы-то, видишь, сына
В солдаты община сдала.
Такие темные дела
Творят везде тишком и ладом,
А вас, ученых, бить бы надо,
Чтоб не кричали: «Ах, аллах!
На этом свете нет отрады!»
Что ж темный не начнет кричать?

Второй

Так что ж: живут они и знают,
Как вы сказали, благодать,
Любовь…

Первый

Что? Что? Не понимаю…

Второй

Они, скажу вам, прозябают,
Или, по-вашему, растут,
Как бы капуста в огороде.

Первый

Ты так надумал? Чушь городишь!
Пускай они и не живут,
А я скажу: в ученой дури
Ваш брат им жизни не дает,
А только для себя живет,
Глаза на наше горе жмурит.

Второй

Ну, если будем так писать,
То и до вечера не кончим,
А где же бесталанный зять?
_____
Вернулся вдовий сын обратно,
А зять в солдатчину идет.
Никто не пожалел, понятно,
Смеялся вслед ему народ.
Только точно я не знаю,
На селе бывала Катерина у вдовицы
Или запропала.
Слышал: стриженую будто
В Умани водили —
Кого-нибудь обокрала.
Потом утопилась.
Все едино — знаешь, люди
Доведут, задушат,
А быть может, это правда,
Как на вербе груша.
Только знаю, что сложили
Песенку дивчата.
Слышал сам, на вечерницах
Распевали в хатах:
«Шум в дуброве шире, шире,
Шапки хлопцы обронили;
А батрак не обронил, —
Вдовью дочку полюбил…»
Да бог с ней — с песнею срамною!
Шли годы тихой чередою,
И за грехи (напишешь так)
Карался господом поляк,
Пугач явился на Урале,
Пииты в одах восхваляли
Войну, царицу, — только мы
Сидели тихо, слава богу!
В село после большой зимы{254}
Вернулся и Максим убогий.
В походе ногу потерял,
С крестом домой приковылял.
«Зачем он приплелся? Не ждет его хата,
Ни друга, ни брата — один меж людьми,
Зачем он тащился? Пойди вот пойми!
Слыхал ты, что легче и смерть и утрата
Хоть на пепелище в родной стороне,
Чем в чужой — в палатах. Смекнул или нет?
Эх, дядя, не кончим писать до заката!
И вам на покой бы скорее и мне».
_____
Затужил солдат. Калеку
Некому приветить.
Вдовиченко в пикинерах{255},
Нет вдовы на свете.
Где ж он голову приклонит,
Где перезимует?
Уже осень. Скоро в поле
Вьюга забушует.
Нет ему на свете доли,
Потеряна в поле…
Попросился на зимовку
У дьячка при школе.
Ведь письму его, спасибо,
В полку научили.
В парике ходил — солдаты,
Как один, носили
Парики; была с кудрями
Коса привязная,
И мукою посыпали,
Для чего — бог знает!
А Максим, бывало, в церкви
Дьячку помогает,
И на клиросе подтянет,
И псалтырь читает
По покойным; приношенья
С школярами носит,
А в филипповки, бедняга,
Христа ради просит.
Ну ладно, знай себе, пиши
Да добрым людям не бреши.
От калеки злого слова
Не слыхали даже…
«Счастье людям и несчастье,
Все от бога», — скажет…
И не охнет, не заплачет,
Тихий, нелюдимый.
И собаки не кусали
Солдата Максима.
В воскресенье или в праздник
Словно оживает,
Посмотреть на вдовью хату
Тихо ковыляет.
И сидит себе в садочке…
Близких вспоминает,
На помин души вдовицы
Псалтырь почитает.
И о здравье Катерину
Шепотом помянет.
Утрет слезы: «Все от бога!» —
И веселым станет.
В пост петровский и успенский
Не задремлет в школе:
Берет заступ и лопату,
Ковыляет в поле.
У дороги, при долине, —
И не угадаешь,
Что калека замышляет, —
Колодец копает!
Да и выкопал. В то лето
Колодец святили,
На самого Маковея,
И дуб посадили
На примету всем проезжим.
Во второе лето
В балке мертвого солдата
Увидали дети,
Возле самого колодца.
Бедняга-голота
Вышел глянуть напоследок
На свою работу.
Миром сирого в долине
В землю закопали
И Солдатовым колодец
И лужок назвали.
Будет память… И на Спаса,
И на Маковея
До сих пор там святят воду,
И дуб зеленеет.
И никто не объезжает
Зеленого дуба,
Сядет в тени, отдыхает,
Да тихо, да любо,
Ключевой воды отведав,
Максима помянет…
Так вот, дети, жить учитесь —
И легче вам станет».

[Орская крепость, 1847]

«Вот так и я теперь строчу…» Перевод Л. Пеньковского

Привыкнет, говорят, собака за телегой бежать, так побежит и за санями.

* * *
Вот так и я теперь строчу:
Бумагу порчу да чернила…
А прежде! Врать вам не хочу, —
Лишь вспомню — так и накатило:
До слез, бывало, доходило.
И словно вдруг перелечу
На час хоть тайно на Украйну,
Взгляну, увижу, умилюсь —
И словно чью-то жизнь продлю:
Душе легко необычайно.
Добро б сказать, что не люблю,
Что Украину забываю,
Что недругов я проклинаю
За все, что я теперь терплю;
Ей-богу, братья, все прощаю
И милосердному молюсь:
Не поминайте лихом, братцы!
Хоть я вам и не делал зла,
Но с вами жил, — и ведь могла
Заноза где-нибудь остаться.

[Орская крепость, 1847]

«А ну-ка, вновь стихи писать…» Перевод Н. Брауна

* * *
А ну-ка, вновь стихи писать!
(Тишком, конечно.) Ну-ка снова,
Покуда пряжа на основе,
Старинку божью лицевать.
А сиречь… Как бы вам сказать,
Чтоб не солгать… А ну-ка, снова
Людей и долю проклинать!
Людей — чтобы нас узнали
Да нас уважали;
Долю — чтоб она не спала
Да нас охраняла.
А то глянь, что натворила:
На распутье кинув,
Прочь ушла — и горя мало,
А он, сиротина,
Молодой да седоусый,
Все еще мальчонка!
Он побрел себе тихонько
Чужою сторонкой
За Урал. И очутился
В пустыне, в неволе…
Как тебя не проклинать мне,
Лукавая доля?
Проклинать тебя не стану,
А буду скрываться
За валами да тихонько
Песней утешаться,
Тосковать и дожидаться,
Как гостя, в неволю
Из-за Днепра широкого
Тебя, моя доля!

[Орская крепость, 1848]

«Топор был за дверью у господа бога…» Перевод Н. Ушакова

{256}

* * *
Топор был за дверью у господа бога.
(А бог тогда с Петром ходил
И чудеса везде творил.)
Беды-кары строгой
Кайсак не предвидел,
Топор он похитил
У господа бога
И решил в дуброве
Дровец заготовить;
Наметил дерево — и тюк!
Как вырвется топор из рук —
И страх и горе: косовица
Тут началася, и валиться
Деревья разные пошли,
Дубы столетние легли,
Как травы под косой; а пламя
И дым закрыли облаками
Святое солнце от земли —
И стала тьма, и от Урала
И до Тингиза, до Арала[16]
Кипела в берегах вода.
Пылают села, города,
Рыдают люди, звери воют,
Спешит укрыться все живое
В снега сибирские. Семь лет
Косьба господня бушевала,
Пожарище не угасало
И мерк от дыма божий свет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В воскресный день восьмого лета
Над степью в дольней дали этой
Святое солнышко взошло,
Все в белом, как дитя, одето.
Где город был или село —
Теперь их и в помине нету,
И пепел ветром разнесло,
Пустыня, как цыган, чернела;
Но, колыхаясь, зеленело
В пустыне дерево одно.
И краснеет средь пустыни
На обожженной красной глине
Колючий всяческий сорняк,
Да кое-где ковыль с осокой
Чернеют в рытвине глубокой,
Да дикий изредка кайсак
Проедет в гору на убогом,
Измученном верблюде тут.
И сразу чудеса пойдут:
Заговорит пустыня с богом,
Верблюд заплачет, а кайсак
Нахмурится и грустно взглянет
На степь и на Кара-бутак[17].
Сингич-агач[18] кайсак помянет,
Тихонько спустится с горы
И сгинет в глиняной пустыне…
_____
Лишь одинокое в долине,
В степи, при дороге,
Дерево стоит большое,
Позабыто богом,
И топором не тронуто
И божьим пожаром,
И шепчется с долиною
О времени старом.
И кайсаки почитают
Дерево святое,
Любоваться приезжают
Зеленой листвою
И молятся под деревом,
Его умоляя,
Чтобы поросли пустило
В их убогом крае.

[Орская крепость, 1848]

Варнак Перевод Я. Городского

Блуждая по чужой земле,
Я встретил деда над Елеком{258}.
Он дряхлым был — тот наш земляк
И недомученный варнак.
Мы как-то в поле повстречались
Со стариком и заболтались
В то воскресение. Старик
Припоминал Волынь святую
И волю-долю молодую,
Свое минувшее. И мы
Сидели на траве, за валом,
Рассказывали о бывалом,
Делясь друг с другом. «Долог век, —
Старик промолвил, — все от бога!
Все! Ведь без господа немного
Содеет грешный человек!
Лишь одному тебе признаюсь:
Я даром загубил свой век.
Но я живу — не обижаюсь,
Ни от кого я не стараюсь
Чего-нибудь добиться. Так,
Мой сын и друг ты мой единый,
Так и умру в степях чужбины,
В неволе…» И старик варнак
Заплакал, отвернувшись. Братец!
Пока живет надежда в хате,
Пускай живет, не выгоняй.
Пусть холодный кров порою
Согреет в морозы,
Пусть из старых глаз прольются
Молодые слезы;
И, умытое слезами,
Сердце возродится
И помчится, будто птица,
В край родной помчится!
«Да, многого уже не стало! —
Сказал старик. — Воды немало
Из Иквы[19] [в море] утекло.{259}
Над Иквой высилось село,
И в том селе лишь для страданий,
Лишь на погибель вырос я, —
Судьба проклятая моя!..
В селении у старой пани
Два сына славно жизнь вели
(В одних годах они со мною),
И пани старая в покои
Взяла меня к сынкам. Росли,
Росли барчата, подрастали,
Ну как щенята. Искусали
Не одного меня они.
Настали и ученья дни
Для панычей. Я с панычами
Писать учуся — и слезами
Письмо лилось и кровью! Как
Нас, что дешевле их собаки,
Письму учить?!
Молиться богу
Да за плугом спотыкаться —
Вот твоя дорога,
Твой удел, бедняк-невольник,
И вся твоя доля.
Вот так я выучился, вырос,
Прошу себе воли —
Не пускает… Хоть в солдаты
Сдала б меня, что ли!
Не сдает. Что делать? Взялся
Я пахать сначала.
А пани деток в гвардию
Поопределяла…
Пора тяжелая настала!
Настали тяжкие лета!
Ходил за плугом я немало.
Я был убогий сирота;
А у соседа подрастала
Батрачка-девушка. И я…
Судьба несчастная моя!
О, господи! она, мой боже,
Была почти дитя. Негоже
Нам осуждать твои дела,
Судить святое провиденье!
Та девушка лишь на мученье
И на погибель мне росла.
Не удалось и наглядеться,
А думал я утешить сердце:
Жениться, жить и не тужить,
Людей и господа хвалить!
А вышло…
Мы обнов купили,
Хмельного пива наварили —
Не довелося только пить.
Друг барыни, старик блудливый,
Украл обновы, розлил пиво,
Пустил покрыткой в божий свет
Ту девушку… Прошло, что было.
И вспоминать не надо. Нет!
Прошло и не вернется боле…
Забросил я и плуг и поле,
Забросил хату, огород, —
Нечистая, должно быть, сила
Стать писарем мне пособила.
То так, то сяк проходит год.
Пишу себе, с людьми братаюсь
Да верных хлопцев подбираю.
Прошел второй. И панычи
На третье лето посъезжались,
Уже засватаны. Мои
Барчата свадьбы дожидались,
Но с картами не расставались
И девушек, как бугаи,
В своем сельце перебирали, —
Известно, панычи. И мы
Той свадьбы дожидаться стали.
На троицу и обвенчали
Торжественно и пышно их —
Двух панычей, поляков наших —
В домашнем их костеле. Краше
Венчания и молодых
Сам бог не видывал великий,
А мы и видеть не могли…
Раздались музыка и клики,
Панков с венчанья повели
В их благолепные покои.
А мы навстречу. Панычей
Зарезали и всех гостей.
Умылась свадьба не простою —
Господской кровью. В этот час
Никто не смог уйти от нас.
Католики, как поросята,
В грязи валялись. Ну, а мы?
Управившись, пошли ребята
Искать убежища. Нашли
Лесную хату что палаты…
Нам в темных рощах и лесах,
В степях широких и ярах
Крутых была повсюду хата!
Там веселились мы когда-то,
И отдыхали тоже там.
Меня хозяином избрали,
И с каждым днем семья росла,
Уже до сотни вырастала.
А поросячь