КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 433197 томов
Объем библиотеки - 596 Гб.
Всего авторов - 204919
Пользователей - 97082
«Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики

Впечатления

медвежонок про Куковякин: Новый полдень (Альтернативная история)

Очередной битый файл. Или наглый плагиат. Под обложкой текст повести Мирера "Главный полдень".

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Serg55 про Ермачкова: Хозяйка Запретного сада (СИ) (Фэнтези)

прекрасная серия, жду продолжения...

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
kiyanyn про Сенченко: Україна: шляхом незалежності чи неоколонізації? (Политика)

Ведь были же понимающие люди на Украине, видели, к чему все идет...
Увы, нет пророка в своем отечестве :(

Кстати, интересный психологический эффект - начал листать, вижу украинский язык, по привычке последних лет жду гадости и мерзости... ан нет, нормальная книга. До чего националисты довели - просто подсознательно заранее ждешь чего-то от текста просто исходя из использованного языка.

И это страшно...

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
kiyanyn про Булавин: Экипаж автобуса (СИ) (Самиздат, сетевая литература)

Приключения в мире Сумасшедшего Бога, изложенные таким же автором :)

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Витовт про Веселов: Солдаты Рима (СИ) (Историческая проза)

Автору произведения. Просьба никогда при наборе текста произведения не пользоваться после окончания абзаца или прямой речи кнопкой "Enter". Исправлять такое Ваше действо, для увеличения печатного листа, при коррекции, возможно только вручную, и отбирает много времени!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Примирительница (Научная Фантастика)

Как ни странно — но здесь пойдет речь о кровати)) Вернее это первое — что придет на ум читателю, который рискнет открыть этот рассказ... И вроде бы это «очередной рассказ ниочем», и (почти) без какого-либо сюжета...

Однако если немного подумать, то начинаешь понимать некий неявный смысл «этой зарисовки»... Я лично понял это так, что наше постоянное стремление (поменять, выбросить ненужный хлам, выглядеть в чужих глазах достойно) заставляет нас постоянно что-то менять в своем домашнем обиходе, обстановке и вообще в жизни. Однако не всегда, те вещи (которые пришли на место старых) может содержать в себе позитивный заряд (чего-то), из-за штамповки (пусть и даже очень дорогой «по дизайну»).

Конечно — обратное стремление «сохранить все как было», выглядит как мечта старьевщика — однако я здесь говорю о реально СТАРЫХ ВЕЩАХ, а не ковре времен позднего социализма и не о фанерной кровати (сделанной примерно тогда же). Думаю что в действительно старых вещах — незримо присутствует некий отпечаток (чего-то), напрочь отсутствующий в навороченном кожаном диване «по спеццене со скидкой»... Нет конечно)) И он со временем может стать раритетом)) Но... будет ли всегда такая замена идти на пользу? Не думаю...

Не то что бы проблема «мебелировки» была «больной» лично для меня, однако до сих пор в памяти жив случай покупки массивных шкафов в гостиную (со всей сопутствующей «шифанерией»). Так вот еще примерно полгода-год, в этой комнате было практически невозможно спать, т.к этот (с виду крутой и солидный «шкап») пах каким-то ядовито-неистребимым запахом (лака? краски?). В общем было как-минимум неуютно...

В данном же рассказе «разница потенциалов» значит (для ГГ) гораздо больше, чем просто мелкая проблема с запахом)) И кто знает... купи он «заветный диванчик» (без скрипучих пружин), смог ли бы он, получить радостную весть? Загадка))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Шлем (Научная Фантастика)

Очередной (несколько) сумбурный рассказ автора... Такое впечатление, что к финалу книги эти рассказы были специально подобраны, что бы создать у читателя некое впечатление... Не знаю какое — т.к я до него еще никак не дошел))

Этот рассказ (как и предыдущий) напрочь лишен логики и (по идее) так же призван донести до читателя какую-то эмоцию... Сначала мы видим «некое существо» (а как иначе назвать этого субъекта который умудрился столь «своеобразную» травму) котор'ОЕ «заперлось» в своем уютном мирке, где никто не обратит внимание на его уродство и где есть «все» для «комфортной жизни» (подборки фантастических журналов и привычный полумрак).

Но видимо этот уют все же (со временем)... полностью обесценился и (наш) ГГ (внезапно) решается покинуть «зону комфорта» и «заговорить с соседкой» (что для него является уже подвигом без всяких там шуток). Но проблема «приобретенного уродства» все же является непреодолимой преградой, пока... пока (доставкой) не приходит парик (способный это уродство скрыть). Парик в рассказе назван как «шлем» — видимо он призван защитить ГГ (при «выходе во внешний мир») и придать ему (столь необходимые) силы и смелость, для первого вербального «контакта с противоположным полом»))

Однако... суровая реальность — жестока... не знаю кто (и как) понял (для себя) финал рассказа, однако по моему (субъективному мнению) причиной отказа была вовсе не внешность ГГ, а его нерешительность... И в самом деле — пока он «пасся» в своем воображаемом мирке (среди фантазий и раздумий), эта самая соседка... вполне могла давно найти себе кого-то «приземленней»... А может быть она изначально относилась к нему как к больному (мол чего еще ждать от этого соседа?). В общем — мир жесток)) Пока ты грезишь и «предвкушаешь встречу» — твое время проходит, а когда наконец «ты собираешься открыться миру», понимаешь что никому собственно и не нужен...

В общем — это еще одно «предупреждение» тем «кто много думает» и упускает (тем самым) свой (и так) мизерный шанс...

P.S Да — какой бы кто не создал себе «мирок», одному там жить всю жизнь невозможно... И понятное дело — что тебя никто «не ждет снаружи», однако не стоит все же огорчаться если «тебя пошлют»... Главной ошибкой будет — вернуться (после первой неудачи) обратно и «навсегда закрыть за собой дверь».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Настоящая фантастика - 2009 (fb2)

- Настоящая фантастика - 2009 (а.с. Антология фантастики-2009) 1.64 Мб, 444с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Николаевич Громов - Дмитрий Львович Казаков - Владимир Николаевич Васильев - Алекс Бор - Леонид Викторович Кудрявцев

Настройки текста:



НАСТОЯЩАЯ ФАНТАСТИКА — 2009

ФИЗИКА ВЕЗЕНИЯ

Владимир Васильев ХИРУРГИ

0.

Что может быть обиднее? Судите сами: 31 декабря, время — 23.45, вас ждут у новогоднего стола, правда на другом конце города, куда на тачке пилить не менее получаса, а все машины, редкие, как оазисы в Сахаре (не психи же они — праздник!), проскакивают мимо, обдав морозным ветром и выхлопом.

На город валились рыхлые хлопья белого до умопомрачения снега. Окна унылых девятиэтажек освещались бликами елочной иллюминации или просто тривиальными лампочками малопочитаемого ныне Ильича. Отовсюду доносились обрывки музыки, смех и, казалось, даже звон бокалов.

Мимо на бешеной скорости промчался приземистый «жигуленок». Отчаянно махавшую рукой Ольшу водитель проигнорировал. Можно было обругать его, но смысл?

Ольша зло подышала на ладонь, замерзшую, несмотря на двойную варежку, Риткин подарок. Все, пропал праздник…

В тот же миг с проспекта, разгоняя мутную полутьму новогодней ночи, вывернула еще одна машина. Ольша без особой надежды воздела руку.

Гляди-ка, притормозил!

Ольша рванулась к машине. Странная тачка, вместо фар — сплошная светящаяся полоса над бампером. Иномарка, наверное. Ольша пригляделась.

Точно, иномарка. Отдаленно смахивает на сорок первый «москвич», но не более, чем этот же «москвич» на пристойный автомобиль.

Дверь уползла вверх, на крышу, но Ольше уже некогда было удивляться. Мало ли чего напридумают проклятые буржуи!

— Шеф, на Намыв, полста, если за полчаса докатишь!

За рулем сидел невыразительный парень в зеркальных очках. Это зимой-то!

«Сейчас он заявит, что ему в Соляные!» — решила Ольша. Но парень качнул головой: «Залезай, мол!» Ольша, взглянув на часики — 23.45 — уселась рядом. Шофер тронул что-то справа от руля и дверь тихо встала на место. Приборов и циферблатов в машине было больше, чем привык бывший советский человек.

Автомобиль мягко скользнул вперед.

— Пристегнись, — негромко попросил парень.

Ольша насмешливо уставилась на него. Зеркальные очки раздражали.

— Что, автоинспекции боишься? Они уже пьяные давно…

— Пристегнись, — не меняя тона, повторил парень.

Ольша решила не спорить — еще упрется и высадит. Ремень безопасности сухо щелкнул, сам собой выбрал слабину, принайтовав ее к креслу, удобному, как и все заграничное.

А парень вдруг развернулся и, утопив акселератор, погнал машину совсем в другую сторону.

— Э! Нам не туда! — сказала Ольша.

Стало страшно. «Вляпалась!» — решила она.

Парень, не глядя на нее, ответил:

— Помалкивай.

Ольшу вдавило в кресло. Машина почему-то задрала капот, потом завалилась набок, скользнула меж троллейбусных проводов и взмыла, словно самолет. Земные огни провалились вниз.

Ольша вцепилась в дверную ручку. Мысли расползлись и попрятались. Так ведь не бывает!

Плавно развернувшись, парень повел машину (или что там?) прямо на Намыв, над рекой. Ольша затравленно глянула назад — за стеклом плясало неистовое малиновое пламя. И было очень тихо, ни гудения, ни рокота, словно двигатель вообще не работал.

«Ракета? — подумала она, чувствуя себя полной идиоткой. — Бред ведь собачий!!»

Справа и внизу угадывались очертания порта. Город сверху напоминал рой разноцветных светляков. Плясавшие за стеклами снежинки придавали ощущение сказки.

На Намыв (точнее — над Намыв) они ворвались спустя семь минут.

— Какой дом? — спросил парень вполне буднично, что-то переключая на панели управления.

Неким непостижимым образом Ольше удалось объяснить. Парень кивнул, взявшись за руль обеими руками — до сих пор он руля вообще минуты две не трогал.

— Седьмой этаж, — добавила Ольша неизвестно зачем. Наверное, вспомнила старый новогодний фильм.

— Подать к балкону? — ехидно осведомился шофер (или пилот?).

Пришлось указать и балкон. Чудо-машина зависла вровень с перилами. Снова сама собой отворилась дверца.

Ольша медлила.

— Слушай, — сказала она, — ты, часом, не Новый Год?

В голове имела место совершеннейшая каша.

— Нет, — ответил парень серьезно. — Вытряхивайся. Денег не надо.

Кое-как Ольша перебралась на балкон, уже там сообразив, что забыла отстегнуться. Но удивляться не осталось сил. Тряхнув головой, в последний раз заглянула в машину.

— Я тебя еще увижу? — спросила зачем-то.

Парень долго, секунд пять, глядел на нее, потом вдруг снял очки.

— Возможно.

Лицо его Ольша запомнила накрепко.

Дверь плавно встала на место, чудо-машина, слегка накренившись, отвалила от балкона и рванулась ввысь, задирая капот к звездам. Казалось, она так и уйдет, затеряется среди мерцающих небесных огней и пропадет из вида. Колеса у нее были почему-то горизонтально, под днищем.

«Бек ту зе фьюче…» — пробормотала Ольша.

Приди после такого в себя!

Сверху сыпал и сыпал пушистый новогодний снег. На балконе было холодно и неуютно; Ольша легонько постучала в заиндевевшее стекло. Дверь отворилась.

Компания за столом дружно отвесила челюсти.

— Ольша? — не своим голосом спросил Юра-Панкрат. — Ты откуда?

— С неба, — вздохнула Ольша и вошла одновременно с первым ударом курантов. — Это ничего, что я не в дверь?

Невзирая на общее замешательство, шампанское все же откупорили, и Ольша, как была, в пальто и варежках, опустошила бокал.

— С Новым Годом!

1.

Июнь поливал морское побережье плотным изнуряющим зноем. Песок накалился до того, что обжигал босые ноги. Нескончаемый коблевский пляж кишел загорелыми телами, надувной резиной, цветастой материей над ажурными металлическими грибками. Все, кто еще не одурел от солнца, плавились у прибоя или мокли в горько-соленом месиве среди посиневших от долгого купания детишек и сизых от рождения медуз. Большинство пряталось в тень. Над морем плясали призраки: до того прогрелся воздух.

Ольша томно потянулась и ойкнула, ненароком коснувшись песка. Глеб с Юрой-Панкратом как по команде подняли головы.

— Граждане! — сказала Ольша. — Я кипю, шипю и пузырюсь.

Фраза была ритуальной. Перед купанием ее обязательно кто-нибудь произносил.

Море не принесло желанного облегчения. Возникла весьма здравая идея сходить за пивом. Тут же и выступили.

За первой шеренгой пансионатов, старых, еще старорежимных, тянулась асфальтовая лента дороги, рассекая надвое узкую полоску сосновой посадки. По дороге сновали курортники и редкие автомобили. Навстречу попалось несколько счастливых компаний, бережно несущих полные бутыли (канистры, фляги, графины…) Значит, пиво наличествовало. У первой же компании выяснили где именно — у «Ракеты». В принципе, баночное пиво постоянно водилось в любой кафешке, но большинство отдыхающих предпочитало бочковое, потому как изрядно дешевле.

На Ольшу и Ритку все пялились — мужики голодно, женщины — с завистью. Девчонки давно привыкли. Нельзя сказать, что Глеб с Юриком особо радовались этому, однако вид оба сохраняли гордый и снисходительный. Кому не станет приятно, когда рядом шагает симпатичная девчонка с лицом и фигурой голливудской кинозвезды, загорелая до бронзы, а ты еще вдобавок точно знаешь, что она не полная дура, как большинство красавиц, но и не дремучая интеллектуалка, скучная и занудливая? Пока ребята, пристроившись в очередь, ожидали живительной пенной влаги, Ольша с Риткой сунулись в кафе-стекляшку здесь же, у «Ракеты». Посетителей было немного, всего с десяток. Последнее время подобных стекляшек развелось по всему побережью без счета, не то что пять лет назад. Несмотря на внушительное количество курортников очереди у стоек кафе и баров как-то сами собой рассосались. Да и цены многих устрашали: мороженное — пятерка, стакан «Массандры» — двадцатник, а банка паршивого баварского пива — сорок гривен!

Ольша скользнула глазами по уставленным разноцветными и разнокалиберными бутылочками полкам. Кола, оранж, лайм, «Траминер», «Гратиешты», красная «Варна», мускат «Ливадия», «Южное игристое»… Еще сухенькое что-то, кажется, феодосийский «Сильванер». Четыре сорта пива плюс николаевское бутылочное. Ритка рылась в сумочке-ксивнике, носимой на поясе.

И тут что-то заставило Ольшу обернуться, странный зуд между лопатками, словно в спину ей уперся тяжелый внимательный взгляд. Открытая дверь сияла в полутьме стекляшки ослепительным восклицательным знаком. Подкатила серо-зеленая иномарка, поблескивая и искрясь в лучах солнца. Мутные тонированные стекла не позволяли разглядеть сидящих в салоне.

Закругленная дверца машины знакомо уползла вверх, на крышу. У Ольши захватило дух. Дальнейшее происходило, словно в замедленном кино.

Вышли двое — одинаково рослые, загорелые, в сланцах-вьетнамках, истертых шортах, легкомысленных майках с трафаретными ухмыляющимися рожами, озорных панамках-колокольчиках вызывающе красного цвета и одинаковых зеркальных очках.

Ритка, застывшая у стойки, машинально посторонилась. Бармен угодливо заулыбался:

— Привет, ребята! Как обычно?

— Ага… — отозвался один из парней, поправив очки, и осекся. — О! Мускат! Ящик!

Бармен свистнул подручным; ящик вина и две упаковки пива тут же вынесли и погрузили в машину.

— Ну, и здесь по бутылочке… — вздохнул второй.

Две запотевших «Дак Гессер» вкрадчиво возникли на стойке.

— Три шестьсот, — объявил бармен.

На стойку шлепнулись восемь кредиток по пятьсот гривен с лихим гетманом Петром Сагайдачным. Бармен сгреб все и рассыпался в благодарностях. О сдаче речь, видимо, не шла.

Второй парень стянул очки, и Ольша убедилась, что именно он подвозил ее к Глебу в новогоднюю ночь.

— Привет, — сказала Ольша улыбнувшись и шагнула вперед. — Ты меня помнишь?

Парень прищурился и посмотрел в ее сторону.

— Ну, привет…

На стойку легла еще одна кредитка.

— Хью, выдай им чего попросят…

Одинаковым движением парни вернули пустые бутылки на стойку, переглянулись и вышли из кафе. Дверцы машины плавно встали на место и серо-зеленое искрящееся чудо унеслось в сторону молдавских баз.

Ольша потерянно глядела вслед. Зато Ритка не растерялась.

— Два муската и по мороженому!

Бармен мигом соорудил в белых пластиковых вазочках две маленьких зимы с сиропом и шоколадом, а бутылки с вином заботливо упаковал в плетеную корзинку с затейливой ручкой. Сдачу требовать не решилась даже Ритка.

Девушки заняли дальний столик. Ольша не могла прийти в себя.

— Кто это, Оль? — любопытство Ритки нетрудно было понять. Но вот попробуй ответь на этот простой вопрос!

Ольша вздохнула:

— Еще не знаю. Помнишь Новый Год? Когда я с балкона заявилась?

Ритка кивнула. Ольшиной истории с летающей машиной никто, конечно же, не поверил. А придумать она ничего не смогла. Да и не пыталась.

Ольша сонно ковырялась в мороженом. Узнал ее тот парень? Или просто кинул кредитку, чтоб отвязаться?

Этот вопрос мучил ее два последующих дня.

Чудо-машину она снова увидела ранним утром. На «Черноморце», у телефонов межгорода. Большинство курортников еще спали, несколько жаворонков торопливо похмелялись в буфете. Жестяные ведра громкоговорителей уныло разразились новостями.

Ольшин знакомый стоял, привалившись плечом к окрашенной в бодро-зеленый цвет будке; его приятель звонил, нервно постукивая свободной монеткой по стеклу.

Сердце почему-то заколотилось сильнее, Ольша удивилась и рассердилась одновременно. Вскинула голову, подошла поближе.

— Привет!

Парень склонил голову. Выражение его глаз осталось невыясненным: очки он, видимо, снимал лишь в исключительных случаях.

— Ты помнишь новогоднюю ночь? Машину, поданную к балкону?

Две зеркальных капли продолжали отражать Ольшу.

— Ну?

— Я верила, что мы еще встретимся.

Парень пожал плечами без следов выражения на лице. Это было до жути странно, лицо вообще без выражения!

— Это та самая машина? — спросила Ольша, чтобы не молчать.

Парень ответить не успел; его дружок повесил трубку и обернулся, оценивающе разглядывая Ольшу. Впрочем, смотрел он вполне дружелюбно, без цинизма.

Ольша смутилась; смутилась до того, что уронила книгу, которую читала с утра. Ветер зашелестел страницами, мягкой лапой вытащил закладку — мгновенную фотографию. С неделю назад пристал к Ольше какой-то заезжий монстр-воротила. В ресторан водил, сфотографироваться вместе заставил. Насилу отвязалась. А потом вместо закладки фотка эта под руку подвернулась.

Ольша присела одновременно с парнем. Тот подобрал книгу, мельком взглянул на фотку…

И замер.

— Ты его знаешь?

Ольша растерялась.

— Немного…

— Где живет?

— В «Лазурном»…

— Поехали!

Ольшу бережно взяли за локоть.

В салоне было прохладно, пахло перегретой пластмассой и ландышами. Днем панель управления выглядела не менее загадочно, чем в ту памятную ночь.

— Как тебя зовут?

— Ольша…

Бесшумно развернувшись, машина устремилась к воротам по узкой аллее.

Ольша набралась храбрости:

— А вас как?

Знакомый парень с готовностью ответил:

— Я — Сеня. Сеня Бисмарк. А это — Енот.

— Енот? — не поняла Ольша.

Сеня рассмеялся.

— Это прозвище. Вообще его Олегом кличут.

За окном шелестел горячий ветер, мелькали сосны и курортники.

Ворота в «Лазурный» охранялись заржавленным амбарным замком. Сеня притормозил и выскользнул наружу. Ольше помог выйти Енот. Дверцы, слабо клацнув, опустились и закупорили машину.

— Пошли!

Енот тащил Ольшу за руку, Сеня нетерпеливо семенил рядом.

— Какой корпус?

Ольша все больше терялась.

— Вон тот…

— Как этот тип себя назвал?

— Боря… Борис Завгородний…

Войдя в корпус, Сеня с Енотом вмиг утратили суетливость: ни дать, ни взять — два лентяя забрели в гости к знакомой девушке. Даже настырная сухопарая кастелянша лишь едва повела носом в их сторону.

Завгороднего в номере не было. На стук никто не ответил, зато за спинами возникли двое гориллоподобных шестерок Завгороднего — Ольша часто их замечала, когда ее обхаживал этот деляга.

— Кого ищем?

В голосах сквозила ленивая надменность. Сеня и Енот явно уступали гориллам в силе.

Дальнейшее произошло очень быстро. Енот по-медвежьи переступил с ноги на ногу: «Топ-топ!» Движение было совершенно не боевым, Ольша даже назвала бы его уютным. Однако один из громил с размаху въехал в стену и затих, рухнув на линолеум. Второй принял красивую стойку.

«Х-хех!»

Нога, словно пушечное ядро, летела Еноту прямо в грудь. «Топ-топ!» — Енот снова потоптался на месте. Он не бил и не отбивал удар! Тем не менее второй оппонент-каратист головой вперед улетел вдоль по коридору, причем ноги его болтались существенно выше головы. Он тоже так и не поднялся.

Сеня за это время открыл номер Завгороднего — именно открыл, а не взломал. Ольша застыла на пороге, Сеня с Енотом быстро и профессионально обшарили обе комнаты, ванную. Если они чего и искали, в этот раз не нашли.

Дверь Сеня за собой запер. Чем — Ольша не рассмотрела. Она ощущала себя втянутой в какую-то чудовищную игру.

Немного отошла она только в машине. За руль сел Енот. Ее привезли в уютный маленький коттедж на самой границе молдавских баз. На веранде спал еще один парень — если не близнец Сени с Енотом, то, по крайней мере, двоюродный брат.

— Это Паха Толстый. С ним лучше не заговаривать, ясно?

Парень был совсем не толстый. Наоборот, поджарый и подтянутый, как Енот или Сеня.

В комнате хозяйничала благодатная прохлада. Виной этому служил небольшой импортный кондиционер.

— Пить будешь? — спросил Енот вполне буднично, кивая одновременно на просторное заманчивое кресло.

— Буду! — храбро ответила Ольша и ухнула в податливую бараканную глубину. Кресло и она, похоже, создавались специально друг для друга. Ребят этих она бояться перестала. Если что — все равно ведь достанут. Из-под земли. Да и вообще — интерес к ней возник, только когда выяснилось, что она знакома с Завгородним, чисто деловой интерес. А пить согласилась, памятуя о ящике муската — вчера они приговорили обе бутылки с Глебом, Юриком и Риткой и нашли сей напиток весьма замечательным.

Впрочем, Енот извлек на свет божий бутылку «Еким Кара». Рубиновая жидкость темнела в старомодной пыльной посудине.

— Солнечная долина, урожай пятьдесят седьмого года. Цени!

На дне бутылки скопился слой похожего на рыжий лишайник осадка. «Ну их, эти проблемы!» — зло подумала Ольша и взяла протянутый бокал.

2.

Следующий фокус компания Сени Бисмарка выкинула наутро. Ольшу никто пальцем не тронул, хотя сначала она полагала, что ее пытаются напоить, ибо за «Черным доктором» последовали не менее пыльные и выдержанные бутылки южнобережного «Токая» и «Кагора», а потом казахского фиолетового муската какого-то особого элитного разлива.

Ольша проснулась в том самом чудном кресле — оно незаметно трансформировалось в диван, — укрытая пушистым клетчатым пледом. В углу на голом матрасе посапывал Енот.

На улице буянило июньское солнце; с каждым часом укорачивались и без того куцые тени. Сеня в позе лотоса сидел на капоте машины.

— Доброе утро, мистер йог! Вам не горячо на железе-то?

Сеня не шевелился, уставившись в пустоту. На веранде бессовестно дрых Паха Толстый. Кажется, он так и не просыпался со вчерашнего дня. В винопитии он тоже не участвовал, а когда Ольша спросила почему, Сеня с Енотом рассмеялись и сказали: «Ему не нужно…»

Когда наконец все проснулись, ни о чем, кроме завтрака, поговорить не удавалось. Сеня заикнулся о корейском ресторанчике на «Дельфине», за что и был посажен на место шофера.

Ольша устроилась рядом. Странно: раньше она не замечала, что не только буквы, но и цифры на шкалах приборов были чужими. Даже не римскими. Ольша никогда прежде не встречала таких знаков.

Спидометр, например, делился на шесть секторов, каждый сектор — на шесть делений. Что означали угловатые символы у каждого сектора оставалось только догадываться. Километры? Мили? Лиги?

— Сеня, просвети меня, темную. Это чья машина? Штатовская? Или японческая?

— Гианская, — ответил Сеня совершенно серьезно. — Называется «Аз-Б’ат». «Северный ветер» по-вашему.

— Гианская? — Ольша наморщила лоб. — Это в Африке, небось?

— В созвездии Змееносца.

— Шутить изволите?

Сеня пожал плечами:

— Отнюдь…

Завизжали тормоза. На дороге, вытянув руку вперед, стоял один из громил Завгороднего. Ольша, притянутая ремнями к креслу, слабо ойкнула.

Автомобиль врос в асфальт у самого колена громилы, бампер едва не касался «вареной» штанины.

— Толстый, разберись, — поморщился Сеня.

Паха неторопливо вылез из машины и достал винчестер. Знаете, такая пушка, ствол калибром со средний огурец, а затвор там, где цевье.

Ольша такие только по видикам знала. Где Паха прятал эдакую махину, осталось загадкой. Не под футболкой же?

Громила, увидев винчестер, смутился. Курортники, которых угораздило именно в этот момент проходить мимо, торопливо рассасывались кто куда.

На лице Пахи красноречиво цвел единственный вопрос: «Ну?»

Сзади подъехали две «Самары», из них полезли угрюмые плечистые субъекты. Шестеро. Еще трое показались из ворот ближайшей базы. Для вящей солидности им очень не хватало бейсбольных бит.

Ольше стало весьма неуютно.

— Гм! — сказал Сеня несколько озадаченно. — Болваны.

И выбрался наружу. Енот — тоже. В руке его зачернел большой пистолет а-ля «Кольт-Магнум».

«Боже мой! — похолодела Ольша. — Куда же я, дура, влезла?»

Вид оружия оппонентов слегка охладил, однако вряд ли испугал.

— Где Завгородний? — жестко спросил Сеня, видимо, не желая упускать инициативу.

Громилы переглянулись.

— Спрячь пушку, — предложил один. — Потолкуем.

— Толкуй, — согласился Сеня, но пушку не спрятал.

Их взяли в кольцо. Счет десять-три внушал Ольше серьезные опасения насчет исхода конфликта. Очень хотелось стать прозрачной. Впрочем, оставалось только крепче вжиматься в кресло.

— Кто вы такие? Кому служите?

— Не твое собачье дело, — чуть ли не беспечно ответил Сеня.

— Хамишь, — констатировал громила-предводитель. — Накажем.

Сеня неожиданно легко согласился:

— Валяй, наказывай.

И шепнул негромко Еноту:

— Гэр орми?

— Туу, — был ответ.

В ту же секунду трое из оцепления сноровисто извлекли оружие, но сделать ничего не успели: сверкнуло ярче солнца и все трое рассыпались черным бархатистым пеплом, а пистолеты багровыми раскаленными комками медленно вязли в асфальте, окутываясь едким дымом.

Уцелевшие громилы ошалело переглядывались. Их осталось семеро. Ольша испуганно хлопала глазами. Она могла поклясться: ни Сеня, ни Паха, ни Енот не применяли своего оружия. Сияние обрушилось на громил сверху, из выцветшей голубизны неба.

— Ну их к дьяволу, — снова по-русски сказал Енот. — Поехали.

Сеня тут же спрятал свой пистолет и сел за руль. Енот полез на заднее сидение.

— Э-э! — запротестовал громила-предводитель. — Постойте!

Паха Толстый хладнокровно поднял винчестер.

«Ду-дут!»

Громилу швырнуло на пыльный асфальт. Вместо головы у него стало сплошное кровавое месиво. Ольша схватилась за щеки, чувствуя, как к горлу подступает противный ком.

С хрустом передернув затвор, Паха сел в машину и захлопнул дверцу резким, сверху вниз, движением. Винчестера у него в руках уже не было — спрятал. Куда — непонятно.

Верзилы застыли, кто где стоял, словно дожидались звона прыгающей по асфальту гильзы — логического завершения эпизода, которого действительно не хватало.

В этот день коблевский асфальт впитал в себя много: кровь, пепел и три куска железа, бывшие некогда пистолетами. Впрочем, пепел быстро развеялся на ветру.

3.

Завтрак в ресторанчике совершенно не отложился у Ольши в памяти. Сеня и Енот жевали куксу как ни в чем не бывало. Паха почему-то остался в машине — его товарищи сказали, что «ему не обязательно».

Насытившись, заказали вина и долго сидели в полутьме зала. Сеня с Енотом явно не торопились, потягивая коллекционный херес и тихо беседовали, кажется не по-русски. Ольша помалкивала. А что оставалось? Спутники ее церемониться не привыкли, если судить по последним часам…

Негромко наигрывала музыка, сначала старенький «Спейс», потом Крис Ри. Ближе к обеду налегли на что-то модно-танцевальное, Ольша поморщилась: не любила она слюнявые песенки прилизанных мальчиков-шоуменов. И чего народ с них так млеет?

Она даже не заметила, что произошло: Енот вдруг вскочил и произнес отрывистую фразу, словно коротко ругнулся. Сеня оказался на ногах лишь секундой позже. Оба они мельком глянули в окно; Сеня подхватил Ольшу под локоть и потащил к выходу. Енот на ходу сунул официанту веер кредиток и поспешил вослед.

У машины стояли четверо парней, один заглядывал в полуоткрытое окно и что-то втолковывал Пахе. Паха, соответственно, молчал, видимо уже довольно давно. Парни злились.

— Эй, ребята, — с неподдельной ленцой протянул Енот. — Чего к немому пристали?

Сеня успокаивающе поглаживал ольшину ладонь, но хотелось сжаться или исчезнуть, потому что скорее всего сейчас снова все начнут хвататься за пистолеты и палить друг в друга.

— Клевая у вас тачка, — с нехорошей улыбочкой протянул один из парней, худощавый и длинноносый, как тапир. — Наверное, жалко будет, если кто-нить стекло раскокает. А?

— А кому мешает наше стекло? — Енот являл собой само благодушие, разве что не зевал в лицо длинноносому.

Длинноносый оскалился:

— Пойдем-ка потолкуем, умник…

— Пойдем! — даже обрадовался Енот. — Куда?

— Да вон, в тир хотя бы…

Невдалеке стоял крашенный в зеленое автобус, переделанный в пневматический тир еще при совке. Енот немедленно зашагал к полуоткрытой двери.

— И ты иди, чего уж там… — предложил длинноносый Сене. — Вместе с телкой своей…

«Гад!» — подумала Ольша и вдруг поймала себя на мысли, что злорадствует. Ибо не без оснований полагала, что ее новые знакомые сейчас разнесут автобус в клочья — и это еще в лучшем случае.

Сеня невозмутимо двинулся к тиру, по-прежнему придерживая ее за руку.

— Не бойся, — шепнул он. — Ничего они нам не сделают. Это лохи какие-то…

В тире покуривали еще двое типов, таких же неприятных, как и те, что приставали к Пахе.

— Постреляем? — предложил длинноносый, переламывая винтовку. — Кто лучше стреляет, того и тачка. Идет?

Енот молчал, выжидая чего-то. Длинноносый тем временем зарядил все пять ружей и выложил их в ряд на стойку.

— Ну, так что? — повторил он. — Постреляем?

Вскинув ближайшую к себе винтовку, он выстрелил. Сухо клацнула пулька и первая мишень — душманистого вида всадник на верблюде — закачалась, перевернутая. Второй выстрел — и из пузатой бочки с надписью «Пиво» вылез рогатый черт, сжимая трезубец.

Стрелял длинноносый неплохо: пять выстрелов, пять попаданий. Притом, что он почти не целился.

— Твоя очередь, — пододвинул он жестяную коробочку из-под ваксы, наполненную пульками. — Стреляй!

— Из этих пукалок, что ли? Ну уж нет! — ответил Енот и добавил: — Паха!

Длинноносого снесло в сторону — в тир вошел Толстый и мрачно достал винчестер, со скрежетом передернув затвор. Ребята несколько присмирели.

«Ду-дут!»

Первый выстрел проделал в задней стене автобуса изрядную дыру.

«Ду-дут! Ду-дут!»

Сеня и Енот синхронно палили по мишеням из своих чудовищных пистолетов, не целясь и не меняя обойм — словно в рукоятках прятались миниатюрные фабрики патронов.

Внезапно повисшая тишина ткнулась в барабанные перепонки. Парни боязливо жались к металлическим бортам. Длинноносый, казалось, стал даже ниже ростом.

Вместо стенда с мишенями наблюдалась сплошная дыра с неровными краями, словно в злополучном автобусе разорвалась граната.

— Мы выиграли, — удовлетворенно, даже нет — радостно сказал Енот. — Пока ребята.

И вышел. Сеня вывел истерически хохочущую Ольшу на улицу, следом шагал Паха. Ольша продолжала хохотать даже в машине, успокоившись только когда Сеня заговорил с кем-то по радио.

После Сениного разговора все веселье мигом улетучилось — Ольша уловила это безошибочно. Что-то произошло.

Енот направил «Аз-Б’Ат» к почте и долго звонил по межгороду; Ольша ждала в машине вместе с Пахой. Сеня разгуливал вокруг, наверное, высматривал нежелательные хвосты.

Потом они вернулись в коттедж, где ночевали. Паха тотчас же повалился спать на веранде. Сеня и Енот, оба мрачные, как ночная тайга, сели друг против друга в комнате. Ольша боязливо забилась в кресло.

— Что со мной будет? — спросила она тихо. — Я даже не спрашиваю, кто вы, лучше не знать. Но со мной-то что?

Сеня часто-часто закивал.

— Собственно, можешь не бояться. Найдем Завгороднего — и гуляй себе.

— А если не найдете?

— Найдем, — уверенно сказал Сеня. — Никуда он не денется. А тебя-то защитить мы сумеем, не сомневайся. Раз втравили, придется защищать. А это мы можем…

Ольша вздохнула:

— Я видела…

Последствия пахиной стрельбы до сих пор стояли перед глазами.

— Ты поспи лучше, — посоветовал Сеня мягко.

Ольша замотала головой — заснешь после такого, как же! Но Сеня вдруг протянул руку, заговорил о чем-то теплом и знакомом…


…и проснулась она только следующим утром. Ни Сени, ни Енота в комнате не было; Паха валялся на своей любимой веранде, словно манекен. Со вчерашнего дня он не двигался и, вроде бы, даже не дышал.

Потянувшись так, что хрустнул позвоночник, Ольша прислушалась к себе. Голова была легкой и свежей, а еще зверски хотелось есть. И не мармеладу какого-нибудь, а желательно мяса. Жареного. И побольше.

К коттеджу, жалобно скрипнув протекторами, подкатила иномарка, но не Сенина. Выскочила она из-за угла совершенно неожиданно, Ольша даже вздрогнула. Дверца уползла вверх точно так же, как и на «Северном ветре».

Взору явился парень — высокий, поджарый, естественно — в темных очках.

— Доброе утро, — поздоровался он приветливо. — Ты — Ольша, да?

Ольша кивнула.

— Где Сеня?

Ответить она не успела: Бисмарк и Енот рысцой вырвались из-за другого угла. На лицах их читалось выражение близкое к легкой панике.

Незнакомец открыл было рот, но его перебили.

— Проблема, Артур. Они сковырнули спутника-сторожа.

Вероятно, это было нехорошо. Ольша вспомнила, как вчера нечто из поднебесья поджаривало особо ретивых боевиков, и сообразила, что лучше иметь над головой такого сторожа, чем не иметь.

— Не кипи, Сеня. А ты чего ждал — что они петь и плясать станут? Я бы на их месте точно так же поступил.

— Но это же война! Неприкрытая!

Говорили почему-то по-русски.

— Пойдем-ка в дом…

«Разведка! — решила Ольша. — Это западная разведка. Созвездие Змееносца, как же… Морочат голову. Вот нарвалась!»

Каким образом удрать Ольша даже боялась представить. Да и найдут ведь наверняка — вчера Сеня так солидно обещал найти скользкого и неуловимого Завгороднего. Отыскать перепуганную девчонку не составит для подобных спецов никакого труда. Документы ее давно уже изучены — идиоты они, что ли?

Хотелось выть от страха. Ранняя смерть совсем не входила в Ольшины планы.

Тем временем эта контора совещалась, даже не пытаясь скрыть что-нибудь от Ольши.

— Завгороднего нужно брать. Перебить этих его подручных, засаду устроить…

— Не клюнет он. Да и куда мы без сторожа? Пуля-то дура, как здесь говорят.

Енот нервно барабанил пальцами по столу.

— Пахе пули не страшны.

«Это почему же? — подумала Ольша. — Железный он, что ли?»

— А может, плюнуть на соглашение? Вызовем модуль, пусть сядут, оцепят все вокруг. А? — предложил Енот, но особой уверенности в его голосе не чувствовалось.

— Не мели ерунды, — прервал его Сеня. — Настоящей войны хочешь?

— Пусти Паху с Хасаном, — не то попросил, не то приказал Артур. — Они уж отровняют всех как следует, невзирая на туземные пукалки…

«Хасану ихнему пули, по всей видимости, тоже до фени…» — растерянно решила Ольша.

— Я за Хасаном. У «Лазурного», минут через десять.

Артур тут же выскользнул.

— Пошли, — велел Сеня Ольше.

Она послушно встала, потому что перечить на ее месте осмелилась бы либо Мата Хари, либо полная дура.

— Я есть хочу… — жалобно вздохнула она.

— Пошли, пошли…

Енот взял ее за руку. Ладонь его была твердая и странно сухая. Паха вышел последним, заперев домик на ключ.

Они свернули за угол; у сениной машины топтались двое полицейских и трое в штатском. Поодаль виднелся желто-голубой джип с мигалкой.

«Нашли убитого и кто-то вспомнил машину, благо таких здесь больше нет», — догадалась Ольша. Почему-то казалось, что на этот раз убийств не будет.

Сеня сокрушенно вздохнул:

— Тьфу ты! Полиции как раз и не хватало…

Он нагнул голову и упрямо и независимо пошел к «Северному ветру».

Ладонь легла на ручку двери.

— Минуточку, — сказал один из полицейских.

Сеня с неудовольствием обернулся. Енот невозмутимо открыл заднюю дверцу и запихнул Ольшу внутрь.

— Инспектор, у меня мало времени, — тон Сени был вполне миролюбивым и в меру неприветливым. — Мы поедем.

— Не раньше, чем мы вас отпустим, — столь же миролюбиво и неприветливо ответствовал полицейский.

Сеня полез на рожон:

— Вот уж не собираюсь с вами трепаться.

— Ты потише, — вмешался вдруг штатский, с виду — начальник. — Ты в убийстве замешан, понял?

— Да пошел ты, — процедил Сеня с таким презрением, словно перед ним был последний подонок. — Фраер хренов! Да-да, это оскорбление при исполнении…

Штатский вспыхнул:

— Взять!

Полицейские шелохнулись, но тут Енот дважды выстрелил в полуоткрытое окно; штатский и один из полисов тяжко осели на выгоревшую траву. Сеня тем временем зарядил второму штатскому в лицо, да так, что кровь брызнула, и тут же еще одному, вроде бы ногой. И опять: Ольша готова была поклясться — так не дерутся! Движение скорее напоминало попытку устоять, сохранить равновесие.

Оставшийся полис схватился за кобуру, но Сеня потряс у его носа невесть откуда возникшим пистолетом с большим черным глушителем.

— Умолкни, приятель!

Приятель умолк, как ошпаренный. В ворота базы на полном ходу ворвался автомобиль Артура. Скрипнула резина, взвыли тормоза. Артур и еще один парень восточной наружности мигом выскочили, хлопнув дверцами.

— Перед «Лазурным» кордон, не проехать…

— Здесь тоже, — проворчал Сеня. — Зашевелились, работнички… Ладно, поехали, поглядим.

Артур обозрел валяющиеся тела блюстителей порядка; уцелевший полицейский, подняв руки, опасливо переминался с ноги на ногу у джипа.

— Толстый, — распорядился Сеня, — испорть им машину. И рацию не забудь.

Паха мрачно достал винчестер.

«Ду-дут!»

Хруст затвора.

«Ду-дут!»

Хруст затвора.

И так несколько раз. Он прострелил колеса и разворотил панель управления. Напоследок ткнул полицейского, что с ужасом взирал на этот беспредел, в бок, и тот безвольно улегся рядом с разгромленным джипом.

Винчестер исчез, словно ледышка в пламени. Паха его сунул вроде бы в карман брюк. Эдакую махину — и в карман, р-раз! И все. А карманов на брюках у него просто не было, это Ольша знала точно. Несколько раз присматривалась.

Они съехали на дорогу и скользнули за ворота. У «Лазурного» и впрямь хватало полиции. Сеня с Артуром припарковались неподалеку, наблюдая за суетой у корпуса.

— Толстый, — скомандовал Сеня и Паха послушно толкнул дверцу вверх. Вылез. Хасан тоже выбрался из машины.

Ольша вытаращила глаза. Только что Паха сидел перед ней в своих коричневых брюках, футболке и кедах, а когда ступил на асфальт, на нем уже красовалась форма лейтенанта полиции — новенькая, хрустящая, от ладных туфель до лихой кепки с кокардой-трезубцем.

Хасан был в форме сержанта.

«Дьявольщина!» — Ольша до боли прикусила губу. Эдак и впрямь придется поверить в созвездие Змееносца. Никакие шпионы-американцы не смогут переодеться быстрее чем за секунду. И потом — летающая машина. Для Земли это тоже чересчур круто.

«Неужели действительно чужаки?»

Вот теперь стало по-настоящему жутко. Ольша сжалась в комок и забилась в угол, подальше от Енота. Тот на нее даже не глянул.

В спину ей впилась какая-то рукоятка на дверце, но Ольша словно вознамерилась вжаться в тесную щель между сиденьем и обшивкой.

Спустя минуту-другую донеслись, вроде бы, приглушенные выстрелы.

Сеня, не оборачиваясь, спросил:

— Кажется, взяли кого-то?

Енот сжал виски, посидел секунду и утвердительно замычал.

Вскоре показались Паха с Хасаном; заломив руки за спину одному из громил Завгороднего, они вели его к машинам. Полицейский из оцепления сунулся к ним, но Хасан потряс у него перед глазами блеснувшим на солнце жетоном, и тот мигом отстал, козырнул даже напоследок.

Громилу усадили в автомобиль Артура. Ольша полагала, что Сеня пожелает убраться подальше от кордона; так и произошло. Правда, Ольша ждала спешки, а отъехали спустя минуту и без излишней суеты.

Прокатили почти до причала и остановились в тени у парка аттракционов. Сеня с Енотом пересели к Артуру, с Ольшей остался только Паха. Он вновь нарядился в обычные свои брюки, футболку и кеды. Шорты, как Сеня и Енот, носить он почему-то не желал. Теперь она не пропустила момент переодевания: когда Паха садился в машину полицейский мундир на мгновение приобрел зеркально-стальной цвет и в две секунды «перетек», став футболкой и брюками. Кепка словно бы расползлась и впиталась в голову, что поразило Ольшу больше всего.

Пока в машине Артура совещались, Паха молча сидел впереди, изредка тихонько постукивая ногтями по лобовому стеклу. Ольшу он начисто игнорировал.

Сеня и Енот вернулись минут через семь, ведя пленного громилу.

— Ольша, сядь вперед, — приказал Сеня и она послушно пересела.

Вообще, она старательно разыгрывала паиньку, хотя подмывало рвануть от «Северного ветра» с оной же скоростью, благо место людное. Но — не решилась.

Артур с Хасаном уехали вглубь молдавской зоны; Сеня повернул назад к кордону. Но у «Лазурного» они не задержались, покатили дальше. За «Кристаллом» Сеня притормозил.

— Проводи его, Толстый, — велел он негромко.

Паха вылез, извлек из машины громилу и мрачно достал винчестер. Как всегда — непонятно откуда. Выразительно мотнул головой. Громила неохотно углубился в посадку; сосенки, вымахавшие за три десятка лет, поглотили их, заслонив от глаз бронзовой колоннадой стволов.

Вернулся Паха один, с пустыми руками. Буквально через минуту. Спокойно сел рядом с Енотом.

— Все? — осведомился Сеня.

Паха без выражения кивнул.

Сеня нажал на газ. Асфальт, истертый тысячами босых и обутых ног, стелился под колеса; горячий полуденный воздух пел в раскрытых окнах.

— Сеня, — робко спросила Ольша, — а где тот тип?

— Паха его пристрелил, — равнодушно ответил Бисмарк. И взглянул из-под очков на Ольшу. — А что?

Ольша втянула голову в плечи.

Притормозили у «Черноморца». Ольшино сердце замерло — ее очередь? Или решили отпустить?

Нет. Сеня заглушил двигатель и повернулся к ней.

— Сейчас ты пойдешь к себе. Успокоишь Риту, ну, и Глеба с Юрием, если встретишь. Бери все свои вещи и возвращайся. Понятно?

Они все про Ольшу знали. Где живет, друзей и прочее. Ну, конечно, профессионалы… Стоит ли удивляться?

— Зачем? — не надеясь на ответ, спросила она.

Но Сеня с готовностью объяснил:

— Завгородний ночью удрал. В Крым — в Ялту. Мы едем туда же. Немедленно.

«Так-так. Одиссея продолжается».

Ольшу провожали Енот и Паха. Ритки в домике не оказалось, но дверь была не заперта. Ольша вошла; провожатые уселись на лавочку неподалеку от входа. Енот непринужденно плел Пахе какие-то небылицы об Антарктиде.

Она почти уже собралась, когда Енот умолк на полуслове, а спустя секунду в домик ворвалась Ритка.

— Где тебя носит? — без обиняков начала она. — Что за приколы — два дня черте-где непонятно с кем? Я тут с ума схожу… — в голосе Ритки звучало праведное, ничем не прикрытое возмущение.

— Я еду в Ялту, — тихо сказала Ольша.

Ритка вмиг почуяла неладное.

— Кто эти двое, на лавочке? — понизив до предела голос, спросила она.

Ольша промолчала. Не говорить же — инопланетяне?

— Да объясни ты, — не унималась подруга.

— Они обещали меня отпустить.

В стену деликатно постучали, занавеска отодвинулась и в щель просунулась, поблескивая очками, голова Енота.

— Время!

Ольша взяла сумку и, на секунду встретившись взглядом с Риткой, вышла.

Не успели они отойти и тридцати шагов, как из-за домиков показался десяток парней; Глеб и Юра-Панкрат, понятно, сию процессию возглавляли. Этого Ольша и боялась.

— Минуточку…

Еноту и Пахе преградили путь. Кое-кого из «спасательного отряда» Ольша знала — волейболистов с НКИ, Максима Саенко, Боцмана, Вовку Наумова… Внутри что-то оборвалось; двое из созвездия Змееносца просто не умели останавливаться. Язык прилип к гортани, Ольша хотела вмешаться, но навалившееся оцепенение сковало ее, словно смирительная рубашка.

Поправив очки, Енот кивнул Пахе. Тот мрачно достал винчестер. Два негромких выстрела, заглушенных истошным Риткиным криком; с Юры-Панкрата и одного из волейболистов сорвало одинаковые желтые кепки с «кэмелом». Ольша смертельно побледнела; но никто не падал, все продолжали стоять.

Паха наступил ногой на гильзы и спрятал свое оружие. Енот подхватил Ольшину сумку.

Ее друзей почему-то пощадили. До сих пор валили всех неугодных направо и налево, а тут — припугнули, и все. Она никак не могла понять — почему? Не из-за нее же?

Когда Паха двинулся прочь, Ольша заметила, что гильз на асфальте уже не было.

До машины она дошла как в тумане.

4.

— Если тебе что-нибудь нужно — скажи, мы купим.

Сеня небрежно вел машину и говорил с Ольшей; Енот читал свежий «Спорт-экспресс». Паха по обыкновению спал.

Ольша вяло кивнула. Ее спутники были мрачны, как Черное море в бурную зимнюю ночь. За исключением всегда безмятежного Пахи.

После стрельбы по кепкам они ненадолго заскочили в свой коттедж, Енот принес откуда-то две исполинские пиццы, а когда с ними расправились, сразу же стартовали в Ялту. Днем летать команда Бисмарка не решилась, поэтому поехали как все, по дороге. Правда, на редкость быстро, обгоняя даже прилизанные «Мерседесы» с одесскими номерами.

Неприятности начались уже на полпути к основной трассе: слева, уткнувшись смятым капотом в штабель бетонных плит, неловко приткнулась красная машина Артура. Внутри никого не было. Сеня, связавшись с каким-то Сластом, сказал, что Артур тяжело ранен, его унес Хасан на реабилитацию. Автомобиль кто-то повредил. Грешили, конечно, на Завгороднего и его боевиков.

С этой минуты Сеня и Енот сцепили зубы и погрузились в непонятный транс — лишь за Нечаянным к Ольше впервые обратились. А она все еще видела белое, как костюм теннисиста, лицо Юры-Панкрата, уставившегося на ствол пахиного винчестера. Самым парадоксальным было то, что она отказывалась воспринимать эту троицу как врагов, хотя они уже убили нескольких человек — ее, Ольшиных соотечественников. И сопланетников. Наиболее неприятен ей был Паха Толстый. Скала, закрытая книга, запертая наглухо дверь, а ключ выброшен много лет назад неизвестно куда. От него веяло холодом и бездной. Иногда ей казалось, что это вообще не человек, а манипулятор Сени, бездушный и исполнительный. Толстый сделай то, Толстый убери это. Не ест, не разговаривает… Сеня с Енотом выглядели совсем обычно, как сотни и тысячи людей вокруг, если бы не их фокусы. Впрочем, это как раз неудивительно: агент не должен выделяться из толпы, иначе это мертвый агент. Закон, единый для всех планет.

— Ты что, испугалась? — спросил Сеня странно родительским тоном. С заботой, участием, что ли? Сыграть такое не всякий актер сумел бы. Ольша вопросительно уставилась на него.

— А чего вы ждали?

— Не нужно нас бояться. Мы не приносим зла людям.

Ольша зябко поежилась.

— Как же… Я видела.

Положили человек десять, и бровью никто не повел. И это называется «не приносим зла!»

— Если ты имеешь в виду боевиков Завгороднего, то их мы к людям не относим. Поднявший руку на себе подобного заслуживает лишь смерти.

— А полицейские? Они что, тоже не люди?

Сеня усмехнулся:

— Можешь не продолжать. Мол, семьи у них, жены, дети, родители… Я знаю. Но полицейских-то мы не убивали!

Он ловко добыл из-под тонкой джинсовой рубашки знакомый пистолет с набалдашником глушителя. Все-таки прятать оружие они были великие мастера.

— Это биопарализатор. Он не убивает, только обездвиживает на некоторое время. Полицейские около нашего домика давно очухались и, наверное, горюют у обломков своего джипа.

Сеня помолчал.

— Настоящее оружие только у Пахи.

— Этот его винчестер? — спросила Ольша.

Сеня уточнил, вновь делая непроницаемое лицо:

— Если ты имеешь в виду его пушку, то она выглядит под «снайдер», а не под истинный «винчестер».

— Какая разница! — перебила Ольша. — Стреляет что снайдер, что винчестер одинаково — насмерть!

Сеня вновь умолк.

— Послушай, девочка, — сказал он после минутного раздумья. — Ваше общество больно. А когда болезнь вцепится в организм, наступает время скальпеля. Никто не плачет, когда сталь вырезает пораженные ткани. И никто не смеет называть хирурга убийцей.

Ольша в упор глядела на Сеню.

— Ваша хирургия больше смахивает на ампутацию.

— Нет, — Сеня покачал головой. — Ампутация делает человека инвалидом. А если мы пристрелим нескольких подонков, нескольких бандитов и убийц, обществу будет только лучше. Мы не собираемся оздоравливать все ваше общество — тут у вас такая помойка, что, боюсь, уже поздно. Но тем, кого эти уже не ограбят, не убьют, не унизят — им будет лучше.

— Круто, — констатировала Ольша. — Вселенские судьи. Но вас сюда никто не звал, между прочим, на нашу помойку.

Сеня поморщился:

— Только не говори, что мы не имеем права, и так далее. Имеем. Уничтожать тех, кто строит свое благополучие за счет других, считается долгом. Это закон всего космоса. Поэтому мы и впредь будем их уничтожать.

В голосе Сени не было злости, и это Ольша сочла главным. В чем-то он был, пожалуй, даже прав.

— А остальные? Если у вас на пути случайно встанет совершенно посторонний человек? Как мои друзья час назад?

Сеня пожал плечами:

— Сегодня ты уже могла воочию убедиться в нашей реакции на подобную ситуацию. Припугнем… В крайнем случае, — он потряс парализатором, — это. Малоприятно, конечно, зато никакого ущерба. Гарантия.

Теперь задумалась Ольша. Ловко это у вас получается, господа хирурги! Но с другой стороны, эта шваль, эти молодчики с тупыми взглядами, но с тугими мускулами получают как раз то, чего заслуживают. Диалог ведется на их языке, и пусть, черт возьми, они хоть раз, хоть перед смертью узнают, каково приходится их жертвам.

Если только Сеня не врет.

Но Ольше казалось, что он говорит правду.

— Скажи, понизив голос, спросила она. — А почему Паха не ест и не разговаривает?

Позади деликатно захихикал Енот, шелестя газетой. Сеня тоже усмехнулся:

— Разговаривать он не может, потому что он не человек. Ну а питается он по-своему.

— Не человек? — спросила Ольша с недоумением. — Неужели робот?

— Нет. Колония кристаллических микроорганизмов, дружественных нам. Точнее крохотная часть колонии. Они удерживают форму, подобную человеку, сохраняют видимость одежды, стреляют из «снайдера», но на самом деле все это, вплоть до пули, вылетающей из ствола, плоть. Они могут принять вид чего угодно — хоть куста, хоть автомобиля. Когда придет время, эта часть сольется с остальной колонией. Здесь Паха всего лишь посол. Как и Хасан, кстати.

Вот они, ответы, разгадка многих тайн и нелепиц. Неуязвимость для пуль, переодевание в рекордные сроки, неведомо откуда возникающий винчестер. Или, как его там — снайдер…

Сеня обогнал колону румынских грузовиков и вновь повернулся к Ольше, в глазах которой застыл вполне закономерный вопрос.

— Ну, а мы с Енотом — обыкновенные люди. Правда, разных рас. И для нас, как и для тебя, огнестрельное оружие смертельно.

— Люди? Из созвездия Змееносца?

— Я — да, Енот — со звезды, которая имеет пока только номер в ваших астрономических каталогах. С Земли ее не видно. Это в созвездии Рыб.

— Со звезды?

— С одной из планет, конечно, — фыркнул Сеня. — Так говорят только, что со звезды. Когда ты говоришь, что ты с Украины, это не значит ведь, что ты живешь и в Киеве, и во Львове, и в Донецке?

Ольша вздохнула. Почему-то она воспринимала это как должное — словно друзья-иностранцы рассказывают о своей далекой Америке. Все равно ведь глупая девчонка там никогда не была и не будет, и не отличит правду от заурядных баек.

— Что же вас сюда привело?

— На Землю? Или в Коблево?

— На Землю.

Сеня пожал плечами:

— За всеми населенными планетами ведется наблюдение. Вы не исключение.

— И везде вы занимаетесь подобной… хирургией?

Сеня с уважением взглянул ни нее — совершенно непонятно почему, словно она сама дошла до некоей скрытой истины.

— Нет. Только там, где приходится вмешиваться.

— Разве у нас что-нибудь не так? — поинтересовалась Ольша с ревностью в голосе.

— Да все у вас не так! — раздраженно стукнул по баранке Сеня. — Вы стали опасны. Природу губите, себя не щадите… А оружия сколько накопили — это ж рехнуться можно! И это притом, что треть населения голодает, а еще треть едва сводит концы с концами.

Ольша жадно слушала. Наверное, она была первой из землян, кто слушал мнение о себе со стороны.

— И ведь вместе с тем удивительно способная раса! За каких-то шесть тысяч лет подняться из грязи, из дикости в космос. Но в то же время во многом так и остаться в грязи. Ваши ученые на ощупь, по наитию постигли то, до чего нам пришлось доходить столетиями, набивая без счета шишек. Мы уже устали вам поражаться. Вы начисто убили в себе экстрасенсорику — средние века, инквизиция — и тем не менее сплошь и рядом ставите наших специалистов в тупик.

Сеня умолк. Но Ольше было мало.

— Что же заставило вас вмешаться?

Сеня, не отрываясь, глядел на дорогу. Миновали Половинки — до Николаева оставалось минут десять езды.

— Погибло два наших агента. В Коблево. Двенадцать дней назад. Как раз когда «сторож» находился в тени вашего метеоспутника, в течение всего полутора минут.

— Завгородний?

— Не лично, конечно. Но, похоже, он за этим стоит.

— А кто он? Тоже ваш? Из созвездия?

Сеня снова глянул на нее с уважением.

— Догадалась? Молодец. Нет, он не имеет отношения к нашей службе. Земля, безусловно, заинтересует любую высокоразвитую цивилизацию. Похоже, мы столкнулись с конкурентами, о которых до сих пор не подозревали. Причем, ребятам пальца в рот не клади. И уступить мы не можем просто так, и на рожон не полезешь… Иди-знай, кто они? А нам объявили войну, пока тихую: «сторожа» сковырнули, Артура пытались устранить. Короче — незавидное положение.

— Значит, Завгородний не землянин?

— Наверное. Хотя, может и землянин. Его могли завербовать.

— А почему вы решили, что он имеет отношение к смерти ваших агентов?

Сеня покосился на Енота.

— У одного из них сработал аварийный прибор для фиксации изображений. Вроде фотоаппарата, только миниатюрный. На последнем снимке Завгородний и один из его громил. За секунду до смерти.

Сеня тяжело вздохнул.

— Он был соотечественником Енота. Они готовились в одном центре…

Некоторое время слышался только шелест покрышек по асфальту, сильно сдобренному гудроном.

«Почему они мне все это рассказывают? — подумала Ольша и сама же себе ответила: — А чего им бояться? Мне и стукнуть-то некуда. Але, это управа безпеки? Тринадцатый отдел по борьбе с нечистой силой? У меня тут инопланетяне-разведчики. Люди — две штуки и колония кристаллических микроорганизмов — одна штука… Заикнешься ведь — в психушку упекут. Мне даже Ритка, лучшая подруга — и та не поверит. Отец — не поверит. Не тащить же с собой Паху с винчестером в качестве доказательства?»

Прерывая ее мысли замигал тревожный красный огонек на пульте. Сама собой выскочила короткая трубочка антенны и зазвучала незнакомая речь. Сеня ответил на том же языке. Наверное, это был его родной язык. Ольша никогда не слышала ничего подобного.

Уже через минуту Сеня, не прекращая слушать, свернул с трассы и поехал пыльным проселком вдоль куцей полоски не то высокого кустарника, не то деревьев-недорослей.

Голос не умолкал ни на секунду; было в нем что-то от скороговорки темпераментного футбольного комментатора-итальянца. Непременно итальянца — никто так не захлебывается, не глотает окончаний и не тараторит, пытаясь спрессовать информацию, как горячие жители Аппенинского сапога.

Вскоре Сеня остановил машину. Антенна втянулась в приборную доску, голос умолк. Енот распахнул дверцу, выбрался и немедленно полез в багажник. Паха помогал ему доставать содержимое — несколько небольших чемоданчиков, два ящика вина да Ольшину сумку. Сеня опустошал бардачок.

— Что случилось-то? — спросила Ольша на всякий случай.

Сеня выгреб стопку тысячегривенных банкнот толщиной с кирпич, в карман даже не лезла. Еще две таких же он отдал Еноту.

— Ищут нас, — просветил он. — Полиция, отдел по борьбе с терроризмом. Машину срисовали, надо сменить.

«Ага, — догадалась Ольша. — Эту бросят, а на шоссе кого-нибудь тормознут. Убить не убьют, наверное, но оставят посреди дороги с разинутыми ртами, это точно».

Но, поразмыслив, решила: нет. Не станут они этого делать. Нельзя, добытая таким образом машина очень быстро станет «горячей», ибо пострадавшие немедленно сообщат в полицию. А Сене энд компании подобная реклама ни к чему. Как они умудрятся выкрутиться, Ольша даже не представляла.

Тем временем Енот с Пахой отнесли немногочисленные пожитки метров на двадцать в сторону.

— Пошли, — сказал Сеня. В руках его чернел предмет, напоминавший пульт дистанционки от видика.

Отошли к вещам; Паха уселся на ящики, Енот, скрестив руки на груди, приготовился наблюдать. Сеня открыл капот, покопался внутри и извлек черный плоский ящичек размером с дипломат. На верхней его плоскости красноречиво скалился череп с костями.

Сеня присоединился к остальным, бережно водрузив ящичек на чемоданы. Ольша нервно переминалась с ноги на ногу. Наконец на машину был направлен пульт и надавлена одна из кнопок. Сначала ничего не менялось. Потом послышался негромкий хруст и корпус «Северного ветра» стал медленно сминаться, словно его со всех сторон сдавливал гигантский пресс. Металл обшивки пошел складками, машина сворачивалась в ком, в округлый морщинистый ком, быстро уменьшаясь в размерах, словно проваливалась внутрь себя. Последними скукожились покрышки колес.

Минут через десять все было кончено: вместо машины на укатанной дороге покоился изъеденный каньонами извилистых впадинок шарик, похожий на грецкий орех, только покрупнее. Раза в два. Пульт тихонько пискнул и высветил неяркий в свете дня красный огонек.

Спустя какое-то время пульт пискнул вторично и огонек изменил цвет на зеленый.

Енот немедленно подобрал шарик и присел у одного из чемоданов. Ольша вытянула шею, вглядываясь: в чемодане в специальных нишах таких шариков насчитывалось больше десятка.

— Что возьмем? — спросил Енот, оглянувшись на Бисмарка.

— Ммм… «Оксо», пожалуй.

Енот вынул другой шарик, неотличимый от прежнего, и отнес его на дорогу, закрыв предварительно чемодан.

Все повторилось в обратном порядке: шарик распух и превратился в новенький, сверкающий лаком автомобиль. Другой модели. Цвета «мокрый асфальт».

Писк, красный огонек.

Ольша завороженно шагнула к этому четырехколесному диву.

— Куда! — схватил ее за локти Енот. — Спятила, что ли? Там же излучение!

Ольша вздрогнула.

— А здесь?

— Здесь экран… — пояснил Енот.

Вскоре на пульте зазеленел веселый разрешающий огонек. Енот сразу схватился за чемоданы, Паха — за ящики. Сеня взял «дипломат» с черепом и откинул крышку капота. Ольша подошла и глянула: никакого двигателя там не было. И в помине. Пустота, словно у старорежимного «Запорожца». Но двигатель не мог располагаться и сзади, как у того же «Запорожца», — Енот с Пахой как раз грузили пожитки в багажник.

А Сеня ловко закрепил «дипломат» в специальных зажимах и подсоединил единственный разъем. Черная вязь проводков терялась в недрах корпуса.

«Эта коробка, небось, и есть двигатель», — решила Ольша. Паха с Енотом уже уселись внутрь.

Земля рядом с новорожденной машиной была теплой, Ольша чувствовала это даже сквозь пластмассовые подошвы туфелек-мыльниц.

— Прошу, — пригласил Сеня, распахивая дверцу. Ольша не без удовольствия уселась: машина ей нравилась и вселяла какой-то смутный восторг. Казалось, под искрящимся металлом дремлет тугая, но покорная водителю мощь.

Сеня взялся за руль, приборы ожили, «Оксо» едва ощутимо завибрировал и приподнялся над почвой, одновременно разворачиваясь. А потом земля разом провалилась вниз, и в кабину ворвалось неистовое солнце — до сих пор они стояли в жиденькой тени. Они уходили в неощутимую голубизну неба, оставляя под собой и проселок, и асфальтовую трассу, и близкий уже Николаев.

Сеня брал курс на Крым, на Ялту. Наверное, он спешил.

— Скажи, — обратилась к нему Ольша, — а что значит «Оксо»?

Сеня, оставив руль, зевнул, прикрываясь ладонью. За него ответил Енот:

— Птица такая. Вроде орла.

5.

Горы околдовывали: сплошь покрытые лесом они напоминали уснувших ежей. С высоты на них можно было глядеть бесконечно. Впрочем, «Оксо» летел совсем низко. Внизу причудливым серпантином вилась ниточка дороги.

Сеня выбрал момент, когда на коротком участке, зажатом между двумя крутыми поворотами, не оказалось ни одной машины, снизился, сел и как ни в чем не бывало покатил к Ялте. При этом он очень ловко поднырнул под троллейбусные провода, царапнув днищем о макушки кипарисов. Гурзуф и Медведь-гора уже лежали позади, вскоре проехали ботанический сад и Массандру с ее новыми многоэтажками. Впереди раскинулась Ялта — шумная многоцветная Мекка курортников-толстосумов. О здешней дороговизне ходили легенды, но Ольша не смущалась: хирурги-разведчики явно не испытывали недостатка в средствах. Так что, глядишь, еще и удастся кутнуть на халяву.

Город встретил их пестрыми нарядами тысяч отдыхающих, скупо разбавленных деловитыми аборигенами. Сеня уверенно обогнул автовокзал и повел машину по Киевской, словно бывал здесь сотни раз. Енот лениво пялился в окно.

— Да-а-а… — протянул он многозначительно.

Перед площадью Сеня свернул направо и проскочил бывшую улицу Маркса, ныне Платановую, потом вырулил на Садовую, проехал под канаткой, мимо собора Александра Невского, и почти сразу снова свернул направо, на улицу Манагарова. «Оксо» шел в гору легко, без надрыва.

Они остановились у серой девятиэтажки времен горбачевской перестройки. Рядом возвышалась еще одна. Дорога, извиваясь, уходила вверх, взбираясь по склону горы. На следующем «витке» она проходила уже на уровне четвертого этажа. У единственного подъезда стояла пара «жигулей» и одна иномарка. Ольше показалось, что она тоже гианская (надо же, запомнила!). Чувствовался некий единый стиль, неповторимый и своеобразный — и в «Северном ветре», и в машине Артура, ныне разбитой, и в «Оксо», и в этой, цветом походившей на перезрелый лимон.

— Ага, Хасан уже тут, — с удовлетворением заметил Сеня. — Прекрасно.

Ольша вышла и сладко потянулась, — тело жаждало движения. Захлопнула дверцу с видимым сожалением и погладила «Оксо» по выпуклой крыше. Идеально ровная поверхность приятно холодила руку.

— Да, замечательные у вас тачки! И что радует, при случае легко помещаются в чемодан. По нескольку штук.

Сеня серьезно кивнул:

— Мне тоже нравятся. У вас, увы, эмбриомеханика еще только зарождается как наука. Полагаю, вы быстро нас обставите, если только не передеретесь к тому времени.

Вошли в подъезд.

— Какая квартира? — спросил Енот деловито.

— Шестнадцатая. Это на четвертом.

Гудящий и скрежещущий лифт вознес их на нужный этаж. Квартира была трехкомнатная.

Их встретил высокий голубоглазый блондин — вылитый швед в представлении среднего обывателя. Первый из ЭТИХ, увиденный без очков с самого начала.

— До нэзи…

Он осекся, увидев Ольшу, и заговорил по-русски:

— Добрый день.

Сеня и Енот обменялись с ним хитрым, с зацепом, рукопожатием, Паха сдержанно кивнул и сразу ушел в комнату. В щель Ольша углядела валяющегося на диване Хасана.

«Швед» с ходу принялся докладывать, не дожидаясь пока Сеня начнет его теребить.

— Клиент осел в гостинице «Ореанда», это недалеко, на набережной. Прибыл в девять утра.

— Чем занимался?

— Сидел в кабаке и клеился ко всем девицам напропалую. Не без успеха, должен заметить.

«Конечно, с такими бабками… Шампанского извел, поди, не один ящик…» — подумала Ольша. Впрочем, одних только денег лично ей всегда было мало. Даже под шампанское.

Сеня вздохнул.

— Как здесь вообще?

«Швед» улыбнулся:

— Как у нас на Саните. Но в целом спокойно.

Паха с Хасаном тем временем спустились за вещами. Сеня представил голубоглазого:

— Ольша, это наш человек, зовут Римас. О тебе он все знает.

«Так уж и все», — фыркнула про себя Ольша.

«Швед», косивший под прибалта, с достоинством кивнул.

— Вот твоя комната, — продолжал Сеня, распахивая одну из дверей. — Напоминаю: если что-нибудь понадобится, тут же говори.

Паха, неслышно возникший за спинами, поставил ее сумку у кровати и вышел.

Комната Ольше понравилась. Небольшая, уютная, вся завешенная коврами, толстыми, как пуховое одеяло. Обширная, на вид весьма соблазнительная кровать в углу. Огромное зеркало. Окно, выходящее как раз на склон — за стеклом величаво покачивались зеленые лапищи кипариса.

Пока Ольша устраивалась, в соседней комнате совещались. Из-за полуоткрытой двери отчетливо доносился густой голос Римаса.

— …дважды проявлялся один фрукт по имени Сергей Затока. Кто такой — неясно. Трется среди серферов у Фороса, там какой-то волногон в прошлом году запустили, они туда и сползлись со всего побережья. Приехал с дружком на «Полосе» зеленого цвета.

— С Завгородним встречался? — Сенин голос.

— В первый раз — нет, не застал. Отсиделся в подвальчике, знаешь, рядом с канаткой, в проулке? Внизу?

— Знаю.

— Потом снова в «Ореанду» сунулся. К этому моменту Завгородний уже основательно надрался. Затока получил дипломат и тут же уехал. Содержимое — все, что угодно, кроме металлических предметов. Полагаю, деньги.

— Куда он делся дальше?

— Вернулся к Форосу. За ним Кейси присматривает.

— Хорошо. Сегодня ничего не предпринимаем. Сходим в ресторан, развеемся. Вина тут неплохие, говорят, — Сеня чем-то звякал все время, должно быть ключами.

«Интересно, меня возьмут?» — подумала Ольша. Хотелось бы. Ялта, лето, ресторан…

Ее взяли. Ужин вышел на славу — уютный зал, ненавязчивый тапер на крохотной сцене, потрясающая кухня. Сеня, Енот и Римас устроили форменную дегустацию: заказали все двадцать шесть сортов вин, имевшихся в ресторанчике. Кажется, Сеня с Енотом всерьез интересовались виноделием — официанта они просто запытали узкоспециальными вопросами. Тот вскоре прослезился и довольно дешево выкатил пыльную бутылку «Алеатико Партенит» тридцать какого-то года из личных запасов.

— Запомните, господа, это вино не делают уже полвека…

Ольша по очереди танцевала со всеми; наконец она поняла, почему Енот не снимает темных очков — у него были совершенно нечеловеческие глаза. Темно-пурпурного цвета, больше, чем у землян и вдобавок необычного разреза. Щелевидные, как у кошки, зрачки, но не вертикальные, а чуть наклонные, как буква V. Увидев это, Ольша вздрогнула, и снова надела на Енота его зеркалки. Как она осмелилась их снять, и сама не поняла. Танец, наверное, сблизил. Енот не противился, только поправил прическу, скрывающую уши.

Без очков он выглядел чужим, но не отталкивающим, в облике его чувствовалась своя неповторимая гармония.

Танцевал он лучше всех — спустя полчаса Ольша и Енот сбацали такой рок-н-ролл, что за остальными столиками дружно зааплодировали, подвыпившая парочка в углу зала все хваталась за видеокамеру, хотя, что они там наснимали в полумраке, Ольша не понимала, а кто-то даже прислал бутылку новосветовского брюта.

К полуночи все заметно захмелели — дегустация выдалась обильная, да и реликтовое вино оказалось на редкость коварным. Ольша смутно запомнила обратную дорогу. За руль сел, кажется, Римас, но сразу же, вроде бы, задремал, сунув руки в карманы.

Утром ее разбудил Сеня.

— Едем на пляж, — сообщил он. — Не забудь купальник.

Ольша заметила, что голова, несмотря на вчерашнее, удивительно ясная.

На кухне шкворчала исполинская яичница — ребята-хирурги с удивительным спокойствием меняли изысканность ресторанов на домашнюю холостяцкую неприхотливость. Ольшу к стряпне они не привлекали, видимо из принципа. А может, и еще почему-то.

Людные городские пляжи их не интересовали. Сеня гнал «Оксо» на юго-запад, вдоль побережья. Дорога петляла, как напуганный муравей. Зелень, скалы, море — все это сменялось с калейдоскопической быстротой. Ухоженные ряды виноградников, свечки кипарисов, серые башенки Ласточкиного Гнезда… Ливадия, Гаспра, Мисхор, Алупка, Симеиз…

Сеня притормозил, когда взгляду открылась совершенно необычная для южного Крыма картина: прямая береговая линия. Желтоватый песок устилал длинный, добрых два километра, пляж. Горы величаво застыли в отдалении. Несмотря на достаточно спокойное море на берег обрушивались крутые метровые волны; темная синь воды цвела белопенными барашками. И стоял нескончаемый гул — это пело море, как пело оно уже миллионы лет. Каждая волна имела свой голос, вела свою партию в извечном концерте природы.

Машину они оставили прямо на обочине. Ольша справедливо решила, что украсть ее, скорее всего, непросто. И свинтить что-нибудь типа зеркальца — тоже. Гвардия Сени, во всяком случае, нимало не беспокоилась, оставляя «Оксо» у трассы.

На бесконечной ленте пляжа группками загорали люди. Свободного места хватило бы, чтобы разместить еще не одну сотню курортников. Наверное, сюда могли добраться лишь те, кто имел собственные колеса. И деньги на бензин. Или друзей с колесами и деньгами на бензин. Вдоль пляжа тянулась пыльная дорога, там и сям торчали, как грибы-дождевики, зачехленные автомобили. Ольша знала, что на Южный берег частный транспорт из-за пределов Крыма не пускали уже лет восемь. Сеня объяснил, когда менял номерные знаки на «Оксо».

Почти никто не купался, зато на гребне волны скользили несколько серферов, окутанные радужным ореолом брызг и клочьями пены. Зеваки на берегу подбадривали их нестройными криками и разбойничьим свистом, но вероятно — зря, потому что море шумело громче.

Едва они ступили на желтый, как масло, явно привозной песок, Сеню окликнул стройный мускулистый парень в пестрых плавках и темных очках. Казалось, он только-только слез с доски и сияющие в лучах солнца брызги так и остались у него на плавках.

«Их человек», — немедленно решила Ольша и не ошиблась. Звали его Кейси.

Не прошло и пяти минут как Ольша, Сеня, Римас, Енот и Кейси в компании десятка серферов и их подружек — просоленных, загорелых до синеватого блеска парней и девушек — уже хохотали, общались, пили коблевский мускат и пиво, которого Енот принес целую сумку, купались, играли в волейбол, обсуждали какие-то внутренние, малопонятные посторонним серферовские проблемы — одним словом, вели себя как любая нормальная молодежная компания на пляже. Ольша плюнула на все земные и космические неприятности и откровенно развлекалась, тем более, что за ней немедленно стали ухаживать сразу трое аборигенов. Постепенно тусовка росла и ширилась, подходили новые люди, все больше с портвейном; то и дело кто-нибудь хватал ярко раскрашенную пластиковую доску, бежал к морю и скользил на виду у всех вдоль пляжа. Асы демонстрировали прыжки. Народ радовался с берега. Ольшу пытались научить держаться на доске — в результате она раз пятнадцать сверзилась в воду и нахохоталась на несколько лет вперед. Потом их вызвали на состязание соседи, расположившиеся в полумиле левее. На макушке волны состоялось такое представление, что Ольша на час с небольшим забыла кто она и где она. К этому времени ветер с моря окреп, и волны выросли еще на полметра, что серферов весьма обрадовало. Проигравших выявить не удалось, посему дело спрыснули очередной дозой пива.

Приближался вечер, когда Кейси и Римас обратили внимание Сени на светловолосого парня с доской в руках. Он шел, увязая в песке, со стороны Фороса.

— Это дружок Сергея Затоки, — шепнул Римас.

Сеня неторопливо и словно бы даже нехотя обернулся. Ольша, сидевшая так близко, что расслышала слова Римаса, тоже.

Енот встал и вразвалку пошел навстречу. Смуглая кожа, драные джинсы, усохшие от долгой и тяжелой жизни до шорт с бахромой внизу, и длинная, скрывающая уши шевелюра делали его похожим на завсегдатая дикого пляжа.

Увидев его, незнакомец с доской замер.

— Эй, Куня! — крикнул кто-то. — Где тебя носило весь день? Мы чуть понизовским не продули!

Тот, кого назвали Куней, настороженно попятился, потом стал бочком отступать к морю. Сеня вскочил, Енот прибавил шагу, а справа, от дороги, появился Паха, успешно скрывавшийся с самого утра.

Куня со всех ног кинулся к прибою, плашмя рухнул на-доску и что есть духу погреб от берега. Енот, затормозивший у самой кромки мокрого песка, обернулся к Пахе.

— Корса-а отра-а! — крикнул он протяжно.

Беглец отгреб уже метров на сорок.

Паха метнул Еноту что-то вроде короткой трости.

— Быстрее! — тихо процедил Сеня, косясь то на Енота, то на Куню. Тот уже успел встать на доску и невероятно быстро заскользил прочь, в сторону Симеиза и Ялты.

«Трость» в руках Енота раскрылась на манер веера, превратившись в незамкнутый диск-полубублик. Не хватало сектора градусов в сорок-сорок пять. Енот швырнул его плашмя под ноги; раскрытый веер странным образом завис в двадцати сантиметрах над мокрым песком. Под весом Енота он просел еще сантиметров на пять.

Серферы со всего пляжа давно уже стояли на ногах, превратившись в зрителей. Встала и Ольша. Римас и Кейси, ни во что не вмешиваясь, застыли поодаль.

Енот, являя собой нечто среднее между серфером и скейтбордером, несся над волнами. Пенные макушки хлестали веер, рассыпаясь светлыми брызгами, отчего он плясал под ступнями Енота, словно норовистый конь.

— Ч-черт! — тихо ругнулся Римас. Ольша перехватила его взгляд — вдали стоял человек с видеокамерой и снимал погоню на пленку. Наверняка с самого ее начала. Секундой позже его заметил и Сеня, и пронзительно свистнул.

Человек с камерой прекратил съемку и кинулся наутек. Сеня, Паха и Енот, заскользивший наперерез к берегу (видимо, камера была важнее сбежавшего Куни), попытались догнать его, но тщетно: невдалеке стояла зеленая «Полоса», машина, как известно, мощная и быстроходная. Человек с камерой молниеносно прыгнул за руль и был таков. Благополучно удравшего Куню вместе с доской он подобрал спустя пару минут у всех на виду.

Лица у Сени и Енота стали непроницаемыми (у Пахи оно другим не бывало). Компания серферов как-то вдруг сразу вытянулась полукольцом, медленно надвигаясь.

— Что вы с ними не поделили, ребята? — не без угрозы прозвучал первый вопрос.

Первый и последний. Других не возникло. Паха мрачно достал винчестер. Хруст затвора имел свойство мгновенно отрезвлять.

Сеня взял Ольшу за руку, Енот подхватил одежду и опустевшие сумки. Ни на Римаса, ни на Кейси никто даже не глянул, видимо им незачем было раскрываться.

Ольша обернулась и беспомощно глянула на загорелую пеструю толпу. Так и не удалось стать частью ее. А хотелось.

Еще издали стало заметно, что «Оксо» изуродован до неузнаваемости. Стекла и фары, правда, лишь покрылись мелкой сетью трещин, но уцелели, зато по корпусу словно кувалдами молотили. И шины изрезали в клочья.

— Так! Замечательно… — процедил Сеня. — Минут на двадцать, не меньше. Теперь их точно не догнать.

Спешить хирурги сразу перестали. Вообще, даже совершив ошибку, Сеня с Енотом никогда не злились и не сетовали. Старались исправить по возможности быстрее и прилагали к этому все силы.

Увечную дверцу совместными усилиями удалось немного приоткрыть, вернее приподнять. Внутрь просочился Паха, сделавшись плоским, как доска. Он тронул что-то на пульте и поспешно покинул машину.

Раненая «Оксо» ожила. Мутными пленками «потекли» стекла, с покрышек лохмотьями начала отваливаться поврежденная резина, захрустел, выпрямляясь, металл. Вмятины пропадали. Автомобиль восстанавливался на глазах.

— Что это Паха там сотворил? — буднично спросила Ольша. Удивление на этот раз не пришло.

Сеня пояснил:

— Задействовал программу машинной регенерации…

Вот так. Машинная регенерация. Будто у ящерицы: оттоптали хвост, да и хрен с ним. Новый вырастет.

Ольша вздохнула. Ведь на самом деле перед ней стояла воплощенная смерть всех станций техобслуживания. В виде кнопки на панели управления и какой-нибудь крохотной коробочки в недрах инопланетного автомобиля.

Сеня не ошибся со временем: спустя двадцать две минуты «Оксо» вновь стал как новенький.

— Поехали…

Невзирая на кажущееся спокойствие и невозмутимость, настроение у хирургов было на редкость отвратительное.

— Скажи, Сеня, — спросила Ольша, глядя прямо в его очки, — почему из «ореха» машина вырастает целиком за десять минут, а регенерирует вдвое медленнее?

Сеня помолчал, потом буркнул:

— Это к Еноту. Он спец…

— Программы разные, — вздохнул Енот. Наверное, он не мог взять в толк, как можно не знать таких простых вещей. — Разный уровень сложности: или расти по готовой программе с форсажерами, или отслеживать повреждения и заново создавать программу. Да и энергии на регенерацию раз в семь больше уходит…

Ольша вздохнула. Эмбриомеханика… Слово какое-то неживое.

Зеленую «Полосу» по дороге они так и не нагнали. Что, собственно и ожидалось.

В Ялту въехали уже затемно. Ночное небо атаковали мириады огней по всему побережью, тьма висела только сверху, над горами, а в городе потоки электрического света захлестывали каждую улицу.

— К «Ореанде»? — спросил Енот. Сеня кивнул.

«Оксо» свернул на улицу Гоголя и покатил вдоль канала, куда люди упрятали шуструю горную речушку Учансу.

Они припарковались на стоянке между «Фордом-Венера» и низенькой пальмой у тротуара. Пальма очень походила на детскую игрушку.

— Толстый! Проверь номер и ресторан. Потом возвращайся.

Ольше Сенин приказ напомнил школьные задачки по программированию. «Взять шар из полосатой урны…»

Паха безмолвно ушел к шикарному порталу, по пути «переодевшись» в денди-стилягу, вплоть до хризантемы в петлице. Швейцар в дверях поклонился ему словно арабскому шейху, набитому нефтедолларами. Ольша хихикнула: если Паха сотворил кредитку из собственной ткани, швейцар останется в дураках, ибо Паха тканями не разбрасывался, даже гильзы после пальбы втягивал в себя.

Вернулся он очень быстро. Покачал головой — мол, нет нигде.

Енот тронул машину. Эмоции они с Сеней сдерживали.

Площадку перед домом на Манагарова освещал старинный фонарь на металлическом столбе а-ля Лондон, девятнадцатый век. Только не газовый, а электрический. И яркий, словно галогенная фара.

Едва они покинули «Оксо», не успев даже опустить двери, сбоку, из-за деревьев, кто-то прокричал:

— Руки! Вы окружены. Стреляем без…

— Фонарь! — шепнул Сеня. Паха мрачно достал винчестер. Тихое «пок!» вместо обычного «ду-дут!» утонуло в грохоте трех выстрелов из огнестрелки. Фонарь брызнул осколками матового стекла, и сразу навалилась полутьма, едва рассеиваемая светом в нескольких окнах.

Ольшу мгновенно и бережно уложили на асфальт. «Не шевелись», — прошептала ей на ухо смутная тень голосом Сени и исчезла. Словно по волшебству. Только что была рядом, а в следующую секунду уже никого не осталось.

«Пок, пок», — раздалось справа. Потом глухо и очень громко заговорили земные пистолеты. Шум драки, ругательства (тоже земные), и вдруг — тишина. Долго-долго. Еще шум драки, и снова тишина. На этот раз насовсем.

Голову от асфальта Ольша еще долго не решалась оторвать. Наконец, осмелилась, подняла и увидела торопливо идущих от соседней девятиэтажки Сеню и Енота. С другой стороны приближался Паха.

Сеня поставил ее на ноги, словно весила она не больше плюшевого медведя. Потянулся к своим очкам, поправил. Два зеркальца отражали испуганную Ольшу.

— Кто это был?

Сеня вздохнул:

— Поехали… Не бойся, все уже в порядке.

«Оксо» так и стоял с поднятыми дверьми и сейчас очень напоминал птицу, воздевшую на взлете крылья.

Ольша подумала, что дела у хирургов неожиданно усложнились. Наркоз перестал действовать и пациент опасно зашевелился.

Ночевали они в гостинице «Южная» напротив морвокзала.

6.

Утром Сеня с Енотом получили по связи взбучку и выглядели соответственно. Заказали завтрак прямо в номер (Ольше, живущей в одноместном за стеной — тоже) и безрадостно поглощали «Пино Гри Ай-Даниль», купленный в вестибюле.

Часам к десяти явился Хасан. Если он и сообщил нечто новое, он прибег к чему-то иному, нежели речь. Сеня с Енотом сразу оживились, допили «Пино Гри» и велели Ольше собираться «гулять на набережной».

Паха с Хасаном тут же удалились. Минут через пять спустились и они втроем. На этот раз Сеня решил пешком, да и ходьбы-то до набережной было всего около минуты.

Едва они показались из вестибюля, невесть откуда появился полицейский из отдела регулировки движения. Пришлось задержаться. Ольша заметила, что Енот втихомолку взялся за парализатор. Вряд ли это предвещало что-либо хорошее.

— Простите, господа, не вам ли принадлежит во-он та машина, хэтчбек, темно-серого цвета?

Сеня, сохраняя каменное лицо, согласился:

— Да, это моя машина.

— Прекрасная модель! Как, кстати, называется? Что-то не припомню такой, хотя регулярно просматриваю европейские, американские и японские каталоги.

— «Кондор Кордильера», — без запинки ответил Сеня. — Мне тоже очень нравится.

Ольша еле сдержала улыбку. Ведь «Оксо» действительно был птицей «вроде орла».

— Первый раз слышу! Чья сборка?

— Южноамериканская. Перу. Дочернее предприятие австралийской фирмы «Бас-роллс». Экзотика, знаете ли… А что не так, офицер? Страховка…

— Видите ли, — перебил полис, — вчера эту машину, сильно поврежденную, видели недалеко от Фороса…

Сеня очень натурально рассмеялся:

— Что вы! Моя в полном порядке, можете взглянуть, — он приглашающе повел рукой.

Енот предупредительно придержал Ольшу за локоть.

— Стой на месте… он сам разберется.

«Не сомневаюсь», — мысленно фыркнула Ольша.

Полицейский некоторое время бродил подле «Оксо», взирая на нее то с одной стороны, то с другой, потом долго пялился в бумаги, слушая объяснения Сени, и, козырнув напоследок, величаво удалился.

— Болван, — констатировал Сеня, вернувшись. — Однако, оперативно работают, этого не отнимешь. Хорошо, что вчера номера сменить не поленились…

Ольша покачала головой, глядя на Сеню: «не поленились»! Да там всего-то и делов, что нажать кнопку на пульте. Точнее, несколько: набрать на компе команду и ввести данные. Вот шланги!

Енот вздохнул:

— Ладно, потопали…

Свернули направо. Сеня мельком глянул на вывеску с многообещающей надписью «Таверна» и твердо направился мимо. На набережную они попали, миновав гостиницу «Крым», дом моряка и крохотный чуть выгнутый мостик с ажурными зелеными перилами. Перед памятником Ленину трюкачила пацанва на скейтах. Позади Ленина синел щедро сдобренный медным купоросом бассейн; казалось, что вождь большевиков только что вынырнул и взошел на гранитный пьедестал, потому что сам памятник весь был покрыт зеленоватым налетом. Время никого не щадило. Убирать Ленина, похоже, никто не собирался.

«И правильно, — решила Ольша. — Пусть себе стоит. Мешает он, что ли? В конце концов, он тоже история. Я вот даже не помню имени последнего русского царя. Не то Николай, не то Александр, не то второй, не то третий — вовек не вспомнить. Может, и знала бы, не смети мятежный октябрь всех героев прошлого с постаментов».

Море синело слева неподдельной (некупоросной) краской. Набережная кишела гуляющими, торговцами, фотографами, попрошайками, лотошниками… Глаз ловил беспрерывное движение. Пальмы, ели и кипарисы шелестели о чем-то своем, растительном. Надувные куклы и звери фотографов ярчайшими кляксами пестрели на фоне серого асфальта, размягченного неистовым ялтинским солнцем. Громадный, сверкающий белизной лайнер являл взору необъятный, в оспинах иллюминаторов, бок.

Чуть дальше расположились художники, оккупировав все лавочки. Похоже, проходила какая-то выставка. Вдалеке кто-то гнусно орал под гитару, зеваки ошибочно принимали эти немилосердные вопли за пение. Поглазеть на выставку решили попозже и свернули в «Штурман». Там подавали двенадцать сортов мороженного. Ольша наугад заказала три. Енот не сводил глаз (точнее очков) со входа. Удивительно, но Сеня с Енотом не стали пить — обыкновенно они не упускали случая попробовать что-нибудь им еще незнакомое.

— Помнится, за «русалкой» пивная была, «Парус», — вздохнул Сеня мечтательно. — Бармен сидел еще такой пузатый… не помню, как звали. Жонглер, ей-богу, бокалы так у него и порхали… В девяностом, кажется…

Ольша в девяностом еще в школу бегала. Бантики, фартучек белый. И — уже сережки, предмет особой гордости.

После «Штурмана» спустились в подвальчик, похожий на подземелья рыцарского замка. Внутри прятались два крохотных зала. Енот с порога вслушался в музыку.

— Здорово, — прошептал он. — Что это?

— «Пинк Флойд», — Ольша села за столик. — Семьдесят пятый год. «Wish you were here», самое начало.

Енот завороженно внимая магическому действу английской четверки, скорбящей по Сиду Баррету, опустился на стул.

Пришел Сеня с заказом.

— В их мире подобная музыка в большом почете, — пояснил он Ольше. — Кстати, может, ты не знаешь: Енот слышит гораздо лучше нас с тобой. И в более широком спектре.

Ольша глядела ему в очки.

— А у вас что в почете?

Сеня усмехнулся:

— Все понемножку. Пожалуй, нечто вроде вашего кантри, только потяжелее — это наиболее популярно. Вроде «Криденса» или «Зет Зет Топ». Ритм плюс мелодия. Стравинского у нас вряд ли оценили бы. Хотя я лично очень люблю ваш «Дип Перпл» и «Металлику».

«„Перпл“ и „Металлику“ только ленивый не любит», — подумала Ольша и покосилась на Енота — тот даже дышать перестал.

— Надо будет подарить ему компакт, — решила она. — Хотя, найдете ли на чем прослушать?

Сеня покачал головой:

— Не стоит… В архиве наверняка есть.

Ольша глянула на него с уважением. Если архив инопланетной разведки содержит «Флойд», «Перпл» и «Криденс», значит они не просто балбесы с рефлексами зеленых беретов. Значит они готовы не просто размахивать скальпелем, но и попытаться понять нас. Понять!

Потому что резать может и обезьяна, а понять — лишь Человек.

Но разве может Человек убить другого человека, даже если тот — негодяй? Кто ответит? Кто вразумит?

Ольша сжала кулаки. Эти двое и, наверное, их соотечественники на двух планетах решили вопрос в пользу скальпеля, раз и навсегда. Ольша еще не решила — для себя. И еще она радовалась, что оказалась среди тех, кого хирурги пытаются понять, а не сразу из винчестера…

Значит, операция имеет шанс пройти успешно.

Полдень лежал на остроконечных маковках кипарисов. Очень не хотелось из прохлады подвальчика выходить на душную свободу летнего дня. Однако Сеня с Енотом неумолимо влекли к известной лишь им цели.

Народу на набережной поубавилось. В тень, наверное, попрятались, в кофейни. Лишь фотографы стоически торчали под своими цветастыми зонтиками, терпеливые, словно пауки в сетях. Каждый норовил нацелиться в Ольшу заморским объективом.

Прошли мимо художников; Завгороднего Ольша увидела только после того, как Сеня легонько двинул ее локтем.

— Гляди! Он?

— Он…

«Будто и сам не знаешь…» — подумала.

— Подойди, поздоровайся, — велел Сеня. — Поговори. Хотя бы полминуты.

Ольша на миг растерялась. Сеня и Енот шмыгнули в стороны, будто в воздухе растаяли.

Завгородний фланировал чуть впереди двоих громил. Ни шагу он не ступал без охраны — Ольша еще в Коблево это заметила.

Ну что же, задержать, так задержать. Вскинула голову, заставила себя улыбнуться, хотя и без особого энтузиазма.

Завгородний ее узнал, расцвел, руки растопырил, даже его бульдоги от неожиданности дернулись.

— Ба! Старая знакомая!

— Здравствуй, Боря!

Ольша говорила нараспев, чтоб потянуть время.

Завгородний продолжал цвести:

— Ты какими судьбами в Ялте?

Ольша неопределенно пожала плечами:

— Да вот, занесло… Ветер попутный.

Завгородний оценивающе взглянул на ее наряд. Несмотря на некоторую эфемерность (летний ведь), он стоил Сене немереных баксов в валютном отделе гостиничного шопа. Ольша выглядела как удравшая из дому дочь миллиардера, прихватившая с собой кредитную карточку папаши.

Краем глаза Ольша заметила, что Сеня и Енот положили двоих телохранителей, следовавших несколько в отдалении. Как Римас с напарником кладут еще двоих совсем уж в отдалении, не заметил бы с ее места и Аргус, даже будь у него подзорная труба: дело происходило за углом, на Черноморском переулке, выходящем на набережную.

— Может… — начал было Завгородний, но тут громилы за его спиной рухнули навзничь, не издав ни звука, а их босса аккуратно взяли под локотки возникшие прямо из асфальта Паха с Хасаном.

Упаковали его в секунду.

Тут на грех себе показались двое полицейских. Оба растерянно потянулись за оружием.

Хасан покрепче ухватил Завгороднего и повел его в сторону, Паха мрачно достал винчестер.

«Пок!» — так говорило его ружье, когда Паха не хотел никого пугать, а старался, напротив, действовать потише и по возможности незаметнее.

Пистолет одного полиса вышибло из рук; второй, повинуясь жесту Пахи, сам бросил свой на землю.

Из переулка задним ходом вынырнула машина; Хасан втолкнул Завгороднего в салон и нырнул следом. За рулем сидел, вроде бы, Римас.

Ольшу дернули за руку — это оказался Сеня.

— Шевелись!

Прямо на набережной стояла еще машина. Ее появление Ольша прозевала напрочь. Енот держал ногу на акселераторе и рванул с места, едва Сеня захлопнул дверцу. Дороги Енот не разбирал: набережная, лавочка, клумба, кусты — все ныряло под капот, под днище. Потом колеса коснулись асфальта; Ольша отстраненно глядела в окно. Улица Екатерининская, памятник Лесе Украинке, дом-музей с шикарным резным балконом… Леся осталась слева. Улица Кирова, поворот.

— Цвет! — нервно напомнил Сеня. Енот кивнул.

Капот, до сих пор отчетливо белевший за лобовым стеклом, вдруг налился красным, словно застеснялся. Енот обращался с компом со сверхъестественной скоростью.

Минут сорок они катались по городу без определенной системы. «Наверное, обрубают хвосты», — решила Ольша. О Пахе спрашивать она не стала. Уж этому уйти от полиции проще простого: свернул за угол, обернулся собакой, скажем, или стаей воробьев, и тю-тю. Или того проще — в воду, и поминай как звали. Дышать ему, вроде бы, не обязательно.

В гостиницу они вошли со служебного входа, отсидевшись с часок в «Чарде». Швейцар, попивавший кофе на страже, при виде крупной купюры подобострастно заулыбался. Купюра перекочевала в его карман. Отныне здесь никогда не проходили двое молодых людей в темных очках и девушка в потрясающем наряде.

— Переоденься и приходи к нам, — сказал Сеня, отпирая номера.

Он дождался Ольшу в коридоре, скользнул в ее комнату и закатил что-то размером с горошину под кровать. Потом вышел и запер дверь.

Паха валялся на кушетке, напоминая как всегда, мумию. Енот разговаривал по-гиански с кем-то прячущимся в дипломате. Сеня стал рядом, чуть повернув стол; теперь Ольша видела в зеркале отражение внутренностей того, что внешне выглядело как обычный дипломат. Почти всю стоящую вертикально крышку занимал плоский экран. На экране наличествовало лицо пожилого мужчины с печатью начальственности на лице. Одежду его было не рассмотреть.

«Небось, их шеф, — подумала Ольша и налила себе вина из стоящей на столе початой бутылки. — Вещает из поднебесья. Со спутника, например…»

Взглянула на этикетку, прежде чем пригубить: десертное, «Золотое поле».

Любят эти монстры хорошие вина, трам-тарарам!

Монстры, то бишь Сеня с Енотом, смиренно внимали начальству. Вероятно, их снова ругали.

Наконец начальство угомонилось, и лже-дипломат был закрыт.

— Фу! — вздохнул Сеня и немедленно потянулся за бутылкой. Темно-рубиновая жидкость полилась в хрустальные фужеры, подводя черту под незапланированной одиссеей Ольши.

Сеня с Енотом расслаблялись. Сделал, как говорится, дело…

Ближе к вечеру передавали местные новости по каналу «Южный Крым». Енот заранее включил телевизор. Обещали сногсшибательный репортаж взошедшей недавно звезды тележурналистики Сергея Градового. Здесь он успел снискать популярность, какая и не снилась в свое время Политковскому. А сногсшибательный репортаж не мог не иметь отношения к сегодняшним событиям на набережной.

Ольша равнодушно ждала, удобно устроившись в кресле и слушая вполуха Сеню с Енотом. Те болтали на винные темы, планируя, что они здесь закупят, чтоб увезти «к себе».

Ее обещали отпустить, как только поймают Завгороднего. Вроде бы, теперь пора. Она ждала, не решаясь напомнить о себе. Бормотание телевизора пролетало мимо сознания.

Вдруг Сеня с Енотом умолкли на полуслове. Ольша уставилась на экран.

Крупный план: вид Ялты с гор. Солнце, море, зелень.

Хорошо поставленный голос:

— «…кого только не увидишь у нас в Крыму. Стекаются отовсюду, были бы деньги».

Ряд лотков с трех-четырехзначными ценами. Лениво-наглые лоточники в фирме, беспрестанно жующие какой-нибудь «Орбит» или «Стиморол».

— «Приходят…»

Экзотического вида ребята — хайрастые, с гитарами и пухлыми рюкзаками — бредут вдоль дороги.

— «Прибывают морем…»

Теплоход у причала. Чайки. Флаг треплется на ветру.

— «Приезжают… кто на чем».

Троллейбус из Симферополя. Двери с шипением открываются, выходит разномастный народ с поклажей и без; на заднем плане мелькает шикарный «мерс», камера несколько секунд провожает его.

— «А иногда даже прилетают…»

Ольша чуть не выпала из кресла.

«Оксо» над дорогой. Парит; сзади почти невидимое в свете дня пламя. Колеса горизонтально под днищем. Вот «Оксо» заваливается набок, ныряет под троллейбусные провода, колеса становятся, как положено, и касаются покрытия дороги.

— «Те, кто прибыл в Ялту таким непривычным способом свое появление не афишировали…»

Пустынная дорога, «Оксо» долго катит в одиночестве.

— «Наверное, им есть что скрывать…»

Крупным планом — Сеня с Енотом. Оба в зеркальных очках, похожи не то на легкомысленно одетых дипломатов, не то на контрразведчиков из приключенческого фильма.

Невозмутимый Паха, смахивающий на манекен. Полностью неподвижный, хотя хорошо видно, что вокруг него вьются несколько пчел.

Смеющаяся Ольша — ее сняли вчера на пляже.

Сеня тихо выругался по-гиански. Ольша ни слова не поняла, но интонацию вполне уловила. Да, от такой рекламы добра не жди…

— «Сия симпатичная команда весьма небезразлична к еще одному гостю Ялты. Тоже не особо желанному…»

Завгородний крупным планом.

— «Завгородний Борис Александрович, 1952 года рождения, гражданин России, житель города Волгограда. Замешан в громком деле двухгодичной давности, связанном с торговлей редкоземельными металлами, а также в ряде более мелких махинаций. Благополучно скрывается от правоохранительных органов уже несколько лет…»

— «А это… — камера скользит по лицам громил-телохранителей, — это его руки. Точнее, кулаки. Железные кулаки…»

Набережная, прогуливающийся народ.

— «Но вернемся к более симпатичной команде…»

Сеня, Енот и Ольша. Гуляют. В толпе мелькает лицо Пахи, с ним рядом — Хасан, но на Хасана оператор внимания не обращает. Это снято уже сегодня. Незадолго до того, как взяли Завгороднего.

— «Никто из них не числится в розыске ни в нашей, ни в какой-либо из соседних стран. Личности их установить пока не удаюсь. Однако, это лихие ребята…»

Сеня кладет громилу Завгороднего. Ловко, почти без движений. Енот стреляет из парализатора, кто-то падает.

Енот на лету ловит «трость», раскрывает ее «веером» и мчит сначала над песком, потом над водой.

Паха прямо из тела достает винчестер и стреляет в полицейского. Точнее, в его пистолет. Рука полицейского дергается, самого его разворачивает, пистолет, лязгая, прыгает по асфальту.

— «Это не монтаж и не спецэффекты. Все снималось на обычную видеокамеру за один раз…»

Замедленный повтор: «веер» падает и замирает над песком, повиснув в воздухе. Без всякой опоры. Енот прыгает на него, отталкивается и скользит к морю.

Паха тянется к боку. Посреди ладони его набухает бугорок — рукоятка винчестера. Из локтя другой руки и прямо из футболки тянутся, текут два потока податливой плоти, сливаясь в один. Хорошо видно, где футболка меняет цвет и становится винчестером. Все это стыкуется с рукояткой, течет, пока не отделяется от тела. Выстрел. Вылетевшая гильза отскакивает к Пахе, касается правой руки и впитывается кожей, не оставив ни малейшего следа.

Паха у гостиницы «Ореанда». В хорошо сшитой паре и стильных «саламандровских» штиблетах. Вдруг вся его одежда начинает оплывать и в несколько секунд превращается в брюки, футболку и кеды.

— «Они дерзки и отважны. Полиции совершенно не боятся…»

Сцена на набережной. Охрана перебита, Завгороднего, заломив руки за спину, уводит Хасан, обезоруженные полицейские хмуро взирают перед собой.

— «Трое из „железных кулаков“ убиты на месте. Один скончался по дороге в больницу. Один полицейский отделался вывихом кисти, второй не пострадал вовсе. Замечу, что несмотря на стрельбу, не пострадали и случайные свидетели…»

Летящая над тротуаром машина, сигающая через кусты и лавочки, словно скаковая лошадь. Колеса под днищем. Это не «Оксо», это та, на которой они кружили по городу, еще белая.

— Двумя камерами снимали, — угрюмо заметил Енот. Сеня молчал.

— «Кстати, об их машинах. Вот одна из них…»

«Оксо» перед гостиницей «Южная».

— «Если поверите мне на слово: вчера она подверглась нападению банды хаммеров в районе Фороса. Стекла, как ни странно, не поддались. Зато остальное…»

«Оксо» вчера. Вид плачевный. Номерной знак крупным планом.

— «А это она же сегодня утром…»

«Оксо» в добром здравии. Номерной знак, не имеющий ничего общего со вчерашним.

— «Она же вчера вечером…»

«Оксо» на стоянке у «Ореанды». Паха удаляется. Видно, что машина цела. Номер вчерашний.

— «Кстати, так и не удалось узнать, что это за автомобиль. Ни один каталог не дает ответа, а наш эксперт просто озадачен. Такое впечатление, что на старушке-Земле его не делали. Ау, может, кто подскажет?..»

«Эк он ловко на межпланетные темы свернул!» — подумала Ольша.

— «А вот еще один…»

Машина Римаса, оранжево-желтая, словно впитавшая летнее солнце.

— «И еще…»

«Северный ветер», на котором сегодня увезли Завгороднего.

— «Эти автомобили тоже не значатся в каталогах. Не встречались ранее и подобные товарные знаки…»

Крупным планом — птица на «Оксо», потом два переплетенных символа на «Ветре» и машине Римаса.

— «Добавлю еще кое-что, — продолжал вещать голос. — Позавчера утром в зоне отдыха Коблево (это между Одессой и Николаевом) полиция и служба безопасности пытались арестовать четырех человек по подозрению в совершенном накануне убийстве с применением огнестрельного оружия. Девушку и трех парней. Им удалось скрыться на иномарке неустановленной модели. Убитый, а также трое без вести пропавших по странному стечению обстоятельств оказались жителями Волгограда и области и в Коблево прибыли вместе с Завгородним. Днем позже найден труп еще одного волгоградца из охраны Завгороднего. Смерть наступила в результате выстрела из крупнокалиберного ружья незадолго до полудня того самого дня, когда таинственные обладатели странных автомобилей покинули Коблево.

Полиция, совершавшая арест, подверглась действию оружия, не имеющего земных аналогов. Справедливости ради стоит отметить, что жизнь и здоровье полицейских не ставилась под угрозу — все уцелели, несколько часов пробыв в полной неподвижности. Зато служебной машине досталось сполна…»

Черно-белая картинка: фотография разгромленного Пахой джипа.

— «Из Коблево они исчезли около часа дня. В Ялте объявились уже в три двенадцать. Неплохо для расстояния в полтыщи километров. По-моему, за два с небольшим часа преодолеть его можно единственным способом: вот так…»

«Оксо» в небе. Полет его стремителен и неудержим.

— «Наверное, они люди, — вел дальше голос, — во всяком случае ничто человеческое им не чуждо…»

Кадр: Сеня покупает вино в гостинице.

Енот с Ольшей танцуют. Здорово танцуют. И снято здорово: полумрак, цветные блики.

— Это те, за угловым столиком, с камерой! — черным голосом сказал Енот. Ольшу даже передернуло.

— «Почему-то они прячут лица…»

Несколько кадров подряд: Сеня в очках. Енот в очках. Римас в очках. Снова Сеня, но уже вечером, в полутьме. Енот. Ольша. Енот.

— «Впрочем, однажды нам удалось заглянуть под очки. И увидеть, что там прячут…»

Замедленная съемка: Ольша и Енот танцуют что-то явно блюзовое. Рука Ольши тянется к лицу Енота, берет за дужку очки и плавно снимает их. Рывком укрупняется план, освещение улучшается.

Снимая очки, Ольша задела длинные пряди волос Енота, сама не заметив этого. Хорошо видно открывшееся ухо Енота — остроконечное, а не закругленное, как у землян или Сени. Енот машинально прячет его под прической. Теперь акцент переносится на его глаза. Красноватые, огромные, с наклонными щелевидными зрачками.

Рука Ольши возвращает очки на место и опускается Еноту на плечо. Танец продолжается.

Многозначительная пауза.

Панорама Ялты.

— «Понятия не имею, чем завершится эта история, поскольку в дело вступили работники службы безопасности. Но на вашем месте, господа телезрители, даже если вы и не верите в летающие тарелки, и межзвездную экспансию, и прочую чушь, повстречав этих ребят…»

Снова лица Сени, Енота, Ольши и Пахи.

— «…я бы спросил у них: „Откуда вы?“…»

Последние кадры репортажа растаяли на телеэкране, канал давно уже разразился рекламой, а Ольша все пялилась на светящийся прямоугольник. В ушах звучал чуть хрипловатый голос Сергея Градового.

— Это Затока с дружком, — угрюмо сказал Сеня. — Они журналисты, оказывается. Бог мой, я же предупреждал — это великая раса!

Ольша взглянула на него с сочувствием.

— Да. Засветили вас талантливо.

Енот уже общался с раскрытым «дипломатом». Спустя минуту Паха встал, превратился в… Ритку, точно скопировав одежду Ольши, и вышел из номера. Ольша подняла брови.

Сеня выглянул в окно сквозь занавесь.

— Дьявол! — сказал он и взялся за парализатор. Наверное, внизу творилось что-то нехорошее.

Ольша встала и приблизилась к светлому проему окна. На стоянке у «Оксо», совершенно не кроясь, стояли несколько типов в штатском, все как на подбор плечистые и крепкие.

Сеня вышел на балкон, прямо у них на виду выдавил стекло в номере Ольши, проник внутрь и вынес ее вещи. Типы внизу забеспокоились, не обращая внимания на приближающуюся Ритку, то бишь Паху.

Спустя минуту (а может, и меньше — Ольше казалось, что все происходит на удивление медленно) у балкона завис «Оксо». В дверце и стекле зияли быстро затягивающиеся пулевые отверстия. Вещи как попало побросали в салон. Енот подсадил Ольшу и влез следом. Последним сел взъерошенный Сеня. Он уже захлопывал дверцу, когда в дверь номера громко и требовательно постучали.

— Жми! — скомандовал он.

«Оксо» стремительно вгрызся в прогретый летом воздух. Вдалеке урчали вертолетные двигатели.

Но летающая машина оставила их безнадежно позади.

— До свидания, Ялта! — прошептала Ольша с непонятным сожалением. Внизу умопомрачительно синело море.

— Знаешь, Сеня, — серьезно протянул Енот. — А мы ведь не заплатили по счету в гостинице…

6,81.

Ольшу высадили в Николаеве. На пустынной улочке недалеко от центра.

— Уж извини, до дому придется добираться самой.

Ольша кивнула.

— На вот… — Енот порылся в объемистом бардачке и выгреб толстенную пачку тысячегривенок.

Сеня пошарил в дипломате и добавил столько же.

— Мы все равно уходим… Купишь себе что-нибудь. Не бойся, кстати, они настоящие.

Ольша как попало свалила деньги в сумку, взглянула на часы, потом — по сторонам.

— Извини, что пришлось тебя… гм… задержать. Ты нам очень помогла. Кстати, Завгородний, похоже, совсем невиновен в смерти наших. Просто волею случая оказался рядом. А спутника-сторожа сбил шальной метеорит. Представляешь, угодил в единственное уязвимое место и под нужным углом. Вероятность — один к пятнадцати миллиардам. В ближайший галактический год такого больше не случится. Но все равно, спасибо тебе.

Даже не верилось, что придется расстаться с этими ребятами. Похожими на ее друзей, и непохожими. Добрыми и безжалостными.

— Вы… к себе? Домой?

Сеня пожал плечами:

— Сначала на базу. За головомойкой. Тысяча чертей, нигде мы так не проваливались!

— Не зарежьте Землю, хирурги, — попросила Ольша серьезно.

— Постараемся, — пообещал он и вздохнул.

— Ну, давай лапу…

Ладонь Ольше легонько сжали — сначала Енот, потом Сеня, а потом (к несказанному удивлению Ольши) и Паха. Рука у него была горячая и чуть-чуть влажная. На лице сохранялась все та же непрошибаемость. Пожав руку, он показал Ольше раскрытую ладонь, ставшую матовой, как экран «ноутбука». Под «кожей» медленно возникали буквы, складываясь в короткое предложение: «Ты очень привлекательная самка своего вида».

Ольша смутилась, Сеня с Енотом заржали на всю улицу. Паха невозмутимо «погасил» надпись и вернулся в машину.

— Эй, Толстый! Когда-нибудь я научу тебя делать комплименты гуманоидам, — пообещал Енот, усаживаясь за руль. Ольше он сделал ручкой.

Сеня задержался, заглядывая ей в глаза. На секунду показалось, что сейчас он ее поцелует. Но Сеня только снял очки и протянул ей.

— Возьми. На память.

Ольша приняла подарок обеими руками. Взгляды их встретились.

— Я еще увижу тебя?

Сеня усмехнулся:

— Однажды ты уже задавала этот вопрос.

Он резко повернулся и шагнул к машине. Сухо клацнула дверца, опускаясь на место.

«Оксо», подобрав колеса под днище, круто ушел в зенит. Ольша провожала его глазами, пока темную точку не поглотило небо. Осталась лишь самая обычная улочка, каких в Николаеве десятки. Чудеса закончились, вернулась обыденная серость, но остались еще воспоминания и неожиданное ощущение минувшего праздника.

Вздохнула. Надела подаренные очки.

Сеня, Сеня, разведчик-гианец. Растворился, исчез из ее жизни, как предутренний сон.

«А ведь ему бы очень пошел белый халат», — подумала Ольша, подхватила сумку и зашагала домой, зная наверняка, что ее путь гораздо короче, чем у троицы там, наверху.

Сергей Васильев КАМИЛЛА

Камилла прекрасно знала, что сердиться на родителей глупо. Но как же не сердиться, если им говоришь, а они не понимают? Вот вчера до обеда только и делала, что твердила им: «Хочу слимпа, хочу слимпа!», а они фрусс приготовили. А он такой невкусный! Бе-е-е-е!..

Не слышат ее. Нет, так-то слышат, если выдохами говорить. Но ведь этими выдохами неудобно, просто до жути! Пока воздуха наберешь, пока подумаешь, сколько его потратить надо на каждое слово, уже и забудешь, что сказать собиралась. Нет, прямой речью гораздо удобнее. И чего они ее не понимают, это ж так просто!

Камилла представила, как папа-Ольза, вместо того чтобы невнятно бормотать, как он всегда это делает, скажет ясно и четко прямой речью: «Камилла, ты такая славная девочка, так хорошо говоришь!» Не скажет. Картинки они еще понимают, а просто слова — нет. И ответить не могут. И еще недовольны, что она всех слов не выговаривает. Попробуй тут выговорить. Язык не поворачивается, как нужно, и губы не слушаются — бахрома мешает. Вот и получается всякая ерунда. Она скажет им с горем пополам, а Ользы подсмеиваются над ней потихоньку…

Включился экран оповещения, и по нему со средней скоростью, чтобы даже Камилла могла прочитать, побежала надпись: «Около станции совершает маневры сближения грузовик без опознавательных знаков на корпусе. Настоятельно рекомендую занять места согласно штатному расписанию…»

«Ура!» — настроение у Камиллы сразу же исправилось — грузовики появлялись настолько редко, что воспринимались, как подарок судьбы. Пока папа-Ольза и мама-Ольза о чем-то там судачили с пришельцами, можно было вволю бездельничать, подглядывать за пилотами, вышедшими из кораблей, и играть в прятки. Камилла сама придумала такую игру — чтобы никто из прилетавших ее не замечал. Она еще ни разу не попалась и про себя гордилась этим. Но, чем дальше, тем становилось скучнее — Камилла уже всерьез подумывала, чтобы слегка изменить правила.


По мнению Виктора, сломалось все, даже то, что ломаться ну никак не могло. Хорошо, что автомат выкинул рядом с какой-то станцией. Судя по внешнему виду — старье-старьем, а судя по излучаемым сигналам, которые всё же удалось расшифровать бортовому компу, — редко посещаемое старье.

Но в любом случае, наличие станции резко облегчало жизнь. Теперь бы только нормально состыковаться. Виктор был почти уверен, что страховка покроет непредвиденные расходы: поломка произошла совсем не по его вине.

А формальности все равно необходимо выполнять. Тяжело вздохнув, Виктор — пилот, суперкарго, навигатор и механик-ремонтник в одном лице — включил транскодер и внятно сказал:

— Запрос на причаливание. Грузовик «Цоизит». Порт приписки — Фэйхо. Необходимо тестирование внутренних систем… — Виктор скривился, представив, что придется вручную перебирать систему ориентации, и понадеялся, что владельцы станции не видят его в данный момент.

Корабль почти не слушался команд. Вернее, исполнял их совсем не так, как Виктор хотел. Приходилось быть все время начеку, предугадывая действия капризного механизма. Возможно, страховка и покрывала собственные неполадки, но оплачивать повреждения чужой станции из своего кармана Виктор не хотел. К тому же за использование чужих причальных систем наверняка тоже полагалось платить, а Виктор уже две недели субъективного времени был на нуле, не в силах закупить вообще ничего и питаясь сублимированными продуктами из старых запасов.

Станция молчала. Нет, голос автомата, твердившего на галактическом, чтобы он был осторожен в выполняемых маневрах, присутствовал. Но обычно ждешь живого радостного слова: «Привет, парень!», пусть и сказанного на очередном непонятном языке.

Видимо, сложности Виктора никак не впечатлили обитателей станции. Может быть, они даже и не оторвали своих частей тела от насиженных мест, предоставляя ему самому выкручиваться. Либо логика инопланетников сильно отличалась от человеческой. Виктор еще немного поколебался и включил сигнальный маячок, означающий, что сам с неполадками он справиться не может и просит задействовать автоматику станции. Платить, так платить! Пусть его хоть догола разденут…

Не удалось спрятаться, как следует: папа-Ольза позвал. Камилла вздохнула и пошла к нему — все же для себя она решила быть послушной девочкой. Не хотелось сильно и нарочно огорчать ни маму-Ользу, ни папу-Ользу: им и так с ней было тяжело. Все равно успеет развлечься: наверняка Ользы скажут ей пару слов и побегут встречать пилота. А она — по своим делам. Весело будет.

Ользы ждали ее в главной рубке, где на большом экране было в подробностях видно, как корабль неловко разворачивается, промахивается и мешает захватам станции аккуратно взять его и принять на борт.

— Ламер! — вынесла вердикт Камилла.

— У него неисправность на борту: двигатели ориентации не синхронно работают, — мягко поправила мама-Ольза. — Мы не должны ущемлять его гордость предложениями помощи.

— Вот как врежется в станцию, да пробьет борт… — Камилла представила этот ужас, и все вздрогнули. Ну, вот. Опять она не сдержалась.

— Пока он пристыковывается, у нас есть время поговорить, — папа-Ольза не стал ругать Камиллу за прямую речь, словно и не заметил ее, и Камиллу это слегка насторожило.

— Я слушаю, — осторожно сказала она.

— Ты уже большая девочка, Камилла, — папа-Ольза поерзал, никак не решаясь начать серьезный разговор, который назревал уже давно, — и, наверно, понимаешь, что мы совсем на тебя не похожи.

— А что, похожесть — основное качество разумных?

— Вовсе нет! — возмутился Ольза. — Все разумные различны. Я именно об этом и говорю. Просто удобнее жить с теми, кто такой же, как ты. Понимаешь?

— Понимаю… — Камилле уже наскучил этот странный разговор, который непонятно куда вел и выводил. Гораздо интереснее было пытаться что-нибудь сказать неслышное маме-Ользе, а потом прятаться в свою скорлупку. Мама недоуменно озиралась, прислушивалась, но никак не понимала, что это Камилла шалит.

— В общем, — папа-Ольза сплел пальцы, а потом с трудом расплел их, — мы подобрали тебя в аварийной капсуле.

У Камиллы в ушах эхом отдалось: «Подобрали… в аварийной… капсуле…»

— Что?! — только и выговорила она.

— Я же тебя предупреждала, — с осуждением выговорила мама-Ольза супругу, — нельзя же так неожиданно. Посмотри, девочка в стрессовом состоянии. А пилот уже просит задействовать нашу автоматику. Решай быстрее!

Папа-Ольза сделал жест, чтобы она помолчала, и добавил, словно добивая:

— А еще мы не знаем, где находится твой дом…

— Это-то зачем?! — в сердцах возмутилась мама-Ольза. — Ты совершенно бездушный тип!

— Надо сказать ей всё. А пилот может что-нибудь знать — он же из этих, людей. Такие где только не бывают. Девочке будет лучше среди сородичей. Мы не сможем ее дальше воспитывать — она нас уже на две головы переросла! А что дальше будет?! Наступит случайно — и всё!

— Прекрати ругань! Стыкуй корабль, он же врежется! — мама-Ольза тоже повысила голос, но тут же сказала спокойно и участливо, уж в интонациях Камилла разбиралась хорошо. — Девочка, родная. Папа-Ольза в чем-то прав. Но мы ни на чем не настаиваем…

Новости были слишком неожиданными, чтобы адекватно на них отреагировать: заплакать, засмеяться, обидеться, загордиться.

Камилла встала, слегка покачиваясь, и сказала:

— Мне нужно пойти подумать.


Почему-то раньше внешним отличиям от Ольз Камилла не придавала значения. Видела, но пропускала мимо глаз. Инопланетники, изредка появляющиеся на станции, выглядели еще чудаковатее. Вот, например, этот, который вышел из своего корабля и направляется по коридору вслед за светящейся стрелкой. Совсем не похож на папу-Ользу. Ни размером, ни осевой симметрией тела, ни количеством конечностей — по паре сверху и снизу, ни круглым выростом наверху, в котором наверняка находятся органы скачивания информации.

Или о живых существах принято по-другому говорить? Камилла всегда терялась в точном описании одушевленных и неодушевленных предметов — кому какое определение давать. Если честно, то и в выборе самой одушевленности она плавала. «Если предмет на вопрос „что ты такое?“ ответит любым понятным образом, следует ему задать вопрос „кто ты такой?“ — вспомнила Камилла правило по языку, — если же не ответит, вопрос был задан правильно».

Ну, вот это, идущее, — Камилла предпочла использовать средний полужизненный род, чтобы невзначай его не обидеть, — оно одушевленное? На кого-то похоже. Камилла не могла вспомнить, и это немного отвлекло ее от проблемы, которую ей задал папа-Ольза. Но на кого же?..

И тут она с ужасом убедилась, что на нее саму! Вот так сюрприз! Этого просто не могло быть! Да ни за что! Ни за какие слимпы! Они же не только ужасны, но и смешны!

Увидев на экране связи, как разумный снимает верхний покровный костюм, Камилла немного успокоилась: похож, да не он. Вот, скажем, волосяной покров наверху — у нее он почти совсем отсутствует, за исключением маленькой прядки. А у пилота — густые лохмы на голове. Да и вообще. Никакой прямой речи от него не слышно. Прямо, как с Ользами. Они-то хоть ей всё разрешают, даже внутренней закрытой сетью пользоваться. Сеть по станции свободно проходит, подключайся где и когда хочешь и смотри что угодно — никаких запретов. Однажды Камилла увидела такое, что до сих пор не могла уяснить для себя. Наверное, какое-то специфическое общение Ользов.

Нет, с Ользами хорошо… Но как же весело ей будет среди таких же, как она! Где все друг друга понимают, где не надо мучиться, выдыхая дурацкие слова, где никто не раздражается, что ты не такая, как они! А вдруг она им не понравится? Если это она уже не такая? Камилле как по заказу вспомнился тот урок биологии, на котором мама-Ольза, качая головой, говорила, что среда очень сильно влияет на формирование организма. И что организмы одного вида в разных условиях могут формироваться по-разному. Если она провела на станции всю жизнь, то что из нее теперь получилось? Даже страшно попасть туда, где что-либо привычное для тамошних обитателей для Камиллы обернется палкой, через которую не перепрыгнуть.

Камилла потрясла головой, чтобы прогнать дурные мысли, которые всё возвращались и возвращались и никак не хотели уходить. Мама-Ольза всегда в таком случае говорила: «Камилла, твоя голова — это твоя голова. Ты сама ей хозяйка. Поэтому, займись уборкой — это самое полезное дело для тех, кто чересчур много думает о разной ерунде».

Камилла улыбнулась, вспомнив чудесный голос мамы-Ользы. И как их с папой-Ользой бросить одних на станции? Пусть они и не всегда ее понимают, но ведь они стараются! А если она их покинет, они наверняка обидятся. Точно. Обидятся.

Камилла встала с мягкого ворсистого пола, надела ботинки и, привычно шаркая магнитными подошвами, направилась в главную рубку.


По закону подлости со скафандром тоже не заладилось: Виктор его еле стащил в шлюзе и с трудом запихнул в маленький ящичек, годный разве что для дисфад. Хотел уже пнуть ногой по дверце, чтобы лучше влезало, или плюнуть на пол, но остановился.

Это — нервы. Успокоиться, и все будет нормально. Поговорить с хозяевами. Разъяснить ситуацию. В крайнем случае, выдать долговую расписку: если они с людьми раньше не встречались — прокатит.

Внутренняя дверь шлюза сдвинулась, и Виктор затопал, повинуясь указаниям безмолвной радужной стрелки «иди за мной». Привела она его в рубку, если судить по экранам и многочисленным узкоспециальным приборам.

Виктор огляделся, заметил нечто непонятное и движущееся и спросил с долей неловкости:

— Здравствуйте. Это вы владельцы станции?

На Виктора глядели в четыре глаза два существа, напоминающих треножники. На вершине, там, где соединялись три гибких мохнатых ножки, находилась конусовидная голова с ротовым отверстием и глазами на стебельках. Таких инопланетников Виктор раньше вообще не видел — ни в каталогах разумных существ, ни, тем более, живьем. Может, он зря к ним обратился? Вдруг это всего лишь домашние любимцы хозяев? Конфуз выйдет.

Обошлось. Треножники резво подошли к Виктору и просвистели в разной тональности. Переводчик хрюкнул, настраиваясь, и что-то просвистел в ответ. Дожили. Даже техника его игнорирует. Нет, швырять на пол переводчик нельзя. Даже кулаком стучать не рекомендуется — слишком хрупкая вещь. Об этом даже на корпусе написано — чтобы расстроенные люди не забывали.

Инопланетники посвистели еще, переводчик откликнулся и все же соблаговолил выполнить работу, для которой предназначался.

— Мы — Ользы, — с присвистом донеслось из динамика на корпусе.

Виктор не совсем понял — видовое ли это самоназвание или их личные имена, но поспешил представиться, надеясь, что дотошный прибор не будет дословно переводить его имя:

— Человек. Виктор.

— У вас имеются некоторые повреждения? В какой области? — по-деловому начали разговор Ользы.

— В области корабля, — съязвил Виктор.

— Вы желаете какой-либо от нас помощи?

— Желаю, — с вызовом сказал пилот и посмотрел сверху вниз на треножников.

— Известны ли вам действующие расценки на предоставляемые услуги? — просвистели Ользы.

Виктора аж передернуло от этой фразы. Никакой разумный так говорить не станет. Наверняка, выходка вредной техники.

— Расценки — неизвестны. Могу выдать заемное свидетельство на требуемую сумму.

Ользы повернули головы друг к другу и быстро засвистели. Переводчик молчал. Виктор занервничал.

Не доверяют. Вышвырнут обратно со станции без ремонта, или отрабатывать заставят. А груз — срочный. За каждый час просрочки такое пени набегает! На неделю позже прилетишь — грузовика можно лишиться — спишут в счет оплаты долга.

Наконец, когда Виктор уже вконец изнервничался и уже начал подумывать, чтобы самому распрощаться со станцией, Ользы ответили.

— Хотели задать мы вопрос. От результатов ответа будет строиться дальнейшее развитие отношений между нами.

— Слушаю, — кисло сказал Виктор.

— Посмотрите на изображение и скажите, что вы думаете о нем, — Ольза включил настольный голографический проектор. — Мы хотели бы узнать, где может существовать данное существо? Его родственники? Координаты планеты — самый лучший ответ.

Появилось изображение. На Виктора, чуть исподлобья, смотрело разумное существо. Невысокое, пухленькое, с большой, почти лысой головой и с щупальцеподобными выростами ниже глаз; в платьице. И совершенно неуместное здесь, на станции. За разумным находилась стена небольшой детской комнаты, о чем можно было судить по некоторому беспорядку и нефункциональным предметам на полу.

— Ну, я примерно знаю, где планета каралангов, — с сомнением начал Виктор. — А откуда у вас их ребенок?

— Вы даже в курсе их видового наименования? — расцвели Ользы, не отвечая на вопрос Виктора. — Пожалуйста. Большая неограниченная просьба. Любезны вы будьте. Нам уже тяжело воспитывать инопланетного ребенка с чужой биологией. У нее всё не так. Мы все время боимся, что сделаем ей какой-нибудь вред. А она задает вопросы, на которые ответа нет у нас. Ваша любезность наверняка будет простираться на то, чтобы доставить Камиллу к ее родичам? Так?

Виктор выслушал этот бурный монолог, который он понимал на две трети, с открытым ртом. Единственной реакцией, которую он смог выжать из себя, было:

— Ну, я не зна-а-аю…

— Да-да! Мы были уверены, что согласитесь вы. Позовем Камиллу и расскажем, что ей делать дальше. Вы — хороший сапиенс. В — компенсацию ваших трудозатрат вам будет предоставлена безвозмездная помощь в ремонте вашего транспортного средства.

Ользы отвернулись от Виктора и засвистели в коммуникатор. О чем — непонятно: стандартно настроенный переводчик издевательски отказывался переводить слова, не предназначенные лично его владельцу.

Почти тут же отъехала дверь в рубку, и на пороге появилось существо с картинки.

Виктор с живым интересом разглядывал девочку-караланга: когда еще удастся так близко рассмотреть представителя одной из самых скрытных рас Галактики. Потом понял, что поступает не совсем вежливо, и повернул голову, продолжая наблюдать краем глаза.

Хотя, если Ользы уговорят Камиллу, то ей с Виктором придется провести вместе недели две. За себя пилот был спокоен — волшебные слова о компенсации сразу решили дело в пользу пассажира на борту.


— Я сама пришла! — заявила Камилла на похвалу папы-Ользы о том, как она быстро откликнулась на его просьбу, не то, что всегда.

— Что ты решила? — спросила мама-Ольза.

Камилла посмотрела на пилота, безуспешно старающегося скрыть свое любопытство, на привычную обстановку главной рубки, куда папа-Ольза на время своего дежурства приводил ее, на маму-Ользу, научившую ее всему-всему. Тяжелый выбор.

Внезапно Камилла осознала, что это будет ее первый взрослый поступок. Именно он определит всю ее будущую жизнь. И как бы она не поступила, все равно потом жалеть будет. Ну и пусть. Легче выбрать уже знакомое и понятное, чем заманчивое, но неизвестное.

— Я с вами останусь! — безапелляционно провозгласила Камилла и топнула ногой по палубе, лязгнув подошвой. — Никуда не полечу!

Ользы вздрогнули от удара по металлу.

— Камилла! Мы рады остаться с тобой. Но, боюсь, мы уже не в силах заботиться о тебе. Такой удобный случай. Сапиенс обещал вернуть тебя на родную планету.

— И вы ему верите?! — раздельно просвистела Камилла.

— У нас взаимовыгодное сотрудничество, — с достоинством ответил папа-Ольза.

— Вы меня выгоняете? — чуть слышно спросила Камилла.

Как же ей вдруг захотелось заплакать! Горько-горько, чтобы не стало противного октапода, дергающего ниточки внутри нее и собирающего в маленькую зеленую кружечку все ее скрытые печали. Нет. Она уже взрослая. И непременно решит эту непростую задачу.

Сапиенс неожиданно поднялся, положил ей руку на плечо и сказал через аппарат:

— Камилла, я обещаю, что приложу все усилия, чтобы доставить тебя домой. В тот дом, который ты сама изберешь для себя. А к Ользам ты сможешь иногда приезжать. Например, на каникулы. Правда?

Она посмотрела на лицо сапиенса, неподдельно участливое. Да и мысли его, хоть и читались смутно, но никакой враждебности, злобы или отвращения не содержали. Хорошие мысли. А милые родные Ользы ничего, кроме радости, надежды и веры в хорошее, не излучали. Они в нее верили, в Камиллу. И надо было оправдывать их веру.

— Я полечу. Сколько можно взять груза? Я быстро собираюсь. Скоро отлет? Запущено тестирование? Нет, это все неважно-неважно-неважно!.. Вы будете меня вспоминать? Ведь, правда, будете? Тогда я пойду. Правда, ведь, надо идти…

И Камилла быстро убежала.

Папа-Ольза привстал на ножках и закачался из стороны в сторону, прощаясь.


Странная девочка. Всё, что Виктор нашел о каралангах в общей сети, никак не соответствовало тому, что он видел. Это веселое, задорное, любящее играть в бурные игры и шутить по всякому поводу существо и есть караланг? В реестре разумных рас про них было сказано так: «Мрачные, предпочитающие одиночество, замкнутые, подозрительные, не желающие контактировать… Ведут изоляционистскую политику… Вместе с тем, обладают высокими техническими достижениями, которыми предпочитают ни с кем не делиться…»

А Камилле нравились биология, планетарная история, сравнительное языкознание. В общем, то, о чем Виктор знал лишь понаслышке и поэтому с трудом мог ответить на настырные вопросы инопланетной девочки. Приходилось образовываться самому. Заодно готовить всякую странную еду, бегать за Камиллой, чтобы она поела, и упрашивать поесть. Камилла кривилась, но ела: она не хотела слишком сильно огорчать человека, который старался изо всех сил ей угодить.

Виктор был совсем не строгим. Конечно, он делал вид, что сердится, когда Камилла слишком сильно хулиганила, но внутри лишь растерянно разводил руками, не зная, как на самом деле реагировать на ее шалости. Она прекрасно читала Виктора, а тот даже не догадывался. Тем приятнее для Камиллы было его отношение к ней.

Основные сведения о воспитании Виктор добывал в сети. И если б источники придерживались одной концепции, все было бы хорошо. Но как среди тысяч методик выбрать одну — самую верную и наиболее реальную в данном случае?

«Отвлеките вашего ребенка от недостойных занятий занятием достойным…» Уборкой помещений, например. «Предоставьте ребенку выбор — чем бы ему хотелось заняться…» Баловством, конечно. «Повышайте образованность ребенка любым интересным для него способом…» Копанием в общей сети.

Для Виктора проблемой было то, что в Камилле он видел земного ребенка, пусть и необычного, и пытался общаться с ней, как с человеком. Это давало странные результаты, которых он сам не понимал. Пришлось советоваться с самой Камиллой — как ее воспитывать.

— Да никак, — отозвалась девочка, — я и сама умная.

— Ну, какая связь между умом и воспитанием? — занервничал Виктор.

— Прямая. Я же понимаю, что ты меня собираешься воспитывать и противодействую этому.


Виктор отбросил в сторону распечатку с ценной информацией по запросу. Про такое никто не написал. Ничего из того, что он узнал в сети, для Камиллы не подходило. Ну, и ладно. Пусть караланги сами головы ломают. Потом. А пока можно заняться чем угодно. Все равно свободного времени завались: автоматика справляется и без вмешательства человека.

Виктора остановили на дальних подступах, не дав даже выйти на орбиту изначальной планеты. Последовал недвусмысленный приказ лечь в дрейф, был послан запрос о цели посещения системы, и когда Виктор честно ответил, что имеет на борту пассажира-караланга, ему приказали ожидать.

— Мы высылаем катер, — почти тут же прозвучало из динамика.

— Ну, вот, Камилла, ты и дома, — Виктор был рад за девочку. Щупальца на ее лице так топорщились в ликующем ожидании, что хотелось самому пуститься в пляс, подпрыгивая и выкрикивая разные непонятные «эх!» да «ах!».

— Я их слышу! — восторженно прошептала Камилла. — Действительно слышу… Как здорово! Виктор, представляешь?!

Пилот представлял. Наконец-то девочка среди тех, кто сможет ею нормально заняться и дать все необходимое, что требуется каралангу. Нет, время, проведенное в ее обществе, не казалось Виктору потерянным. Кое-чему он и сам научился. Даже привык к вечным вопросам и розыгрышам.

Корабельный комп предупредил, что приближается катер, и порекомендовал принять меры к обеспечению стыковки. Виктор послушался и включил автоматику. Мягкое содрогание от коррекционных двигателей, и универсальные связи зафиксировались в гнездах. Скоро на борту появятся гости. Или гость.

— Сколько их? — спросил Виктор.

— Двое, — отрывисто бросила Камилла. — Один — пилот… а другой… мой родственник. Ой, как здорово! — Камилла обернулась к пилоту.

Виктор видел, как ей не терпится увидеть родича, и жестом разрешил делать, что хочется.

Шлюз открылся, и в грузовик вступил инопланетник. Такой же, как Камилла, только высокий — ростом с Виктора.

Камилла рванулась вперед. Потом приостановилась на секунду. И быстро-быстро подбежала к взрослому каралангу, который положил ей руку на плечо. О чем шел разговор, Виктор, не владеющий телепатической речью, не понимал. Да, собственно, его не особо волновало. Уже было понятно, что он привез девочку именно туда, куда нужно. А с грузом и заказчиком он непременно разберется. Позже.

Караланг кивнул Виктору, и двое инопланетников пошли на выход. Уже выходя, Камилла приостановилась и крикнула напоследок:

— До свидания, Виктор!

Виктор кивнул. Слова были излишни. Дверь шлюза закрылась. Прошел сигнал о расстыковке. Катер отвалил от «Цоизита», и Виктору пришла команда на то, чтобы он незамедлительно покинул систему. Ну, да, что еще можно ожидать от личностей, не желающих контактировать? Не предъявили санкций — уже хорошо. Ну, какая благодарность может быть от каралангов? Спасибо и на том, что Камилла что-то сказала, уходя.

Прощание всегда грустно. Особенно, когда осознаешь, что вы больше никогда не встретитесь.


Неизвестно, что заставило Виктора на обратном пути заскочить в звездную систему каралангов. Предчувствия? Скорей всего, желание вспомнить то, что он здесь оставил. Ничего необычного в системе не было: желтый карлик с девятью планетами, одна из которых — газовый гигант. Стандартная реперная станция у точки. Обычные трудовые будни системных кораблей и транзитных грузовиков. Посмотрел, и давай обратно.

Но первым же сигналом, который пилот «Цоизита» получил при выходе из реперной точки, был тонкий голосок, повторяющий сквозь всхлипы: «Забери меня… Забери меня отсюда…»

Шлюпка дрейфовала в открытом космосе. Виктор проверил ближнее пространство и не обнаружил ни кораблей, ни других искусственных сооружений. Систему будто метелкой вымели. Полное впечатление, что кораблик забыли преднамеренно. Кто угодно мог потерять шлюпку, только не караланги, с их дотошностью. Следовательно, это ловушка. Стоит приблизиться, и точно напорешься на какую-нибудь неприятность. Однако, голос до жути знакомый. Неужели капкан расставлен лично на Виктора?

Не проверишь — не узнаешь. И Виктор начал маневр сближения, чтобы состыковаться с чьим-то временным домиком, летящим в неизвестность. В этот раз все прошло штатно, без неожиданностей: Ользы прекрасно настроили и откалибровали все системы.

Едва стал возможен выход из шлюпки, как шлюз раскрылся, и к Виктору выскочила Камилла. Растрепанная, но живая. Увидев Виктора, она радостно запрыгала и бросилась к пилоту, надеясь заключить его в объятия.

Он не стал уворачиваться. Было приятно, что хоть кто-то ему радуется. И на мгновение отступили дела и заботы, такие ненужные в эту секунду. Забылось всё: и груз, и владелец груза, и долги, и техническое обслуживание, и силы усмирения, так и норовящие хоть как-то прищучить свободного пилота.

Виктор с трудом высвободился из объятий, усадил Камиллу в рабочее кресло и дрогнувшим голосом спросил:

— Ты как здесь оказалась?

— Выбросилась из прогулочного крейсера, неужели непонятно?

— Зачем? — изумился Виктор.

— С тобой встретиться, конечно. Ты же обещал.

— Да?

— Я же сказала — «до свидания». До встречи, значит. А ты не возразил.

И на это Виктор не смог возразить.

— Как же ты узнала, что именно сейчас я прибуду сюда? — Виктор все же хотел выяснить некоторые несообразности.

— Почувствовала. Я тебя слышала! — Камилла высунула остренький язычок. — Знала, что скоро ты будешь здесь.

Виктор посмотрел на личико Камиллы и понял, что вся ее бравада напускная. И что у нее неприятности, иначе ее бы здесь не было.

— Что случилось? — спросил он тихо, приседая перед девочкой так, чтобы встретиться с ней взглядами.

Камилла некоторое время смотрела в пол, не решаясь начать разговор, ради которого и прилетела, но все же сумела себя побороть. Она взяла Виктора за руки, крепко сжала и вдруг заговорила, быстро-быстро, так что переводчик чуть не захлебнулся скороговоркой:

— Они не могут со мной жить! Ты представляешь! Просто не могут! Конечно, мы прекрасно слышим друг друга, не то, что ты и я, — Камилла вымученно улыбнулась, — но это совсем не то. Я думала, это хорошо — понимать. Оказалось — нет. Я действительно думаю о чем попало, и многим это неприятно. Представляешь, они ставят себе искусственные блоки, чтобы не думать о чем-то, что может помешать соседу. А я не могу! — Камилла вдруг заревела, уткнувшись в ладошки.

Она плакала и вслух, что прекрасно имитировал переводчик, и телепатически. Вот от последнего и невозможно было закрыться. Слишком уж он был горьким, этот плач.

«До чего ребенка довели!» — в сердцах подумал Виктор. Он не представлял, как утешают детей. Ни человеческих, ни инопланетных. Но что-то же надо было с этим делать. Например, уместиться рядом с ней в кресло, и попытаться взять на себя ее боль.

— Ты непременно научишься, — Виктор гладил Камиллу по голове, задевая локон, который старался все время убежать из-под чужой руки.

— Не научусь! Ы-ы-ы!..

— Но почему? Все караланги это умеют.

— Потому что я не хочу этому учиться! Понимаешь, не хочу!.. — Камилла внезапно прекратила плакать и трезво спросила: — Ты ведь не отправишь меня назад?

И человеку ничего не осталось, как сказать «да».

Он развернул грузовик и попытался как можно быстрее вернуться к реперной точке. Разумеется, это были бессмысленные действия — даже Камилла это понимала. Потому что патрульный катер, внезапно вынырнувший из гравитационной тени ближайшего к «Цоизиту» спутника газового гиганта, понесся к земному кораблю на предельной скорости.

При этом он довольно громко и в широком диапазоне волн твердил одно и то же:

— Пилот грузовика «Цоизит» немедленно перейдите в свободный полет! Повторяю! Пилот…

— Да перешел уж! — в сердцах сказал Виктор и шлепнул ладонью по вирт-панели, от чего по ней побежали беспорядочные огоньки, а корабельный комп вежливо осведомился о том, какие неполадки следует устранить.

— Да никакие! — ответил ему пилот, и комп заткнулся, чтобы не раздражать человека.

Полицейские пристыковались, Виктор предупредительно разблокировал шлюз и впустил нежданных гостей. Вошло четверо каралангов — один из них в штатском. Камилла, едва увидев, кто прибыл, резво убежала в сторону жилого блока. Пилот проводил ее взглядом, нисколько не сомневаясь, что двое полицейских, отправившиеся вслед за ней, в два счета найдут девочку. Потом повернулся и принялся смиренно ожидать указаний от вторгшихся инопланетников.

Караланг в форме внутренних сил держал в руке усмиряющий жезл и угрожающе постукивал им по ладони другой руки. Дескать, не отвертеться тебе, пилот. Узнаешь, как нарушать чужие законы и уложения.

Второй, в штатском, достал карту памяти, вставил ее в стандартный разъем на пульте «Цоизита» и развернул картинку. Вспыхнула заставка с официальной печатью, и гнусавый голос проскрипел обвинения, меры наказания, минимальные права и гарантии. Виктор не стал возмущаться. Официальная процедура — это одно, а настоящие требования — совсем другое.

— Так что вы от меня хотите? — спросил Виктор.

— Возвращения Камиллы на родную планету, — объяснил штатский.

— Ах, вот как! Надеюсь, вы не будете отрицать, что подстроили нашу с Камиллой встречу? Зачем?

Караланг ответил спокойно, не пытаясь увильнуть:

— Мы хотели проверить ее адаптивность.

— Успешно? — язвительность сама прорывалась в голосе Виктора, и он с этим ничего не хотел делать.

— Нет. Мы не можем понять мотивов ее поведения. Но это не снимает с вас вины за ваши действия.

— А провоцирование действий, которые могут привести к нарушению закона, уже не является наказуемым деянием?

— Нет, — вежливо ответил штатский. — Впрочем, если наше общение приведет к положительному результату, обвинения могут быть сняты.

— Ну, ты гонишь! — грубо выразился Виктор. — Как я вам верну Камиллу? Что, посажу в ваш катер и запрещу улетать с вашей дерьмовой планеты?

— Планета у нас чистая, — невозмутимо возразил караланг и перешел на более личное обращение. — Но тебя она послушает. Ты единственный, кого она готова слушаться. Это немного странно, но мы готовы принять от тебя помощь.

В этот момент в проеме рубки возникли двое полицейских, мягко, но упорно влекущих упирающуюся Камиллу.

— Что с ней не так? Обычная девочка, каких, наверно, не счесть в Галактике, — Виктор уже начал уставать от этого бессмысленного разговора. Хотелось закончить его как можно раньше.

— Мы — другие, — ответил караланг. — Не такие, как остальные расы.

— Избранные, что ли? — усмехнулся пилот.

— Можно сказать и так.

— Куда я попал… — сказал Виктор сам себе.

— На чужую территорию, где действуют законы этой территории, — напомнил караланг.

— А я вот сейчас их почитаю! — пообещал пилот. Корабельный комп тут же начал выдавать листки, которые Виктор выхватывал и складывал в пачку.

Караланги ждали. Видимо, они не очень торопились. Способ потянуть время Виктор избрал правильный, но уж больно скучный. Впрочем, несколько пунктов основного закона каралангов можно было применить в создавшейся ситуации.

Пилот откашлялся и, сверяясь с текстом, сказал:

— Вы не имеете права принуждать ее жить так, как она не хочет.

— Все живут одинаково. У нас очень сплоченное общество. В конце концов Камилла вольется в него, как полноправный член.

На пропагандистские лозунги караланга хотелось плюнуть и растереть. Но Виктор придумал иной путь.

— Вот что, — сказал он, вплотную приблизившись к штатскому и ощущая его приторно-шоколадный запах. — Везде. Во всех уложениях. Есть пункт об усыновлении. Так?

Караланг не ответил, еще не понимая, к чему ведет Виктор.

— Сейчас я составлю официальное прошение об удочерении Камиллы, вы его подпишете, как представитель планеты проживания, и я улечу вместе с ней!

Камилла встрепенулась, удивленно посмотрела на Виктора, потом поняла, что он имел в виду, и хлопнула в ладоши.

— Это невозможно, — наконец ответил штатский.

— Да почему же?

— Вы с ней абсолютно различны в биологическом смысле.

— Это не может являться препятствием.

— Ты не сможешь содержать ее. Воспитание ребенка требует больших средств и много времени.

— Справлюсь. А количество средств на счету можете проверить.

— Ты ее не слышишь! — караланг уже начал нервничать.

— Так что? Вы ее хорошо услышали!

— Она погибнет среди вас, людей.

— Нет. Я ее понимаю. Камилла, скажи!

— Да, он понимает, — тихо ответила девочка, напряженно ожидая, чем закончится спор. Даже полицейские ждали.

— И для этого не нужно читать мысли другого и знать досконально все его желания! — Виктор улыбнулся. — Надо всего лишь поступать так, чтобы другому было хорошо и радостно от твоих поступков.

— Караланги живут иначе, — отрезал штатский. — Мы знаем, — он подчеркнул слово голосом, — что кому нужно.

— А я это чувствую.

Спор зашел в тупик. Полицейские переглядывались, и Виктору было непонятно — на чьей они стороне. Сейчас как набросятся, обездвижат и уведут Камиллу. И, предупреждая подобные действия, сказал первое, что пришло в голову:

— Вы ее спросите. Пусть сама решит.

Штатский послушался. Он, глядя в лицо Виктору, спросил вслух у девочки:

— Скажи, Камилла, с кем ты хочешь остаться? С ним? — караланг показал пальцем на Виктора, яростно шевеля щупальцами на лице. — Или с нами, своими родичами?

Камилла склонила голову, прислушиваясь, видно, к мыслеречи сородичей, которую Виктор никак не мог воспринять, и упрямо качала головой. Потом вытянулась во весь свой рост, едва доставая пилоту до подмышки, и сказала нарочито вслух, чтобы и Виктор понял:

— Я останусь с папой. С папой Витей.

Девочка-караланг ухватила двумя руками ладонь пилота и крепко к нему прижалась.

Ярослав Веров ФИЗИКА ВЕЗЕНИЯ пьеса в двух действиях и шести явлениях

Автор выражает благодарность Л. Ростиславскому за идею рассказа

Действующие лица:

Джон Баскет, генерал Сил Сдерживания, 63 года.

Иван Ведро, профессор, специалист в области физики информационных структур, 60 лет.

Костик Дж. Чанг, счастливчик, 35 лет.

Официант-сержант, 23 года.

Голоса, Радиоголоса, Пьяницы.

Действие первое
Явление первое

Небольшой тир. В тире — Генерал. Он сильно пьян, но кладёт выстрел за выстрелом по мишени. Короткие красные импульсы свидетельствуют, что все они — в «молоко».


Генерал (раздраженно): Дерьмо собачье!


Швыряет в угол разряженный эргострел, берет в руки «магнум парабеллум». Тщательно целится, стреляет. Желтый цвет. Стреляет. Зеленый.


Ага! Что я говорил! Кинетическое оружие есть кинетическое оружие. Ныне и присно…

Голос референта: Господин генерал, к вам посетитель.

Генерал: Кого там черт принес, Донахью?

Голос: Профессор Иван Ведро.

Генерал: Какого хрена?.. Ладно, запустишь через пятнадцать минут.

Голос: Есть через пятнадцать!


Генерал выходит из тира в кабинет. Двери в тир превращаются в зеркало. Генерал расчесывается, одергивает китель. Покачиваясь, скептически разглядывает свое отражение.


Генерал: Дерьмо! Опять нажрался. Антидот принять надо.


Достает из сейфа таблетку, кидает в рот. Энергично трет щеки, смотрит на часы. Входит Профессор.


Профессор: Ба, Джонни, сколько лет, сколько зим!

Генерал: Садись.

Профессор: С удовольствием!

Генерал: Чего тебе, Ваня?

Профессор: Сто раз тебя просил: зови Иван. С твоим саксонским акцентом хорошее русское имя «Ваня» звучит как «Ванйа».

Генерал: Тогда, парень, я тебе тоже не Джонни. Твой вшивый славянский акцент…

Профессор: Сдаюсь, сдаюсь! Помнится, в вонючем белорусском болоте лет сорок назад нам было не до политесов.

Генерал: Твое счастье, что у меня тогда вышел боекомплект.

Профессор (передразнивая): Твое счастье, что у меня тоже вышел боекомплект.

Генерал: Короче, докладывай.

Профессор: Имею счастье доложить: господь бог, как говаривал старик Айнштайн, не играет в кости!

Генерал: Кто такой этот старик Айнштайн?

Профессор (машет рукой): А, был один в двадцатом, эдак, веке.

Генерал: Ого!

Профессор: Физик. В общем-то, как физик, он был так себе — ободрал великого Пуанкаре, приспособил разработанный им математический аппарат для своей сомнительной теории… Участвовал в ядерном проекте. Но в одном оказался совершенно прав: господь бог таки не играет в кости!

Генерал: Ваня!

Профессор (со значением): Иван!.. Не горячись, все по порядку. Значит, так. Мы с тобой — два старых пердуна…

Генерал: Спасибо.

Профессор: Пожалуйста. И нам с тобой терять нечего. Мне через год вообще светит безлимитка. Ты знаешь, что такое безлимитная пенсия, Джон? Это медленная смерть.

Генерал: Все там будем.

Профессор: Все же хотелось бы попозже. Есть шанс, Джон. Шанс отличиться. Крупно и беспроигрышно сыграть.

Генерал: Какой шанс?

Профессор (воздев палец): Господь бог…

Генерал: Не играет на бильярде! Иван, черт бы тебя побрал! Если не хочешь, чтобы я указал тебе на дверь…

Профессор: Всё-всё-всё! Преамбулы закончились, перехожу к делу. Джон, ты хорошо помнишь десант на Биргею?

Генерал: Ты все-таки решил надо мной поиздеваться.

Профессор: Ничуть. Я серьезен, как Тутанхамон в своем золотом гробу. Итак, повторяю вопрос.

Генерал (в ярости): Еще бы мне не помнить! Иван, какого хрена?

Профессор (невозмутимо): Рассмотрим ситуацию в деталях. Поправь меня, если я где-то ошибусь. Десант осуществлялся силами трех дивизий космопехоты и одной приданной бронедивизии на пятнадцати орбитальных ботах…

Генерал: Шестнадцати, считая мой, штабной.

Профессор: Принимается. Сверху огневым прикрытием и подавлением ПКО биргейцев занималась орбитальная батарея «Фьюриосити». Так? Еще выше болтались три «точечника»-регистратора. А на второй геостационарной висела «матка».

Генерал: Ну? Дальше.

Профессор: Замысел командования состоял в захвате плацдарма на континенте Жи с целью дальнейшей экспансии землян. Поначалу все шло отлично. Слабая ПКО биргейцев, полностью подавленная огневой мощью «Фьюриосити», заткнулась. Вы вошли в плотные слои атмосферы. В это время… Что в это время?

Генерал: Ну да, термоядерная ракета биргейцев случайно угодила в «Фьюриосити».

Профессор: Случайно ли? Защита не должна была пропустить эту ракету.

Генерал: Сбой магнитного экранирования.

Профессор: А квантовые ловушки?

Генерал: Временно бездействовали. Шла подготовка очередного залпа импульсных шоттеров.

Профессор: Временно! Великое «временно» — пятнадцать микросекунд бездействовали. Но, положим, плевать и на это. Поверхностная защита размазала бы биргейский подарочек, если бы не открытая шахта сигнального канала. Пять микросекунд была она открыта. Пять! И все. Вопрос, Джон. Вероятности независимых событий, как известно, перемножаются. Я не имел доступа к вашим военным отчетам. Каковой признали общую вероятность цепочки событий?

Генерал: Уцелевший «точечник» выдал одну десятибиллионную…

Профессор: Отлично! Превосходно, Джон! Это, практически невероятное событие, свершилось!

Генерал: Да, невероятное! Иначе бы я не только потерял погоны полковника — под расстрел пошел бы.

Профессор: В самом деле?

Генерал: Трибунал был.

Профессор: Прости… Ладно, да, одна десятибиллионная… А теперь посмотрим с другой стороны. Пятнадцать ботов ушли вниз, потеряв возможность орбитального маневра. Как только неуязвимый «Фьюриосити» испарился, атмосферное ПВО биргейцев поднялось на крыло. Твой бот имел запас хода и ушел. Но это еще не все. Ты «случайно» подобрал один «точечник», и именно его регистраторы позволили тебе отмазаться перед трибуналом.

Генерал: Вижу, ты прекрасно осведомлен…

Профессор: Не без того. Тебе не кажется, что в этом деле степень везения некоего генерала…

Генерал: Да! Твою мать, хоть здесь мне повезло!

Профессор (протянув руку): Возьми, надень.

Генерал: Это что, часы?

Профессор: Часы, часы. Подарок.

Генерал (недоуменно): Хорошо. (Надевает браслет на руку) Черт! Больно!

Профессор: Потерпи, сейчас пройдет. Биорецепторы, для правильной настройки, должны хорошо вжиться в кожу.

Генерал: Что-о?! Это что такое?

Профессор: Спокойно, Джонни. Смотри, у меня на руке тоже такой прибор. Стохатрон называется.

Генерал (кричит): Ты что, охренел? (пытается содрать «часы» с руки, те не поддаются).

Профессор: Ты лучше меня послушай.

Генерал: Идиот! Если бы у меня тогда не закончился боекомплект…

Профессор: Ну да, в том белорусском болоте. Джон, нет больше ни Белоруссии, ни России, ни Китая — все Восточное полушарие накрылось ушами! Биргейцы контролируют Землю, а нам с тобой между тем грозят большие неприятности. Или ты получишь с отставкой прехорошую синекуру? Ведь нет же! Так что, послушай. Тем более что прибор можно будет снять в моей лаборатории, быстро и безболезненно. Если захочешь. Дай-ка руку.

Генерал (изображая «фак»): На!

Профессор: Ой, как не смешно. Если бы у военных была хоть капля юмора, разве сидели бы мы в такой заднице? Смотри: левая кнопка — обычные часы. Никаких проблем. Теперь нажми правую верхнюю…

Генерал: Ну?.. Что значит «ноль тридцать пять»?

Профессор: Наконец-то слышу первый разумный вопрос! Ты видишь на циферблате научную констатацию «закона бутерброда». А именно: вероятность благоприятного исхода ближайшего единичного вероятностного события, в которое тебе предстоит вступить. Длинновато, но зато точно. Нажми теперь правую нижнюю. Что там?

Генерал: Ноль целых, ноль ноль пять…

Профессор: Это вероятность твоего, именно твоего, благоприятного исхода в непрерывной цепочке взаимонезависимых вероятностных событий. Больше, чем у обычного человека, на порядок. Ты везунчик, однако, и верно!

Генерал: Хм-м! А если… высветится единица?

Профессор: Тогда ты — господь бог! А если ноль, то, соответственно, покойник. Джон, когда я говорил, что господь не играет в кости, я имел в виду именно это. В мире на самом деле нет случайностей.

Генерал: Ну, хорошо. Допустим. Доложи принцип действия этих часов… этой твоей машинки, только не юродствуй, хватит!

Профессор: Я не собираюсь докладывать тебе современные основы теории единого информационного поля. Ты не поймешь и сотой доли математики. Даже сами Штефан и Домбровски…

Генерал: Кто такие эти…

Профессор: …даже создатели этой теории как-то признали, что не совсем понимают ее принципы. Так что, придется тебе верить мне на слово. В общем, Джонни, мне нужен уникум, почище тебя. Счастливчик, понимаешь? Теория говорит, что такие есть. Очень везучие люди. Коэффициент — ноль восемь и выше. Ты имеешь доступ к базам данных с личностной тайной. Дай мне доступ, и я найду его. Найду счастливчика.

Генерал (долго трет щеки): Вот оно что!.. Ладно. Пускай. Одно условие: без меня ни шагу. Найдешь — сразу ко мне.

Профессор: Джон, это последний шанс. Последний, понимаешь? Или я похож на идиота?

Генерал: Возьми эту блок-карту. Войдешь в базу «семи», активизируешься. Пароль — там. Слушай, Ваня, давай выпьем!

Профессор: Ты же антидот глотал. Небось, не от хорошей жизни?

Генерал: Психолог, мать твою! Ничего, небось не помру. (Достает из сейфа виски, разливает). Ну, за везение!

Профессор: За везение, которого нет!

Явление второе

Отдельная кабина в офицерской кантине укрепрайона Детройт-68. За столиком — Генерал и Профессор.


Генерал: Можешь докладывать, Иван, прослушки здесь нет. Что это за неожиданные следствия твоей теории?

Профессор: Ну, не моей… Но по порядку, Джон, по порядку. Я прошерстил базы данных по всем обитателям Западного полушария. У тебя, оказывается, очень обширный доступ. Эта была, скажу я тебе, ещё та работенка!

Генерал: Ближе к делу.

Профессор: После тщательного отсева я выбрал шесть кандидатов. (Достает пачку фотографий.) Полюбуйся.

Генерал: Ну и рожи!

Профессор: Вот именно. Теория дает впечатляюще странные следствия. Во-первых, все шестеро — мужчины, то есть, ни одной женщины. Во-вторых, все как один — алкаши.

Генерал: Однако.

Профессор: Тем не менее, научный факт. Пятеро — парни очень везучие, но для нас, именно для нас с тобой, недостаточно везучие. Зато шестой…

Генерал: Это который?

Профессор: Вот этот.

Генерал (читает): Costique J. Chang. Ну и имя! Китаец?

Профессор: Не совсем. Коктейль кровей. Отец — да, китаец, мать — полуфранцуженка, полурусская. Но это — то, что нам нужно. Парень что надо! Чудный послужной список. Смотри сам. Три падения с большой высоты. Два легких испуга, третий раз — перелом нижних конечностей. Но надо учесть, что парень падал со ста футов. Две автокатастрофы: из семи пострадавших он один отделался легкими ушибами, остальные — трупы.

Генерал: Ну, такое бывает…

Профессор: Не спеши Джон! Как говорят у нас, русских, это все цветочки, ягодки впереди. А впереди, то есть дальше — авиакатастрофа. Двести семьдесят три трупа, а он жив!.. А теперь, Джон, держись за кресло. Бостонскую лихорадку помнишь?

Генерал: Еще бы!

Профессор: Он был в эпицентре.

Генерал: Не может быть! Там никто не выжил.

Профессор (достает из папки бумагу): Ознакомься.

Генерал (просматривая бумагу): Невозможно! Нет, не было и не будет иммунитета от бостонского экзовируса.

Профессор: Правильно. Просто он не заразился.

Генерал: Ладно, чего еще выкинул этот фрукт?

Профессор: Последние несколько лет он подрабатывал в притонах Лас-Вегаса русской орлянкой. Иногда ее еще называют русской рулеткой. Слыхал? Зря. Очень милая игра. В барабан револьвера загоняют патрон. Крупье прокручивает барабан, в коем, как известно, семь пазов. Ты подносишь револьвер к виску. Делаются ставки на выстрел. Первый раз — один к семи. Если тебе повезло, крупье снова прокручивает и все повторяется, только ставка уже один к шести. И так далее.

Генерал: Ну и?..


В кабинку заходит Официант в военном мундире с сержантскими нашивками.


Официант: Ваше виски, господа.

Генерал (нетерпеливо): Поставьте сюда, сержант.

Официант: Слушаюсь. Чего-нибудь еще, господин генерал?

Генерал: Я же сказал — не мешайте!

Официант: Простите, господин генерал, с вашего позволения, вы ничего такого не говорили.

Генерал: Вон!


Официант демонстративно отдает честь и выходит.


Профессор: Нервишки-то уже не те, а, Джонни?

Генерал: Распоясались… Никакой дисциплины, так их!.. Значит, о чем мы?.. Кстати, сколько нашему будущему другу полагалось за все это?

Профессор: Нашему будущему другу казино платило пять процентов. Недурно за такой риск, не так ли?

Генерал: Гроши!

Профессор: Гроши, но господин Чанг успел разорить два притона кряду, прежде чем смекнули, что тут, похоже, пахнет серой. Тогда ему решили устроить маленькую пакость, и боек все-таки дважды наткнулся на капсюль.

Генерал: И что?

Профессор: Да ничего особенного. В первый раз случилась осечка.

Генерал: Ага! А во второй?..

Профессор: А во второй раз произошел выстрел. Но пуля каким-то чудом застряла в мягких тканях и не достигла мозга. С тех пор у нашего друга на виске изрядная вмятина, и он больше не играет в эту русскую игру. Но и это не всё. Могу добавить, что он дважды попадал под высокое напряжение. И должен был попасть третий раз, причем этот третий раз обязан был кончиться для него печально: с электрическим стулом шутки плохи. Но — увы, опять же. За два часа до казни вышла внеочередная амнистия — как раз грянули времена популизма Джорджа Машмаллоу…

Генерал: Хватит. Твой вывод?

Профессор: Вывод делать рано. Парня надо положить под мой большой стохатрон. Наручные стохатроны все же довольно грубые приборы. Я думаю, его коэффициент не менее ноль семьдесят пять.

Генерал: Ты скачал все его досье?

Профессор: Да.

Генерал: Ну-ка, дай сюда. (Листает папку.) Ба! Он обретается в Детройте. Черт побери! Бар «Либидо», кафе «Соловей»… Я, пожалуй, сумею достать тебе этого парня.

Профессор: То есть, как это достать?

Генерал: Спокойно, Ваня. Хоть мы и старпёры, но тоже кое-что можем. Давай-ка срочно выпьем, этот виски — из настоящей пшеницы. (Чокаются.) Жди моего звонка, и главное — никому ни слова. Режим секретности — двойной, нет, черт возьми, — тройной ноль!

Явление третье

Подземный притон в Детройте. Голые бетонные стены, пластиковые столы и лавки. В углу — два «одноруких бандита». За одним из столиков — Костик Дж. Чанг в компании двух собутыльников. Он дремлет, уронив голову на столешницу.


Первый пьяница (официантке): Алле! Алле, толстожопая! Эй, Мэрри Толстая Жопа! Я не понял! Оглохла?.. Еще огненной воды!

Второй пьяница: Расслабься, Джонни! Или у нас есть ловэ? Или ты давно вышел из обезьянника?

Первый пьяница (толкает Чанга): Эй, как там тебя! Потомок дракона! У нас есть ловэ?

Чанг (поднимает голову): Спокуха, без пены… Щас все будет. (Снова роняет голову на стол.)

Первый пьяница: Э-э, парень, так не пойдёт. Слышь, обезьяна, ты чё плел? Ты чё нам тут плел? Чё мы отсюда уползем не иначе, как взлетев! Улёт мне нужен, понял? Я только раскумарился, понял, нам догнаться надо. Я верно говорю, Джонни?

Второй пьяница: Сто процентов.

Первый пьяница (хватает Чанга за шиворот, приставляет к горлу заточку): Давай выворачивай карманы! Быстро! Ты понял?

Чанг: Э, парни… вы что, парни… (Выворачивает карманы; звякнув, падает на пол жетон для «бандита») О, вау! Да убери свою железку! Щас все будет.

Второй пьяница (удивленно): Или он очень глупый, или сильно везучий.

Чанг (нагло): Щас посмотрим! (Встает, покачиваясь, идет к игральному автомату.)

Первый пьяница: Я не понял, Джонни! Смотри в оба, сбежит лох — яйца отрежу!

Чанг скармливает жетон автомату, бьет по клавишам, затем дергает ручку. Через несколько мгновений раздается упоительный шелест и звон.

Чанг (зачерпывая горстями жетоны, с надрывом): Гуляем, парни!

Первый пьяница (потрясенно): Не, ну ты понял!..

Действие второе
Явление первое

Лаборатория Профессора. В комнате для гостей сидит мрачный генерал. Раскрывается смежная дверь, входят Профессор и Костик Дж. Чанг.


Генерал: Ну что, Иван? Как наши дела? Полное дерьмо?

Профессор: Лучше, чем я ожидал. (Устало садится в кресло.)

Чанг (поначалу недоумевая): Иван? Русский? Я знаю русский! (Громко произносит несколько чрезвычайно витиеватых матерных выражений.)

Профессор: М-да!.. Это да.

Генерал: Что, крепко вставил?

Профессор: Крепче некуда. Талант! Большой талант, Джон. Коэффициент ноль восемьдесят пять. Уникум, то, что надо! Мы с тобой молодцы, Джон.

Генерал молча встает, достает наручники и хватает Чанга за руку.

Чанг (вырываясь): Эй, босс! В чем проблема? Мы так не договаривались!

Генерал (застегивая один браслет на руке Чанга, второй — на своей): Мы с тобой никак недоговаривались. Ты хоть помнишь, что вчера вытворял?

Чанг: Вчера?.. Нe-а, не помню. От «Бешеной Джейн» у меня всегда мозги набекрень.

Генерал: Дружок твой официантку убил…

Чанг: Не друг он мне, случайный знакомец.

Генерал: А ты — копа подрезал. Если бы не мои парни, гнить бы тебе в «одиночке» до скорого и справедливого суда.

Чанг: Вон оно что… И что теперь? На опыты меня пустите?

Генерал: Что-то вроде этого.

Профессор: Джон, что ты задумал?

Генерал (яростно): Еще спрашивает, засранец, что я задумал! Ты же сам говорил — нам терять нечего. А с такой «отмычкой» мы заварим крутую кашу. Короче говоря, я собираюсь для начала взорвать Подкову.

Профессор: Ты с ума сошёл!

Генерал: Я тверд умом, как биргейская броня! Ты тоже полетишь, Иван. Вместе начали дело, вместе и закончим.

Профессор: Чем ты ее взорвешь?

Генерал: Термоядерной боеголовкой.

Профессор: Откуда она у тебя?

Генерал: Ты, Ваня, становишься слишком любопытным. В моем челноке, если тебе это так уж интересно.

Чанг: Это что еще за дела? Какая чертова подкова?

Профессор: Космическая.

Чанг: Никуда в космос я не полечу!

Генерал: Полетишь, как миленький. Пикни только у меня — и кончишься! (Достает из кобуры эргострел и выразительно трясет им перед носом у Чанга.) Пошли, Иван.

Чанг (свободной рукой хватается за стол): Дайте выпить, гады! А то помру! Дайте выпить, или никуда я не пойду!

Генерал: А что, это мысль! Серьезное дело начинаем. Надо бы того… Ваня, что у тебя тут есть?

Профессор: Только гидролизный спирт.

Чанг: Спаситель!

Генерал: Давай свой спирт.

Профессор достает из сейфа склянку, наливает в стаканы, разбавляет дистиллятом.

Чанг (жадно): Больше, больше лей!.. Во! Во!.. Стоп, в самый раз. Для разгону самое оно будет.

Генерал (берет стакан): Ну, за удачу!

Профессор (выпив со всеми): Джон, что у тебя на стохатроне?

Генерал: Святые и ангелы, ноль четыре! Это что, из-за спирта?

Профессор: Из-за наручников.

Генерал: Да? А почему не больше?

Профессор: Мало ли что. Снайпер на крыше, или тебя броневик переедет, а его (кивает на Чанга) — нет. Вот когда задраим люк в твоем шаттле, тогда и будет больше.

Чанг (развязно): А ты ехидный парень, проф!

Явление второе

Борт боевого космического челнока Генерала. В ложементах — Генерал, Профессор и Чанг. Последний прикован наручниками к проушине пульта. Мигают индикаторы, светятся дисплеи. Идет предстартовая подготовка.


Чанг: Слышь, проф, а что это за подкова такая?

Профессор: Боевая геостационарная станция биргейцев. Убийца городов.

Чанг: Чё-то я не вкурил. И как она, к примеру, их убивает?

Профессор (страдальчески морщится): Магнитный пробой ионосферы, плазменный атмосферный разряд. Ливневое гамма- и рентген-излучение.

Чанг: Ничо не понял! Я про другое толкую: во всех газетах пишут, что биргейцы — классные парни и наши кореша. Врут, что ли?

Генерал: Ты понял, Иван? Народ спокоен, все о’кей, биргейцы — наши лучшие друзья. Дерьмо собачье!

Чанг: Так ее небось стерегут, эту вашу убийцу?

Профессор: Еще как стерегут. Муха не пролетит, не то что боевой челнок.

Чанг: Босс, это надо бы запить. Я трезвым никуда не полечу! Щас как чё-нибудь тут сломаю! И потом, я тут главный! Вискарь взяли, как договаривались?

Генерал: Иван, ну зачем ты ему все рассказал?

Профессор: Затем, чтобы он в штаны не наложил. Тут их стирать негде.

Генерал (достает из-под ложемента пластиковую бутылку с изогнутой трубочкой на горлышке): Ладно, пить так пить! (Сильно отпивает, передает Профессору, тот, тоже изрядно приложившись, — Чангу.)

Чанг: Пшеничный?! Натуральный?! Блаженство!..

Генерал: Все, пошла программа старта. Ну что, понеслось дерьмо по трубам!

Женский голос: Борт 17–38–37! Прием! Борт 17–38–37! Прием!..

Генерал: Ну, чего надо?

Женский голос: Назовите код разрешения на взлет!

Генерал: А пошла ты! (Отключает свой канал связи.)

Женский голос (взволнованно): Несанкционированный взлет! Немедленно отключить маршевый двигатель, или вы будете сбиты!

Мужской голос: Я — «Беркут!» Объект исчез с радара!

Генерал (тыча кукиш в дисплей): Вот так!

Женский голос (растерянно): Как — исчез?! Ракеты перехвата ушли?

Мужской голос: Мимо…

Грубый голос: Перейти на резервную частоту! Они вас слышат!

Генерал: Невесомость. Мы на опорной орбите.

Профессор: Сколько на твоем?

Генерал: Ого! Ноль шестьдесят пять! В цепочке — ноль два.

Профессор: Глядишь, и выгорит.

Генерал: Заткнись, не сглазь!

Чанг (многозначительно): Ну, раз такое дело… А?


Генерал молча достает бутыль и несколько тюбиков с закуской. Пьют и закусывают.


Профессор: Костик, сколько на вашем приборе? Девяносто пять? Ну-ну…

Генерал (глядит на дисплей): У-упс! Дерьмо собачье! Патрульщики пожаловали. В клещи берут! Сейчас размажут нас на атомы…

Профессор: Биргейцы?

Генерал (выполняя орбитальный маневр): Черт, поздно!

Профессор (глядя на свой стохатрон): Ноль девяносто пять — ноль девяносто. Невозможно!


На боковых дисплеях почти одновременно возникают две яркие вспышки. Генерал хохочет.


Чанг (уже с трудом ворочая языком): Ты чё, босс? Умом попятился?

Генерал (переводит дух): Они… они друг по другу вмазали! Вот так-то, до атомов!.. Вперед, разматываем витки! На геостационарную! Штурман, навигационный пресайзмент! Канонир, к бою! (Достает новую бутылку.) Смерть биргейским ублюдкам! Америка навсегда!..


Перегрузки хаотически сменяются невесомостью, так как Генерал то переходит в режим ручного управления, то дает порулить полетной программе. Бутылка выпита.


Профессор: Ноль девяносто девять — ноль девяносто девять! Это невозможно!..

Генерал: Черт бы тебя побрал, Иван! Говори по-русски! То есть — не говори по-русски!..

Профессор (поет): Мы рождены… чтоб сказку сделать былью… Преодолеть… пространственный просто-ор!..

Генерал: Это что? Chastushka?..

Профессор: Национальный русский гимн!

Генерал: Вижу цель!

Чанг. Давай, врежь им!

Профессор: А чем они нам?

Генерал: Главным лазером! На атомы! Даю увлечение… То есть! Увелвл-л-личение! (С третьей попытки попадает в нужную кнопку.)


На обзорном дисплее — силуэт станции. Она действительно напоминает сильно вытянутый подковообразный магнит; его полюса уже нацелены на шаттл.


Генерал: Мы в зоне поражения. Дерьмо!

Профессор: Ноль целых и четыре девятки… Почти как боги! Джон, чувствуешь, ты — бог! Что там происходит?

Генерал (выпучив глаза, хохочет): У них пожар на лазере! Глянь, так и сверкает!

Чанг: А чё дыма не видать?

Профессор: Вакуум, бестолочь!

Чанг: Ну, прям звездные войны, блин!

Генерал (жмет очередную кнопку, корпус шаттла содрогается, на боковом экране видно, как гладкое цилиндрическое тело, сверкнув дюзами, превращается в яркую звездочку и неторопливо ползет к Подкове): Пошла! Пошла родная! (Достает новую бутылку.) За победу!

Профессор и Чанг (хором): За победу!

Профессор (растерянно): Не может быть…

Генерал (смотрит на свой): Ноль? Вот дерьмо! И здесь ноль!

Чанг: Не понял… Мы чё, покойники? Что за шутки, я живой!

Профессор (глядит на главный дисплей): Что, что это?!

Генерал: Экран-ловушка…

Профессор: Джонни! Джонни, поворачивай!

Генерал (морщась): Поздно. Ах ты, черт!

Все трое: Не-е-е-ет!..

Явление третье

Подземный притон в Детройте (декорация та же, что и в сцене из первого действия). За одним из столиков — Костик Дж. Чанг. Дремлет, уронив голову на столешницу. Из громкоговорителей под потолком раздается сигнал экстренного выпуска новостей. Чанг просыпается, недоуменно обводит взглядом стены притона.


Голос диктора: Передаем экстренное сообщение. Только что, в два часа дня по Западному Стандарту, неизвестными террористами в составе предположительно пяти эскадрилий боевых орбитальных модулей была предпринята попытка нападения на боевую дежурную станцию биргейцев, стоящую на страже нашей маленькой голубой планеты. Нападение успешно отражено, все террористы уничтожены.

Чанг (поднимает руку и тупо смотрит на браслет наручника с болтающимся обрывком цепи): В натуре! Господь Бог не играет в кости…

Занавес.

Ефим Гамаюнов ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ

Как только Олег открыл глаза, увидел знакомые очертания комнаты, соскочившую со второго крючка справа занавеску, он понял — сегодня!

Легким холодком пробежало восхитительное чувство — сегодня. Сегодня. Тот самый день. Почему он тот самый? — пробовало удивиться что-то внутри, далекое и отчужденное. Потому! Все его, существо знало — именно тот. День, когда должно случиться самое главное в жизни.

Сколько времени? Зеленые, помаргивающие цифры показывали семь тридцать четыре. До доклада профессора Шолоковского оставалось еще пять часов двадцать шесть минут.

Олег вскочил с кровати и первым делом бережно достал из тумбочки вещь. Купить эту штуку было нелегко. Ха, тогда он еще сомневался — нужна ли она будет? Для чего? Смуглый продавец, заглядывая в глаза, тихо говорил: поверь, это очень, очень нужно тебе…

И сегодня, да-да, именно сегодня, он понял. Так и должно быть! Это же ясно как… день!

Душ, завтрак, все наскоро, не главное…

Олег еще раз осмотрел вещь. И вновь до ускоренного биения сердца, до кружения головы — сегодня.

Он положил вещь в дипломат, закрыл.

Почти восемь. Нужно успеть заехать в лабораторию, забрать схемы и прочее, получить последние — вот уж точно последние! — инструкции. Педантичность Валентина Львовича, пожалуй, равнялась его гениальности. А затем…


Владимир Георгиевич, глава безопасности шестого участка города, и располагавшегося на нем здания закрытого военного научного ведомства (с большим конференц-залом), снял трубку и набрал номер начальника областной милиции.

— Полковник ФСБ Пращин, — представился он, — Станислава Семеновича.

Подождал немного и заговорил в бубнящую трубку:

— День добрый, Станислав Семенович. Пращин тебя беспокоит. Насчет сегодняшнего доклада Шолоковского… Ага… С десяток покрепче… Да-да, входы и так… Нет, внутри я своих, там все равно дежурят… Да, усилим, а твои на всякий случай… Слушай, и еще ОМОН пускай тоже дежурит усиленно сегодня, пока не закончится все… Откуда я знаю? Сверху приказ спустили… Ага… Ну добро, Семеныч, добро… Все, отбой.

Владимир Георгиевич положил трубку и потер лоб. И чего ему всякие защитники прав человека и противники клонирования сегодня в голову лезут? Дрянь. Не к ночи, а тем более не ко дню.

А вдруг? Из-за них вся кутерьма?

Пращин тряхнул крупной седой головой. Брр. Нажал кнопку на селекторе:

— Леночка, можно кофе покрепче? И позови капитана Иванова.

…Тоже еще, защитники человека…


Лаборатория располагалась в здании с каким-то военным ведомством, он не очень хорошо знал каким именно.

— Доброе утро, Олег Ильич, — поздоровался с ним сержант на «вертушке».

— Доброе, — улыбнулся он в ответ. — Отличный день?

— Как обычно, — пожал плечами сержант и освободил «вертушку».

— Поверь, день сегодня будет отличный!

Оставив сержанта удивленно смотреть ему в спину Олег простучал ботинками по лестнице и, пройдя по длинному коридору, зашел в неприметную (таких тут десятки) дверь, обитую коричневым дерматином.

Удивительно, в лаборатории его встречала только лаборантка Лариса.

— Валентин Львович уже уехал, — сообщила она.

Внутри у Олега неприятно царапнуло.

— Давно?

— Да собственно он и не заезжал сегодня. Позвонил, напомнил, чтобы отдала вам все заготовки. Вы знаете, Олег Ильич, по-моему, он чего-то боится.

Он посмотрел на Ларису, испытывая непонятное радостное удивление внутри:

— Почему ты так думаешь?

— Ну, не знаю, — замялась она. — Голос какой-то… странный. И вообще последнее время как-то Валентин Львович себя вел… тоже странно. И еще он, когда говорил по телефону, произнес… что мол дай Бог завтра нам нечего будет бояться. Вот.

— Прямо вот так? — иронично поднял брови Олег.

— Точно так и сказал.

— Выбрось все это из головы. И давай собирать, что мне надо взять с собой.

— Да все уже готово, — заверила Лариса. — Только вам еще надо посмотреть сообщение на своем компьютере. Валентин Львович просил обязательно напомнить.

Хм. Олег подошел к столу, включил монитор (на ночь системник он не выключал). На рабочем столе лежал значок с пометкой «Срочно! В. Л.».

Наверное, оно.

На экране в окне плеера возникло худое, обрамленное седыми волосами и бородкой, лицо Валентина Львовича Шолоковского. Позади профессора было темно. «Вчера вечером веб-камерой снимал», — подумал Олег.

— Добрый день, Олег, — раздалось из динамиков. — Извини за этот балаган. Меры предосторожности, потом сам поймешь. Лариса Сергеевна должна все тебе отдать, я утром еще позвоню, напомню. Теперь попрошу еще об одном. В верхнем ящике стола лежит железный обруч. Посмотри, вот такой же…

Профессор дотронулся до головы, и Олег заметил тонкую блестящую проволоку поперек лба, у самых волос.

Он наклонился, открыл ящик и достал хрупкий, ободок с прикрепленной небольшой коробочкой.

— …прошу тебя, — продолжал Валентин Львович, — надеть его, как только найдешь. И не снимать до конца нашего сегодняшнего доклада. Это очень серьезно!.. Ну, ни пуха. Не опаздывай! Завтра, то есть сегодня, очень важный день…

Плеер высветил черный экран: запись кончилась.

Вот черт! Олег повертел тонкий обруч, что еще за причуды? Хотя, не наденешь, шеф будет недоволен, обидится или наоборот рассердится. Вот и думай: то ли выставлять себя дураком, то ли профессор снова открыл нечто непонятное, но ужасно важное? И без этой вот фигульки ничего не выйдет.

Он отрыл дипломат и, прежде чем положить туда ободок, дотронулся до холодного железа вещи…


Главред уставился маленькими красными глазками, спрятанными за стеклами золоченых очков, на Желтова. Тот всегда ощущал себя неуютно под таким «артиллерийским» взглядом. Бухает, похоже, наш главред, бухает.

— Сегодня в час дня Шолоковский дает закрытую пресс-конференцию. В «Военнауке». И, главное, делает на ней очень важный доклад. Понял?

— Что? И о чем? — вопросом на вопрос ответил Желтов.

— А вот это, Леша, я и хочу узнать, — главред похоже даже не моргал. Как удав. Красноглазый.

— А как я попаду-то туда?

— Думай, Леша, думай! — повысил голос удав. Не в духе, точняк с похмелья.

— Могу идти думать?

— Чтоб репортаж был. Как хочешь, но чтобы у нас первых! — в спину ему закричал главред.

Леха Желтов аккуратно прикрыл дверь.

Вот, блин, попал под горячую руку! Туда же не проберешься, в «Военнауку» эту чертову! Денек, блин!


К серому двухэтажному, из-за ширины выглядевшему приземистым зданию Олег добрался только в десять восемнадцать, несмотря на то, что идти было несколько кварталов. Профессор оставил на его долю достаточно много всяких таблиц, схем и диаграмм, распечатанных на широкоформатном принтере. Да плюс большая коробка с макетами, как было написано на ней. Макетами чего, Олег не знал. Хотя смутно догадывался конечно. Вернее подсмотрел. Мозга, нейронов… Что же профессор задумал?

Да еще дипломат, ноутбук…

Неважно, неважно. Олег пробежал эти кварталы даже не подумав о возможности поймать такси. Чем ближе становились, почему-то заветные, тринадцать часов, тем больше Олег испытывал некий трепет, словно чего-то страшился. Нет, не то — не страшился…

Это он, это внутри, это сегодня.

На входе его остановили два дюжих молодца в камуфляже и с автоматами.

— Что несем?

— Я Муромцев Олег Ильич, ассистент профессора Шолоковского.

— А это что? — довольно бесцеремонно прервал его молодец справа, указывая на коробку.

— Это для доклада. И вообще, что происходит? Я ассистент проф…

Второй охранник нажал на кнопку висящей у плеча рации и проговорил в микрофон:

— «Вход-один» — главному. Тут какой-то тип, говорит ассистент. При нем запечатанная коробка серого цвета. Досматривать?

— Главный — «входу-один». Пусть подождет, — проскрипела рация.

— Ждите.

Олег подумал про дипломат. Что если начнут досматривать? Что говорить тогда? И вообще для чего тут военные, или милиция, или кто они вообще? Он нутром почуял, что его рассматривают. Ну конечно, камера вон висит.

Рация на камуфляже охранника ожила и проскрипела вновь:

— Проверьте у него пропуск в лабораторию. Если Муромцев — пусть идет.

— Пропуск покажите, — обратился тот, что справа.

Олег достал из кармана пиджака серый пластиковый прямоугольник и протянул охраннику. Тот несколько секунд изучал, вернул обратно.

— Проходите.

Внутри Муромцева встретил человек в штатском, с армейской выправкой. ФСБ? Следуя за ним, Олег попал в большой зал, готовый для доклада. Горел свет, у дальней стены с висящим экраном для проектора разместился длинный стол, на котором стояло несколько компьютерных экранов. Олег здесь еще не бывал и с интересом смотрел на пока еще пустой зал. Вот это место.

— Располагайтесь. Профессор где-то здесь. Если нужно компьютер подключить, организуем. Дим! — позвал человек в штатском. — Помоги Олегу Ильичу.

Появившийся парень в очках протянул руку:

— Дима. Давайте комп.

Пока подключали ноутбук и выставляли штативы для бумажных плакатов, наконец появился шеф Муромцева — профессор Валентин Львович Шолоковский.

Увидев его, Олег ощутил огромное облегчение, словно боялся, что Валентин Львович исчез и не появится сегодня вовсе. И что-то сломается во всей этой жизни. А вот теперь все стало нормально. Теперь можно и…

— Олег! — крикнул профессор от самой двери. — Вы сделали то, что я просил? Надели экран? Обруч?!

Вот черт! Издали Муромцеву показалось, что Шолоковскому сильно не по себе.

— Сейчас, Валентин Львович!

Олег открыл дипломат и достал тонкий ободок с коробочкой. Глупость, конечно. Зачем это одевать? Вот если взять вещь…

В зал вошло несколько человек в серой милицейской форме. Олег торопливо захлопнул дипломат, секунду вертел в руках проволочную окружность, надел на голову…

…Мир покачнулся. Нет, не то чтобы что-то сильно изменилось, но у Олега на словно миг закружилась голова, а в груди разлилось странное чувство: что-то не сделано, что-то он забыл. Он вдруг понял, что очень одинок во всем этом пустом зале.

— Как самочувствие? — спросил, подходя Валентин Львович. И выглядел он теперь заметно приободрившимся.

— Да нет, все нормально, — ответил Муромцев, — душно наверное.

Шолоковский внимательно смотрел на него.

— Вот и хорошо. И помни: не снимай, — тихо, так чтобы слышал только Олег, сказал профессор. — Пока все не закончится.

У Олега вновь закружилась голова, только теперь он точно знал от чего: он просто не понимал шефа! Тот делал нечто важное: проводил новый эксперимент, или подтверждал какую-нибудь новую теорию, или… Но что он делал, Олег не понимал! Хотя считал себя первым и едва ли не единственным ассистентом профессора еще со времени открытия им Кей-излучения. Последние семь месяцев они вплотную изучали источники возникновения этих странных волн, их свойства, способы распространения и многое другое, и делали это вместе! Можно сказать, Олег был правой рукой Шолоковского в любых исследованиях. Разумеется, шеф вел собственную переписку, отсылал запросы в другие лаборатории, институты… Но, как правило, потом Муромцев знакомился с их ответами. Он всегда был в курсе дела. Всегда!

Но не сегодня. Логика сегодняшнего поведения профессора ускользала от него.

— Олег, если ты тут все закончил, — Валентин Львович взмахнул рукой, — я попрошу тебя еще об одном. Вот список, проследи кто подъезжает, и поотмечай, пожалуйста. Мне нужно для доклада. Очень!

— Валентин Львович, я не совсем понимаю, всего этого…

— Так надо, Олег. Ты поймешь сегодня, почему все так. Обещаю. Сегодня особенный день и прожить его надо по-особенному.

Ничего не скажешь — объяснил!


— Думаешь, пустят? — спросил водила Серега.

Хотя в голосе сквозила издевка, Леха ответил:

— Посмотрим. Если не попробую, удав меня отымеет.

— Кто? — удивился Серега.

Леха махнул рукой — проехали, вылез из «девятки», подумал секунду, оставил большой «Кодак» на сиденье, сунул в карман маленькую мыльницу «самсунг». Диктофон на месте… Да, не надышишься все равно.

— Гляди! — посоветовал он Сереге, хлопнул дверкой и зашагал к серой коробке «Военнауки».

У входа дежурили «реальные амбалы». Таких после армии бандюки любят к себе брать.

— Я… — начал было Леха.

— Репортер? — глухо поинтересовался один. — Из «Новости-Экспресса»?

— Да, — ошарашено ответил Желтов.

— Проходи.

О, блин! Лехе стало не по себе. Такого с ним еще не бывало. В лучшем случае он ждал просто совета идти подальше. Черт, удача? Не, что-то здесь нечисто, что-то не так. Напутали? Ждали? Черт!


Два часа пролетели незаметно. Олег добросовестно продежурил их в коридоре, неподалеку от входа, отмечая подъезжающих. Он даже не догадывался, кого Валентин Львович ждал. Сказать в двух словах: цвет науки. Самые видные ученые: физики, химики, биологи, историки. Даже парапсихологи!

Олег удивлялся все больше. Он думал что знает о чем будет сегодняшний доклад, но, похоже, он знал не все. А может и ничего!

С некоторыми из приезжающих гостей Муромцев был знаком лично. С ним здоровались, он здоровался, пожимал руки и показывал, как добраться до зала. Несколько раз пришлось отшучиваться насчет ободка на голове.

Вместе с тем, он чувствовал себя все больше не в своей тарелке. Странное тревожащее чувство одиночества и недоделанности все явнее грызло изнутри. Что же он забыл, чего не сделал?

Кое-кого из прибывших Олег не знал, а иные казались ему очень подозрительными личностями. Хотя… Тут же армия. ФСБэшники, может даже еще кто.

Двенадцать пятьдесят восемь.

Олег осмотрел пустой (не считая охраны) коридор, быстрым шагом направился в зал. У самых дверей его вежливо остановили.

— Прошу вас сдать все колюще-режущие предметы, авторучки, карандаши, оружие…

Олег непонимающе уставился в спокойное лицо. Потом протянул карандаш.

— А в чем дело?

— Извините, приказ. По просьбе профессора Шолоковского.

— Но я ассистент профессора, Муромцев.

— Еще раз извините, но… Больше ничего нет, надеюсь?

— Нет у меня больше ничего, — Олег провел руками по карманам. — Только карточка вот, и все.

— Проходите.

В третий раз Олег за сегодняшний день испытал головокружение. Все-все, собраться. Прежде всего — доклад. Который уже почти начался!

Олег проскользнул вдоль стены и встал в тени, у освещенного светом стола. Шефа пока не было. Но зал заполнен битком. Шолоковский, гений. Говорили, что за Кей-излучение ему обязательно дадут «нобелевку». Шутили: как только придумают в какой номинации. И он, Олег Муромцев, ассистировал Шолоковскому тогда. Ассистировал вроде и сейчас. Но в чем?… Скорей бы.

Олег вытер со лба капельки пота. Внутри все начинало тихонько дрожать.

Один час три минуты.

Зал выдохнул. Валентин Львович Шолоковский внезапно появился в ярко освещенной части зала и стремительно направился к кафедре. Лицо профессора было хмурым, взволнованным, но говорить он начал уверенно.

— Добрый день, уважаемые присутствующие! Рад видеть здесь знакомые лица, рад, что все вы откликнулись на мое приглашение. Сразу хочу извиниться за столь стремительное развитие событий. Понимаю, что оторвал многих из вас от важных исследований, срочной работы. Извините.

Шолоковский прижал руку к груди и чуть поклонился.

— Я думаю, что вы все поймете в ходе сегодняшнего доклада. Надеюсь, что мой предыдущий опыт позволит сегодня завоевать ваше внимание и понимание, несмотря на то, что многое из сказанного сегодня будет звучать фантастически, нереально, может быть даже абсурдно. Тем не менее, большинство изложенного будет подтверждено фактами, расчетами и вычислениями, часть которых была выполнена вами по моей просьбе. Настало время объединить их в единую массу, и попытаться слепить из этого крепкий ком истины, сколь бы парадоксальной она ни была. Но как говорил великий Галилей: все-таки она вертится! И ведь действительно вертится. Пришло время взглянуть на привычные вещи под новым углом. Если у вас не будет возражений, то я, пожалуй, начну. Да? Что?

— Добрый день, профессор, — в середине зала поднялся высокий черноволосый человек. Олег узнал Праскова, биолога с мировым именем. — Простите, но к чему все эти меры: у меня отобрали золотой именной «Паркер». Мне не жалко, но чем я теперь буду хвастать?

В зале рассмеялись.

— Ох, действительно. Добрый вечер, Алексей Дмитриевич! И еще раз прошу всех меня простить. Быть может, все это излишне, но по ходу моего доклада, вы, я надеюсь, поймете мои опасения, и что они вполне обоснованны. Скажу больше: я вынужден принять все эти меры, поскольку всерьез опасаюсь за то, что не успею всего рассказать. И обещаю: все вам вернут по окончании сегодняшней нашей встречи!

По шуму Олег понял: в зале есть возмущенные подобной выходкой Валентина Львовича. Впрочем, о том, что шеф непонятно чего боится, он знал еще утром, в лаборатории.

— Друзья мои успокойтесь! — продолжал профессор. — Снова прошу вас дать мне возможность начать выступление, тогда ответы на ваши вопросы должны появиться сами. Я уверен, вы все поймете.

Зал понемногу успокоился.

— Спасибо. Итак, думаю всем известно, что полтора года назад нашей лаборатории удалось открыть некое явление, названное нами в рабочем порядке Кей-излучением. Тогда мы решили, что это излучение имеет естественный, так сказать природный характер. Мое сегодняшнее выступление посвящено более чем годичному исследованию этого явления. Я упустил много времени, слишком много, проверяя и перепроверяя получаемые данные. В этом мне помогали некоторые из вас, спасибо. Повторюсь, выдвигаемые мною гипотезы фантастичны, но, ознакомившись с результатами наблюдений и опытов, других выводов я сделать не могу…

Странно, подумал Олег, очень странно. Да, разумеется, есть необычные факты в наших исследованиях, но в принципе ничего фантастичного.

— …Для начала мне хочется рассказать вам нечто новое о Кей-излучении. Итак, первая гипотеза. Полную раскладку вычислений и расчетов вы сможете получить чуть позже, а пока… Из школьного курса физики известно, что любое явление, свет, звук, иные излучения имеют волновую форму, так сказать, жизни. Все они различаются, по сути, всего лишь несколькими величинами: частотой на которой существуют, длиной, модуляциями… Повторюсь, все эти сведения — в простейшей, разумеется, форме — содержатся в школьной программе. Если продолжить изучение физических явлений дальше можно узнать чуть больше об видах, структуре волн, но что-то новое в этих процессах найти чрезвычайно сложно. Разумеется, я в курсе открытий ряда явлений, не отвечающих волновому принципу, но все они так или иначе создают нечто, благодаря чему мы их видим или слышим. То есть, опять-таки волны. Так вот, исследуя Кей-излучение, проводя эксперименты, замеры, довольно сложные опыты можно прийти к удивительному, но единственному выводу — этот вид излучения всего лишь остаточное явление, так сказать круги на воде, от каких-то абсолютно непонятных, попросту фантастических процессов! Абсолютно непонятно как возникающих, физических, химических, биологических или еще каких по своей природе!

— Но, позвольте, профессор, — раздался среди взволнованного шума голос.

— Именно! — повысил голос Шолоковский. — Именно это я и хочу сказать, формулируя свою первую гипотезу: перед нами открывается некий параллельный мир, оказывающий, тем не менее, определенное воздействие на наш. Кей-излучение, вот это воздействие, долго не замечаемое нами, непонятное, загадочное, но все же открытое, позволяющее исследовать себя. Принадлежащее нашему миру.

— Но почему Вы думаете, что открыли параллельный мир?

— Потому, что даже если явления, вызывающие Кей-излучение, принадлежат миру людей, то на очень многое человеку придется взглянуть иначе и мир перевернется!

Шолоковский вскинул руки вверх, призывая к тишине, обрывая десятки вопросов.

— Нельзя останавливаться сейчас. Вопросы чуть позже. Извините, но мне нужно торопиться. Позвольте представить вам моего ассистента, Олега Ильича Муромцева.

Олег пригладил взмокшие волосы и шагнул к профессору, раздались хлопки в зале.

— Он был моим помощником на протяжении последнего времени. Многое знает о Кей-излучении, большинство расчетов — его рук дело. Так же им составлена карта неоднородности и распределения по земной коре Кей-излучения. Я попрошу вас, Олег Ильич, вкратце рассказать о наших опытах и продемонстрировать полученные результаты.

Шолоковский отошел от кафедры, приглашая занять его место.

Муромцев ощутил, как тепло разливается по телу. Шеф мог бы и сам рассказать, но просить его. Волна благодарности захлестнула Олега.

— Здравствуйте, — обратился он к залу. — Валентин Львович просто дает мне шанс засветиться. Сразу хочу сказать ему большое спасибо. А у всех вас попрошу минутку, у меня в компьютере слайды, я сейчас запущу.

Олег вернулся за ноутбуком, водрузил его на кафедру (хорошо, шнура хватило), и быстро нашел нужную папку.

Он возможно коротко рассказал о проведенных опытах, об общей неоднородности фона Кей-излучения, о местах особой плотности, привел данные спутников.

— Наши первоначальные исследования и замеры мест особо сильного фона Кей-излучения нуждались в подтверждении. Разумеется, установленное даже на военных спутниках оборудование не позволяет создать исчерпывающую картину. Однако, используя имеющееся возможности, мы можем смоделировать подобную карту, — Олег щелкнул клавиатурой, и на экране появилась большая карта мира с нанесенными обозначениями, — обратите внимание, красный фон — места особо сильного Кей-излучения, желтый — средней степени и коричневый — слабого Кей-излучения. Отсюда общий вывод: наиболее сильное излучение проявляется в местах проживания человека. Никакие иные природные факторы: геомагнитные разломы, стыки материковых плит, границы водоразделов не влияют на него. Спасибо за внимание.

Раздались негромкие аплодисменты.

— Замечательно, — похвалил профессор выступление Олега. — Но теперь мы несколько сменим нашу тему, и послушаем еще одного моего помощника, пусть не такого, как Олег Иванович, но его данные невероятно важны для дальнейшего хода нашей встречи. Виктор Анатольевич, прошу вас.

Вышедший под свет ламп человек был одет в джинсы и старый свитер грубой вязки. Тем не менее, большинство собравшихся знали его как видного исследователя человеческого мозга, доктора медицинских наук Шацкого.

— Добрый вечер! На самом деле я не знаю, для чего понадобился сегодня Валентину Львовичу, но он попросил меня рассказать немного о человеческом мозге. Что ж, человеческий мозг, одно из величайших творений эволюции, до сих пор остается для ученых «terra incognita» — «неведомой землей». Можно даже утверждать, что он менее познаваем, чем космос, и что именно мозг человека остается самой великой тайной уходящего тысячелетия. Это действительно так. Основные исследования проведены в области идентификации функций мозга, однако даже здесь отсутствуют подходы, отличающиеся от чисто «схематических». Биохимия нейронов, фундаментальных строительных блоков мозга, очень неохотно раскрывает свои секреты. Каждый год приносит новую информацию относительно электрохимического поведения нейронов. Причем всегда в направлении раскрытия новых уровней сложности. Ясно одно: нейрон является намного более сложным, чем представлялось еще несколько лет назад, и до сих пор нет полного понимания процесса его функционирования…

— Прерву вас, Виктор Анатольевич, — обратился Шолоковский к медику. — Я понимаю, что о мозге вы готовы говорить долго, но если возможно, все же покороче и попроще.

— Хорошо, — улыбнулся Шацкий. — Действительно я несколько увлекся. Тогда всего несколько фактов. Человеческий мозг содержит от пяти до двадцати миллиардов вычислительных элементов, называемых нейронами, а нейроны связаны сотнями триллионов нервных нитей, называемых аксонами и дендритами. Эта сеть нейронов и отвечает за все те явления, которые мы называем мыслями, эмоциями, познанием, а также и за совершение мириадов сенсо-моторных и автономных реакций. Пока малопонятно, каким образом все это происходит, но уже исследовано много особенностей физиологической структуры. Мозг является основным потребителем энергии тела. Включая в себя лишь два процента массы тела, в состоянии покоя он использует приблизительно двадцать процентов кислорода организма. Даже когда мы спим, расходование энергии продолжается. В действительности существуют доказательства возможности увеличения расходования энергии во время фазы сна, сопровождаемой движением глаз. Потребляя всего лишь двадцать — ватт, мозг с энергетической точки зрения невероятно эффективен. Компьютеры с одной крошечной долей вычислительных возможностей мозга потребляют сотни ватт. Не совсем верно полагать, как многие думают, что человек может использовать около восьми процентов своего мозга. На самом деле человек каждодневно использует весь его потенциал. Различные исследования показали, что даже для выполнения простого задания активизируются практически все отделы головного мозга…

— Но можно ли говорить о том, что человек использует весь потенциал своего мозга, всю энергию его деятельности? — спросил Шолоковский.

— Трудно сказать, — ответил Виктор Анатольевич. — Скорее всего, нет, хотя пока это не изучено настолько, чтобы делать окончательные выводы. Мозг ведь работает круглосуточно, спим ли мы, работаем… Потребление энергии не зависит от этого…

Олег слушал Шацкого с возрастающей тревогой. Что же все-таки он не сделал? Отчего так неспокойно? Сердце гулко билось в груди. Что же, что?!

Шацкий тем временем продолжал рассказ: «…Аксон может быть как коротким, всего в одну десятую миллиметра, так и превышать длину более метра, распространяясь в другую часть тела человека…»… Удивительно…

Валентин Львович ассистировал доктору медицины: подавал принесенные Олегом в коробке модели мозга.

Наконец Шацкий закончил свое выступление:

— Академик Бехтерев однажды заметил, что, постигнув тайны мозга, человек разгадает тайны Вселенной. Даже если это и преувеличение, то не такое уж большое. Другое дело, что, скорее всего, в ближайшем будущем мозг вряд ли откроет ученым все свои тайны.

— Спасибо, Виктор Анатольевич, — поблагодарил его Шолоковский. — Теперь настало время второй гипотезы. Итак, мы выслушали выступление человека, всю свою жизнь посвятившего изучению мозга. Что же мы услышали? Я попробую конкретизировать. Мозг, имея небольшой вес относительно тела, расходует больше всего энергии. Человек не использует в каждый конкретный момент весь потенциал своего мозга, хотя энергия, получаемая им, тем не менее, расходуется практически постоянно. Ни один из органов человеческого тела природа не защитила так надежно, как мозг. Он находится за броней из костей черепа, окружен специальной жидкостью, кровь в него подается не пульсирующей, а плавно текущей… Получается что: весь организм работает только на мозг. Заметьте: не мозг для организма, а организм для мозга! Гипотеза номер два: источником Кей-излучения является человеческий мозг, вернее необъяснимые пока процессы, протекающие в результате его деятельности. Именно сюда же я отнес и огромную разветвленную сеть нервной системы, которая, по сути, является мощной антенной, способной принимать и передавать нечто, посредством открытого нами Кей-излучения!

В зале поднялся шум. Видные ученые, перекрикивая друг друга, старались задать Шолоковскому вопросы. Сам профессор напоминал сейчас, легендарного доктора Фауста: его глаза горели, волосы растрепались, но, он, не замечая ничего вокруг, властным движением рук прервал разгорающуюся бурю:

— Не время для вопросов. Дальше! Только дальше! Если бы для всего этого была придумана наука, то я бы сказал вам — все это научно доказано! Но науку эту нам еще только предстоит открыть…

Олег чувствовал, как пот градом катится по лицу. Шеф не в себе… или, может, это он не в себе? Все они, сидящие в этом зале? Ведь он сам тоже видел все эти результаты, но не смог просто сделать вывод. Быть может Валентин Львович еще раз докажет всем, что он гений.

Испытывая приливы непонятной дурноты Олег слушал, как профессор выдвигал следующую гипотезу… Он говорил о существовании мирового разума, информационного поля. Но лишь обрывки фраз долетали до горящего сознания Муромцева.

— …Это можно заметить наблюдая простейшие формы проявления коллективного разума: поселения пчел, муравьев, поведения косяков рыб, или больших стай птиц. Схожим бывает поведение близнецов, объединенных словно одной судьбой, одним подключением к этому инфополю… два человека одновременно делают схожие открытия, находясь за тысячи километров друг от друга… чтение мыслей, гипноз, ясновидение, предчувствие, интуиция — это ли не проявления кратковременного подключения к единой базе данных, единому мозгу… раздвоение личности всего лишь ошибочная идентификация внутри поля, двойное подключение…

Зал то взрывался бурей негодования, то восторженно и почтительно замирал, словно околдованный доводами и пояснениями профессора. Шолоковский стремительно срывал вывешенные схемы и диаграммы, доказывая, демонстрируя, убеждая в невозможном…

— Но и это еще не все! — напряжение в зале достигло пика: казалось сам воздух дрожал раскаленной струной.

Шолоковский открыл разом несколько диаграмм и карт.

— Вот мое последнее открытие. Взгляните: это все реально, как бы невероятно не выглядело. На этой карте места особой активности Кей-излучения. Здесь возможно зафиксировать его пучки, направленные, подчеркну, пучки. Каким образом стало возможным проделать это, еще предстоит изучить. И что самое невероятное — эти волновые отражения загадочных процессов, выявлены там, где нет человека, хотя все эксперименты говорят, что Кей-излучение — результат работы мозга! И направлены эти пучки в противоположные стороны! Один к нам, на Землю, а другой туда, — профессор указал наверх, и Олег, как и все в зале проследив за вытянутым пальцем посмотрел в потолок. — Это место — пирамиды, друзья мои. Великие египетские пирамиды! Предпоследняя гипотеза! Слушайте: некто или нечто посылает поток информации на землю, управляя гигантским компьютером, где люди, а вернее их мозги, являются всего лишь транзисторами, обрабатывающими эту информацию. Транзисторами, связанными Кей-излучением в единый механизм. Вы можете сказать, что это выдумки… У меня есть куски обработанных волновых пакетов. Я не смог дешифровать их даже с вашей помощью Николай Николаевич, но ведь вы сами анализировали их и прислали мне ответ. Это, несомненно, кодированное сообщение, с четко выраженной структурой кода! Это мы с вами, Григорий Алексеевич, производили замеры у пирамид. И не зря с древних времен им придавали такое значение, не случайно в пирамидах происходят странные, необъяснимые явления! Там само время словно останавливает бег!

В зале стояла мертвая тишина, но профессор Шолоковский все равно кричал. Голова у Олега кружилась от нахлынувшей информации и понимания? — или непонимания? — происходящего. Он обхватил ее руками, он попытался вытереть со лба пот. Что это? Ах да обруч.

Муромцев снял с мокрых волос тонкий ободок. Сейчас он только вытрет и снова…

Будто что-то щелкнуло в голове. И все стало на место. Все правильно, ведь сегодня — тот самый день!

ТОТ! САМЫЙ!

Как он мог забыть об этом? Как?

Олег нагнулся и откинул застежки дипломата, поднял крышку, сунул внутрь руку. Разумеется вещь была там.

Он достал пистолет, осторожно, под столом. «Но ведь здесь полно народа!» — возмутился некто внутри. «Заткнись! Какая разница? Нет никакой…»

Шолоковский тем временем продолжал свой доклад:

— А теперь последнее. Потом думайте что хотите, пользуйтесь всеми моими расчетами и экспериментами. Всем. И вы придете к такому же выводу. И будете, как и я сейчас, под прицелом. Последняя гипотеза. Абсурдная, но другой я не вижу. Динозавры вымерли не потому, что гигантский метеорит упал на землю, и не потому что им было нечего есть. Единственное объяснение в том, что некто увидел: его компьютер устарел и пора делать новый, мощнее. И процесс эволюции двинулся дальше, возник человек… Меня можно поднять на смех, но я верю: некто следит за нами и знает: в его компьютере есть бракованные транзисторы. И их нужно удалить. Он может просто приказать им умереть. Или сойти с ума… Именно поэтому я так боялся не успеть сказать вам все это. Именно поэтому я собрал вас всех в последний момент в неизвестном вам месте и отобрал ваши паркеры… Так ему сложнее добраться до меня. Но теперь это уже не важно… Разумеется, он знает, что я знаю о нем, но вот это, — профессор указал на ободок на голове, — не дает ему возможности приказать мне умереть. Я знаю как его блокиро…

В этот момент Олег сделал три стремительных шага, поднял руку с пистолетом и выстрелил Шолоковскому в голову. «Самое важное!..»

Выстрел гулко ударил по ушам.

— Нет клонированию. Защитим права человека! — зачем-то сказал Муромцев.

И выстрелил себе в висок…


Владимир Георгиевич, смотрел на дрожащего человека.

— Добрый день, — он взглянул на лежавший перед ним листок, — Алексей… Желтов. Я полковник безопасности Пращин. Я знаю, что вы сегодня были на… ну вы понимаете. Это я велел вас пропустить. Считаю, так сказать, правильным. Хотел бы спросить вас об одном. О чем же вы собираетесь написать в своей газете по этому поводу?

— Не знаю, — тихо ответил Леха.

— Ну, сами то вы что думаете?

— Может шизофрения или наркотики. Он… был как ненормальный…

— Правильно, так все и есть. Вот пропуск, идите. Камеру и диктофон вам вернут позже… Он был ненормальным. Только, помягче как-нибудь, хорошо? И без подробностей. Все-таки имя. Гениальность часто граничит с болезнью… Жаль, очень жаль.

После того как журналист незаметно исчез за дверью, Владимир Георгиевич помассировал шею, потер глаза. Голова разболелась, кошмар. Защитники человечества, противники клонирования. Дурь. Лезет в голову с самого утра. Вот и «накаркалось». Хорошо хоть «прессу» оперативно удалили из зала…

Девять «двухсотых». Семь инфарктов сразу! Уму непостижимо. И ведь опять-таки не предел. Трое в реанимации, еще один в коме… Ученые, доктора наук. Губят себе здоровье в этих лабораториях, потом чуть что — мрут как мухи.

Он снял трубку телефона, набрал номер.

— Ильин? Пращин говорит. Десятую группу в лабораторию к… да… все что можно, совсекретно, разумеется. Выполнять!..


«…Сегодня, около семи часов вечера, произошла крупная авария на пересечении улиц Вторая Дачная и Дьяченко. В следовавшую по маршруту военную колонну врезались „жигули“ десятой модели. Водитель, тридцатидвухлетний Алексей Желтов, сотрудник известной газеты „Новости-Экспресс“, выскочил на встречную полосу, где столкнулся с головной машиной колонны „Военнауки“, двигавшейся на большой скорости. Вторая и третья машины колонны, также совершили столкновение и загорелись. Пожарные прибыли на место аварии спустя тридцать минут. К этому времени от горящих машин остались только каркасы. В аварии погибли четырнадцать человек. Что перевозили военные грузовики остается неизвестным, однако пресс-секретарь „Военнауки“ подполковник Демин заверил, что авария никак не скажется на здоровье людей и окружающей среды. Он подчеркнул, что никаких химических или биологически активных веществ не перевозилось. И у нас на связи главный редактор газеты, где работал погибший журналист Алексей Желтов, Станислав Семенков:

— За несколько часов до катастрофы, унесшей его жизнь, Леша звонил в редакцию и говорил, что у него есть новый, сенсационный репортаж. К сожалению, о чем он говорил… мы так и не узнаем: его последний материал… сгорел вместе с ним. Извините, мне тяжело говорить. Земля тебе пухом, Леша. Мы тебя помним.

Итак, напоминаю, сегодня в девятнадцать часов произошла крупная авария на пересечении Дьяченко и Второй Дачной, погибло четырнадцать человек. Виновником очевидцы называют журналиста известной газеты „Новости-Экспресс“ Алексея Желтова. Точные причины аварии пока неизвестны, делом будет заниматься военная прокуратура. Подробности катастрофы вы можете узнать всего через несколько часов: смотрите „Новости 24“ на нашем телеканале…».

Александр Громов ФАЛЬСТАРТ

Знаю, знаю: многие по сей день твердо убеждены, что споры силикатных грибов были случайно доставлены на Землю возвращаемым космическим аппаратом заодно с веществом какой-то кометы, без которого, как они считают, нам отлично жилось. Некоторые думают, что споры эти спокон веку жили себе и не тужили в глубоководной впадине, пока кому-то не приспичило извлечь их на поверхность. Есть и такие, кого не сшибить с убеждения: все это дело рук военных с их секретными лабораториями и лабораторными секретами. Но лично я так не думаю.

Если честно, это вообще не мое дело. Когда оно касалось всех и каждого, в том числе и меня, я еще пешком под стол ходил. А когда стало ясно, что нам с этим жить, какая мне, скажите на милость, разница, откуда что взялось? Поздно задавать вопросы. Главное — уходить оно не собирается. И еще существенная деталь: людей не трогает. Ну и живи себе, лишних проблем не поднимай и рубаху на груди не рви. Толку-то от всех этих споров! Когда в трактире начинают хватать друг друга за грудки, выясняя, кто прав, а кто дебил от рождения, я сразу ухожу. Не выношу пустопорожнего шума. То ли дело: сел за дубовый стол по-человечески, пива выпил, рыбкой закусил… Хорошо!..

Ничего. Пройдет время — утихнут страсти, это я вам говорю. Скиснут, как несвежее пиво. Да вы уже сейчас посмотрите: кто спорит до хрипоты? Молодежь вроде вас? Как бы не так. Все больше старички, мои ровесники. Вот помяните мое слово, лет через десять всем будет едино: что микосиликоиды, что какой-нибудь царь Хаммурапи. Кроме, конечно, историков, но это же курам на смех. Мой старший внук знаком с одним ученым, только не с историком, а с химиком. Говорит, несерьезный человек, полено толком расколоть не умеет. И прочие ученые, надо думать, не лучше.

Кто из них еще ничего, так это биологи. Точнее, биотехники и особенно лесопатологи. Они на нашу биостанцию иной раз заглядывают. Я там дятлов развожу. Ну, не совсем развожу, то есть, а мастерю для них жилплощадь. Вроде скворечников. Для мелких дятлов — небольшие, а для большого черного дятла — желна называется — дуплянка нужна такая, что кошка влезет. Если, конечно, еще не знакома с дятловым клювом.

Этот черный — большой специалист по жукам-усачам. Особо ценный кадр. Где жук размножится, там лес гибнет, туда наши мужики дятлов везут. И расселяют. Можно даже сказать — трудоустраивают. На местном пищевом ресурсе.

Но не о дятлах речь.

Речь о том, как нам досталось такое счастье. Вот именно: не мы заслужили, а нам досталось. Не совсем даром, нет. Помучиться пришлось всем, особенно поначалу. Только не надо мне говорить, будто вы никакого особенного счастья не ощущаете. Это оттого, что вам сравнить не с чем. Молодые вы еще. Дети совсем. А я сравнить могу, потому как хорошо ее помню — ту, прежнюю жизнь.

Эй, Семен, ты брось гундеть! Что за привычка встревать в чужой разговор? Не видишь, что ли, у нас тут беседа. Парням польза, а мне развлечение. Ну, иди, иди себе, не мешай…

Так вот я о чем, значит. О прежней жизни. Жил я тогда в большом городе, даже очень большом. Десять с лишним миллионов живых душ. Если всех людей из домов разом выгнать на улицы да во дворы, так они теснее встанут, чем деревья в самом густом лесу. Домищи, чтобы вместить такую прорву, огромные: и в двадцать этажей, и в сорок, и даже больше. Не деревянные, как у нас, а из специального камня — железобетон называется… Чего? Ну да, смешное слово.

А между домами — улицы, да такие, что посередине нипочем не пройдешь. Машины там — вжик, вжик! В обе стороны. Одни туда, другие обратно, притом в несколько рядов. Как муравьи на своей тропе. Только каждый такой «муравей» поболее телеги будет, и несутся они так, будто без их обязательного присутствия за тридевять земель через пять минут непременно мировой катаклизм случится. Шум, гам, дышать нечем. Дня не проходило, чтобы кого-нибудь не задавило или чтобы машины не столкнулись. Честное слово, не вру! А ведь жили люди в этом кошмаре. Человек, он ко всему привыкает.

Чем занимались?.. Кто чем, но по большей части чепухой всякой. Ну, заводы стояли, дым в небо пускали из труб — это я еще понимаю. Много народу на тех заводах работало, вещи разные делало — те же машины, к примеру. Кто поезда под землей водил, кто за порядком присматривал, кто торговал, кто еще чего… Но больше всего народу работало в конторах. Скажу прямо, я этого не видел, мне старики рассказывали… вот как я вам сейчас. Трудно поверить в такое, а еще труднее понять, но вы уж постарайтесь.

Приходит человек в один из этаких большущих домов и первым делом включает компьютер. Это, значит, ящик такой для тупых, ну и для лентяев тоже. Кому, скажем, лень считать или нарисовать чертежик какой-нибудь, или написать что-то — компьютер тут как тут. Сидят. Морщат лбы, губы кривят, зады расплющивают. Иной ткнет в клавишу пальчиком и снова сидит час, якобы думает. Считается — работает. А если начальник не видит, так подчиненный развлекается. В игры играет или по Сети общается с такими же обормотами, каков сам. И то сказать: работа у многих такая, что от пустой забавы ее не сразу и отличишь.

Смешно? Нет? Ах, тебе завидно? Глупый ты, молоко на губах не обсохло. Хочешь попробовать такой жизни? Теперь уже не попробуешь и не мечтай. Можешь, конечно, бражку гнать из ягод или мухоморы жрать, и будет тебе счастье. Примерно такое же, как перед компьютером, это я тебе точно говорю. А станешь подолгу задумываться о той жизни — считай, пропал. С глузду двинешься. Вон как дед Андриян, который режет по дереву всякие вещи из прошлого — микроволновки там, ноутбуки, мобильные телефоны… Вся изба у него в деревянных идолах, и он на них молится. Спятил, одно слово.

Нет, что было, то уж совсем прошло. Кончено. Навсегда. Вперед глядеть надо, не назад… Эй, ты чего вертишься? Тебя для чего сюда прислали? Слушать? Вот и слушай.

Вот что я скажу: дураки люди были тогда, ничегошеньки в жизни не понимали. И я дурак был, не стыжусь сознаться. Мы ведь как считали? Сыты, одеты, в тепле сидим, вода горячая прямо в дом по трубам бежит, работой не шибко утруждаемся — вот и ладненько, так и должно быть. То есть не совсем так, а чтобы еще лучше: меньше трудиться, слаще пить-есть, и еще, чтобы геморроя от сидения не было. Ну и, само собой, чтобы всякие финтифлюшки электронные вокруг нас так и кишели — их тогда прибамбасами называли. Чтобы еще мощнее, еще мельче, а главное, еще круче — мол, у меня одного такое, а у вас нет. А как у вас оно появится, так я свое продам или выброшу и взамен самый наиновейший прибамбас себе куплю. Я, мол, современный, меня девочки любят, завидуйте мне! Смеетесь? Ну, смейтесь, смейтесь…

Я хоть не сразу, но понял: нельзя человеку предлагать все, чего ему хочется. От такой жизни устают, когда всё перепробуют и уже жить ленятся. Больной мир, и люди в нем больные. Хуже всего, когда человек болен, а думает, будто здоров. Есть такие болезни, взять хоть алкоголизм. Ну, у нас-то болезнь была иная — «весь мир для нас». Не мы ему чем-то обязаны, а он нам, поскольку мы в нем родились. Осчастливили его собой.

И при всем том полная беспомощность! Ни избу поставить, ни выжить в лесу одному, ни даже дров толком напилить-наколоть — ну ничегошеньки не умели! Городские — они такие. Да только кто в ту пору не был городским? Мало оставалось таких, неиспорченных.

Мы, русские, в этом смысле были еще ничего, а уж если на остальной мир взглянуть… Ох, держите меня! Как бедствие какое не то стихийное, так сразу у них та еще дурь полосатая. Сначала глазеют на вулкан или, например, на цунами, как оно к ним идет, фотографируют да радуются, как будто силы природы существуют исключительно для их удовольствия, а потом: «Ах, спасайте меня!» А чего дураков спасать-то? Зачем? Они ведь до самого конца убеждены, что не они дурни, а мир устроен несправедливо, причем не весь, а так, местами. Да почему ж несправедливо? Очень даже справедливо! А если ты глупый, то и страдай за свою глупость или резко умней, верно я говорю?

Ум — это ведь еще не мудрость. Ум — это когда человек правильно понимает, кто он такой в этом мире и что в какой ситуации делать не откладывая. А коли упрямо не понимаешь — ну извини…

Теперь-то таких дурней совсем мало осталось, и за то природе отдельное спасибо. А с чего пошло начало, а? С чего, я спрашиваю? Ну, хотя бы вот ты ответь, с чего? Да, я с тобой говорю, чего вертишься? Ну?..

То-то! С микосиликоидов. И выходит, что они нам благодетели, хоть и грибы неразумные.

Помню, как все начиналось. Сперва понемногу, и никто ничего не понимал. Ну, мост бетонный рухнул ни с того ни с сего. Ну, дом рассыпался — печально, конечно, а бывает. Шум, крики, телекамеры, суд над строителями, журналисты пеной исходят. Потом — бац! — сенсационное открытие: найдены споры грибов, пожирающих бетон. И кирпич тоже, но медленнее. Вселенская напасть! А напустить на нее ученых с ихними ядами и техникой! А обеспечить их по первому разряду, чтоб поскорее новых ядов напридумывали! А создать им все условия! Потому как ежели они не справятся, то всей цивилизации хана и амба. Карау-у-ул!..

Чего веселитесь-то? Хорош ржать! Честное слово, не вру — именно так люди и думали. Не верили в зарю новой жизни, а верили в хану и амбу. Вам, молодежи, теперь этого не понять, а вот я понимаю. Им бы пораскинуть мозгами, людишкам тогдашним, ан нет — разучились. Услышал что-то по телевизору — это тоже ящик такой, — пересказал своими словами знакомым, и готово, сошел за умного. Из тех, о ком говорят: хорошая голова, да дураку досталась.

Ну, сколько-то народу было задавлено рухнувшими домами, это факт. А только не меньше людей посамоубивалось, когда увидело: всё, конец прежней разлюли-малине. Дурак всегда скор на выводы. Видит он: стена дома, где у него квартира на четырнадцатом этаже с ванной и теплым сортиром, начала понемногу крошиться. Потом глядь — грибы из нее полезли дружно, как опята. Очень похожи, только фиолетовые и несъедобные. Ну, значит, дело ясное: собирай вещи в узел и дуй в деревню, пока тебе на маковку не упал трухлявый потолок, руби избу, потому как микосиликоиды на дереве не растут, а о каменном доме забудь навеки. Верно говорю, нет?

Ага! Как только до самого тупого дошло, что мир меняется без возврата, самоубийцы на тот свет табунами пошли. На рельсах расстелились, из окон посыпались, а уж бельевых веревок извели на себя столько, что, ежели их связать вместе, можно как раз достать до Луны. У химиков-то ничего с микосиликоидами не вышло — ну не желали силикатные грибы помирать от ядов! Уж как с ними ни бились, каких только мер ни применяли — и распыляли на стены и балки какие-то эмульсии, и примешивали в бетонные смеси всевозможные добавки, и облучали чем-то — все без толку. Замедлить грибной рост еще удавалось, а прекратить совсем — вот вам! Откуда взялся гриб — неведомо, как с ним бороться — неизвестно, такие вот дела.

Особенно возопил народ, когда дошло до самого глупого: потеря бетонных и кирпичных жилищ — даже не полбеды, а такая мелкая малость, что и говорить о ней не стоит. Чепуха на постном масле. Настоящая проблема в другом: без силикатов нет доменных печей, мартенов и прочей металлургии, а без металлургии нет ничего. То есть это тогда люди так думали. Мы-то с вами знаем: все, что человеку на самом деле нужно, у него есть, а лишнее — это еще надо посмотреть: не баловство ли? Сто против одного, что окажется баловством.

Но тогда казалось, что мир воистину рушится. Грибы сожрали огнеупоры — и привет горячий. Металлы плавить не можем. Плотины крошатся, напор воды не держат — спустить воду, покуда сама не прорвалась, и долой гидроэнергетику. С тепловыми электростанциями тоже не лучше. Значит, производим электричества вдесятеро меньше, чем прежде, и производство постоянно уменьшается, металла нехватка, запчастей нет, вся промышленность, от тяжелой до радиоэлектронной, сипит и задыхается, а главное, впереди не видно никакого просвета. Цивилизация кончилась, человечество обречено. Какое-то время еще побарахтаемся, а потом переселимся поближе к природе, будем желудями питаться и по веткам прыгать… Хватит ржать, сказано вам! Это сейчас смешно, а тогда было не до смеха…

Кто мало что почувствовал, так это чукчи и еще эскимосы всякие. Ну, какое дело эскимосу до бетона и огнеупоров? Вот в Африке, говорят, хуже. Краем уха слышал, что берберы всех коз у себя повывели, потому что коза — первый враг дерева. Теперь они овец разводят и из последних средств за опреснение морской воды взялись, потому что леса у них там не растут без полива, а дерево всем нужно. Их глиняные-то дома, знамо дело, развалились.

Ну да Африка далеко, леший с ней. Европейцам, надо сказать, тоже пришлось несладко. Кто выиграл, так это мы, Россия. У нас леса, у нас житье. Недаром к нам так и лезут отовсюду всякие пришлые, а мы смотрим, что за люди, и ежели негодящие, ежели по своим законам прожить надеются — от ворот поворот. Так-то!

Но и нам это не сразу далось. Ох, не сразу!.. Покуда поняли, что вот оно, счастье, натерпелись. Не от грибов натерпелись, не от природы — от самих себя. Уклад был не тот. Да, собственно, никакого уклада поначалу не было.

Вот, скажем, наше село. Раньше здесь хутор был — один домишко да полтора сарая, да бабка слепая лет девяноста с гаком, одна-одинешенька. Теперь — сами видите. Тех халуп да землянок, какие мы понастроили, где попало, только-только из города вырвавшись, уж вовсе не осталось. А главное, народ был невыделанный, каждый сам по себе да еще с прибабахами насчет личной свободы и обеспеченных кем-то прав. А кем? Кто тебе будет их обеспечивать? С какой стати? Твои проблемы, ты и решай.

Что? Ты это… как тебя звать? Иваном?.. Ты, Иван, не ерзай, в глазах мельтешит. Сидеть неловко? Понимаю… А ты встань, небось не рассыплешься. Чего говоришь? Помогать надо друг другу? Всем миром? Правильно. Только мы в те времена до этого еще не докумекали.

Пришлось докумекать. Тоже, конечно, не сразу. Харчами делились друг с другом, это я помню. Хотя тоже находились любители урвать себе кус побольше, однако ж до февраля с голодухи никто не помер. В Осиновке о ту пору большой продуктовый склад был, ну мы туда и ходили за двадцать верст. Да не мы одни. Осиновским это не больно-то нравилось. Попервоначалу мы с ними в колья бились, а потом, когда они Илюху Жукова жаканом застрелили, мы к ним в открытую уже не ходили. Только тайком да ночью. И я, пацаненок, ходил.

Ну, перезимовали кое-как. Человек пятнадцать к весне умерло, Да и у прочих животы к хребту прилипли. Что дальше делать? Как жить?

А был среди нас такой Руслан Фатихович, мужик крепкий, хоть и нехристь. Собрал он нас на сходку. Надо, грит, учиться крестьянствовать, не то околеем. Перво-наперво: распахать, заборонить поле. Добыть, хоть с боем отбить, посевной материал. Инвентарь достать. Хорошо бы угнать трактор или хотя бы лошадку. Нет — на себе будем пахать. Женщин — на огороды. Ребятишек — на рыбную ловлю, на сбор лесных даров. Щавель, крапива, улитки с лягушками — сожрать все можно. Хоть воробья из рогатки, да подбей. Хочешь лопать — приноси пользу. Дармоедов не кормим!

Да, мол, вот еще что. Настоящие избы рубить надо, а халупы — побоку. Строим всем миром, распределяем по жребию, и так до тех пор, пока каждая семья не въедет в новый дом. Годится?

Пошумели мы, кто-то насчет колхоза сострил, но согласились. Выбора-то нет. К середине лета построили первый дом. Уж не знаю, как Руслан со жребием схимичил, а только дом ему достался. Ничего, говорит, будем еще строить, всем хватит.

До сбора урожая построили еще два дома. Хорошие вышли дома, только без оконных стекол и с глухими ставнями — стекло ведь тоже в некотором роде силикат. Печи сложили из дикого камня, какой в полях валяется. Правда, мало его осталось. Спросите любого ученого, из чего в основном состоит земная кора? Из силикатов. Как только гранит или шпат какой-нибудь вылез на поверхность, так глядь — фиолетовыми грибами оброс, а там и рассыпался в пыль. Да вы видели это много раз.

Но не о камнях речь, а о том, что начали мы понемногу верить: жизнь налаживается.

Бац! Приезжают аж на четырех джипах. В коже, с оружием, наглые. Бандиты, словом. Они до той поры в городе шуровали, да город окончательно рассыпался и городом быть перестал. Значит, по их понятиям, пора садиться на шею тем, кто сбежал в деревню и с нуля новую жизнь подымает. Нам то есть. Подходящая шея.

Здрасьте-приехали! Всю жизнь мы о том мечтали.

Постреляли они немного, больше для острастки. Тут Руслан и говорит: «Стойте тут, договариваться с ними я пойду». И пошел. Кое-кто его даже зауважал — бесстрашный мужик! Только недолго продержалось то уважение.

Воротился — так, мол, и так. Мы их кормим от пуза, и ежели бабу или девку какую захотят из наших, так чтобы им не перечить, а они нам за это защиту. От кого? Да хоть бы от осиновских. Или от других бандюков, мало их, что ли?

Мы так и ахнули. А дома построенные? Сколько сил вложено! А урожай? Он хоть и порядочным ожидался, да все одно ясно: к весне снова клади зубы на полку. А тут еще этих корми от пуза?

Руслан наш на то усмехнулся: ничо, прокормим. А домишек вы себе еще понастроите. И пошел.

«Вы», значит. Уже не «мы», а «вы». Отделил.

Приуныл народ. Кучками собирается, судачит, ругается вполголоса. Кое-кто уже мыслит бросить все к черту и махнуть куда-нибудь в совсем глухие леса, где и джипу не проехать. Да только все это больше на словах, чем на деле.

На деле совсем другое вышло. Бабы, какие помоложе, да девки в лесу попрятались. А в крайней землянке собралось человек десять мужиков да я, мелкий шкет, потому что случайно их разговоры подслушал. Не хотели они брать меня с собой, а пришлось, чтобы не выдал. Не, я не выдал бы, зря они боялись. Я и тогда считал, и теперь считаю: правильно люди решили. Нечего ждать по российской привычке, когда совсем худо станет. Свербит — думай. Придумал — говори, если дело не одного тебя касается. Сказал — делай.

И сделали. Бандиты от нас такой скорости точно не ожидали. Заняли они новые дома, самый лучший — «бригадиру», два других — рядовым, и Руслан с ними. Он для них человек полезный, вроде старосты деревни. Вмиг друг друга поняли. По-научному — симбионты.

Ну а мы, значит, планктон. Чего с ним чикаться? Не слепые, видят: бабы у них, старики, дети малые. Всех жалко. Значит, всё вытерпят, только бы до смертоубийства дело не дошло.


Только зря они так думали и караульных не выставили. Ночь тихая-тихая была, одни цикады на лугу стрекотали. А под утро запылали разом все три дома. Двери мы потихоньку подперли, ставни тоже, хворост таскать не стали, чтобы не нашуметь, зато плеснули на стены и крыши бензином, какой добыли из бандитских же джипов. Крыша — дранка. Запылала вмиг. Изнутри — крики матерные. Потом пальба сквозь двери и ставни, да только без толку. Потом уже ничего, даже воплей почти не слышно, так сильно огонь гудел. Только один бандит и выскочил, чтобы смерть принять не в доме, а во дворе.

Вот такие пироги. Хоть и жаль нам было того, что своими мозолями да потом добыто, а как иначе? Избы можно и новые срубить, а где новый стержень для души возьмешь, если прежний потерял? В иных деревнях такие же бандиты по многу лет бесчинствовали — жидковат оказался тамошний народец. Иные за сто верст к нам тайком приходили — за опытом. Была охота ноги бить! Какой опыт, зачем? Все, что тебе нужно, ищи в себе, а коли не найдешь, то я уж не знаю… Только тот раб, кто рабом быть согласен.

Ну, чего забубнили? Известные вещи говорю? Всякий раз одно и то же?

Да, всякий. И еще не раз придется вам это выслушать, покуда в разум не войдете. Я помру — другой найдется. Должен же кто-то вас учить.

Что, уши вянут? Да ты, Митяй, никак уйти хочешь? Ну-ну, ступай. Сколько горячих тебе нынче по заднице перепало — десяток? Сейчас еще столько же добавят — и обратно сюда, меня, старика, слушать. Не отвертишься! Потому как одних розог мало. Кого высекли, тот понимать должен. Во-первых, за что, а во-вторых, почему нельзя иначе. Вот тебя — за что? Лесину свалил, пенек выше нормы оставил? Ну и правильно, по грехам твоим десять розог — в самый раз. Лесина только рубится быстро, а растет медленно. Что у нас есть-то, кроме леса? Камня дельного совсем мало, железо бережем, тяжким трудом оно добывается. А раз леса много, то его и не жаль, так, что ли?

То-то! Все ты понимаешь, а упрям — колом не перешибешь. Специально для тебя расскажу еще одну историю. Это уж лет через пять было, после того как мы бандитов пожгли. Выбрали, значит, в старосты самого рассудительного, а при нем сход из мужиков, какие потолковей и постарше. Живем. Я в ту пору вымахал с коломенскую версту и начал на девок заглядываться. Присмотрел одну по сердцу. Катей звали. Она была из новеньких, тоже бывшая городская. Много тогда людей по свету бродило — кто со временем осел где-то и корни пустил, а кто и сгинул. Очень многие за развалины городов до последнего держались, все надеялись, что на микосиликоидов найдется управа или они как-нибудь сами собой вымрут. Жили хуже всяких крыс, копались в кучах хлама, всё еду искали. Но еда та, как сказал бы биолог, принципиально ограниченный ресурс. Кончилась — иди гуляй. Кошки с собаками, какие уцелели, и те из городов ушли. Вороны над городами перестали летать.

Ну, так вот. Пришла Катя к нам в деревню не одна, а с больной матерью. Выделили им пустующую землянку — берите пока, не жалко. Не знаю уж, чем Катина мать болела — по-моему, всеми болезнями, сколько их есть. Охает, стонет, работать не может. Потом, правда, на чужом огороде ее застукали, когда она ночью на промысел вышла. Гребет все подряд в мешок этак по-хозяйски размеренно, как комбайн, и охать забыла. Еще и до того соседки судачили — белье у них с веревок стало пропадать. Сроду такого в нашем селе не водилось. Шепотки пошли, подозрения, взгляды косые. Вроде и свои кругом, а как будто чужие. Неуютно.


Ну, уличили наконец, а что делать — непонятно. Собрался сход, решает. Одни говорят: всыпать воровке орешника, как полагается, да прилюдно, да хорошенько! Другие в сомнении: а вдруг она вправду больна, а не прикидывается? Помрет ведь под лозами. Вон — в землянке лежит, стонет. Третьи: гнать ее из села, раз выдрать нельзя! Вот еще новости — не тронь ее! Ты куда пришла, дорогая? К дикарям? Так и у тех свой закон имеется.

Я-то, конечно, подслушивал. Тревожно стало, и сердце будто клещами сдавило: а ну как правда выгонят Катю мою ненаглядную? Ведь она мать не бросит. Решил: буду упрашивать мужиков. На колени встану. А нет — брошу все и уйду вместе с Катей куда глаза глядят.

Слеп был, что верно, то верно. Кто влюбленный, с тем еще хуже бывает. Забыл, что яблочко от яблоньки редко далеко откатывается. Бреду, как в воду опущенный. В лес забрел. Слепни кусают — я не чую. Солнце садится, и сосны стоят огненные. Красота дивная, а мне не до красот.

Вдруг дымком потянуло. Опа! Глядь — Катя моя ненаглядная под кучей валежника огонь раздувает. А куча нарочно собрана возле трех сухих елей, какие я уж давно на дрова присмотрел, да все было недосуг свалить. Знаете, как вспыхивает сухая ель? Свечкой! В один момент.

Не понял я тогда, что у Кати было на уме, — просто-напросто пожара испугался. Лето стояло сухое, и ветерок дул точно на наше село. Пойдет с этой стороны верховой пал — через час от села головешки останутся. Не отстоишь.

Ну, заорал я не своим голосом, кинулся тушить. Катя, как меня увидела, давай уносить ноги. А нижние ветви ближней ели уже горят!

Как я с огнем голыми руками воевал, сами сообразите. Но не поверите — сбил пламя с веток! А мох сухой? А кусты? Одежда дымится, руки и лицо в пузырях, а сделать ничего не могу, огненный круг все шире, еще чуть-чуть — и пойдет пал по лесу. Повезло: мужики из села увидели дым, прибежали кто с чем. До полуночи мы огонь сбивали и топтали, а потом еще дежурили до утра, чтобы не возродился. И, ясное дело, вопрос: кто виноват?

Я всю вину на себя взял. Так и так, мол, помрачение разума нашло. Разжег костерок там, где не надо. Почто жег? А просто так. Захотелось.

Мужики мне ни на грош не верят, а я на своем стою. Я, мол. Настоящую-то поджигательницу никто не видел, хотя подозрения были. Мне: «Опомнись, дубина! Ты ж наш, ты ж в доску свой! Кого покрываешь?» Я в ответ: «Никого, вот крест. Виноват — отвечу».

И ответил. За большую вину, сами знаете, полагается сто ударов, ну а мне за упрямство всыпали двести. Всё хотели, чтобы я в своем вранье раскаялся и на истинную виновницу указал. Кати с мамашей в ту же ночь след простыл — ушли они из села и больше не возвращались. Попытались со злости нас пожечь да и побрели по свету искать, где люди пожиже, где должного уклада нет, где за чужой счет прожить можно. Есть такие — больше клопы, чем люди.

Только я ничего этого тогда не понимал. Лежу на лавке со спущенными портками, руку закусил, справа и слева лозы свистят, все село собралось смотреть. Десять ударов — передых. И вопрос мне: «Ну так кто зажег, ты? Врешь. Говори правду. Ах, все-таки ты? Ну тогда вот тебе еще!» Озверели мужики, лупят что есть силы, да с оттягом. Вот тебе еще разик! И еще! С пылу, с жару. Осознал, нет? Тогда на еще!.. Я себе руку чуть не до кости изгрыз, а двести ударов выдержал. Сознание, как назло, уж потом потерял, когда меня домой тащили.

Мать меня лечит и жалеет, только я ее не слушаю. В голове одна Катя. Не верил я, что она тварь, не верил, что насовсем ушла. Мечталось: вернется, и если не обнимет, так хоть спасибо скажет. Пусть хоть взглянет на меня не как на пустое место. Куда там! Молод был, глуп, да и любил ее сильно. Кто любовью не страдал, тому не понять.

И зря, доложу я вам. Жаль мне вас, кто не испытал. Вот хоть тебя, Антипка. Сей раз тебя небось за пакость какую-нибудь секли? Ну правильно, не за любовь же. Чешись, чешись. Не запоет твоя душа под лозами, нищий ты, не жизнь тебе дана, а так — огрызок. Что вспомнишь на старости лет? Разве кувыркалась душа твоя в небе жаворонком, разве пела? Мало ли, что моя пела сдуру — главное, пела! Это даже хорошо, что меня тогда нешутейно выдрали — лучше запомнилось.

Прошло время, образумился. И как будто пелена с глаз упала — разглядел Дашу-Дашеньку, соседку. Когда я поротый в избе лежал, она к нам по двадцать раз на день забегала — то молочка мне принесет, то медку, и уходить не хочет. А я ее гоню, будто дурной, счастья своего в упор не вижу. Не скажу, что красавица — куда ей до Кати что лицом, что фигурой, — ан вышло, что лучше Даши для меня никого в целом свете нет. Вот как оно в жизни бывает.

Прошло немного времени, посватался. Осенью свадьбу сыграли. Мы с Дашей будто два ручья слились и вместе потекли. С поля домой иду — радуюсь. Детей подняли, потом внуков. И было нам счастье до того дня, когда моя Дашенька поутру не проснулась. Бывает, во сне ее вижу, и она зовет меня к себе. И то верно: пора бы. Пожил на свете достаточно. Однако вас вот, балбесов, приходится уму-разуму учить — значит, не все дела еще переделал.

Вот, скажем, тебя, Влас, за что драли? Хотя знаю, вспомнил: за буйство пьяное. Это ты, значит, Николаю оба глаза подбил? Ну и поделом тебе всыпали. Думаешь, пить всем дано? Это искусство. Не владеешь — ходи поротый.

Тебя, Антипка, я даже спрашивать не желаю, ну а ты, Иван? Серьезный вроде парень. Обругал, говоришь, матерно? А кого? Тетку Матрену? Ах, она первая?.. Ну-ну. А ты, стало быть, не выдержал и отбрехнулся. Молодец! Отбрехнешься еще разок — получишь вдвое больше и опять ко мне попадешь, на беседу. Что «несправедливо»? Ты смекни: сколько лет ей и сколько тебе? Какое еще равноправие? Ты где таких слов нахватался? Она троих детей подняла и троих похоронила — чем ты ей ровня? А на заметку возьму. Войдет это у Матрены в привычку — никуда от нее орешник не денется, можешь ей передать.

Про тебя, Митяй, уже знаю. Кто у нас остался — ты, Егор? Ну а тебя-то за что? Ась? Отказался глинище раскапывать? И сколько дали — десять? Все двадцать? И это, по-твоему, много?

Я бы еще добавил. Почему, почему… По заднице! Ты что, меня совсем не слушал? О чем я тебе толковал битый час? О силикатных грибах я толковал! О том, что без них не было бы России. Или я это пропустил? Стар стал, мысли в голове путаются. Так слушай и не перебивай. Еще раз: микосиликоиды — спасение России. Без них она уже исчезла бы с карты, это как пить дать. В прежние времена, с точки зрения ее властей, в ней только и было ценного, что газ, да нефть, да некоторое количество людей, которые все это из-под земли добывают да перекачивают тем, кто поумнее. Свои, значит, дураки, стадо и вообще лишние. Ну и убедить их в том, что они и в стаде свободны, развратить мелкой вседозволенностью и принять такие государственные программы, чтобы вроде как забота о людях, а на деле — вымирание. Пенсии старикам платить, чтобы дети и внуки могли их не содержать. Пусть нищенские пенсии, ан все же с голоду не околеешь. А раз так, то вроде бы и детей рожать незачем. Планирование семьи, личная карьера, мягкие законы, да много еще чего — вроде всё на благо, а на деле в точности наоборот. Чему тут завидовать — пиру во время чумы? Если бы все осталось, как было, вы бы попросту не родились, понятно вам?

Народ? А что народ? Сказано же: развратился. И вымер бы в лучшем виде, если бы не микосиликоиды. У западных народов с их привычкой платить кому ни попадя незаработанные деньги еще хуже было. Опять же, от корней они сильнее оторвались, чем мы, им с нуля начинать куда тяжелее было. Да и мы поначалу думали — кошмар, напасть, бедствие ужасное, а оказалось — лекарство. Новая попытка. Дунул судья в свисток и не засчитал забег. Фальстарт называется. Оно и к лучшему. Всякому, в ком есть хоть немного ума, еще в старые времена было видно: не туда бежали и не так. А бежали!

И ты, Егор, отказался копать глину? Спятил, не иначе. На чем же будут расти силикатные грибы, спасение наше, ась? На пнях? На навозе с соломой, как шампиньоны? Не будут они там расти. Не дай бог, наступит такой день, когда погибнет последняя грибная спора, что тогда делать станем? Нет уж, не надо. Пусть все останется, как есть. Сам вижу, что не идеально, но лучше так, чем никак. Поэкспериментировало человечество — и напоролось. К своему счастью, я так понимаю. Ну а вы-то — поняли? А поблагодарить общество за науку догадались? Тогда прощевайте до следующей беседы после порки. Шучу, шучу… Свободны, короче. А мне вздремнуть пора…


Ах, как хорошо посидеть на завалинке летним вечером под теплым небом, пронизанным стрижами! Старик привалился спиной к бревенчатой стене, прикрыл глаза. Под бок, взявшись невесть откуда, подобрался ласковый кот Тишка, боднул головой просто так, не требуя рыбки, заурчал. Вот и коту хорошо. Кот-котик. Не голодный — значит, сколько-то мышей сегодня поймал. Вот и молодец.

О-хо-хонюшки… А ведь правду сказал парням: пожил на свете достаточно, пора в домовину. Жизнь выпала длинная, сколько дел успел переделать — не сосчитать. Ослаб, сносился, а к себе жалости нет, еще годен кое на что. К примеру, мастерить жилье для дятлов — санитаров леса или делать кое-кому словесное внушение после внушения орехового. Польза? Польза.

Тем, кого нынче драли, польза явная. Молодежь нынче шустрая, так и кипит — это хорошо, зато норовит выпустить пар во всяческих непотребствах — это плохо. Ничего, эти еще не потерянные, даже Антипка. Войдут в разум, никуда не денутся. Да куда им деваться-то? Или уходить и пропадать, или жить, как велит общество. Кто посмышленее, тот найдет себе умственное место — агрономом станет, или лесопатологом, или врачом, или библиотекарем, или даже инженером, у них много работы. Дороги, мосты, связь, добыча металла, что нынче очень непросто… Цивилизация-то не погибла, погибли лишь старые глупые представления о ней. Ну и мир их праху, авось не возродятся.

Не так уж интересно, что будет дальше; главное — живут люди, и живет страна. Живет, и нет никакого страха, что сгинет, пропадет, развеется. Хрена вам — будет жить. Вот и ладно, а подробности — дело десятое…

Об одном только не сказал парням — о том, что обидно и унизительно быть обязанным спасением страны фиолетовым грибам. Неразбавленная правда — самая горькая вещь на свете. Ладно, сами догадаются. Нечего тыкать их носом в… это самое. Человек — он тогда звучит гордо, когда есть для него в мире нечто большее, нежели он сам. Посечь ради усвоения ими этой истины — полезно, а душу не тронь. Может, именно эти ребята или их правнуки покажут, что нет в человеке неистребимых дефектов, что человечество в следующий раз сумеет обойтись и без микосиликоидов?

Хочется верить. А пока — копайте глину. Выкапывайте ее побольше.

Павел Губарев «БОНУС-ТРИП»

Заверещал мобильник. Парень в соседнем кресле покосился на меня и снова отвернулся к иллюминатору. На выходных я держу свой номер выключенным, это значит, что звонят на рабочий. Поелозив в кресле, я извлёк из узкого кармана джинсов наушник. В похмельную голову впился голос.

— Подполковник наземной группы обеспечения безопасности Тищенко.

— Да?.. — я прочистил глотку. — Слушаю.

— Игорь Юрьевич, пройдите в туалет. Тот, который в конце салона, занят. Пройдите вперед и направо.

Голос помолчал и добавил:

— Это приказ.

Я выбрался в проход между креслами и зашагал к туалету. Первый за семь лет работы на авиацию звонок из службы безопасности вызвал очень нехорошее чувство. Чувство подсказывало, что обсуждать даже такой странный приказ не надо.


Наш полет проходит на высоте 9500 метров, со скоростью 900 километров в час, температура за бортом -45 градусов Цельсия. Расчетное время прибытия в аэропорт «Шереметьево» — 2 часа 40 минут.


Я заперся в узкой кабинке и позвал Тищенко. Он прорезался через полминуты, сухо бросив: «Ждите указаний». Я выкрутил громкость на максимум и вдавил наушник в ухо до боли, но слышал только неразборчивый шорох. Спустя несколько минут кто-то другой ответил мне.

— Игорь, не открывайте дверей. Ничего не предпринимайте без наших команд.

— Что происходит? — тихо спросил я. Тот голос мне не понравился. Он был спокойным. Нарочито спокойным.

— Самолет захватили. Преступник использует парализатор. Весь салон уже обездвижен. Экранированы только туалеты и кабина пилота.

Незнакомец еще раз приказал ничего не предпринимать и ждать указаний. Я и не предпринимал. Стоял, как столб, лицом к двери, напрягшись, потея и жадно вдыхая спертый воздух самолета.

— Почему меня привели сюда?

Мне не ответили. Послушав далекий шум из наушника еще несколько минут, я повернулся к зеркалу и попытался собраться с мыслями. Так, давайте разберемся: мне позвонили по рабочей связи и спрятали от излучения парализатора. Типовой парализатор начинает действовать через несколько минут после включения. Если его засекли в момент, когда угонщик вытащил и активировал оружие, то охрана вполне могла обезвредить его за две-три минуты. Если была охрана. Что ей делать на рядовом рейсе «Лондон — Москва», ведь самолеты не угоняют уже много лет?


В период с 2015 по 2020-й год количество успешных террористических актов на наземном и воздушном транспорте в странах, участвующих в Программе Шнайдера, сократилось на 73 %. В период с 2021 по 2027 зафиксировано только 3 (три) случая захвата самолёта в странах Европы.


Это правда. Даже знаю почему. Не удержавшись, я снова поднес телефон ко рту.

— Как он сумел пройти «бонус-трип»?

В трубке чертыхнулись.

— Мы выясняем, — это был снова Тищенко, — как ваше самочувствие?

— Нормальное, — я решил не огрызаться, — что происходит сейчас?

Тищенко произнес что-то неразбочивое в сторону, и мой телефон пиликнул, известив о текстовом сообщении. В письме была ссылка, по ссылке я увидел окошко с видеоизображением. Показывала камера, установленная в салоне, где-то под потолком. На экранчике моего телефона было трудно что-либо различить, но я мысленно поблагодарил подполковника: так спокойнее. Картинка не менялась: неподвижные люди в креслах и тележка с чайными приборами, стоящая в проходе.


— Как террорист прошел «бонус-трип»? — вопрос не шел из головы. Ожидание стало утомительным. Я прислонился лбом к зеркалу, закрыл глаза и, чтобы отвлечься от страха, задумался. Несмотря на то, что я работаю здесь много лет, все, что я знаю, можно изложить за считанные минуты.

Летом 2015-го исламский терроризм раскачивал мир, как ветер деревья в бурю. Июльским днём в аэропорты нескольких стран под видом нового сканирующего оборудования поставили большие, с человеческий рост, серые ящики. С этого дня число захватов пошло на убыль, а потом и вовсе свелось к едва отличимой от нуля величине, больше символической и, скорее всего, искусственно созданной. Причем металлоискатели, заглядывание в сумки и ботинки — все осталось на своих местах, даже обросло новыми рюшечками. Но это уже было маскировкой: рентгеновская мишура отвлекала внимание от серых ящиков, которые устанавливал международный консорциум, созданный парой лет ранее. Консорциум взялся за дело так рьяно, что даже у самого ворчливого обывателя не осталось повода упрекнуть правительство.

Итак, обычный пассажир, сжимая посадочный талон и паспорт в одной руке, а чемодан в другой, проходит через цепочку проверок. Затем оказывается за занавеской в подобии флюорографического аппарата. Пока датчики на стенах якобы изучают карманы пассажира на наличие отравляющего и колюще-режущего, устройство, встроенное в потолок, занимается мозгом.

Через семь с половиной секунд начинается «бонус-трип».

Человек засыпает. Точнее — впадает в гипнотическое состояние. Грезит. Жаргонное название — «бонус-трип» — придумали наши зарубежные коллеги-аэротехнари: под гипнозом пассажиру снится, будто он вышел из кабинки, благополучно разобрался с оставшимися проверками, поднялся по трапу в самолет, пристегнул ремень, взлетел, прилетел и сел. Наши компьютеры транслируют детали сновидения: интерьер самолета, пейзаж за окном, облака, реальные лица реальных соседей, имена на бейджах у персонала. Даже ужин. Да-да, рыба, мясо или птица на выбор. Все с дотошностью, которой не может похвастаться самая дорогая на свете компьютерная игра. Секунд через сорок, за которые он успевает «отсмотреть» будущий полет, пассажир просыпается.

И тут наступает самая простая и ответственная часть.

Память стирают, а прибор шлет данные о картинке, которая нарисовалась в проверяемой голове. Пассажир же отправляется в реальный полет. И пока наш потенциальный угонщик пьет кофе в «duty-free», компьютеры анализируют сновидение. И если с картинкой что-то не так, до трапа он не дойдет.

Из моего отдела никто точно не знает, насколько детально получается у коллег расшифровать извлеченное из сознания. Не положено. Но оборудование работает на все сто: террорист в виртуальном полете принимается угонять самолет, а мирный пассажир, как и положено, пьет апельсиновый сок, читает газеты или пялится на стюардесс.


Йогурт «Биотелла» — помощник в борьбе с лишним весом. Люди, которые ежедневно включают в свою диету три баночки нежирного йогурта «Биотелла», сбрасывают на 22 % больше веса, чем те, кто придерживаются традиционных диет. Кроме того, любители нашего йогурта теряют на 61 % больше жировых отложений по сравнению с любителями морить себя голодом.


Раньше пытались лишить злоумышленника орудий злоумышления, отбирали ножи и пилки для ногтей. Теперь мы знаем намерения каждого садящегося на борт. А там пусть хоть гранатомет проносит.

Блестящая задумка.

И, конечно, совершенно секретная. Нас, инженеров, допускают к информации со скрипом и очень дозировано. Начинку транслятора, к примеру, я знаю хорошо. Но не всю, кое-куда соваться не дают. Где же находится анализатор образов, и как он работает, я даже не догадываюсь. Собственно за передачу картинки в голову и обратно отвечает одна микросхема. Такая белого цвета коробочка без каких-либо маркировок и малюсенькой антенной. Она-то таинственным образом и переводит потоки компьютерной графики в образы, которые может проглотить мозг. Где правительства взяли эту микросхемку — загадка. Надеюсь, не выменяли у дьявола в обмен на души избирателей.

Итак, поселившись в аэропортах, на таможнях и, смутно догадываюсь, еще много где, наши чудо-приборчики превратили страны «программы Шнайдера» в островки спокойствия. Исламисты капали слюной от злости, но переключились на другие способы насолить Западу. Террористов же ловили легче, чем блох, но они продолжали лезть в самолеты безостановочно, очевидно, рассчитывая найти лазейку. Они действительно обманывали все детекторы, кроме самого главного. Большой Брат уже видел насквозь.

В курилках Института Шнайдера рассказывают легенду про одного смертника, не пережившего «бонус-трип», якобы он «взорвался» под гипнозом: инфаркт. Не знаю, правда ли, но факт остается фактом: ни один живой террорист на борт не подымался.

До сегодняшнего дня.


Новинка! Электрическая зубная щетка нового поколения Extatic от Colgate. Ее чистящая головка совершает 7600 возвратно-вращательных движений в минуту, обеспечивая на 72.5 % лучший результат по сравнению с обычными зубными щетками!


Рекламный плакат на стене туалета я уже выучил наизусть. Минуло полчаса, на экране мобильного ничто не менялось. От страха у меня начал урчать живот. Хотелось развязки. Пилоты не парализованы, а значит, смогут посадить самолет. Но что предпримет террорист за это время? Что ему вообще нужно? Мысль, не найдя ответа, соскользнула на то, что 7600 оборотов в минуту — это очень много. Я попытался вернуть ее обратно, но в этот миг за дверью послышался резкий шум и крик.

Я схватился за телефон: на экране все оставалось неподвижным. Я плюнул на приказ и хриплым шепотом стал звать Тищенко. Тищенко велел стоять, не двигаться и замолчать немедленно. Я зашипел на него, что если не получу объяснений, то выйду из этого чертовою сортира, дабы передушить всех террористов голыми руками, и пусть мне потом будет хуже. Тищенко подавился ругательством, но сдался:

— Галя, поговори с ним.

Девушка говорила тоненьким голосом, торопясь, глотая звуки. Всхлипывая, не давая мне вставить слово. Словно боялась, что сама расплачется, если на секунду замолчит. Она говорила о том, что пару минут назад не выдержал мужчина, запертый в другом туалете. Что он выскочил, бросился с кулаками на террориста, побежал не в ту сторону, потом бросился в нужную и только ворвался в салон, как был убит выстрелом в грудь. Что они не знают, как он мог пронести пистолет, что, наверное, и не проверял его никто, кроме как на нейроскопическом оборудовании, ну, которое «бонус-трип». Что, ой какой ужас, и что…

Я слушал Галю и с грустью думал, что если и выберусь с этого самолета живым, Тищенко лично оттяпает половину моего мозга. Для профилактики секретности.


Внешняя скорость передачи данных жесткого диска Seagate Barracuda модели 53030 составляет 1.2 Тб/с. Среднее время доступа к данным — 0.2 мс.


Я закрыл глаза. Галя рассказывала, как мечется сейчас весь персонал консорциума, как гудят офисы в пяти мировых столицах. Как пересылают огромные файлы и прошаривают каждый мегабайт записей в поисках ответа. Почему этот мальчик (Майклу Али из пригорода Лондона 21 год) смог показать в «бонус-трипе» «чистый сценарий». В реальности же он активировал парализатор и теперь без лишней спешки собирает бомбу. Если до момента, когда самолет взорвется, будет найден секрет этого фокуса, возможно, это позволит развернуть ситуацию и посадить лайнер в Шереметьево целым. С перепуганными, но живыми пассажирами. Возможно.

Галя замолчала.


Самый крупный аэропорт в мире — «Хартсфилд-Джексон», Атланта, штат Джорджия. В 2031-м году через него прошли 184 миллиона человек.


Миллионы пассажиров и один я. И очень хочется жить. Несправедливо. Почему я? Мы всё просчитали, мы обманули своего узкоглазого дьявола, и теперь, если «бонус-трип» взломан, дьявол отомстит такими фейерверками, каких небо над Европой еще не видало. Просчитали всех и все. Просканировали мозги миллиарду человек, разложили каждый шаг по полочкам, но так и не поняли мотивов, оградившись высокой стеной микросхем.

И вот спокойствию конец.

Я медленно набрал воды из умывальника в ладонь, ополоснул лицо, и всмотрелся в зеркало. Молод, брит и красив. Жалко будет умирать в тесной каморке, вдыхая запах хлорки и освежителя. За пять секунд до того, как раздался голос Тищенко, я успел подумать, что на самом-то деле вся моя жизнь в этом обществе, в этом Прекрасном-мире-машин-и-цифр была ровно такой: сверкающий дорогой лайнер несется с бешеной скоростью, неизвестно зачем и куда, а ты сидишь в своей каморке, пялишься на экран, пока какой-нибудь маньяк не взорвет к чертям весь твой мир.

— Игорь, слушайте внимательно. До взрыва осталось примерно две с половиной минуты. Вы меня хорошо слышите?

— Да.

— На борту находится мать этого Майкла Али. В «бонус-трипе» он с ней встретился и взрывать самолет не стал. Поэтому и картинка на выходе была нормальной. В реальности он ее не увидел. Или видел слишком коротко, чтобы узнать: они могли не встречаться лет пять: мать живет с другим мужем. Сейчас вы выйдете в салон. Найдете эту женщину: она сидит в четырех рядах от вас, в кресле 22D, то есть в правом ряду, около прохода. Вы приведете, принесете ее к сыну. Он сидит в следующем салоне, в левом ряду. На наши слова он не реагирует. Есть шанс, что, увидев мать, откажется от своих намерений. Вы все поняли?

— Все понял.


Максимальный взлетный вес самолета Boeing-777–200LR — 347 814 кг. В типовой конфигурации на палубе размещается 279 пассажиров: 42 пассажира первого класса и 237 эконом-класса.


Не чувствуя ног, медленно, как во сне, я открыл двери туалета, прошел к креслу 22D. Тищенко говорил что-то, что я уже не слушал. В кресле лежала немолодая кудрявая женщина, парализованная как и все. Я откинул подлокотник, наклонил ее к себе и поволок, держа под руки. У входа в следующий салон я развернул женщину и шагнул, удерживая ее тело перед собой, закрываясь ею.

Али вскочил и заорал что-то по-английски.


До взрыва 2 минуты 10 секунд.

7 метров, разделяющие нас, пуля преодолеет за 0.02 секунды.

Парализатор начнет действовать на меня через 43 секунды.


Сколько времени требуется человеку, чтобы узнать в лицо собственную мать?..

Леонид Кудрявцев Светлана Кудрявцева НЕЧТО НЕОПРЕДЕЛИМОЕ

Барьер 17: Подонки


Четыре здоровяка стояли, перегораживая подворотню и надписи на их кепках сообщали, что они подонки. Шутками тут и не пахло, поскольку в руках у подонков поблескивали ножи, а Кай, конечно, был безоружен.

В общем — классика. Барьер, попадавшийся ему уже не раз, древний, словно египетский сфинкс. Тут никаких проблем не возникнет. Главное не слишком торопиться, иначе сделаешь ошибку.

Впрочем, темп терять тоже не стоит.

— Ну-ка притормози! — крикнул верзила, стоявший чуть впереди своих товарищей, явно — главарь.

Продолжая шагать, Кай слегка расставил руки, словно приготовившись поймать мяч.

— Не боишься? — ухмыльнулся главарь. — Зря.

Кай шел к подонкам. К беспокойству причин не было. Этот барьер, если понадобится, он пройдет с закрытыми глазами.

— Конечно, умереть ты не умрешь, — сообщил главарь, — но больно тебе будет. Причем долго, очень долго. Как я знаю, ты не можешь даже потерять сознание и вынужден будет вытерпеть все. Понимаешь? А мы намерены поразвлечься от души.

Он не обманывал. И действительно от души развлекутся. Если допустить ошибку. Вот только ошибки в таких барьерах допускают лишь проходящие их в первый раз. А он, Кай, отнюдь не новичок.

— Не понимаешь? — весело хохотнул главарь. — Или голову от страха переклинило?

До него оставалось пять шагов. Кай рассчитал, что, сделав третий, необходимо упасть и пнуть главаря в коленную чашечку. Потом надо сделать перекат, вскочить и врезать ближайшему подонку в солнечное сплетение. И дальше, дальше…

Шаг…

— Стоять! — приказал главарь.

Второй.

Третий.

Пора!


Барьер 22: Дракон


С этим драконом он уже встречался. Звали его — Большие Летающие Зубы.

Подходя к ящеру, Кай пытался прикинуть, заплатят ли ему в этот раз? Должны, обязаны. А все-таки… Да нет, выложат денежку, как миленькие. Если в число соискателей допустили, то никуда не денутся.

— Ты, шашлык, ты должен повернуть назад, — сказал Большие Летающие Зубы. — Не хочешь возвращаться? Ну, тогда…


Барьер 29: Блондинка


Пышные волосы, большие наивные голубые глаза, полные чувственные губы, голос, преисполненный детского кокетства.

Она совсем не походила на Герду, но это, как ни странно, Каю даже нравилось.

— Я от тебя без ума, — сообщила блондинка. — Ты такой пупсик, такой милашка!

Сразу же вслед за этим она повернулась и показала лицо в профиль, слегка изогнула талию, чтобы он оценил, какая она гибкая и тонкая. Несколько секунд неподвижности и она вновь повернулась к нему, подалась ближе, для того чтобы он сумел увидеть в вырезе платья грудь. Она, эта грудь, заслуживала самого пристального внимания.

В общем — товар лицом.

— Итак, чем мы займемся? — томно спросила блондинка. — Как ты смотришь на то, чтобы совершить экскурсию в храм чувственных наслаждений? Для начала, конечно. В развлечениях не будет недостатка и после. Не так ли?

Кай судорожно сглотнул и подумал, что самые примитивные барьеры оказываются самыми опасными. Этот рассчитан на природу, на примитивную животную натуру. А бороться с природой, заключенной в тебе не просто трудно, а очень трудно, почти невозможно. Это тебе не сказочный дракон. Тут все гораздо серьезнее.

— Начнем? — проворковала блондинка.

Темп, главное — темп. Не задерживаться, идти дальше. Он привык выигрывать, а хорошим привычкам изменять не стоит.

Кай улыбнулся.

— Сначала скажи, где здесь выход, — промолвил он. — Это придаст мне уверенности, сделает нашу встречу еще приятнее.


Барьер 35: Камера


Духота и вонь. Под потолком висит тусклое, крохотное солнышко и дальние нары тонут в полутьме.

— Ты кто? Кем себя считаешь по жизни? Работягой или кривопальцым?

Кай взглянул под ноги.

Полотенце. Чистое, белое, на грязном полу. На него надо наступить, вытереть об него ноги и уверенно сказать, что он будет кривопальцым. Или нет? Достаточно ли для получения права пройти дальше быть работягой? Может, хватит всего лишь наступить на полотенце?

Такой барьер ему попался впервые. Кое-что о нем он слышал, но не все, далеко не все. Впрочем, новые барьеры попадаются постоянно, и остановить его они до сих пор не смогли.

Пока не смогли.

Полотенце — важная деталь. Это он знает. А дальше? Что надо ответить?

— Кем ты себя считаешь по жизни? Отвечай немедленно!


Барьер 12: Пустота


— За мной ничего нет, — сообщила пустота. — Именно поэтому меня и зовут окончательной. Ты попал ко мне заблудившись, свернув не на ту дорогу.

— Врешь! — заявил Кай.

— Зачем мне это? — возразила пустота. — Я нейтральна. Мне незачем врать.

— Врешь!

— Повторяю, это твое сугубо личное дело. Можешь сколько угодно пытаться меня преодолеть. Ничего у тебя не выйдет. Ничего не может выйти. Я пустота. Во мне и за мной ничего нет. Я то, чем заканчивается все на свете. И жизнь. Твоя, между прочим, тоже. Хочешь остаться здесь, со мной? Устроить это проще, чем сварить манную кашу. Учти, дороги обратно нет. Она закрыта. И значит, финиша ты не достигнешь. Так стоит ли надрываться? Оставайся здесь и мы славно поговорим. Я просто жажду, чтобы ты попытался меня наполнить своими мыслями.

— Врешь, выход есть, — уверенно заявил Кай.


Барьер 76: Богатство


Своды старинного замка. Жарко пылающий в камине огонь.

Золотые ананасы, бриллиантовая смородина, жемчужный виноград, рубиновая земляника. Все это — на платиновых листах кувшинки. В хрустальных бокалах заключен живительный огонь. На освященном стариной серебре блюда возвышается гора жареного, источающего божественный аромат мяса. Умная, красивая собеседница. Лакей, всегда вовремя исчезающий и появляющийся, не упускающий ни одной мелочи.

И знание, четкое знание, что вот здесь можно остаться навечно.

Бонусный барьер, выпадающий чрезвычайно редко. Легендарный барьер, в существование которого никто не верит, встретившийся благодаря капризу судьбы. А может, все-таки не случайно?

Хотя, имеет ли это большое знание? Главное, здесь можно остаться и жить бесконечно долго, ни в чем не нуждаясь. Счастливо, легко и просто.

Остаться?..


Барьер 89: Болезнь


Самое худшее, что ничего сделать нельзя.

Остается лишь ждать, когда все закончится. Закончится ли?.. Время от времени становится хуже, и тогда Кай через темный коридор уплывает куда-то, в некое пространство. Определить, как оно выглядит, чем является, у него не хватает сил. Все они уходят на то, чтобы поддержать крохотный, мерцающий огонек сознания, не дать ему угаснуть окончательно.

Потом становится легче, и он возвращается в реальный мир. Там можно думать о чем-то постороннем. Например о том, что надо двигаться дальше. Вот сейчас ему станет хоть чуть-чуть легче, и он встанет с кровати, начнет искать выход.

Вот сейчас, вот сию минуту.

Встать и сделать первый шаг. Дальше будет легче.


Финиш


Кай почесал запястье.

Один из датчиков был не совсем точно настроен, и теперь место, к которому он крепился, зудело. А может, его не настроили специально? Да нет, зачем бы это?

— Сжульничал? — спросил рефери.

Кай снисходительно улыбнулся.

— Полно. Ты и сам в это не веришь.

— Уверен?

— Существуй малейшая возможность меня дисквалифицировать, самая крохотная зацепка, думаю, ты не должен был ее упустить. Так?

— Да.

— В чем тогда дело? Я прошел все барьеры и тем самым доказал, что праны во мне надлежащее количество?

— Доказал.

— В таком случае отправь меня в кабинет, в котором из меня ее выкачают, но сначала я хочу получить свои деньги. Или мне в этот раз не заплатят?

Рефери молча подал Каю черный, как антрацит, прямоугольник. Цифра на нем пылала бледным огнем и кажется, была даже большей, чем он ожидал.

Взглянув на карточку повнимательнее, Кай убедился, что так и есть. Больше. Значит, маленькая Гвендолен будет спасена. Цель достигнута!

Спрятав карточку в карман, Кай спросил:

— Можно начинать? Куда мне пройти?

— Погоди, — сказал рефери. — Прежде чем ты уйдешь в кабинет праны, я хотел бы тебе еще кое-что сказать.

«Ну вот, начинается…»

Кай вздохнул:

— Хорошо, говори. Я слушаю.

— Не имею ни малейшего понятия, как ты жульничаешь, но обещаю, что рано или поздно поймаю. Приложу для этого все силы. Меня еще никому не удавалось водить за нос, а тут…

Лицо рефери перекосило от злобы. Каю даже показалось, что он все еще в виртуальном пространстве, у очередного барьера. Вот сейчас с рефери, словно шелуха с луковицы, спадет личина, и тот, превратившись в вампира; ощерит клыки, попытается вцепиться в горло.

Да нет, все уж кончено, и он снова в реальном мире. Такого здесь не бывает. Бывают вещи похуже.

— В общем, я понял, — промолвил Кай. — Рано или поздно ты меня достанешь. Неотвратимо. Эдакий одинокий мститель на черном мустанге, с пистолетом наготове, так и ищущий, кого бы прикончить во имя справедливости.

— Плевать мне на справедливость! — послышалось в ответ, уже более спокойным голосом. — Еще никому не удавалось меня…

— Понятно. Все сказал?

— Да.

— А теперь ты меня внимательно выслушаешь. Договорились?

Сказано это было ровным, спокойным голосом. Слишком много радости будет некоторым, если он станет нервничать.

— По рукам, — буркнул рефери.

— Ну, тогда слушай. Для начала я напомню, что никто так до сих пор и не сумел точно определить, чем является прана. За нее платят большие деньги, ее забирают, а потом перепродают раз в десять дороже, так до конца и не понимая ее сущности. Есть старый термин, употребляемый в новом значении и есть технология, позволяющая толстосумам, а пуще того, их дебильным детишкам, пользоваться чужой праной.

— Куда ты клонишь? — подозрительным голосом спросил рефери.

— Хочу еще раз напомнить, что у нее нет точного определения. Чем она является? Радостью жизни? Да, но еще и чем-то другим. Настойчивостью, упрямством, упорством? Прана дает их, но и многое другое. Жизненную силу? Очень близко, но опять определение неполное. Уверенность в себе, в собственной правоте? Она приносит и это, но опять мы имеем дело лишь с частью. А полностью… Прана. Нечто неопределимое, но чрезвычайно нужное. Особенно страдающему от ее недостатка, живущему вполнакала, тому, у кого чувствовать себя господином собственной жизни не хватает сил. Не наркотик, не витамины, а сама жажда жить, делать дело, желание идти вперед, чего-то добиться. То самое, чего лишены многие и многие дорвавшиеся до богатства люди, потерянное по дороге к нему. А еще, как я уже говорил, есть их отпрыски. С ними вообще — беда. Они ничего не хотят. Зачем? У них уже все есть. Знания и умения? Это в наше время запросто. Для того чтобы их приобрести, загрузить в человеческую память, даже не нужно больших денег. Несколько хороших программ и дело в шляпе. Однако знания и умения без желания их применять — ничто, не действуют, пропадают зря. А любой человек хочет быть кем-то, делать какое-то дело, состояться, если хватит сил. И тут не обойтись без праны. Правда?

— Так, — подтвердил рефери. — Что ты хочешь сказать?

— Вы должны четко определить, чем является сам объект вашей работы, — объяснил Кай. — И если вы этого не в силах сделать, то где вам кого бы то ни было ловить.

— Я лично как-нибудь обойдусь и без терминов.

— Вот как? Ну, удачи тогда, удачи.

Рефери перегнулся через стол резко, словно его кто-то ударил в солнечное сплетение.

— Почему все прочие не умеют восстанавливать прану, а ты, единственный, можешь? — выпалил он. — Почему после первого раза все они сдуваются, словно шарики, а ты появляешься вновь и вновь?

— Твои вопросы останутся без ответа.

— Кто с тобой еще работает? Чем тебя накачивают? Каким методом ты восстанавливаешь прану? Почему она у тебя восстанавливается?

Кай пожал плечами.

— Издеваешься? — тихо спросил рефери.

— Ничуть не бывало.

— Тогда почему не хочешь рассказать?

— Даже попытайся я это сделать, ты моих объяснений не поймешь.

Они немного помолчали, потом рефери мрачно сказал:

— Это и убеждает меня, что дело нечисто. Послушай, а может, ты из секты этих… забыл название… ну, старомодных таких? И если я прав, значит, ты должен помочь другим, сдавшим прану и очутившимся на помойке. Получив плату, они почти тотчас разорились. Ты прекрасно знаешь, как это происходит. Для того чтобы удержать при себе большие деньги, тоже требуется характер. А откуда его взять, если он ушел вместе с праной, если человек превратился в тряпку? Ты, единственный, научившийся восстанавливать прану, не желаешь им помочь?

Кай развел руками:

— Им тоже что-нибудь объяснять бесполезно.

— Значит, я прав и дело нечисто, — промолвил рефери. — Я, видишь ли, провел собственное расследование. И знаешь, какие оно дало результаты?

«А вот это уже интересно».

Кай вопросительно взглянул на собеседника.

— Я знаю, что большая часть заработанных тобой от продажи праны денег куда-то исчезает, — заявил тот. — Немного, для более-менее приличной жизни, ты оставляешь себе, но большая часть — испаряется бесследно. Этих денег нет на твоих счетах, и ты не вкладывал их ни в ценные бумаги, не в недвижимость. Куда она исчезает, а? Делишься с сообщниками?

— Это допрос? — спросил Кай.

— Боже упаси, — ответил рефери. — Моему начальству до твоих махинаций нет никакого дела. Главное — получение качественной праны. Я уже сказал, что провел собственное расследование и не более. Мне самому интересно получить ответы на некоторые вопросы.

— Значит, ты хочешь знать, куда я трачу свои деньги? — уточнил Кай.

— Именно. Куда?

— Большая часть вот этих, — Кай вытащил из кармана карточку, помахал ей в воздухе и вновь спрятал, — пойдет на то, чтобы спасти от смерти одну маленькую девочку. Она из семьи переселенцев. Ну, знаешь, как это бывает? Латанный-перелатанный корабль, на котором спасательный комплект состоит всего лишь из допотопных защитных костюмов с красными гермошлемами. Аварийное приземление и трехдневный переход через джунгли, во время которого произошла встреча с волчьей плесенью. В общем, теперь девочке нужна новая, качественная кожа. И я оплачу эту операцию. Еще до того как войти в кабинет праны, переведу деньги с карточки на счет лучшего специалиста.

— Врешь! — убежденно сказал рефери.

— Имеешь полное право мне не верить, — вновь пожал плечами Кай.

Рефери вздохнул, побарабанил пальцами по крышке стола и наконец промолвил:

— Получается, каждый раз…

— Да, — сказал Кай.

— А что, если…

— Нет. Этот мир несовершенен, и в нем всегда найдется тот, кому нужна немедленная помощь, кто без нее умрет.

— Первый раз… Как это получилось у тебя в первый раз? Кому ты тогда помог?

— Герде, — ответил Кай. — В первый раз я всего лишь отдал долг. А потом… В общем, Герде тоже требовалась операция.

— Долг? Деньги?

Кай окинул рефери оценивающим взглядом.

С чего он обязан перед кем-то исповедоваться? Впрочем, почему бы и нет? А то, вон человек мучается, частные расследования проводит.

— Нет, нечто другое, — пояснил он. — Она меня фактически спасла, и я чувствовал себя перед ней в долгу. С этого все и началось.

— Звучит как сказка, — сообщил рефери. — В наш безжалостный, меркантильный, эгоистичный век. С другой стороны, я теперь знаю, почему она тебя забирает каждый раз после того, как ты сдашь прану. Теперь вновь наступила ее очередь отдавать долг. Она бережет тебя от помойки, она ухаживает за тобой и спасает тебя от глупостей до тех пор, пока ты не придешь в себя.

— Верно, — подтвердил Кай. — Ну, ты узнал, что хотел? С тебя довольно?

— Не совсем.

— Что еще?

— Если у тебя так много праны, если она постоянно восстанавливается, то зачем тебе все эти игры? Почему ты сам не станешь богатым? Думаю, ума и целеустремленности, упрямства, в конце концов, у тебя для подобного должно хватить, с избытком.

Кай улыбнулся:

— Ты ошибаешься. Дело не только в пране. Знаешь анекдот о полковнике и его сыне? «Папа, я стану полковником?». «Конечно, ты же мой сын». «А генералом?». «Нет, генералом ты не станешь, у генерала свой сын». Так же и тут. К пране надо добавить еще связи и большие деньги. Вот тогда она сработает, а без них…

— Ты пессимист.

— Нет, реалист. Другие, приходящие сдавать прану, это тоже понимают.

— И все-таки…

— Да, есть шансы, небольшие, но есть. Прорваться, проломиться по головам. Знаешь, сколько таких девочек, как Гвендолен, по дороге придется растоптать? Тысячи! А если больше? Я не имею в виду — физически растоптать, физически покалечить. Но какая разница, покалечишь ты ребенка или просто оставишь его отца без работы? И в том, и в другом случае ребенок останется без будущего. Нет, эти игры не для меня.

— Тогда в них сыграет кто-то другой, используя полученную от тебя прану.

— Возможно. А может, она пойдет и на доброе дело. Бывает, донорскую кровь используют для того чтобы спасти от смерти какого-нибудь маньяка, но ни один донор на этом основании не чувствует угрызений совести.

— Ты, сам, не пытался сыграть? — хитро прищурившись, спросил рефери.

— Я этим занимался, — признался Кай. — И очень даже хорошо у меня получалось ходить по головам, пинать лежачих, проламывать чужими лбами мешающие мне стены.

— Что случилось?

— Герда. Она меня вытащила. Сумела показать мир с другой стороны, фактически меня спасла. Первая, не ожидая ничего взамен.

— Вот как, — сказал рефери.

— С этого все и началось. Ну, теперь ты все выяснил?

— Да.

— В таком случае…

Кай встал.

— Подожди, — сказал рефери. — В общем, верится мне в твой рассказ с трудом, но если допустить, что ты не врешь…

— И тогда?

Рефери встал из-за стола, прошел по кабинету несколько шагов, словно уходя от Кая, а потом вдруг резко к нему повернулся и сказал:

— В общем, я тебя обманул. Им, тем, кто наверху, не все равно. Они решили поставить в этой истории точку.

Помрачнев, Кай спросил:

— Каким образом? Меня убьют?

— Для начала они приказали усовершенствовать систему высасывания праны, — сообщил рефери. — В этот раз тебя выдоят досуха.

— Не получится, — слегка улыбнулся Кай.

— Ее уже опробовали. Эффект бешеный. Именно поэтому тебе в виде компенсации сегодня заплатили больше денег.

— И ты ставишь меня сейчас об этом в известность, желая застраховаться от моего заявления стражам порядка, будто меня обманули, взяли праны сверх положенного?

— Конечно, — не моргнув глазом, подтвердил рефери. — Меня обязали тебе об этом сообщить. А вот о следующем я мог бы и не говорить, но скажу. После того как ты сдашь прану, к тебе не пустят Герду. Ни ее, ни кого иного, пожелавшего тебе хоть как-то помочь. Понимаешь, к чему это приведет?

Нетрудно было сообразить.

Это означало, что сдав прану, Кай в самое короткое время окажется на помойке. Где и проведет весь остаток жизни. Или до тех пор, пока не вернется в норму. А если этого все-таки не случится?

— Откажись, — посоветовал рефери. — В этот раз тебя крепко взяли за жабры. Не вывернешься.

Он был прав. Крепко. Может, и в самом деле отказаться? Это было бы разумно. А иначе, вполне возможно, придется провести весь остаток жизни на помойке. Там не сладко.

Но девочка, с кожей, пожираемой волчьей плесенью, девочка, спасение которой уже лежит у него в кармане…

— Я пойду, — сказал Кай. — Меня наверное заждались. Где в этом, вашем новом офисе кабинет праны?

— Выйдешь в коридор и вторая дверь налево, — объяснил рефери. — Не пытайся скрыться с чеком, охрана тебя не выпустит. Впрочем, о чем это я? Ты не сбежишь. А жаль. Может быть, сейчас для тебя настало самое время достать из рукава козырь и попытаться натянуть всем нос?

— Такие вещи проходят только в виртуальном пространстве, — сказал Кай. — В любом случае, ничего у меня в рукаве сейчас нет. Может, это хорошо, может, и плохо. Будущее покажет. А вообще, давай-ка я, для того чтобы распроститься со всеми сомнениями, переведу деньги с карточки. Прямо сейчас.


Помойка


У каждой помойки свой запах. У этой он не просто противный, а — тошнотворный. Наемному кривопальцему, который каждый день приходит его пинать, этот запах жутко не нравится.

Что ж, он имеет право отказаться от работы. Ах, не хочет? Ну, пусть тогда терпит.

Кай криво усмехнулся.

Похоже, это единственный вид сопротивления, доступный ему сейчас. Думать о своем мучителе с некоторой долей иронии.

Рефери не обманул. Усовершенствования действительно сделали, и праны в нем сейчас было меньше, чем когда бы то ни было. Благодаря этому он очутился на помойке через день. Девочка спасена, но легче ли ему сейчас от этого? Вот любопытный вопрос.

— Ты, спущенный баллон, я тебе уже сегодня напоминал о том, что тебя высосали досуха, твоя прана тю-тю? Ну да, напоминал. И все-таки еще раз повторю. Тю-тю! Нету. Тю-тю.

Злобный голос, пустое лицо, мертвые глаза.

Кривопальцый.

Кай повернулся на бок и, прикрыв голову руками, лег в позу эмбриона.

Рано или поздно кривопальцый потеряет терпение и начнет его пинать. Он знает, куда ударить, для того чтобы, не покалечив, сделать больно, очень больно. К этому лучше приготовиться заранее.

— Молчишь, помойная тварь? Молчи, молчи. А знаешь, я вот сейчас подумал, что молчать, когда я с тобой разговариваю невежливо. Ну-ка скажи что-нибудь. Скажи «тю-тю». Попрощайся еще раз со своей праной. Говори, а то!..

— Тю-тю, — покорно пробормотал Кай.

По щекам у него текли слезы.

— Плачешь? Вот то-то же. Лежи и думай, готовься к рассказу о том, как восстанавливал прану. Единственный способ избавиться от меня, это выложить все начистоту. И не надейся на помощь своих дружков. В этот раз ты ее не дождешься!

Тут кривопальцый не лукавит.

Герду к Каю не пускают. Несколько десятков человек в черных костюмах, сменяясь, круглосуточно дежурят вокруг свалки, на которой он лежит. Один. Это его персональная свалка и его личные телохранители. Все по закону. У них даже есть подписанная им бумага. Так ли трудно было ее получить у лишившегося почти всей праны? Пару раз плюнуть. Согласно этой бумаге, они его охраняют от нежелательных визитеров. К ним относятся Герда, а также все остальные друзья. Все-все. Ни забыт никто. Отдельной строкой прописан кривопальцый. Он имеет право приходить и общаться, для того чтобы Каю не было скучно.

Общение…

У владельцев фирмы, торгующей праной, тоже, оказывается, есть чувство юмора.

Нет-нет, это не заключение! Он свободен. Стоит захотеть, и Кай может встать, уйти с помойки прочь… Но не уйдет. Для этого нужно желание хоть что-то сделать, и прана, которой у него нет.

А еще об истории Кая, умеющего восстанавливать прану, пронюхали журналисты и теперь дежурят вокруг помойки. Ждут, когда он расколется и расскажет, каким образом умудрялся всех водить за нос. Вдруг организации, торгующей праной, надоест за ним следить, и она надумает его убить? Журналисты согласны и на такой корм. Главное — ухватить сенсацию.

— Вот видишь, ты уже обучаешься, — сыто проурчал кривопальцый. — И это неплохой результат, очень неплохой. Глядишь, мы постепенно к чему-то и придем. Придем?..

Кай молчал. Он знал, что его сейчас будут пинать, и отвечать не стоит. Наказание неизбежно. Лучше поберечь прану. Потом, когда кривопальцый уйдет, ему надо будет отлежаться и раздобыть что-нибудь поесть.

К счастью, пока организация заботится о том, чтобы он не умер с голода, и после визита рабочих, выкидывающих мусор, каждый раз, совсем рядом с ним оказывается пакет со свежими объедками. При отсутствии брезгливости, их можно даже назвать шикарными. А уж на что у него сейчас не хватает праны, так это на брезгливость.

Может, и к лучшему.

— Отвечай!

Первый пинок. Очень болезненный.

Кай сжался в комочек, постарался сыграть в мертвого жука.

— Ну, отвечай немедленно! Скажи: «Вы правы, великий господин». Скажи!

Ему не хотелось это делать, но губы сами выговорили:

— Вы правы, великий господин…

— Вот то-то же! — в голосе кривопальцего слышалось удовлетворение. — Вот таким образом.

И новый пинок, слабее предыдущих. Поощрительный.

«Может, сегодня пронесет?..»

— Говорят раньше, до того как попал сюда, ты был крутым, — продолжил кривопальцый. — Никто тебе был не указ. Сейчас я научу тебя сладости подчинения. Поверь, в подчинении есть своя притягательность. Оно словно хороший кайф. Возможность не принимать решения, а лишь подчиняться. Уж я-то знаю!

Пинок. Резкий, злобный, болезненный.

«Нет, не пронесет…»

— Наверное, я мог бы, при желании, выбить из тебя признание за несколько дней, — сообщил кривопальцый. — Однако стоит ли торопиться? Мне нравится сам процесс, и я постараюсь растянуть удовольствие подольше. А в конце ты все-таки скажешь мне, каким образом восстанавливал прану. Скажешь, никуда не денешься!

Кай знал, что этого не стоит делать, что это обойдется ему в лишних полчаса нежелания жить, после того как кривопальцый уйдет, но ничего с собой поделать не мог. Это опять произошло само по себе.

Он улыбнулся.

Прана, нечто неопределимое, дающееся каждому от рождения. Она, словно стартовый капитал, которого одни получают много, а другие — не очень. Так устроено.

Как правило, обычному человеку его праны хватает на всю жизнь. Однако случается, что ее тратят слишком интенсивно, и она кончается раньше, чем нужно. Человек еще живет, а праны у него осталось чуть-чуть, едва хватает на поддержание существования. Чаще всего это случается с людьми, живущими очень насыщено, постоянно подвергающимися стрессам, политиками, крупными дельцами, деятелями искусства. Они для успеха своего дела расходуют ее огромными порциями, выдаивают себя досуха.

Если они не умеют восстанавливать прану, то их хватает ненадолго. Про писателя начинают говорить «исписался», политик быстро теряет популярность, певец сходит со сцены, дело бизнесмена гибнет под натиском конкурентов. Но есть те, кто открыл для себя рецепт ее восстановления. Он не очень сложен. Сложно поверить в его действенность, но если это удалось…

Очередной пинок.

— Что, улыбаешься? Видишь, тебе уже доставляет удовольствие подчиняться. Не так ли? Тебе это нравится? Ну-ка, скажи…

— Да, нравится.

— Ну вот, еще один шаг в правильном направлении.

Рецепт восстановления праны…

Кай подумал, что кривопальцему он его никогда не скажет. Сейчас у него, для того чтобы объяснить все как надо, просто не хватит сил. В данный момент он способен только на то, чтобы лежать, принимать удары, если это понадобится плакать и поддакивать своему мучителю. И ждать определенного знака. Потом у него праны хватит на что угодно, он вновь станет самим собой, обретет свободу.

А пока он должен получать удары и ждать. Ждать.

Рано или поздно на краю свалки появится Герда. Может, это будет не она а, к примеру, Блог, бывший карлик, которому он некогда дал деньги на герминскую панацею, чудесным образом увеличивающую рост. В общем, это будет кто-то из его друзей, сумевших обмануть людей в черном. Как они это сделают, он не знает. Да и не желает знать. Главное, они появятся. Сумеют. Прорвутся. Обманут стражей. Подадут ему определенный знак. Сигнал, что кто-то нуждается в помощи. Отчаянно нуждается!

Этого будет достаточно, поскольку основным компонентом рецепта восстановления праны является готовность прийти на помощь человеку, оказавшемуся в бедственном положении.

Без колебаний и раздумий. Просто встать, пойти и помочь.

Александр Силецкий МАЛЮТА

Утро выдалось на редкость хмурым. Я едва смог оторвать голову от подушки, чтоб мельком посмотреть в окно. Дым из трубы над заводским корпусом, изгибаясь черно-белой петлей, застилал лозунг на крыше.

«МЫ ПРИДЕМ…» — алело, как на параде, «К ПОБЕДЕ» — едва проглядывало сквозь сизоватую мглу, и уже на другом конце дома выглядывало из черного шлейфа слово «ТРУДА…» А из головы все не шел дурацкий сон, приснившийся мне этой ночью.

И вправду, очень странный сон…

Я проснулся с тяжелой головой, словно вечером напился, и было такое чувство, будто я вовсе и не спал в эту ночь, будто всю ночь я где-то пробродил, проколобродил — а где, и не припомню теперь, — отчего-то без удержу смеялся, потом зло грустил, короче, вел себя недостойно и глупо, и виной всему — небольшое письмецо, подсунутое кем-то под дверь моей квартиры.

Во сне человек если что вдруг и читает, то обычно сущую бессмыслицу. Чаще же он вообще не в силах вникнуть в текст — вертит себе перед глазами некое издание или написанную от руки страницу, а буквы пакостно сливаются друг с другом либо исчезают вовсе, если попытаешься хоть как-то разобраться в них. И остается одно впечатление, что читал очень интересное и важное, но только — впечатление, на деле же — сплошной самообман.

Со мной, однако, все случилось по-иному.

Словно наяву, я ощутил тогда в своих руках прохладный, белый, упругий конверт. Затрудняюсь сказать точно, был ли он новым действительно или его белизна явилась плодом моих сонных иллюзий. Не знаю, но точно помню, что держал в руках большой конверт, на котором косым, грубым почерком, старинными буквами и через «ять», было написано мое имя: «Андрею Своромееву» — и только. И никакого адреса, ни штемпеля, ни марки я не углядел.

Как обычно происходит в наших снах, я ничуть не удивился этому посланию: я просто вскрыл конверт и извлек из него желтый, ветхий лист. В отличие от самого конверта он был, безусловно, очень старым, и опять это меня тогда ничуть не удивило. Я развернул послание и принялся читать.

Составлено письмо было старинным слогом и весьма коряво, так что в памяти моей остался только общий смысл написанного:

«Малюта — помнишь Малюту? — шлет тебе свое благодарение за хлеб-соль и за водку, коими ты потчевал с любезностью и щедро. Малюта помнит добрые дела? сам когда-нибудь порадуешься: „Ай да Малюта, ай да молодец!“ Ты разумный человек и деловой к тому же, ты помог мне словом, и было оно лучше золотого подношения. Небось, и сам не ведаешь, как, схоронив меня от недругов моги, помог мне в тяжкую годину собрать рать опричную — благословит тебя Господь за это! А в долгу я оставаться не привычен: шлю тебе пятьсот рублёв серебром, денежки немалые. И беги ты с ними за кордоны, подале, где бы зла на тебя никто не имел. А зло-то будет пребольшое, уж поверь мне, и тебя оно коснется, и всех нас. Уезжай из родимых мест в места незнакомые и вспоминай Малюту — всю вашу вину он в себе затаить».

Помню, я не воспротивился в душе письму, я словно ждал его, и оно пришло, и все казалось тогда естественным и понятным.

Я сложил листок и спрятал в конверт, а конверт… ну, хоть убей, запамятовал начисто, куда же его дел, осталось только в голове: было письмо, никуда не пропало. Ведь еще во сне забыл — пойди-ка вспомни наяву!

Вот эдакий буквальный вздор привиделся мне нынешней ночью…

Я, конечно, человек отнюдь не суеверный, разных там примет и вещих снов не признаю. Тем не менее проснулся поутру с тяжелой головой, и было мне слегка не по себе, как будто я и впрямь всю ночь творил дела не больно-то достойные, заплечно-злые…

Я поднялся нехотя с постели и взглянул на часы. Они показывали шесть утра, хотя за окном уже вовсю светило солнце, и улица гудела и хрипела, как сто тысяч разболтавшихся водопроводных кранов. Да, часы показывали только шесть утра, а ведь известно: в зимние дни городская жизнь начинает нервно суетиться не как летом — много позже.

«Значит, часы встали», — решил я.

Я подошел к телефону и набрал номер.

«Одиннадцать часов ровно», — сообщила трубка, уверенно и отстраненно.

Одиннадцать, вот так-так! «У всех нормальных людей скоро начнется обед, — подумал я, — и на работу, стало быть, идти резона никакого нет — проспал я здорово».

Начальство у меня на этот счет своеобразное, бедовое: уж лучше вовсе не явиться, а потом наврать с три короба про разные вселенские причины, чем невинно опоздать на несколько минут.

«Ну, что ж, — решил я, — и пускай! Тогда займемся личными делами».

Я оделся, протопал на кухню и там обнаружил, что завтракать мне нечем: холодильник совершенно пуст, и хлеба в шкафчике ни крошки, а тупое питие пустого чая, хоть и с сахаром, не слишком вдохновляло.

Я вздохнул, взял авоську и, закутавшись в старую — еще от деда — шубу, пошел в магазин.

Была пятница, и в это время, как заведено, в магазинах уже начиналась давка. Люди толкались, лезли к прилавкам, кричали, а продавцы масляно вращали глазами и, попутно вслух обсуждая одним им ведомые события, в которых Маньки, Катьки и Сережки выплетали безумные узоры интриг (в их понимании интриг, конечно), — неспеша, будто от чуть большего проворства мог вдруг обрушиться ветхий лепной потолок, отпускали товар.

Я стоял в длинной очереди за паршивым, почерневшим мясом, меня швыряло из стороны в сторону, а я терпел. И мне казалось, что я и есть сейчас тот самый киношный супермен, который лет пять назад был кумиром нашей славной молодежи. И все люди вокруг — по сути, тот же самый супермен, только уже раздвоившийся, расчетверившийся, раз-в-бог-весть-какой-степени размножившийся, — и все эти клочья супермена волками смотрели друг на друга, словно уличая в неподлинности «сверх-чего-то» каждого, и очередь медленно-медленно, будто подсохший крем из тюбика, выдавливалась, двигаясь вперед.

Наконец я добрался до прилавка, где торжественно застыли древние, полуразбитые весы.

Я уже собирался выбрать на железном лотке приблизительно сносный кусок мяса и этим выбором своим в момент возвыситься над прежней униженностью очередника, как вдруг чье-то знакомое лицо мелькнуло передо мной, и я мигом забыл и об униженности, и о покупке вообще.

Там, за прилавком, я увидел Малюту Скуратова.

Бесспорно, это был он!

Тот же низкий, покатый лоб с одной-единственной, точно шрам, глубокой жирной морщиной; жесткая редкая рыжая щетина на почти квадратной голове; маленькие злобные глаза-буравчики под нависшими кустистыми бровями — словом, это был он и никто другой.

Ну, разве что жутко грязный, когда-то белый халат казался странно неуместным, почти анекдотичным, но я понял, что халат — всего лишь дань времени. И месту.

Каждое время собирает со своих героев дань, обряжая их черт-те во что.

В руках Малюта зажимал огромный иззубренный топор. Он взмахивал им играючи и со свистом опускал на очередную часть коровьей туши, и кости хрустели, разлетаясь от одного удара, а Малюта изредка поглядывал на томящихся людей, и глаза его горели, словно кричали: «Накося! Видали, а? Как мы их — р-ра-зом! А? И до вас дойдет черед…»

Я снова вспомнил свой недавний сон — «сон в руку», отчего-то всплыло в голове — и тогда, улучив момент, когда Малюта замер на секунду, чтоб передохнуть, я сказал ему негромко, но значительно:

— Я хотел бы с вами побеседовать кое о чем.

Он обернулся ко мне, и глаза его впились в мое лицо.

Я думал, что он грубо огрызнется или вовсе не ответит, но он вдруг произнес, махнув рукой:

— Порядок. Обождите там. Сейчас приду.

И вновь его топор с паскудным хряпом раскроил мясистую коровью ляжку.

Дошла моя очередь, и я получил свой кусок.

Я пробился сквозь толчею к дальнему концу прилавка и стал ждать.

Малюта заметил меня, ободряюще кивнул, как бы говоря: «Ништяк, приятель, всё путем», однако подошел только минут через пять.

— Ну, чего? — спросил он хриплым, неприятно качающимся голосом.

— Значит, вы — здесь? — брякнул я, сам поражаясь всей нелепости собственных слов.

— А где же мне быть? — усмехнулся Малюта.

— Ну, как — где? Там, где положено… где должны быть… Как бы это объяснить…

— В тюрьме, что ли?

— Да господь с вами! Просто я…

— Так что вам надо?

— Побеседовать…

— О чем?

— Ну… — я сделал неопределенный жест рукой, как бы охватывая некое пространство.

— Ясно, — сказал Малюта. — Сейчас не могу. Людей много. Попозже. Вечером, к примеру. Подойдет?

— Да-да, конечно.

— Где? Не люблю общаться на морозе.

— Понятное дело. Ну, хотя бы в ресторане «Москва». В девять вечера, у входа. Хорошо?

— Лады, — кивнул Малюта и вернулся назад, к топору.

И — ни малейшего намека на недоумение, на удивление. Как будто эдак вот — чуть ли не каждый день, — люди из очереди приглашали его в ресторан!

Я еще сам не понимал, с какою целью, чего ради все это затеял, что мне надобно от этого, по сути, незнакомца — да и почему он непременно должен быть Малютой? В самом деле, мало ли каких похожих персонажей наших снов потом мы видим наяву? Нет, право, поделись я с кем-нибудь сомнением, как пить дать, засмеют, и это в лучшем случае. По совести, я сам отлично сознавал, насколько все условно и нелепо, но иначе я не мог. Проклятый сон не выходил из головы — и вдруг такая встреча! — как тут устоять? Хотя, если подумать хорошенько, вздор сплошной…

Однако я был голоден и все свои смятения резонно приписал тоске опустошенного желудка.

«В конце концов, — решил я, — даже если это не Малюта, а вполне обычный человек, ничем не знаменитый и к истории ни сном, ни духом не причастный, бог с ним! Погуляю вечерок в его компании, а там, глядишь, и блат в мясном отделе заимею или просто буду временами вспоминать, подсмеиваясь над своей не в меру разыгравшейся фантазией. И человеку тоже будет, надо полагать, приятно — ведь, небось, не регулярно, день за днем, вот так-то, на халявку, в „Москву“ ходит, оттого, глядишь, и добрым словом невзначай помянет — в общем, кончится все складно, по-людски».

Вечером я надел свой выходной костюм неведомо какого, но приятного для глаза цвета, напялил белую крахмальную рубашку с интересным галстуком — подарок к дню рождения, да все не случалось повода на людях щегольнуть — и на метро поехал в ресторан.

Еще издали я заметил у входа Малюту. Тот стоял в старом осеннем пальто, подняв воротник и нахлобучив на самые брови истертую солдатскую ушанку, и время от времени резко притоптывал, не давая замерзнуть ногам.

— Добрый вечер. Я, кажется, не опоздал? — сказал я, приблизившись.

— Добрый, добрый, — ответил он. — Порядок.

И мы шагнули в вестибюль.

Гардеробщик подозрительно оглядел Малюту с ног до головы, но ничего не сказал и принял у него пальто с засунутой в рукав шапкой, брезгливо подцепив истрепанную петлю вешалки безымянным пальцем.

Малюта, нимало не смущаясь, внезапно сообщил в вестибюльное пространство: «Ох, и натопили!..», расстегнул засаленный ворот выцветшей ковбойки, сдвинув вниз такой же присаленный узел бежевого галстука, достал из кармана залоснившегося на локтях пиджака готовую самокрутку зверских размеров и закурил, пахнув едким дымом в лицо гардеробщику, когда тот вернулся с нашими номерками.

Короче, Малюта, мой ненаглядный и беспечный спутник, пусть и по-своему, но уже — «гулял».

И пошли мы с Малютой Скуратовым, рука об руку, вверх по мраморной белой лестнице, чтобы чуть не в поднебесье, на последнем этаже, под сводами огромного, тоже отделанного мрамором, зала, шумного, бестолкового и потому похожего на вокзал, договориться о чем-нибудь. О чем же, в самом деле? Мы пошли и сели с ним за столик в углу. Мимо нас скользили наглые официанты, туда-сюда мотались люди, взбудораженные музыкой и всяческим питьем, плыли клубы дыма, и мы растворились среди этой суеты, исчезли из обыденного мира — для всех остальных, как, впрочем, и для бойкого официанта, лишь только он принял от нас заказ.

— Так вы хотели говорить со мной? — спросил Малюта, и я увидел рядом с собой его лицо, рябое и насмешливое, и глаза его, холодные и пустые, как осколки бутылочного стекла, оправленные в чуть дрожащие, красные веки. — Говорить… Я попусту трепаться не люблю.

— Кто вы? — сказал я тихо, но мне показалось, что слова мои загремели над миром, и все люди — и те, что сидели вокруг, и те, что были за тысячи верст отсюда, — разом обернулись и засмеялись мне в лицо, глумливо и презрительно: «Глупец, и ты не знаешь?!»

— Для чего спрашивать, не понимаю, — откликнулся Малюта и пододвинул мне грязный стакан с водкой. — Выпьем за наше здравие.

Мы чокнулись и выпили.

Малюта крякнул, утер рукавом рот и, не жуя, проглотил солененький огурчик. Потом налил по новой и перекрестил стаканы, что-то бормоча себе под нос.

— Вы — Малюта! — громким шепотом выкрикнул я, уже не колеблясь ни секунды.

— Вестимо. Малюта Скуратов-Вельский — так-то будет точно. И красиво…

— Зачем вы здесь?

— Зачем мы все здесь? Зачем — радуемся, плачем, блядословим, зачем убиваем?

— Вы не могли попасть сюда!

— Кто выдумал? Поганый вздор! Я все могу, ибо, — он важно поднял заскорузлый палец, — я везде есть. И всегда! Запомни это.

— Неправда. Царь Иван Васильевич Четвертый…

— И при Грозном, и при Петре, и после, и сейчас — всё тоже я, Малюта! Нас будто много. В разных временах всегда мы жгли, рубили, убивали, мучили и доносили, и всегда опричнину лихую создавали. В каждый век — свою опричнину. Но все мы, хоть и разные, едины. Все сливаемся в одно лицо, как сотни ручейков в одну большую реку. Увидишь, вспомнишь одного — и все другие не покажутся чужими, всех признаешь… Да, Малюта был, Малюта есть и будет на земле Малюта! Без него — нельзя. Пей, парень, пей, охо-хо-хо!..

Закачались тяжелые своды, померк свет, сжался зал до крошечных размеров.

И сидел я за дубовым огромным столом, на дубовых, грубо тесаных скамьях, а напротив сидел Малюта и, подперши ладонью щеку, смеялся злыми глазами.

У Малюты кафтан золотом шит, и блестит то золото, как рыжая его борода. У Малюты сила велика, темные воины зла и лютой ненависти свищут-рыщут по родной земле. Хлопнет Малюта в ладони — заводите, девки, хоровод, гляну я, какая из вас краше, чтобы ночь одному потом не коротать. Пойте, девки, про долю горькую, про страх неизбывный и печаль на Руси. Здесь Малюта, жив Малюта, пойте ему, девки, любо-дорого послушать обо всем, что натворить успел — по собственной охоте да во славу государеву и царствия его.

А не понравится что, так уж пеняй, брат, на себя. Свистнет воздух, сверкнет холодной молнией топор и опустится, так что и крикнуть не успеешь, на буйную головушку, и падет она, дурная, с плеч долой.

— Пей, парень, пей!

Малюта смотрит и не боится. А чего ему бояться? Малюта был, Малюта есть, Малюта будет — во веки веков, он живее всех живых! Да разве можно без Малюты, разве можно без опричнины — во веки веков?!

И радостно, и жутко — вот ведь как…

— Эх, парень, темное время? раздолье для Руси. Она впотьмах — главнее всех. Страшнее всех. Ты живешь, когда чуток светлее станет, да и то — лишь рассвет, только-только забрезжило. А на рассвете мы, знаешь, сколько убивали? Охо-хо!.. Русь молчит, боится топора, боится слово сказать, да и говорить, по правде, мало кто умеет. Нечего сказать и — незачем. А коли уж заговорят, то мигом — либо к топору зовут покорных смердов, либо батюшке-царю топор суют, мол, наводи порядок, времечко приспело. Сами влезть на плаху норовят. А нам-то так спокойней. Да уж… Спит Русь, парень, крепко спит, неведомо, когда проснется. Вот и хорошо, что спит, а то бы много бед на свете понаделала. Куда как больше, чем теперь. Злая страна!.. Проснется ненароком — тут и опричнине конец, да и Малюте — тоже. Ибо в новой, несказанной лютости нужда возникнет. А тогда другим найдется работенка, жадным и голодным… На Малюту злым. Жаль тебе было бы Малюту, а, парень?..

Тени по углам — живые тени, что не так — в момент уволокут, а там вестимо: поминай, как звали.

— Жаль. Ей-богу, жаль…

— А ты умный, парень, хитрый ты. Пей, пей, не бойся, за мое здоровье!..

Хороводы водят, песни поют, свечи еле теплятся. Кругом — темнота и тишь. Глушь.

— Слушай-ка, парень. Как звать тебя?

— Андрюшка. Своромеев.

— Так вот что я скажу тебе, Андрюшка. Зело ты подсобил мне нынче. Приютил, накормил, обогрел… Гнались за мной недруги проклятые. Кабы не ты, конец Малюте бы пришел, и за то тебе великое спасибо! Завтра поутру встану и — в путь. Соберу силу бедовую, опричнину удалую, хозяином буду на все времена. Ты послушай-ка, парень. Мне ты подсобил, да на себя беду накликать можешь. Так что тихо сиди. Жди письмеца моего, я там все поясню. А пока ступай-ка в сени, дверь открой, да пошире — душно что-то.

Я встал из-за стола и пошел. Но в сенях споткнулся и упал, и подняться уже не сумел — так и остался лежать, пока солнце не взошло.

А утром, разлепив неподатливые веки, увидел, что лежу у себя дома, в постели. Все тело надсадно ломило, словно свалился я этой ночью — или еще раньше, вечером — с крутой длинной лестницы и катился по ней, считая ребрами ступени, до самого конца…

Я не помнил, как вышел из ресторана, как добрался домой, лишь сознавал, что по-свински напился. И еще в голове, точно муха в пустой банке, крутилось и жужжало имя — Малюта, Малюта, ах, будь ты неладен!..

Я закрыл глаза, чтобы не видеть коптящие небо трубы с осточертевшим лозунгом, тяжело поднялся и прошлепал на кухню напиться воды. Во рту саднило и горело, будто бы и вправду накануне крепко перебрал, — и снова тяжко рухнул на кровать. Сон все не шел из головы…

Конечно, я не мог не понимать тогда: всерьез воспринимать такое — неразумно. Но ведь, что ни говори, меня тогда предупредили, попытались, приголубив, напугать, а я не камикадзе, даже просто не смельчак…

* * *

Память хранит события нашей жизни, хранит и сны — как некую иную реальность, а подчас как вторую, параллельно прожитую нами жизнь. Изредка я вспоминал Малюту, но уже без прежнего волнения. Да, образ потускнел, размылся, мне казалось — навсегда. И мог ли я предположить, что через много лет в подробностях припомню этот сон — при обстоятельствах совсем иного свойства!..

Утро за окном, как и тогда, давным-давно, было уныло-серым. Я посмотрел вдаль, на заросшую кустами территорию завода, превратившуюся в свалку металлолома, скользнул безразличным взглядом по аршинным, вылинявшим буквам столь любимого начальством лозунга о неизбежной и чудовищной победе коммунистического труда. Никто так и не удосужился убрать эту дурную надпись с крыши, хотя завод давно уже не работал, ржавые трубы не дымили, и теперь можно было спокойно жить в этом заводском районе, наслаждаясь чистым воздухом. Жить и жить…

Но жить стало не на что. Пришлось продавать добротную сталинскую квартиру и перебираться в более дешевую хрущевку на дальней окраине. Хоть, слава богу, уцелел при этом… Теперь пора было срочно готовиться к переезду.

Я принялся опустошать очередной ящик своего древнего письменного стола от бумаг, чтобы аккуратно сложить их в большую картонную коробку. Вдруг что-то щелкнуло. И, как это случается порой, когда имеешь дело со старинными столами, в недрах ящика открылось потайное дно.

А там… Какие-то полуистлевшие счета неведомо какого времени, квитанции, изрядно пожелтевшие и ломкие бумажки с неразборчивыми записями, чистые листки с двуглавыми гербовыми печатями и даже несколько отменно сохранившихся царских купюр весьма приличного достоинства. Чьи-то сокровища, надо полагать, припрятанные до лучших дней.

И тут я наткнулся на письмо.

То самое, что получил во сне много лет назад.

Грязно-белый, в потеках, конверт — и по нему наискосок, размашистым и грубым почерком написано, как припечатано: «Андрею Своромееву».

От неожиданности я вздрогнул, а потом тихонько рассмеялся.

Чушь!

Это письмо, похоже, берегли еще мои родители, заполучивши, в свой черед, от деда с бабкой…

Эдак незаметно, не волнуя никого, переходил конверт от поколения к поколению, может быть, и впрямь с незабываемых времен Ивана и Малюты.

О письме у нас в семье не говорили ничего — забыли попросту или, напротив, зная все, из века в век боялись даже поминать, чтоб хоть намеком, хоть досужим словом вдруг не пробудить неведомое, спящее покуда зло. Ведь, право же, могло случиться так, что кто-то из моих прапредков тоже звался, как и я, Андреем Своромеевым и сделал нечто эдакое, даже пусть и доброе, но все же — нелюдское, и ему-то именно и было адресовано письмо.

Не знаю точно, не могу сказать, в семье у нас на этот счет всегда молчали…

А конверт заклеенный — за все те годы, что прошли, никто, в конечном счете, так и не решился вскрыть, как будто там хранилась бомба.

Ну, и черт с ним, мало ли кто там, когда-то… Я в другие времена живу!

Но мучительное чувство, раз возникнув, больше не хотело пропадать, будто не предку моему, а непосредственно мне направлено было письмо.

Вы скажете — смешно?

Возможно. Возможно, кому-то и вправду бывает невпопад смешно.

Я себя отвратительно чувствовал и решил, благо суббота, высидеть дома и никуда не ходить.

И тут я внезапно подумал, что и впрямь это письмо, как ни крути, адресовано мне.

Исключительно мне.

«Бегите за кордоны», — сказано там.

А не разные ли это страны — ночь и день? Не выйти в ясный день — значит, спрятаться, бежать в глухую ночь, в иную, по сути, державу.

Стало быть, я следую совету письма… Ах, господи, как сами всё мы усложняем!..

Малюта!

Вот кто во всем виноват! Малюта был, Малюта есть, Малюта будет…

«Ну, уж нет, — сказал я себе, — не будет. Я, понятно, высижу сегодня дома. Пусть он думает, что я и вправду ему верен, а уж завтра…»

Что же, завтра мы посмотрим.

Промелькнула, впрочем, хитрая мыслишка: «Ведь пятьсот рублей, поди-ка, точно — серебром…»

Я чуть замешкался. Соблазн, конечно, и немаленький…

Не так уж нынче мы богаты. Это часто угнетает, не дает спокойно думать. Тужишься, изобретаешь что-то, лишь бы выкрутиться, — и впустую все. А тут…

Да наплевать, в конце концов, есть вещи поважнее, есть какие-то пределы, черт возьми!

Я схватил письмо и разодрал его в клочья, я растоптал его и вышвырнул в окно.

Я не хотел читать. Я знал, что там написано. Я все-все знал. Так мне казалось…

Почему, кто надоумил вдруг?

И было чувство, будто под окном, внизу, среди сугробов, как раз сейчас стоит Малюта и, смешно раскинув руки, ловит пляшущие на ветру бумажные обрывки, чтобы, собрав их воедино, где-то затаиться и опять прислать мне новое письмо, по сути, то же самое, где будет вновь благодарить — за дело доброе, за то, что давеча помог…

А я не представляю, можно ли совсем без добрых дел! Хотя, естественно, всегда средь них способно затесаться и такое, словно бы случайное, последствия которого не сразу и видны, непредсказуемы, если угодно.

Думаешь, как лучше, а выходит…

Черт-те что!

Вот так и помогаешь сплошь и рядом: сам не зная, для чего, неведомо кому. Натура, видите ли, благородство застарелое в крови!

Вот на таких, как ты, и держится Малюта. И такими именно, как ты, он и силен.

Так что же, мне теперь всю жизнь молчать и прятать письмецо, как делали родители, бояться?

Связан, по рукам-ногам опутан чьей-то благодарностью до самой гробовой доски?

Вздор, бред!

Я снова резко распахнул окно и поглядел на белый снежный тротуар.

Вот странно — ни души. А ведь суббота!

И тогда я заорал что было сил:

— Малюта, сволочь, ненавижу!

— Вижу-вижу… — отозвалась улица, раскатисто смеясь.

Я вновь с отчаянием глянул вниз.

Веселая поземка закружилась возле светофора и беспечно улетела прочь.

— Проклятье! — простонал я. — Неужели так и мучиться всегда?!

И улица, вздохнув, ответила:

— Да-да…

Иван Ситников ЭКИПАЖ «АЛЬБАТРОСА»

О предстоящем, первом в истории Земли, межгалактическом перелете трубили все газеты. Захлебываясь в радостном возбуждении, дикторы российских телевизионных каналов восторженно цитировали слова Президента: «Мы еще раз доказали всей планете, что именно российская наука самая передовая в мире! В то время, как американские и японские ученые все еще бьются над проблемой межгалактических перелетов, мы уже создали звездолет, который вскоре отправится бороздить просторы вселенной. И у нас есть сплоченный коллектив единомышленников, который полетит к звездной системе Беттлер. Пожелаем дружному коллективу звездолета „Альбатрос“ удачи в полете».

* * *

— Наташа, ну что ты ломаешься, как маленькая! — Андрей кругами ходил вокруг кресла, в котором сидела девушка. Вид при этом у него был самый несчастный.

— Андрюша, только после свадьбы.

— Ага, а свадьба когда? Через пять лет? Когда из космоса вернемся? — Андрей презрительно усмехнулся. — Или тебе Тит Ильич нравится? Ну, так и скажи, я ему за время полета устрою несчастный случай.

— Андрей, ну перестань. Зачем ерунду говоришь. Тит Ильич старый уже. К тому же я не люблю врачей.

Она подошла к Андрею и положила руки на его плечи.

— Я люблю бесстрашных помощников капитана, таких как ты! А представляешь, вот когда станешь капитаном, тогда вообще я вся твоя без остатка.

Андрей, закусив губу, отвернулся.

— Прямо как в любовном романе заговорила… «Без остатка». А что, остаток есть?

— Ладно, хватит. — Девушка направилась к двери. — Если любишь, подождешь, ничего страшного не случится.

Дверь за девушкой захлопнулась. Андрей уселся в кресло, сложил руки на груди и мрачно уставился в одну точку. Бессмысленно посверлив взглядом, ни в чем не виноватую стену он, наконец, поднялся и задумчиво побрел в кают-компанию. Совещание, назначенное капитаном, вот-вот должно было начаться.


Капитан Сергей Иванович Орлов мерил кают-компанию шагами, время от времени, оглядывая собравшийся в полном составе экипаж. Кроме него в помещении находилось еще четыре человека: биолог Наталья, старший помощник Андрей, толстый, лысоватый бортовой врач Тит Ильич и включенный в состав в последнюю минуту пилот Семен. Великолепная пятерка. Правда, был еще андроид, внешне практически неотличимый от человека. И звали его соответственно — Эндрю.

— Так-с. — Капитан, убедившись, что все в сборе и готовы слушать, прервал затянувшуюся паузу. — Мы благополучно вышли на орбиту Марса. За что хочу особенно поблагодарить виртуоза Семена.

Пилот зарделся.

— Не смущайся, Семен. Автоматика, вещь хорошая, но есть моменты, во время которых спасти ситуацию могут лишь навыки хорошего пилота. К звездной системе Беттлер мы стартуем через двенадцать часов. Удобно устраиваемся в анабиозных капсулах и ровно на год отдаем себя на попечение автоматики. Ну и, конечно, Эндрю будет следить за работой звездолета.

— Капитан, позвольте сделать небольшое объявление? — Тит Ильич, поднялся из кресла и промокнул влажную лысину платком.

— Да, конечно. — Капитан слегка удивленно посмотрел на бортового врача, но возражать не стал.

— Так вот, — Тит Ильич засопел и долго не мог подобрать подходящих слов. Наконец он выпалил:

— У меня украли пинцет!

Капитан застыл. Потом медленно повернул голову и мрачно уставился на доктора.

— Что вы сказали, Тит Ильич?

— Кто-то стащил из моей каюты пинцет! — повторил толстяк.

— Хм, — капитан растерянно оглядел команду, остановил взгляд на Наталье. — Наташа, простите, может быть, вам понадобился пинцет? Ну, всякие женские штучки… брови выщипать…

Наталья от возмущения покрылась румянцем и открыла, было, рот, чтобы дать волю нахлынувшему гневу, но в этот момент Тит Ильич замахал руками.

— Что вы, капитан! Как можно эту милую девушку заподозрить в столь глупом проступке? Да если бы ей что-нибудь потребовалось, я с удовольствием бы… В общем, Наташа, вы меня понимаете? — Доктор масляно улыбнулся. — Если вам что-то нужно, вы знаете, где меня найти. В любое время дня и ночи!

Он причмокнул, прищурил один глаз и томно добавил, сделав ударение на последнем слове:

— Дня и ночи!

Старпом, внимательно наблюдавший за доктором, угрожающе кашлянул.

— Сергей Иванович, — негромко произнес он, — при всем уважении к возрасту и социальному статусу нашего доктора, я попросил бы его не делать прозрачных намеков. Поскольку Наталья — моя невеста, и после экспедиции мы собираемся зарегистрировать наши отношения!

Сказано все это было будничным и бесцветным тоном, но скрытую угрозу в словах старшего помощника почувствовали все, кроме доктора.

— Андрей, что вы такое говорите? — ехидно улыбнулся Тит Ильич. — Наташенька мне в дочки годится. Я старый человек, а вы молодой, полный сил офицер, куда мне с вами тягаться? Вот только миссия у нас опасная. Все-таки космическая одиссея это не прогулка на катамаранах. Кто знает, чем дело закончится? Судьба, она ведь не разбирает, кто молодой, кто старый. От всей души желаю вам вернуться живым и невредимым! Тогда и на вашей свадьбе погуляем. А, впрочем, загадывать рано.

Андрей озадаченно разглядывал бортового врача.

— Это угроза? — наконец выдавил он.

— Что вы, что вы! — запротестовал толстячок. — Да я же к вам как родному отношусь!

Сергей Иванович слушал перепалку и все больше хмурился.

— Хватит! — повысил голос капитан. — Знаете, мне начинает казаться, что американцы были правы, когда говорили, что наша миссия провалится из-за типично российского головотяпства. Мы их, конечно, опередили со стартом, но на месте руководства Роскосмоса я бы более взвешенно подошел к отбору экипажа.

— Что верно, то верно, — неожиданно встрял в разговор Семен. — Обычно психологи с экипажем работают. Тем более нам несколько лет придется вместе находиться. А они зажали психолога.

— Зато американцев опередили! — хмыкнул Тит Ильич. — А насчет того, что нам несколько лет бок обок жить, думаю, вы, молодой человек не правы. Год мы спим в анабиозе, потом просыпаемся на несколько дней, чтобы подготовиться к следующему пространственному прыжку, и снова ложимся на год в капсулы. И так четыре раза. Я все правильно понял, Сергей Иванович?

— Правильно, доктор. — Капитан обвел всех взглядом. — Так что распри прекратить! Все свободны.

Экипаж зашумел. Зашуршали отодвигаемые со своих мест кресла. Космонавты неровной цепочкой потянулись к выходу.

— А все-таки, куда подевался мой пинцет? — Вопрос Тита Ильича застыл в воздухе.

* * *

Пинцет он потерял! Да на фиг он тебе нужен, пинцет этот? Семен, закрывшись в каюте, рассматривал маленький блестящий предмет. Зачем он стащил у доктора эту, в общем-то, не нужную вещицу, Семен объяснить не мог. Понравилась и все тут! С ним и раньше подобное бывало, но после анонимного лечения в питерской клинике, тяга к немотивированным кражам исчезла. По крайней мере, так Семен думал раньше. Ан нет! Не тут-то было. Клептомания не лечится. Придя к такому неутешительному выводу, Семен спрятал пинцет под матрасом и вышел из каюты. Жутко захотелось выпить чашечку горячего, ароматного кофе. В каюту пилот вернулся минут через пятнадцать. Плотно прикрыв дверь, он загадочно улыбнулся и достал из кармана серебряное ситечко. Вдоволь налюбовавшись, Семен приподнял матрас, спрятал ситечко рядом с пинцетом, после чего разделся, лег на кровать и уснул.

* * *

Капитан и старший помощник сидели в рубке управления. В общем-то, делать им здесь было нечего, сейчас все контролировала автоматика. Но Сергей Иванович считал, что капитан корабля, неважно какого, — старенького речного баркаса, огромного океанского лайнера или современного звездолета, — должен всегда находиться на мостике. С внешних камер на главный экран транслировалось изображение Марса, на орбите которого находился звездолет.

— Красиво! — протянул Андрей, разглядывая потухшие кратеры и борозды, испещрившие поверхность красной планеты.

— Да, уж, — согласился капитан.

Он помолчал, затем заговорщически наклонился к помощнику:

— Андрей, вот как ты думаешь, зачем нам в полет навязали Эндрю?

Помощник лишь пожал плечами.

— Не знаю, Сергей Иванович. Наверное, чтобы он следил за системами жизнеобеспечения, да и за самим кораблем, пока мы будем в анабиозе.

Капитан подпер кулаком щеку.

— Все это так. Но почему нам не дали доступа к его программам? Вообще непонятно, что у него в голове? И приказам моим он не подчиняется! Сам по себе. Я вот тут прикинул…

— Что?

— Похоже, эта задумка военных. Уж не знаю, что они там придумали, но думаю что на Беттлере андроид будет нужен больше, чем мы.

— Сергей Иванович, да не берите в голову! Это в вас говорит робофобия.

— То есть?

— А то и есть! Вы вспомните старые фильмы про космос, на которых мы все выросли. От «Чужих» до «Космовзрыва»! Так там везде андроиды выполняли секретные спецзадания военных, порой жертвуя жизнями членов экипажа. Вот у вас в подсознании все это и засело.

Капитан вздохнул, кинул взгляд на экран, где огромным баскетбольным мячом висел Марс и кивнул:

— Возможно, Андрей. Возможно…

* * *

Андрей шел по узеньким коридорам к своей каюте. Попрощавшись с капитаном, он еще какое-то время любовался Марсом, но потом, почувствовав, что глаза начинают слипаться, решил отправиться к себе. На время отбоя источники света на корабле слегка затемняли, дабы создать иллюзию вечера. Тусклое матовое освещение нагоняло тоску, и хотя вокруг все еще прекрасно было видно, иногда создавалось ощущение, что в темных углах коридора мечется чья-то тень. Андрей шел, напряженно оглядываясь, чувствуя, как неприятный жгутик страха холодит позвоночник. «Неужели клаустрофобия?» — мелькнула пугающая мысль.

С трудом подавив страх, Андрей начал рассматривать двери кают. Ага, вот и Наташкина! Он остановился и уже взялся, было, за ручку, но затем передумал. Вздохнул и двинулся дальше. Коридор резко поворачивал вправо. Но стоило только старшему помощнику зайти за угол и пройти всего каких-то пять-десять метров, как он услышал за спиной шорох, вскоре превратившийся в едва слышные шаги. Не мешкая ни секунды, старпом развернулся и в мгновение ока, вернувшись назад по коридору, глянул за угол.

Тит Ильич опасливо крался по проходу, то и дело останавливаясь возле дверей. Андрею уже было ясно, что задумал бортовой врач, слишком уж испуганно и в то же время шкодливо выглядел Тит Ильич. Так, старый котяра, зная, что ему достанется от хозяев, все-таки лезет к сметане, предвкушая вкусное лакомство и одновременно ужасаясь неминуемой кары. Наконец толстячок нашел нужную дверь. Он осторожно постучал по пластиковой обшивке костяшками пальцев.

— Кто там? — раздался из каюты недовольный голос девушки.

— Открывай, киска! — промурлыкал Тит Ильич и похабно осклабился. Этого Андрей выдержать уже не мог. Он вышел из-за угла и, заметив, как напряглась фигурка врача, до хруста сжал кулаки.

— Куда путь держим, старче?

Тит Ильич побледнел.

— Обход экипажа делаю, перед сном, — пролепетал он, все еще пытаясь сохранить остатки самообладания.

— Обход, говорите? — негромко произнес Андрей, приближаясь к доктору. — Обход это хорошо. Это просто замечательно!

Тит Ильич попятился, уперся спиной в стену, вытянув вперед руки пытаясь защититься. В следующую секунду кулак старшего помощника прилетел ему прямо в ухо. Тит Ильич обмяк и сполз по стенке.

* * *

Сергей Иванович пристально смотрел на доктора. Тит Ильич, пряча в пол бегающие глазки, старался повернуться к Орлову боком, чтобы в глаза капитану не так сильно бросались опухшая щека и ярко-пунцовое ухо. Остальные члены экипажа, как ни в чем не бывало, расхаживали по кают-компании, делая вид, что ничего не произошло.

— Полагаю, доктор, вы оступились и ударились о перегородку? Или я ошибаюсь?

Тит Ильич, повернулся к капитану.

— Да. Сергей Иванович, вы совершенно правы. Случайно ударился, — пробормотал доктор. Взгляд врача, помимо воли метнулся в сторону старшего помощника. Андрей, будто не заметив брызнувших в его сторону искр ярости, усмехнулся и подмигнул Наташе.

На пороге возник андроид, неловкими, дергаными движениями больше всего напоминавший марионетку.

— Капитан, через тридцать минут экипаж должен быть в капсулах.

— Хорошо, Эндрю.

Сергей Иванович повернулся к доктору.

— Ну, что, Тит Ильич, приступайте к своим обязанностям.

Врач должен был поставить членам экипажа инъекцию препарата, в сотни раз замедляющего метаболизм. Таким образом, погружение в анабиоз становилось более быстрым и безопасным. Тит Ильич медлить не стал, он открыл чемоданчик, достал несколько одноразовых шприцев и коробочку с ампулами.

— Ну-с, подходим по очереди.

В этот момент бортовой доктор чем-то стал похож на земского врача конца XIX века. Космонавты, закатав рукава, по одному подходили к доктору и, получив в вену порцию препарата, направлялись к капсулам. Дело свое Тит Ильич знал хорошо. Уколы он сделал быстро, не затягивая, только, когда к нему подошел Андрей, врач на секунду дольше, чем обычно, задержал взгляд на старшем помощнике. Последний укол Тит Ильич поставил себе. Вскоре весь экипаж занял места в стеклянных капсулах. Андроид ввел в компьютер необходимый код, и крышки капсул начали медленно закрываться.

— Приятных снов! — напутствовал космонавтов Эндрю.

* * *

Яркий свет ударил в глаза. Капитан прищурился, пытаясь сообразить, что происходит и где он находится.

— С пробуждением, — синтезированный голос андроида заставил капитана окончательно прийти в себя. Сергей Иванович сел в открытой анабиозной капсуле, с удовольствием потянулся, разминая затекшие члены. Из остальных капсул, зевая и покряхтывая, стали появляться остальные члены экипажа.

— Вибромассаж от пролежней это, наверное, хорошо, — зевая, пробормотал Семен, с трудом перекинув ногу через борт, — но что-то тело все равно затекло, как каменное!

— А ты что хотел? — Из соседней капсулы появилась голова доктора. — Массаж массажем, а год без движения это, знаешь ли… для организма своеобразный стресс.

— Капитан, за прошедшее время никаких происшествий не зафиксировано, — отрапортовал андроид. — Корабль идет, не отклоняясь от курса. Следующий прыжок через гиперпространство начнется через 27 часов.

Орлов наконец вылез из капсулы, неуверенно встал на ноги, присел на корточки, затем, с трудом приподнявшись, облокотился на стену.

— Да, погоди ты со следующим прыжком! — Капитан поморщился. — От этого еще не отошли. Сейчас бы чашечку кофе.

Но мечтам капитана о кофе не суждено было сбыться. Раздался душераздирающий крик и из капсулы выскочил старпом. Взъерошенный, бледный, с набухшими мешками под глазами, он пробежал по залу и врезался в стену. Ноги старшего помощника подкосились, он упал на колени, оставив на блестящей металлической обивке стены сгусток крови. Все ошарашено замерли. На секунду в зале воцарилась гробовая тишина. Старший помощник встал на четвереньки и расширившимися глазами смотрел, куда-то поверх голов космонавтов.

— Андрей… — начал, было, капитан, но не договорил.

Старпом завыл. Громко, истерично, дико. Он стоял на четвереньках, и подобно гигантскому маятнику раскачивался в разные стороны. На искусанных в кровь губах старпома появилась пена, завывания его делались все тоскливее, наконец он захрипел и, сорвавшись с места, бросился вперед. Семен от неожиданности отпрянул, Наташа завизжала, закрыв лицо руками, только капитан попытался остановить Андрея но, наткнувшись на его локоть, с грохотом отлетел в сторону. Еще секунда, и старший помощник с жалким всхлипом влепился в другую стену, упал с разбитой головой. на пол, несколько раз дернулся и затих. Ошеломленные космонавты подошли к лежащему в луже крови старпому. Тит Ильич, растолкав членов экипажа, склонился над старшим помощником. Осмотрел разбитую голову, пощупал пульс, невесело усмехнулся.

— Мертв, — выдавил он.

* * *

— Я бы хотел услышать, что скажет по этому поводу наш уважаемый врач, — начал капитан, когда тело Андрея унесли в морозильный отсек.

Тит Ильич пожал плечами.

— Думаю, он сошел с ума.

— Да, ну? — деланно удивился Орлов. — В самом деле? Надо обладать огромными познаниями в медицине, чтобы прийти к такому выводу.

Капитан подошел к сейфу и достал из него бутылку водки. Пить на корабле строжайше запрещалось, и спиртное находилось на борту лишь для экстренных случаев. Каких именно, в уставе прописано не было, но Сергей Иванович, видимо, решил, что такой момент наступил. Он одним движением свернул с горлышка пробку, молча налил себе полстакана и убрал бутылку обратно.

— Не знаю, чем все это могло быть вызвано, — начал доктор, — но мне кажется, что старпом просто-напросто не уснул в камере. Представляете, что чувствует человек, который целый год находится в замкнутом пространстве, лишенный возможности двигаться, общаться и предоставленный только своим мыслям.

— Какой ужас! — Наташа прикрыла руками лицо.

Капитан залпом опрокинул в себя содержимое стакана. Слегка поморщился, затем, прищурившись, посмотрел на доктора.

— Тит Ильич, чем, по вашему мнению, может быть вызвано отсутствие сна в анабиозе?

Врач только развел руками.

— Откуда мне знать? Надо проверять технику. Возможно, подача газа была прекращена из-за сбоя. Это вопрос не ко мне.

Капитан кивнул.

— Хорошо. Эндрю, ты сделал проверку?

Андроид, столбом застывший у двери, шагнул вперед. Встал перед капитаном и лишенным каких-либо эмоций голосом начал:

— Проверка анабиозных камер не выявила каких либо поломок. Все приборы, в том числе и отвечающие за подачу усыпляющего газа, работают в нормальном режиме. Данные индивидуальных биоритмических записей показывают, что пробуждение старшего помощника Андрея Анатольевича Звягинцева наступило через 168 часов 12 минут после начала процедуры усыпления.

— Так! — капитан почесал подбородок. — Значит, Андрей проснулся через неделю. А потом все время лежал без сна крепко зафиксированный эластичными зажимами и опутанный проводами с питательной жидкостью. И вы все это знали и не предприняли никаких мер?!

Андроид не шелохнулся. Он возвышался над капитаном и безразлично смотрел в его глаза.

— Проверка состояния космонавтов проводится в течение 40 часов после помещения в камеру, — все так же бесцветно заговорил он. — В это время корабль еще только входит в зону для гиперпрыжка. По истечении данного времени экстренная разгерметизация капсулы в 96 процентах случаев приводит к поражению легких и сердца человека, как при кессонной болезни. Кроме того, во время прыжка через гиперпространство, нахождение человеческой особи вне криокамеры или анабиозной капсулы неминуемо приводит к смерти.

Андроид замолчал. Орлов опустил голову и надолго задумался.

— Уж лучше бы криокамеру поставили, она надежнее, — пробормотал он.

Потом встал, подошел к сейфу и вновь извлек на свет бутылку. Глотнув прямо из горлышка, он неожиданно резко повернулся приунывшим космонавтам:

— Что вы об этом думаете?

Никто не ответил. Тит Ильич бродил по кают-компании, заложив руки за спину. Семен, нахохлившись, сидел в кресле, и лишь Наташа изредка всхлипывала, нарушая тишину, воцарившуюся в помещении.

— Я знаю, кто убил Андрея! — девушка настолько внезапно подскочила с кресла, что оставшиеся члены команды лишь растерянно повернулись к ней.

— Кто убил? — первым пришел в себя доктор.

— Да вы и убили, Тит Ильич!

Бортовой врач побледнел.

— Я?! — его толстые губы затряслись то ли от негодования, то ли от испуга.

— Да! Вы! Вы! — девушка повернулась к капитану. — Сергей Иванович, помните, как они с Андреем из-за меня сцепились? А как он намекал, что не все смогут дожить до конца экспедиции? Помните?..

Толстяк засуетился. Он неловко замахал руками, будто пытаясь этими движениями сбросить с себя обвинения.

— Что она несет? Сергей Иванович, да ведь я…

— Молчать! — казалось, от окрика капитана вздрогнул даже андроид. — Тит Ильич, объясните, какую инъекцию вы сделали Звягинцеву?

Все смотрели на доктора. Цвет лица у Тита Ильича менялся. Из ярко-красного, оно стало бледным, а потом и вовсе пепельно-серым.

— Обычную инъекцию «Эритрохрома Р-45». Это препарат, замедляющий метаболизм и подготавливающий организм к анабиозу…

Бортовой врач переводил взгляд с одного члена экипажа на другого и понимал, что ему никто не верит. От нервного напряжения зубы доктора пустились в пляс и выдали затейливую руладу.

— Не убивал я! — не выдержав напряжения, закричал Тит Ильич. — Я вколол ему то же самое, что и всем!

Капитан как-то совсем безучастно посмотрел на доктора, затем бросил взгляд на часы. До подготовки к очередному гиперпрыжку время еще оставалось.

— Семен, связать! — коротко скомандовал Орлов пилоту.

Толстяк испуганно попятился.

— Да как же так! Вы не имеете права! Давайте во всем разберемся!.. — забормотал он.

— Я не имею права подвергать опасности жизнь экипажа и успешное выполнение нашей миссии, — устало произнес Сергей Иванович.

* * *

Связанного доктора оставили в кают-компании. Капитан отправился в рубку управления, а Семен, пообещав подойти через несколько минут, пошел в свою каюту. Плотно прикрыв дверь, он вытащил из кармана сувенирную зажигалку капитана. Яркая и блестящая, инкрустированная платиновыми вставками, она переливалась и блестела даже в тусклом свете люминесцентных ламп. Довольно улыбаясь, Семен повертел зажигалку перед глазами и, приподняв матрас, засунул очередную добычу в тайник.

* * *

Космонавты слегка скорректировали курс корабля, с помощью андроида еще раз проверили системы жизнеобеспечения. Корабль готовился к новому годовому гиперпрыжку. Препарат «Эритрохром Р-45», найденный в аптечке доктора, космонавтам поставила Наташа.

— А себе? — участливо поинтересовался Семен. — Сможешь?

— Конечно! — девушка попыталась улыбнуться. Но красные от слез глаза, сделали ее улыбку жалкой и неестественной.

— И этому, — капитан презрительно кивнул в сторону связанного по рукам и ногам доктора.

Когда все приготовления были закончены Орлов и Семен подняли доктора и уложили в капсулу. После чего вслед за Натальей заняли и свои места в анабиозных камерах.

— Приятных снов! — напутствовал космонавтов андроид. В голосе робота капитану почувствовалась угроза, но Сергей Иванович, отогнал дурные мысли.

Капсулы медленно закрылись.

* * *

Капитана разбудило тонкое жужжание открывающегося люка. Немного помедлив, Орлов присел и, с непонятно откуда взявшимся страхом, посмотрел на соседние капсулы. Тишина. Сергей Иванович с трудом выбрался из своего временного пристанища и огляделся. Все люки анабиозных камер были открыты. Но никто не появлялся. Наконец из одной капсулы появилась взъерошенная голова Семена.

— Привет, капитан! — зевнув, пробормотал пилот. — Как спалось?

Сергею Ивановичу показалось, что с души свалился огромный камень. Он вздохнул, вытер со лба капли пота и улыбнулся:

— Отлично, Семен!

— А эти, — пилот кивнул на оставшиеся капсулы, — чего не встают? Ах, да! Ильич же связан.

Он окончательно выбрался наружу и протянул руку капитану.

— Наташа, подъем!

— Погоди, — Сергей Иванович оборвал поток красноречия Семена и подошел к ближайшей капсуле. Постояв с минуту, он сделал несколько шагов и мрачно глянул в другую. Затем перевел взгляд на Семена. Пилот, беззаботно разминающий мышцы уловил во взгляде капитана столько пустоты и безысходности, что начал растерянно топтаться на месте.

— Они мертвы, — тоскливо произнес капитан и, повернувшись, направился к двери.

Семен смотрел на сгорбленную спину капитана, сразу постаревшего на десяток лет, и пытался переварить брошенную им фразу. Ноги пилота подрагивали, то ли от долгого нахождения в неподвижности, то ли от нахлынувшего испуга. Еще не веря до конца словам капитана, Семен приблизился к капсулам, больше всего напоминавшим сейчас ультрасовременные гробы и заглянул внутрь. Тит Ильич лежал с посиневшим лицом и стеклянными глазами сверлил потолок. Лицо его было искажено гримасой боли. В соседней капсуле в сгустках спекшейся крови лежала Наталья. Непонятно как, но она сумела высвободить одну руку из эластичного зажима, сковывавшего тело, и перегрызла себе вены. Семена замутило. Прижав руку ко рту, он выскочил вслед за капитаном из превратившегося в морг зала.

* * *

Орлов был пьян. Он методично, стакан за стаканом, вливал в себя водку и угрюмо молчал. Отказавшийся от выпивки Семен сидел рядом и барабанил пальцами по столу. Уже несколько раз он пытался завести с капитаном разговор о случившемся, но Сергей Иванович, недобро ухмыляясь, игнорировал все вопросы и предположения пилота.

Минут через десять в дверях показался андроид. Капитан будто бы только этого и ждал. Он отодвинул на другой край стола бутылку и, став вдруг абсолютно трезвым, подошел к роботу.

— Результаты! — коротко потребовал он.

— Смерть бортового врача Тита Ильича Смирнова наступила в результате сердечного приступа. Смерть космобиолога Натальи Ивановны Сергиенко наступила в результате обескровливания вызванного повреждением кровеносных сосудов. В момент смерти они не спали. Пробуждение Натальи Сергиенко произошло через 170 часов 01 минуту, Тита Смирнова через 173 часа 22 минуты после начала процедуры усыпления.

— Почему не были предприняты меры по устранению поломки? Ты должен был понимать своими железными мозгами, что их надо спасать! Сразу после того, как тебе стало известно, что они проснулись!

Андроид все также бесстрастно смотрел в глаза капитана.

— Это вне моей компетенции. Проверка подачи газа в капсулы и устранения поломки во время гиперперехода может привести к разгерметизации, а нахождение человеческой особи вне анабиозной капсулы неминуемо приводит к смерти.

— Хорошо, свободен, — капитан устало махнул рукой.

Когда робот удалился, Сергей Иванович долго расхаживал по кают-компании. Наконец он подошел вплотную к Семену.

— Что думаешь?

Пилот лишь пожал плечами.

— Наверное, мы зря грешили на доктора, — негромко сказал он.

— Пожалуй, — капитан кивнул. — Меня смутила его ссора с Андреем. Но сейчас я точно понял, кто всему виной!

При этих словах Семен едва не подпрыгнул.

— Кто?

Орлов устало улыбнулся и кивнул в сторону выхода.

— Андроид. Только он мог добраться до системы жизнеобеспечения капсул. Сложно ли ему, оставшемуся хозяином на корабле во время нашего сна, испортить или ограничить подачу газа?

Семен, закусив губу, слушал капитана.

— Сергей Иванович, а зачем ему это нужно?

— Хрен его знает! — вполголоса выругался Орлов. — Но военные нам его подсунули неспроста. Может, это какой-то психологический опыт? А возможно, двуногая железяка просто сбрендила!

Семен покосился на дверь и открыл, было, рот для вопроса, но передумал. Встал с кресла, на цыпочках подошел к выходу. Выглянув в дверной проем и убедившись, что робота поблизости нет, пилот вернулся.

— Что делать будем? — он с надеждой посмотрел на капитана.

Сергей Иванович похлопал Семена по плечу, затем направился к сейфу. Открыв дверцу, капитан засунул руку внутрь и вытащил боевой бластер. Затем второй.

— Вы считаете, что надо его… — Семен не закончил вопрос, но Орлов кивнул:

— Есть возражения? Хочешь погадать, кто из нас будет следующей жертвой?

Семен не хотел.

* * *

С роботом расправились на удивление быстро. Андроид не ожидал нападения, поэтому среагировать не успел. И хотя создатели робота заложили в его программу инстинкт самосохранения и даже вооружили андроида, атака оказалась столь внезапной, что механическая рука не успела даже дернуться к оружию. Капитан и пилот, стоя в дверях рубки, буквально разрезали лучами бластеров беднягу на куски.

— И что теперь? — спросил Семен, когда дымящиеся останки андроида грязной кучей упали на пол.

— Продолжаем полет, — спокойно произнес Орлов. — С управлением мы сами прекрасно справимся. Не так ли?

Семен кивнул.

— Капсулы открываются автоматически в заданное время. Так что… — Сергей Иванович посмотрел на часы. — У нас с тобой еще много времени до следующего прыжка, чтобы настроить автоматику.

Времени действительно оказалось вполне достаточно. Системы корабля потребовалось лишь слегка перенастроить, чтобы функции, которые ранее брал на себя андроид, перешли на главный компьютер звездолета.

— Семен, где ты там? — капитан уже находился в кают-компании и делал необходимые записи в бортовом журнале.

— Да, так, Сергей Иванович, — пилот появился в дверях, — бродил по кораблю. Думал.

— Понятно. Нервничаешь? Ну, пойдем, времени в обрез. Еще инъекцию этого… как его? Эритро… делать. В общем, пойдем!

* * *

Люк едва слышно зажужжал и открылся. Семен протер глаза. Жив. Руки ноги целы, рассудок в порядке. Пилот улыбнулся. Похоже, виновником всех бед, свалившихся на экипаж «Альбатроса», действительно был андроид. Семен дождался, пока расстегнутся эластические ремни, крепко фиксирующие тело, и выбрался из капсулы. За спиной раздались едва слышные шаги. Семен повернулся и в ту же секунду в ужасе отшатнулся едва, не упав навзничь. Перед ним стоял старик. Бледная кожа, испещренная множеством глубоких морщин, седые всклокоченные волосы и безумные глаза незнакомца поразили пилота. Отступая от старика, Семен потихоньку пятился к выходу, то и дело бросая взгляд на капсулу капитана. На открытую капсулу! Открытую? Только сейчас Семен пригляделся к одежде полоумного старика. Форменная синяя куртка с эмблемой Роскосмоса и российским флагом на рукаве. Пилот внимательнее вгляделся в лицо приближающегося к нему человека.

— Боже! — застонал Семен. — Капитан?!

Он еще не мог поверить, что перед ним находится командир, но, присмотревшись, Семен различил знакомые черты в облике сумасшедшего. В мутных глазах Орлова читалась мольба, просьба о смерти. Такое выражение бывает у лишенных разума существ, жизнь которых наполнена страданием. Семен выскочил в коридор. Добежав до кают-компании, он схватил со стола бластер. Немного отдышавшись, уверенным шагом Семен направился в коридор. В отдалении послышались шаркающие шаги. Семен остановился и стал ждать.

Наконец из-за угла показалась сгорбленная фигура. Казалось, каждый шаг доставляет Орлову невыносимые страдания. Семен поднял руку и направил бластер в грудь капитану.

— Прости, Сергей Иванович, — прошептал он и спустил курок.

* * *

Несколько часов Семен сидел в своей каюте. Он обхватил руками голову и старался ни о чем не думать. Тело трясло, как в лихорадке. Один в пустынном океане космоса, а вокруг только трупы. Бывших коллег и товарищей. А до Беттлера остался всего один прыжок.

Семен встал и направился в рубку. Еще раз, проверив автоматику и, на всякий случай, дав разрешение автопилоту на посадку, Семен начал бесцельно шататься по кораблю. В запасе оставалось всего полчаса. Пилот забрел в технический блок корабля, опутанный, будто паутиной разноцветными проводами. О! Глаза Семена вспыхнули.

Он увидел сверкающую, будто горный хрусталь насадку на толстой трубке. Не удержавшись, Семен быстро скрутил ее и, полюбовавшись, положил в карман. У него уже было несколько таких ярких хрустальных звездочек, хранившихся в тайнике под матрасом, вместе с остальными «сокровищами».

Семен посмотрел на часы. Пора! Быстрым шагом он направился в зал. Приготовил капсулу, поставил себе инъекцию «Эритрохрома Р-45» и устроился на свое место. Люк закрылся. Семен лежал внутри капсулы, но мысли его постоянно цеплялись за найденную на трубке звездочку-насадку. Сколько их у него? Четыре или пять? Точно — пять. Первую он нашел перед тем, как погиб Андрей, две другие он скрутил с проводов перед смертью Натальи и доктора, четвертую перед несчастьем, случившимся с капитаном, а вот теперь пятая…

Неожиданная мысль штопором прорезала мозг. Семен попробовал вскочить, но эластичные крепления прочно удерживали его на месте. Что же он слышал про насадки? В голове вертелась, но постоянно ускользала спасительная мысль. Хотя, какая она спасительная, в его положении? Семен начал потихоньку засыпать и тут… он вспомнил один из инструктажей на Земле, во время которого инструктор рассказывал о поступлении газа в капсулы. Насадки регулировали подачу усыпляющего газа внутрь и с помощью специальной технологии не давали ему выйти обратно через трубку. Так называемые электромагнитные регуляторы концентрации подаваемого газа. Своими излучениями они фиксировали концентрацию компонентов газовой смеси и подавали необходимые сигналы. В случае отсутствия такого регулятора, падало давление, и газ в течение недели уходил обратно. Как-то все сумбурно, и непонятно…

Глаза слипались, Семен засыпал. Но, засыпая, он уже понимал, что скоро проснется. Дней через семь. И вот тогда времени для размышлений у него будет достаточно.

Далия Трускиновсная ПО-НАШЕМУ, ПО-КУПЕЧЕСКИ!

На экране ноутбука одна картинка сменяла другую.

— Хоть убей, не пойму, чем они отличаются! — воскликнул Корсунский. — Ну, не в дизайне же дело!

— Ты посмотри, — Яненко постучал по мышьему шарику, возвращаясь на сколько-то картинок назад. — Вот тебе «форд-темпо-десять-сорок-четыре». Работает в двух режимах — в реальном и в возвратном. А сорок девятая модель работает в трех — реальном, возвратном и турбореальном. Но горючего жрет — не напасешься. А вот тебе «вольво-семь-таймина» с резервом на трое суток. Зато и стоит!

— А «форд»?

— А с «фордом» ты привязан к заправкам, особенно если едешь в возвратном режиме. Потому он и дешевле — на заправках с тебя сдерут вдвое больше, чем ты сэкономишь, если возьмешь «форд», а не «вольво». Вот его и берет всякая мелкая шушера, которой возвратный режим ни к чему. Подумаешь, час! А так за год сколько часов наберется?

Яненко возвел глаза к натяжному пленочному потолку, который оптически увеличивал высоту кабинета до бесконечности, и где-то в звездной дали увидел свою запрокинутую физиономию.

— Пятнадцать суток! — провозгласил он. — Ты понимаешь?

Корсунский покосился на него.

— Зато «форд» восьмиместный.

— Ну и кого ты собираешься сажать на эти восемь мест? Саша, это модель для нищих. Для таксопарков! Ты еще омнибус пошли! А вот, смотри, «субару» — это вообще класс! Дальность умопомрачительная!

— Сколько?

— Тысяча пятьсот, что ли…

— Куда мне столько?! Чего я там забыл?!

— Ну… — Яненко непременно хотел что-то возразить, но не получалось. Он и сам понимал, что тысяча пятьсот лет — это уже вообще запредельно и никому не нужно, если только не собираешься непременно вступить в войну с Темполом. Есть любители подразнить Темпол, заманить туда, где его машины уже не тянут и заправок нет, кое-кто сделал из этого целый вид спорта, но Корсунский не юный бездельник, которого папа престижа ради обязал тратить в месяц не менее определенной круглой суммы, а человек солидный, банкир, домовладелец.

Достаточно на рожу взглянуть — сытая ухоженная рожа, Яненко ввек такую себе не наесть, а как банкир эту рожу несет! Царственно! Взора не опустит, как будто всю жизнь под ногами одни ковры были.

— Ну! Ты же знаешь — я на своей «тройке» только обедать езжу. И не дальше, чем восемнадцать-пятьдесят. Потом, сам знаешь, сплошная антисанитария. И для этого «тройка» более чем подходит. Да…

Корсунский взглянул на часы. Эти настольные часики имели наискромнейший вид, и если не знать, что фундаментом для них служит полукилограммовый слиток платины, можно и удивиться — с чего в солидном кабинете вдруг такая простота и дешевка?

Яненко знал мечту шефа — установить на столе настоящий золотой самородок. Эту мечту весь персонал банка знал. И она стала для Яненко настоящим геморроем, потому что время от времени возникали всякие авантюристы, клялись, что сию минуту с приисков, своими руками самородок намыли, и была большая морока — задерживать их и сдавать правоохранительным органам.

Имелась только одна возможность раздобыть настоящий самородок, но она законодательством не приветствовалась, хотя Яненко знал: стоит Корсунскому увидеть долгожданную цацку, плевать он захочет на законодательство и охотно вынет деньги на штраф из оборота, лишь бы потешить душеньку.

— Вот и я о том же, — увидев, что время обеденное, обрадовался Яненко. — Кушанье готово, сударь.

— Значит, поехали.

— Я без сюртука.

Всем видом Яненко показал: вот тебе, хозяин, повод не брать с собой подчиненного лишь потому, что тот оказался рядом в обеденное время. Но Корсунский был на высоте.

— Я для такой надобности четыре лишних держу.

Из дубовых резных панелей, которыми был обшит кабинет Корсунского, две прикрывали потайные двери, в комнату отдыха и в гардеробную. Корсунский и Яненко переоделись в сюртуки, сменили галстуки и достали из шкафа большую бобровую шубу.

— А ты волчью возьми, — сказал Корсунский. — Она тебе великовата, ну да ничего, кто там на это смотреть станет! Там главное — монументальность.

— Да уж…

Сам он в великолепных бобрах был вполне монументален и даже, пожалуй, красив… Яновский рядом с ним казался мелковат, и волчья шуба, которая мела по полу, гляделась как незаслуженный дар с барского плеча. Впрочем, так оно и было. Яненко служил у Корсунского в банке, заведовал бюро по связям с общественностью, и именно в его руки стекались все рекламные затеи, прилетавшие каждое утро на адрес банка по Паутине. В том числе и соблазнительные предложения насчет «форд-темпо-десять-сорок четыре» и «вольво-семь-таймина».

О лично ему адресованных мессиджах с конкретными предложениями насчет комиссионных Яненко, естественно, не докладывал. Но если Корсунский об этом интересе не догадывается, какой же он тогда банкир?

Корсунский и Яненко вышли в пустой коридор, вызвали лифт и спустились в гараж, где наверху стояли машины для деловых поездок, а внизу — шестиместная «тройка» в положенном ей боксе.

— Добрый день, Александр Артурович! — поздоровался юный оператор Дениска. — Как всегда?

— Как всегда.

— Заходите!

— Ты, поросенок, сессию сдал? — спросил оператора Корсунский.

Длинный, но уже вовсю плечистый Дениска широко улыбнулся.

— Мне отсрочку дали!

— Это за какие такие добродетели?

— Я сказал, что в банке «Аскольд» служу, работы было много, дураки они, что ли, не знают «Аскольд»?..

— Вот, воспитали жулика! — весело сказал Корсунский Яненко. — Смотри, сессию завалишь — переведу из операторов в дворники! Будешь на каре по тротуару ездить и снег разгребать!

— Приятного аппетита! — нажатием кнопки открывая дверь в бокс, крикнул Дениска.

— Александр Артурович! Подождите!.. — и, не дожидаясь, пока дверь лифта разъедется полностью, выскочило юное создание — тридцати четырех лет от роду, но если не смотреть в документы, то девочка девочкой. И с голоском шестиклассницы, кабы еще не писклявее…

Яненко негодующе фыркнул.

Очевидно, Наденька всякий раз выжидала, когда Корсунский поедет обедать, в помещениях охраны, у большого пульта, куда стекалась информация со всех камер видеонаблюдения.

Услышав голосок, Корсунский окаменел.

С быстротой непостижимой Наденька оказалась у двери бокса. На ней была короткая розовая шубка, из-под которой топорщились воланы длинной юбки, собранные в диковинную загогулину на самом заду, и широкополая шляпа с пером, настолько же уместная в это время года и в этом гараже, как была бы уместна тут набедренная повязка из пальмовых листьев.

— Куда сегодня? — спросила Наденька уже на пороге бокса.

— Еще не решили, — ответил вместо Корсунского Яценко.

— Если ты один раз исхитрилась лечь под шефа, это еще не повод вечно навязываться обедать за его счет! — говорили при этом выразительные глаза специалиста по связям с общественностью.

— В постели от него толку мало, так пусть хоть покормит одинокую трудящуюся женщину! — весело возразили нахальные глазки Наденьки.

Все трое вошли в машину и уселись поудобнее: Корсунский — на заднее сиденье, Наденька — на боковое, Яценко — перед панелью.

— Поехали, что ли? — ненавязчиво распорядился Корсунский.

Машину качнуло, снаружи тихонько взвыло и заурчало.

Яненко соображал, как избавиться от Наденьки и сообразил-таки.

Были, были в Москве места, куда уважающая себя дама старалась не показываться.

— Саша, ты не забыл? Сегодня у Тестова сибиряки собираются, — достаточно правдоподобно напомнил он начальству. — Помнишь, зачем они приехали?

— Вот черт! — столь же правдоподобно вспомнил Корсунский. — Молодец! Если бы не ты!..

Имелось в виду: если бы не Яненко, то Корсунский проворонил бы этих мифических сибиряков, которые, как всем известно, и привозят в Москву натуральные самородочки. Так что надо их перехватить, пока сибиряки еще трезвы, бодры и заняты делами, потому что вечером они уже будут колобродить в самом дорогом борделе, и драгоценность запросто достанется девкам.

— Так я к Тестову сворачиваю?

— Что за вопрос!

Наденька переводила подкрашенные глазки с обманщика-шефа на обманщика-подчиненного. Личико изобразило обиду и немой вопрос: «А я?!»

Яненко торжествовал.

Возможно, еще и потому, что восемь лет назад подбивал-таки клинья под эту самую Наденьку, но она метила куда как выше. Вот пусть и едет обедать одна в какую-нибудь занюханную кондитерскую!

Ненавязчивое урчание делалось все тише и наконец смолкло совсем.

— Можно выходить, — сказал Яненко.

Гараж, куда они прибыли, был дизайном поскромнее того, что располагался в подвале банка «Аскольд», но куда обширнее. Одновременно распахнулись двери двух боксов и Корсунский, можно сказать, лицом к лицу столкнулся с давним дружком-соперником Калгановым. Два года не видались — и на тебе, именно в тот момент, когда за спиной Корсунского еще видны простенькие внутренности «тройки»!

— А приличные люди, между прочим, на «субару» приезжают… — не разжимая губ, прогудел за спиной Яненко.

— Валера! — Корсунский раскинул объятия, и шуба заиграла в голубоватом свете незримых лампочек.

— Сашка! — Калганов отвечал таким же царственным жестом, и они на секунду сделались похожи, как будто один и тот же деловой мужчина в бобрах, с сытой рожей и интеллектуально лысеющим лбом отразился в зеркале.

— А это — Наденька! — Корсунский посторонился, являя взорам нахлебницу.

Наденька прекрасно слышала гудение Яненко. Вывод сделать ей было несложно — Валера будет поперспективнее Корсунского.

— Хоть бы отрекомендовал меня, — упрекнул Калганов, спеша припасть к дамской ручке.

Корсунский отрекомендовал столь блестяще, что Калганов, который дураком уже и в материнской утробе не был, сообразил, откуда вдруг такая любовь к нему со стороны заклятого приятеля.

Но игра забавляла его — и он предложил всем присутствующим пообедать у Дюссо.

— Я бы рад, но у меня сегодня сибиряки, — соврал Корсунский. — Сам понимаешь! Надюша, ты уже была у Дюссо?

— Нет, но много слышала, — сказала Наденька, сделав восторженные глаза и таращась на Калганова, как девочка-фанатка на раскрученную группу в полном составе. Она и сама удивлялась, до чего неотразим подобный взгляд, но раз глупым мужчинам для полного счастья требуется именно тупое восхищение, Наденька его предоставляла в полном объеме.

— Поскорее, пожалуйста! — крикнул от своего пульта оператор. — В канале еще три машины!

Оказалось, референт-телохранитель, сопровождавший Калганова, завозился в салоне. Он выскочил, и тут же двери обоих боксов закрылись.

— Сергеич! Сани к подъезду! На две и на три персоны! — сказал оператор в микрофон. — Господа, вас когда ждать?

— Через полтора часа, — первым ответил Калганов.

— Часа через два, — вместо Корсунского выпалил Яненко. Таким образом он подтверждал свое вранье насчет сибиряков, которые меньше за столом не сидят, и вынуждал Наденьку возвращаться назад хоть с Калгановым, хоть с чертом лысым! Но только не с Корсунским.

Пока поднимались на лифте, а потом — по широкой лестнице с дубовыми перилами, Наденька как-то так незаметно оказалась рядом с Калгановым, и при выходе на свежий воздух уже держала его под руку.

— Добро пожаловать, ваше благородие! — приветствовал огромный дворник с бородищей во всю грудь, в фартуке поверх тулупа и при положенной ему бляхе на груди. — Вон, Никита и Яша дожидаются!

Из заиндевевшей фальшивой бороды возле самого рта торчал черненький шарик микрофона.

Корсунский и Яненко направились к саням, сели и позволили извозчику укутать их ноги ковровой полостью. Наденьку они благополучно сблагостили, и она для них более не существовала.

Да и многое для них сейчас не существовало. Ибо они наслаждались.

После искусственного света в банке «Аскольд», в гаражах, в машине, после стерильной, дезодорированной и потому припахивающей какой-то медициной атмосферы они оказались под отчаянно голубым небом, под сверкающим солнцем, вдохнули истый, морозный и ароматный московский воздух — до первого автомобиля было никак не меньше двадцати лет.

— Что, Никита, овес не вздорожал? — спросил Корсунский извозчика.

— Вздорожал, Александр Артурыч! — весело отвечал красивый парень, и ясно было, что врет, но белозубая улыбка сияла такой несокрушимой искренностью, что рука Корсунского сама полезла во внутренний карман бобровой шубы, где нарочно для таких вылазок были отдельно крупные банкноты, а отдельно — мелочь.

— Довезешь до Тестова с ветерком — двугривенный дам! — пообещал он.

О том, что Никиту с Яшей и еще человек пять извозчиков станция нанимала помесячно, платя им хороших деньги, Корсунский как бы и знать не знал, ведать не ведал, да и Никита принял двугривенный как должное. Охота барину баловаться — его воля!

У самого знаменитого трактира вышла неурядица.

— Гляди-ка, Чижов! — сказал Яненко. — На своем рысаке!.. Придержи, Никита!

И вовремя он это сказал — что-то такое стряслось у самых дверей, то ли баба испугалась оскаленной морды крупного серого жеребца и отмахнулась от нее пестрой варежкой, то ли дитя, ведомое нянькой, исхитрилось подуть в жестяной рожок. Жеребец вскинулся, пошел боком и сбил с ног чинного старичка, по неразумию именно тут пережидавшего, когда можно будет рысцой пересечь Воскресенскую площадь.

Нашлись добрые люди, повисли на оглоблях и поводьях, оттянули жеребца в сторону, а другие добрые люди помогли старичку подняться. Чижов, толстенный старик гренадерского роста, уже успел выйти из санок и подошел к пострадавшему. Тот пытался ступить на левую ногу и не мог — скорее всего, вывихнул лодыжку, но, возможно, и сломал.

— Вот тебе за увечье, — сказал купец, доставая кошелек и отсчитывая четыре банкноты. Имелось в виду, что на сем дело и заканчивается, никаких претензий облагодетельствованный старичок иметь уже не должен.

Бедолага взял деньги и уставился снизу вверх в широкое лицо купца.

— Мне бы еще гривенничек, до дому добраться, — попросил. — Это все крупные, извозчик возьмется поменять, да и надует! А пешим порядком-то я, уж извините…

— Нечего на извозчиков деньги переводить, — сказал Чижов. — Петька! Пока обедаю — доставь болезного на квартеру!

Кучер, уже выслушавший много нелестного из-за пугливого жеребца, кинулся усаживать старичка в роскошные, с огромной медвежьей полостью, санки.

— Видел? — спросил Корсунский. — Вот это — настоящий купец! Без дураков. Нам бы так. Совершенно органично — будто он каждый день лохов домой на своем транспорте отправляет.

— Ничего, научимся, — утешил Яненко. — Мы ведь только начинаем. Ты подумай: давно ли на «жигулях» ездили?

Вслед за Чижовым они вошли в трактир. Сразу же к ним устремился половой.

— В кабинетик изволите, Александр Артурыч? Или в левую залу?

— А что — можно и в залу, — согласился банкир. — Людей посмотреть, себя показать.

У него и голос сделался не такой, как в банке, а густой и неторопливый. Банкир явственно подражал купчине Чижову.

Скинув неизвестно на чьи протянутые руки обе шубы, Корсунский и Яненко проследовали к столику. И сели с достоинством, а перед ними встал, склонившись, половой Кузьма, готовый запомнить любой, самый объемистый заказ.

— Значит, сооруди-ка ты нам, братец, водочки, а на закуску — балычка провесного, икорки белужьей парной, семги с лимончиком…

— Еще осетрины с хреном! — вставил Яненко.

Согласовав меню, Корсунский и Яненко заранее ослабили ремни на брюках. Предстояло пиршество и для взора, и для ноздрей, и для языка, но вот расплачиваться приходилось желудку и, увы, талии…

Были тут и раковый суп с крошечными расстегайчиками, где в просвете, нарочно оставленном, виднелся немалый кус налимьей печенки, и знаменитый тестовский жареный поросенок с кашей (про этих поросят рассказывали, что откармливаются в висячих корзинах, без всякого шевеления, под личным хозяйским надзором), и икорка в серебряных жбанах, и, разумеется, строй бутылок с таким содержимым, что все отдай — да мало! Смирновка подавалась во льду, шустовская рябиновка и портвейн — приятной для рта температуры. Словом, два часа неземного блаженства устроили себе Корсунский с Яненко, и под конец, когда уже сил ворочать языком не осталось, выдумали заказать на завтра двенадцатиярусную кулебяку, вроде той башни, что сноровисто уплетал Чижов, сидевший от них через два столика.

— Гляди ты, — нарочно обратил внимание Яценко на этот гастрономический подвиг Корсунский. — Сколько ж она тянет?

— Килограмма два, не меньше, — подумав, определил подчиненный. — Там фарш влажный, тяжелый. А может, и все три…

— Вот это по-нашему! — Корсунский посмотрел на купца с немалой завистью. — Измельчали желудки. Где там Кузьма?

Тот уже спешил, нагнувшись вперед так, что по всем законам физики должен был бы рухнуть и пропахать носом пол.

— Ну, по коням, что ли? — расплатившись за двоих, спросил Корсунский.

— По коням-то по коням… А вот будь у тебя твоя «тройка» с возвратным режимом, прибыли бы мы в контору через пять минут после того, как отбыли, и еще минут сорок на диванчике бы повалялись… — проворчал объевшийся, но не утративший язвительности Яненко.

Никита лихо подогнал саночки и умостил седоков поудобнее. С разговорами не лез — понимал, что после тестовского обеда мозги в голове плохо действуют, и все тело требует покоя с безмолвием, дабы предаться сладостной дремоте.

Санки подкатили к станции, и мудрый Никита помог Корсунскому и Яненко выбраться из-под полости. Иначе долго бы они там просидели, прежде чем извозчик догадался бы, что гурманы попросту заснули.

— Доброго вам здоровьица! — попрощался парень. — Это что же, больше гостей нету? Ну, мы тоже передохнем, погреемся…

За углом был любимый трактир извозчиков, «Коломна», где на длинном столе, называемом «каток», была расставлена вкуснейшая и жирнейшая, что с мороза ценнее всего, снедь — свинина, сомовина, пироги и густой гороховый кисель с маслом.

Собственно, имелся «каток» и у Тестова, но там Никита, дожидясь седоков, был как бы на службе, а в «Коломне» — отдыхал.

Не успели Корсунский с Яненко подойти к нужной двери, как из-за угла вывернулась фигурка в розовой шубейке и с таким каблучным треском понеслась по скользкому тротуару, что совершенно круглая бабка-богомолка в черном платке шарахнулась и даже замахнулась рукавичкой.

— Я вас тут сорок минут жду, люди оборачиваются! — закричала Наденька. — Бог знает за кого меня принимают! У меня ноги заледенели!

— А ты громче ори — еще и не за то примут! — одернул ее Яненко. — Что же ты с Калгановым не поехала?

— Так он же из Питера! Чего я с ним, в Питер потащусь?

— Вот так вот! — сказал Яненко Корсунскому. — Теперь видишь, что такое «субару»? Это тебе не только прокол плюс-минус пара километров, это еще и сдвиг по горизонтали на шестьсот километров! Ну вот что ты будешь делать, когда тебе московские трактиры наскучат? А на «субару» хоть в Питер, хоть в Париж!

— Да ладно тебе, пошли… — очень огорченный известием о способностях калгановского приобретения, отвечал Корсунский. — Подумаешь, «субару»! Я вот возьму «вольво» — он и уделается.

Ответа не было, потому что Яненко как раз в этот миг нажал на дверную ручку, а она не поддалась.

— Они там что, заснули? — воскликнула Наденька.

— Погоди, не галди, — одернул Корсунский. — Сейчас мы их разбудим.

Но «сейчас» не получилось.

— Что за черт! — сказал Яценко, в шестой раз нажимая неприметную, утопленную в серой стене кнопку. — И дверь заперта, и не открывают! Авария, что ли?

— Этого еще не хватало! — возмутился Корсунский, а Наденька пробормотала: «Спаси и сохрани!..»

Банкир и специалист по связям с общественностью крепко задумались.

— Как там этого звали, который дворник? Петрович, что ли?

— Иваныч?

— Романыч?..

— Сергеич!

— Ну и где же он?..

Дворник, разумеется, был свой, из Хронотранса, и обязан был все время дежурства околачиваться у входа в филиал, дирижируя извозчиками и гоняя посторонних. Его исчезновение наводило на нехорошие мысли. К тому же, все трое отправились обедать в обувке на тонкой подошве, подходящей для офиса и коротких перебежек, но вовсе не для торчания на снегу и льду в январский московский морозец.

— Надо звонить в Темпол! — решил Корсунский.

— А мы в зоне? — здраво полюбопытствовал Яненко. Тут банкир и заткнулся.

Как он не хотел тратить деньги на новую машину, довольствуясь «тройкой» и даже гордясь этим, так в свое время, когда была рекламная кампания со скидками, не подключил свой мобайл к темпостанции, утверждая, что во время обеда должен полностью отключиться от всех дел.

— Что же делать-то? — подала голос Наденька. Она приплясывала и ежилась, синтетическая шубка оказалась совершенно неподходящей для местной погоды, и носик вечной девочки заметно покраснел.

— Что делать…

Этого не знал никто.

По меньшей мере полчаса компания проторчала перед запертой дверью, пока из-за угла не вышел довольный Никита.

Увидев седоков, он очень удивился.

— Что же вы, господа хорошие?!

— Где Сергеич — не знаешь? — спросил Яненко.

— Ах он подлец! — обрадовался Никита. — Да он же у «катка» в зюзю пьяный сидит! Подвел господ, сукин сын! Я-то думал — его отпустили!

Яненко вместе с Никитой поспешил в «Коломну» — извлекать Сергеича. Тот действительно дремал на скамье. Никита в порыве преданности щедрым господам принялся его трясти.

— Погоди ты! Он, кажется, не пьян, — сказал Яненко. — Ну-ка, принюхайся.

— Точно… — удивился извозчик. — Сивухой не разит. Что за притча?

— Он заболел, — объяснил Яненко. — Ну-ка, бери его, братец, слева, а я — справа!

Вдвоем они выволокли грузного дворника на свежий воздух и усадили на каменную тумбу.

— Где там твои санки стоят? — спросил Яненко.

Огромный двор был полон упряжек.

— Я единым духом! — пообещал Никита и скрылся за конскими спинами.

Яненко, благо уже темнело, без всякого стеснения обшарил карманы дворника и отыскал мобайл.

— Алло, Темпол? — совершенно не беспокоясь, что кто-то может услышать, спросил он. — Это филиал Хронотранса на Неглинной. Тут у нас такое дело…

Когда Яненко подбежал к дверям филиала, там, кроме Корсунского и Наденьки, стояли еще трое, две дамы и мужчина. По тому, как они приплясывали, нетрудно было догадаться — свои люди, деловые, в изысканной обуви, пообедать из офиса на полчасика выбрались!

— Сейчас, сейчас, — сказал Яненко. — Уже выезжают.

— Ага, выезжают! — резко возмутился мужчина. — Знаю я этот Темпол! Мы как-то на пикник выехали, ну и…

— Витя! — одернула его женщина. — И без того тошно!

Прошло еще минут пять.

— Интересно, они с поста едут или из центра? — поинтересовался Корсунский. — Кто знает, где у них ближайший пост?

Незнакомый мужчина лаконично сообщил, кто знает, но спросить у этого специалиста было никак невозможно — даром речи он не обладал.

Внезапно дверь сама распахнулась.

— Живо, живо! — приказал короткий толстый дядька в серо-голубом мундире темполовца.

Замерзшие путешественники быстренько проскочили в тепло. Дядька, не оборачиваясь, поспешил вниз по лестнице. Знал, что от него уж не отстанут.

Спустились на три пролета и забрались все вместе в грузовой лифт. Примерно через полминуты оказались на площадке, куда выходили двери боксов и окно диспетчерской будки. Один бокс был открыт, и Яненко, заглянув, увидел распахнутые двери темполовской машины.

В будке происходила какая-то суета. Наконец оттуда двое темполовцев вынесли человека и поволокли к своему транспорту.

— Мама дорогая! Это что же тут у них делается?! — ахнула незнакомая женщина.

— Что-что? Опять угонщики орудуют! — отвечал ее спутник. — Что, угадал? Чем вырубили-то?

Дядька, к которому был обращен этот вопрос, ничего не ответил, а обратился еще к одному темполовцу, уже сидевшему за пультом.

— Сколько боксов вскрыли?

— Один, четвертый, — отвечал парень и походной форме, синем комбинезоне без знаков отличия.

— Что там было?

— Сейчас проверю, — парень стал вытаскивать на монитор списки и графики. — «Тройка» какая-то допотопная стояла!

Яненко метнул в Корсунского такой взгляд, что банкиру действительно сделалось стыдно.

— Слава те, Господи! — воскликнул незнакомый мужчина. — Обошлось!

— Ваша «тройка»? — спросил дядька у Корсунского.

— Моя… — и вдруг банкира понесло. — Что тут у них за охрана?! Кто попало может явиться, вырубить дворника, открыть двери, открыть бокс!..

— Юра! — обратился парень из будки. — Ты у него спроси: какой на «тройке» противоугон стоял?

— А что?

— А то! Я вытащил ее файл, а там никакой противоугон не значится! Может, как тогда — собаку внутри оставляли? Этого… питбуля!

Тут все уставились на Корсунского. Посторонние — даже с некоторой брезгливостью. А Наденька — та вообще на шаг отступила. И на ее детском личике явственно читалось: «Какой кошмар, с кем же я спала?!»

Банкир тупо молчал.

— Ну, Сашка… — прошипел Яценко. — Ну!..

Позор был на всю Москву и окрестности. Мало того, что хозяин «Аскольда» до сих пор ездит обедать на дурацкой «тройке», так еще и подпирает ее дверь лопатой! Впрочем…

— А чего тратиться на противоугон, когда мы уже заказали «субару-шесть-дробь-два»? — спросил он. — Угнали — туда этой «тройке» и дорога!

— Значит, противоугона не было? — уточнил дядька у Корсунского.

— Я же говорю — последние дни на этой тачке ездил! — соврал тот, хотя про «субару» не сказал ни слова, а просто поймал на лету идею Яценко.

— Значит, не искать?

Хитер и вреден был дядька-темполовец! Видел же, как перемерзли и перетрухнули господа бизнесмены у запертой двери! И расставил ловушечку. Скажет Корсунский «да ну ее» — как он к себе в офис добираться будет? А если он теперь буркнет «искать», после того как выяснилось отсутствие противоугона, и сам он признался, что машина не больно-то нужна, то можно будет намекнуть, что дело сложное, связанное с материальными издержками.

— Искать, конечно! — в очередной раз пришел на помощь шефу Яненко. — У нас там портфель остался с документами по одной сделке.

— С шестого промежуточного сообщают! — подал голос парень из диспетчерской. — У них там в канале непонятно чей график, запрашивают все посты.

— Совпадает? — быстро спросил дядька.

— Сейчас проверю.

Яценко не видел, как парень работает, но в полной тишине услышал легкий стрекот, какой бывает, когда привычные пальцы летают по клавиатуре компьютера. Очевидно, на мониторе появилось что-то удивительное — парень свистнул.

— Что там у тебя? — вот тут непоколебимый дядька что-то забеспокоился.

— Не поверите — проскочили!

Темполовец высказался лаконично и, увы, матерно.

— Если мы не очень нужны, мы хотели бы отправиться домой, — холодно обратился к нему неизвестный Корсунскому с Яненко бизнесмен. — У нас дела, в шестнадцать ноль-ноль совещание, потом брифинг.

Яненко покосился на него — тоже мне шишка…

— Сперва показания снимем, — сказал дядька, доставая из кармана диктофон. — Кто такие, как здесь оказались, и так далее.

— Да как оказались! — взвизгнула одна из дам, до того неожиданно взвизгнула, что удрученный Корсунский, и тот поднял на нее большие, красивые и совершенно пустые глаза. — Обедать приехали! Зачем еще сюда все ездят? Обедать!

— Имя, фамилия, адрес, род занятий, — темполовец словно бы и не слышал визга. — В какое время прибыли, каким каналом, код графика машины.

И тут дядька даже сделался чем-то симпатичен Яненко. Ну, толстый, ну, налысо стриженый, хотя если приглядеться — седой ежик уже пробился, и густоты он порядочной… Ну, лицо гладкое и тупое — а какое еще должно быть у полицейского при исполнении обязанностей?

Оказалось — свидетели люди несерьезные, хозяин мелкой «купи-продайной» фирмочки с подчиненными. Однако транспорт завели классный — «вольво-два-таймина», всего-навсего позапрошлогодняя модель с просторным салоном и автономным запасом топлива на шесть часов холостого режима. За каковые качества ее очень уважали господа, имеющие личную жизнь на рабочем месте. Уйдешь с подругой на такой вот телеге в канал, припаркуешься поблизости от поста — и наслаждайся, пока не надоест.

Пока выяснялось, что купи-продайцы знать ничего не знают и ведать не ведают, на лестнице послышались шаги. Тяжелой поступью спустился дворник Сергеич в распахнутом тулупе. Под тулупом на нем был совершенно цивильный пиджак вкупе с полосатой сорочкой и галстуком. Дворника сопровождал мужчина в картузе и коротком полушубке, они переругивались, как переругиваются перед пресветлым ликом начальства нашкодившие подчиненные, желающие и избежать справедливой кары, и не слишком подставить собрата по несчастью.

— Кто же знал, что ты там, в «Коломне», уже загибаешься? Кто же это мог знать? Сидишь и сидишь! — возмущался мужчина.

— Ты что, не видел, как он ко мне подошел? — отвечал дворник.

— Кто же мог видеть, раз ты сам его от меня загородил?

— А он мне рукой под шубу — и прямо в точечку!..

Парень в диспетчерской подал голос.

— Что тут у вас за транспорт числится? Как его — омнибус, что ли? Три часа назад приходил.

— Это у Семецкого спрашивать надо, — сказал Сергеич. — Ну, ни хрена ж не помню…

— Семецкий — диспетчер, что ли? — уточнил дядька.

— Ну!..

— Баранки гну. Чей омнибус?

— Это «Русское бистро» взяло лицензию на два маршрута и купило в Германии транспорт, — объяснил мужчина в картузе. — Четыре раза в день привозят по двадцать человек в заезд. Говорят — окупается. Мы специально для них мальчишку взяли — за извозчиками бегать. У них даже рекламный проспект выпущен — называется «Русский обед», может, видели?

— Кто-то считает этих клиентов на входе и на выходе?

Дворник и мужчина в картузе переглянулись. Очевидно, такая идея им в голову не приходила.

— Морозов, свяжись с этим «Русским бистро», запроси списки клиентов за два дня.

— Есть связаться! — и парень заработал на клавиатуре.

— Свободны, — сказал дядька купи-продайцам. — Но придется подождать.

И отвернулся. Те, почему-то смущенные, направились к боксу. И остановились у запертых дверей с самым тоскливым видом. Ясно было — пока доблестный Темпол не выловит угонщиков, никто обыкновенными людьми заниматься не станет, бокса им не откроет, машину в канал не выведет.

А между тем, толстый темполовец развил бешеную деятельность. На груди у него висел футляр с большим мобайлом, который скорее можно было назвать рацией. И по этой рации дядька принялся отдавать приказания. Сперва шло гладко, потом он сцепился с патрулем.

— Я знаю, что угнанная машина именно в вашем канале. Знаю. Маршрут тоже знаю. Без сдвига, в режиме прокола. Это же «тройка». Вам остается только перекрыть канал и привести машину в филиал Хронотранса девятнадцать-восемьдесят. Хорошо. Это ваш последний день работы в Темполе. Сверхурочные оговариваются в контрактах. Хорошо. Со Столешниковым я сам все утрясу.

Яненко, подобравшись поближе, слышал в прижатой к дядькиному уху трубке неразборчивые возбужденные голоса и поражался спокойствию темполовца.

— Что там у тебя, Морозов?

— Нет у них никаких списков! — отозвался парень. — Они продают абонентные карточки! Сунул карточку в аппарат — и входи в машину! Как в метро!

— Идиоты.

Дядька повернулся к «купи-продайцам».

— Нужна ваша машина на пять минут реального времени. Горючее оплачивает Темпол. Морозов, открой бокс.

Войдя в «вольво-таймину», он повернулся к Корсунскому с Яненко.

— А вам что — письменное приглашение? Сейчас побежим, перехватим вашу «тройку».

Наденька предпочла остаться в подвале филиала, а банкир и специалист по связям с общественностью забрались в прекрасный салон, и вправду навевающий какие-то амурные мысли.

— Дожили! — горестно провозгласил хозяин «вольво». — Своего транспорта у Темпола уже нет! У солидных людей отнимают!

Дядька ничего не ответил и, аккуратно двинув тумблер, закрыл двери салона. За стеной взвыло.

— Хорошо пошли, — сам себе сказал дядька и опять включил свой невозможный мобайл. — Я пошел наперехват. Сообщение всем постам! Убрать из канала «московский транзит» всех посторонних! Как кто? Майор Брайдер. Девушка, соедините со Столешниковым. Вадим, почему у тебя патрулем командует кретин? Понял. Да, это опять они. Прибыли вчера омнибусом «Русское бистро», переночевали в гостинице, а сегодня атаковали филиал. Вырубили сперва дворника, потом диспетчера. Мобилизуй по «московскому транзиту» все посты. Включая первый и нулевой.

— Террористы… — без голоса прошептал Яненко.

— Какие, к черту, террористы?.. — расслышав не слухом, а уже непонятно чем, отвечал Корсунский. — Зачем? Какого хрена?..

Темполовец вел машину уверенно, с нужной степенью лихости. Чем дальше от исходной точки, тем хуже становился канал. Корсунский с Яненко явственно ощущали ухабы и выбоины, один раз машину хорошенько подбросило.

— Так! — темполовец наконец-то повысил голос, и показалось, что победа близка, но голос из мобайла прибавил какую-то трудноразличимую пакость. — Какой сдвиг по горизонтали?

И повернулся к Корсунскому.

— Ваша «тройка» работает только в режиме прокола?

— Да…

— Не будет никакого сдвига! Загораживайте канал! Что? Какой идиот, кроме нас и них, сейчас будет носиться по этому куску канала?! Блокируйте немедленно! Мать вашу за ногу!

Похоже, дядькой наконец-то овладел азарт. Он лупил по панели, хищно оскалившись, и долупился — машина встала на дыбы, и Яненко с Корсунским поехали по кожаным сиденьям намертво закрепленных диванов. Несколько раз качнувшись, машина установилась в странном положении — как бы на скате холма.

Темполовец достал из плечевой кобуры оружие.

— Сидите здесь, — распорядился он. — Выйдете, когда позову.

Сам он выбрался из дверей, пригнувшись, боком, готовый при малейшей опасности лететь наземь кувырком и стрелять из кульбита, как учат десантников и как Корсунский с Яненко не раз видели в тупых американских фильмах.

— Сумасшедший дом! — прокомментировал ситуацию Корсунский.

— Бардак, — поправил Яненко.

И оба одновременно вытянули шеи, пытаясь понять, куда завез их в пылу погони темполовец.

Там, снаружи, была осень, если судить по желтым и красным листьям. Время суток — то ли утро, то ли вечер, а местность — совершенно непонятная. Яненко первым выглянул наружу. Оказалось, что «вольво-таймина» стоит в овраге, точнее, именно в овраг открываются двери бокса. А напротив торчало страннейшее сооружение, в котором Корсунский с Яненко не сразу опознали родную «тройку», потому что с момента покупки видели ее исключительно изнутри.

К этому сооружению и подкрадывался темполовец, в правой руке имея пистолет, а левой прижимая к уху мобайл.

— Вы не патруль, вы сборище идиотов, — сказал он. — Неужели нельзя разблокировать замок импульсом? Можно? Делайте.

Из противоположного откоса появился человек в темно-синем комбинезоне и с ручным пультом. Обходя по дуге «тройку», он целился в нее короткой антенной и большим пальцем давил на кнопки. Другой рукой он подавал знаки темполовцу, мол, идем на сближение.

Действительно дверь «тройки» распахнулась. И темполовец первым увидел угонщика.

— Вылезайте, приехали.

— Враг, сатана, отженись от меня! — грянуло изнутри хорошо поставленным голосом.

— Вылезайте, говорю, — несколько неуверенно повторил темполовец.

Внутри несколько раз стукнуло.

— Крестом боронюсь, за крест хоронюсь! — отвечал голос. — Келейка тихонька, молитовка слезненька… Оборонюсь!

— Где это мы? — спросил тогда темполовец.

— А я откуда знаю! — огрызнулся человек с пультом. — База у нас на пункте восемнадцать-десять, а тут мы точно семнадцать-сорок проскочили!

— Должны знать.

— Должны знать! Как что — так патруль должен!

— А вот я вас посохом! Беси окаянные! — раздалось из «тройки». — Сподобитесь от блаженненького!

Темполовец решительно встал на порожек и ввалился в машину.

— Изыди, сатана! — заорал незримый пассажир и сразу же появился, влекомый за шиворот. Мощная рука вышвырнула его из «тройки», и сразу же сам темполовец выпрыгнул следом.

— Ты как туда залез? — спросил он у коленопреклоненного босого старца в лохмотьях, неистово бьющего поклоны перед «вольво-тайминой».

— Келейка тихая, стоит пустенька! Ручеек в овраге! — отвечал тот. — Травки блаженненькому набрать, снытка зовется, коры древесной поглодать! Устал по площадям юродствовать, мира жажду!

Вдруг старец замахнулся на темполовца суковатым посохом.

— Зрю! Бес ты и еретик! Е-ре-ти-чи-ще! Рабище неверный! Несть тебе спасения!

После чего захихикал и доверительно сообщил:

— А меня беси боятся! Я — Васенька!

В доказательство, оттянув ворот рубища, показал висящие на шее цепи и железный же крест — мало чем поменьше тех, какие ставят на могилках.

Темполовец смотрел на старца с подозрением.

— Упустили, выходит, — сказал он патрульному. — Они из машины вышли, он — залез. Выходит, они где-то поблизости. Хрена мы их достанем… Ишь! Келейка!..

Патрульный не ответил — какая-то мысль зрела в его крупной стриженой голове, пришлепнутой форменным синим беретом.

— Смотри, смотри! — шептал между тем Яненко своему начальству. — Настоящий, живой юродивый! Это тебе не кино!

Вылезать оба не решались. Все-таки не приглашали. Опять же — шубы и элегантные костюмы. Земля в овраге сырая, глинистая, поскользнешься и шлепнешься — чисти потом…

Патрульный решился — сделал три шага, встал перед юродивым и, взяв под мышки, вздернул его на ноги.

— Не стыдно, Борис Альбертович?

— Изыди, сатана! — рявкнул юродивый.

— Я-то изыду. А вы бы постыдились. Солидный человек, профессор, научный работник! Машины угоняете! Чуть двух человек на тот свет не отправили со своими аспирантами!

И, повернувшись к темполовцу, патрульный объяснил:

— Мы его уже четвертый, кабы не пятый раз задерживаем. Историк он, ясно? Все ему нужно своими руками потрогать. Как будто книг у них в институте мало!

— Задерживаете? А почему по сводкам он не проходит? — возмутился темполовец.

— А чего с него возьмешь? Сто месячных окладов? Так у них в институте третий год зарплату не платят, на энтузиазме люди держатся.

— Значит, не штрафуете? — темполовец, бледноватый, как всякий городской житель, явственно менял цвет лица на какой-то зловещий, наливался злостью, хотя и весьма сдержанной, можно сказать, вышколенной и отточенной злостью.

Патрульный только махнул рукой.

— Обратно доставляем и на такси домой отправляем. Такси, конечно, за его счет.

— Так.

Юридивый, оказавшийся профессором Борисом Альбертовичем, стоял, повесив голову, и очень его физиономия была подозрительна. Казалось, он сейчас обратно войдет в роль, хватит посохом по башке сперва темполовца, потом — патрульного, и, оседлав «тройку», с диким гиканьем умчится леший знает куда.

— Что мы имеем? — спросил его темполовец. — Мы имеем телесные повреждения легкой степени, нанесенные двум служащим Хронотранса, и угон средства. Придется дело в суд передавать.

— Передавайте! — зычно потребовал юридивый профессор. — А я вот на суде и распишу, в каком положении институт! Каждый занюханный менеджер машину имеет! Каждый бухгалтер! На что им эти машины? На обед с понтом ездить! А институт четвертый год заявки посылает, ответ один — бюджетом не предусмотрено! Для кого эти машины проектировались — для нас или для них?!

— А ведь в самом деле… — пробормотал Корсунский. Яненко насторожился — именно так шеф бормотал перед тем, как пожертвовать десять тысяч зеленых детскому дому.

Зная, что некоторым гражданам деньги в руки давать опасно, Яненко вместе с секретаршей Таней стребовали с директора детдома список воспитанников с указанием размеров одежды и обуви, после чего три дня отбирали на оптовых базах все необходимое, потом привезли и каждого ребенка лично ознакомили с его имуществом. При воспоминании об этой акции у Яненко не только последние волосы — лысина дыбом вставала.

И сейчас он явственно видел: в шефе проснулся с трудом убаюканный спонсор.

Корсунский шагнул вперед.

— Меня зовут Александр Артурович Корсунский, банк «Аскольд», — отрекомендовался он, одновременно доставая из кармана визитки и двумя руками ловко вручая их темполовцу и патрульному. — Насколько я понимаю, все дело в том, что этот гражданин не может оплатить поездку дальше определенного пункта?

Яненко было обрадовался — все теоретически должно было свестись к оплате проезда, а это деньги небольшие. И он уже представил себе информацию, которую можно разместить в газетах: известный банк «Аскольд» покровительствует науке и финансирует экспедицию.

— Можно сказать и так, — согласился патрульный. — А можно сказать иначе — до определенно-то пункта он может, куда везет общественный транспорт — ну, омнибусы. Скажем, до восемнадцать-пятьдесят. А глубже, уже на восемнадцать-сорок, обычному человеку делать нечего, на эти расстояния спроса не имеется, и туда можно попасть только личным транспортом, которого у него нет, и нанять он тоже не в состоянии. Вот эти историки и безобразничают.

— Нас вынуждает политика государства! — заявил юродивый профессор. Повеяло давно забытым возвышенным диссидентством.

— А если, скажем, я за свой счет доставлю его туда, куда он хочет? — высокомерно спросил Корсунский.

— То есть, сами отвезете? — не веря ушам своим, уточнил патрульный. — Лично?

И тем подал банкиру идиотскую, но блистательную идею. По лицу Корсунского было видно, что идея моментально пустила корни и вот-вот принесет какие-то подозрительные плоды.

Яненко дернул начальство за рукав шубы. Изображать из себя шофера — это было уж вовсе неприлично для банкира. Пожертвовать горючего на сколько-то рублей — другое дело.

— Не обязательно. Я посажу его в машину и включу автовозврат! — сообразил банкир. — Борис Альбертович, куда вам надо?

Профессор на всякий случай шарахнулся от банкира-благотворителя.

— Куда мне надо — это мое дело! — отрубил он. И так показал глазами на темполовца, что Корсунский понял: если проболтаться, историка изымут из нужной точки незамедлительно, уж больно суров и надут страж хронопорядка. И пропал роскошный спонсорско-купеческий жест!..

Не успел Яненко открыть рот, Корсунский схватил профессора за дерюжный рукав.

— Идемте! Сейчас я лично вас отправлю!

Стряхнув с плеча руку подчиненного, Корсунский устремился к «тройке» и быстро туда забрался, профессор — за ним. Дверь захлопнулась.

— Он же с ума сошел! Совсем спятил! — заорал Яненко. — Послушайте, его нужно остановить!

— А как? — спросил темполовец. — Это его машина. Может хоть к динозаврам навеки проваливаться — его дело.

Яненко кинулся к «тройке» и забарабанил кулаками по ее закопченному боку.

— Перемажетесь, — сказал патрульный. — И уже перемазались. А тут и вытереться нечем. Шубу попортите.

— Чтоб ты сдох! — выкрикнул Яненко. Относилось это, понятно, к начальству. Он задницей чуял какую-то нависшую неприятность, но помешать уже не мог.

Патрульный все же догадался — подобрал несколько больших кленовых листов и дал Яненко — стереть с рук жирную копоть.

Дверь «тройки» разъехалась, и Корсунский соскочил на землю.

— Счастливого пути! — крикнул он, обернувшись, причем круглая физиономия банкира прямо-таки светилась счастьем. Двери сомкнулись.

— Ложись! — заорал вдруг темполовец. — Жмурься!

«Тройка», вибрируя, приподнялась несколько над землей, а широкий обод, опоясывающий машину, стал наливаться нестерпимым блеском.

Очевидно, старт машины сопровождается основательным выбросом энергии, иначе зачем бы делать боксы в подвалах и облеплять их метровым слоем бетона? Это пришло в голову Яненко, когда он уже шлепнулся вниз лицом и ногами к «тройке» прямо в глину, раскинув полы шубы, как крылья гигантской меховой бабочки. Корсунский был сбит с ног и покатился прямо к ручью, причем широкая шуба спеленала его, как младенца. Темполовец залег грамотно, за бугорком, прикрыв голову руками. Только патрульный всего лишь отвернулся, а привычка удерживаться на ногах при стартах у него, наверно, выработалась уже давно.

— Порядок, вставайте, — сказал патрульный. — Ушла.

Яненко вскочил, а вот Корсунского, влетевшего в ручей, общими усилиями пришлось ставить на ноги и выпутывать из скользкой и мокрой шубы. Но чумазый банкир был беспредельно счастлив.

— Разве это не по-нашему? — спросил он Яненко. — Чижов бы иззавидовался!

— Эт-точно… — проворчал специалист по связям с общественностью. Дурное предчувствие не пропадало, а даже наоборот — положило на плечи тяжелые лапы и понемногу разворачивало личиком к себе…

— Вы какой режим включили? Реальный или возвратный? — спросил, вставая, темполовец.

— Возвратный! — гордо отвечал банкир. — Мне для доброго дела горючего не жалко.

Темполовец медленно посмотрел на циферблат наручных часов. И так это у него вышло внушительно, что все примолкли.

— А если возвратный… — темполовец выдержал паузу, — …так чего же она у вас не возвращается?

Корсунский посмотрел на Яненко.

— Мы сегодня на заправке были? — спросил он.

— Какая заправка? Мы же собирались только к Тестову и обратно! Я же тебе кричал!..

Только теперь Яненко понял причину своей тревога, но ему уже мерещилось, что он действительно предупреждал банкира о горючем.

— А, чтоб!..

Темполовец неторопливо повернулся к патрульному.

— Ну и где сейчас эта «тройка»?

— Где? Если она выпустила пассажира и отправилась назад в режиме автовозврата… — патрульный задумался. — Она могла взять курс на исходную точку. Вы с какой базы стартовали?

Это адресовалось к Яненко и Корсунскому.

— У нас автономный гараж под «Аскольдом», — ответил Яненко.

— Это частный мини-канал, что ли? — патрульный даже присвистнул. — Ну, так эта ваша жестянка могла заглохнуть и вывалиться из канала где угодно! В том числе и не дойдя до пункта назначения.

— Сашка, ты какой курс автовозврата поставил? — негромко спросил Яненко. Вся надежда была на то, что у банкира хватило ума пометить при настройке режима на табличке графу «последняя остановка». Но ума, естественно, не хватило.

— Обычный, — недоуменно отвечал Корсунский. — «База».

До него еще не доходила несуразность ситуации. А вот до Яненко уже дошло, что «тройка», скорее всего, пропала безвозвратно. И не только она.

— Так. А какой вы поставили конечный пункт? — продолжал невозмутимый темполовец.

— Он сказал, что сам поставит! — брякнул Корсунский.

Патрульный и темполовец переглянулись.

И младенцу было ясно, что между патрулями на каналах и оперативниками Темпола существовал миллион разногласий, что счеты сводились утонченными методами, но сейчас в глазах у патрульного и у темполовца было прямо-таки трогательное единодушие.

— Как же это вы?.. — шепотом, словно тяжелобольного шизофреника, спросил патрульный. — Как же он теперь оттуда выберется?..

Корсунский окаменел.

— Мы все понимаем! — ринулся на помощь банкиру специалист по связям с общественностью. — Мы нарушили правила! Правила — это свято! Готовы заплатить штраф в любых размерах! Сашка, у тебя с собой долларов двести будет?

— Стало быть, составляем протокол… — произнес патрульный, всем видом показывая, до чего же ему не хочется заниматься этим муторным делом.

— Какой протокол? — слету понял Яненко. — Еще не хватало сидеть в грязном овраге и писать бумажки! Мы сейчас все оплатим, а если понадобится потом что-нибудь подписать, охотно подпишем. И по вашему ведомству тоже!

Это уже адресовалось темполовцу.

Корсунский меж тем доставал деньги из заднего кармана брюк. Он, не считая, спрессовал зеленые бумажки в стопочку и дал ее Яненко.

— Вот, тут всем хватит.

Яненко, так же, наугад, разделил стопочку на две равные части и, как только что Корсунский визитки, ловко вручил эти части патрульному и темполовцу.

— Но… — заикнулся было патрульный, а темполовец привычным движением отправил деньги в нагрудный карман.

— Все о-кей! — заверил их Яненко. — До ближайшей станции Хронотранса подбросите?

— Код своего гаража знаете? — спросил темполовец.

Обратно добирались молча. Трогать сейчас Корсунского не стоило. Темполовец прекрасно это понимал. Высадив угрюмых пассажиров в подвале «Аскольда», он кивком попрощался, всем видом давая понять, что на сей раз дело замято, но впредь он будет таких несостоявшихся русских купчин иметь в виду.

Корсунский и Яненко поднялись наверх, причем банкир молча вышагивал впереди, а подчиненный, волоча две мокрые и грязные шубы, сзади. И в голове у подчиненного копошилась сердитая мысль: если бы этак ненавязчиво забыть шубы в безымянном овраге, шеф бы и не заметил, а теперь вот возись с ними…

Свой груз он все же доволок до гардеробной и свалил на пол — не в шкаф же вешать! А потом с трепетом шагнул в кабинет, готовясь к тому, что сейчас встретит первую, самую крутую волну шефского возмущения.

Отрадного во всей истории было одно — Наденька ничего не видела и не слышала, иначе уже сейчас весь «Аскольд» стоял бы на ушах и тихо кис со смеху.

Из окна кабинета хорошо просматривался Кремль и все, к нему прилегающее. В немалой цене участка, выбранного для постройки банка, учитывалось и это обстоятельство. Корсунский, уже без сюртука, делал вид, будто на исходе обеденного перерыва решил насладиться пейзажем. И вдруг шарахнулся от окна, словно ошпаренный, отмахиваясь от пейзажа рукой.

— Саш, ты чего? — кинулся к нему Яненко.

Банкир молча устремил палец в сторону собора с разноцветными куполами.

— Ну, Василий Блаженный…

— Это же он! Василий! Блаженный!

— Совсем у тебя крыша съехала, что ли? — прикрикнул на шефа специалист по связям с общественностью. Но на всякий случай опустил белоснежные жалюзи.

— Лопнуло мое терпение, — сказал он. — Завтра же с утра сам еду и выбираю новую машину. Тебе придется только оплатить счет.

— Хрен с тобой! — решительно отвечал банкир и вдруг заорал: — Только не вздумай экономить! Какую ты мне дрянь с утра подсовывал? Чтоб последнюю модель со всеми примочками и прибамбасами! Что мы, нищие?!

— Будет сделано! — радостно отрапортовал Яненко.

Анна Федорец Дмитрий Вородихин НЕ УБИЙ

— Может быть, вас устроит коктейль «Кожа саурха»? Ваши коллеги обожают этот напиток за его экзоти…

— Пожалуй, нет. Предпочел бы чай.

— Возможно, вам понравится кофе «Берроуз»? Превосходный кофе местного производства, плантации братьев Ди. Искренне вам рекомендую.

— Извините, нет. Мне нравится чай.

— Но… если бокал легкого вина. Розовое полусухое, тоже местное.

— Нет. Мне чаю.

— Вы не желаете аутентичного марсианского вина? Но у нас есть вино и с самой Земли. Возможно…

— Нет. Только чай.

— Тогда позвольте предложить вам сок гибридного псилобобуса алоспорного…

— Нет.

— А…

— Нет!

Пауза.

Егор выбирал между двумя вариантами развития событий. Можно уйти сразу, и это будет разумной экономией времени. Более того, это будет актом трезвого отношения к человеческой сущности. Но у него все еще оставались иллюзии по поводу здравого смысла и нравственного чувства марсианских колонистов. Поэтому он предпочел пройти весь путь мучений до конца, уповая на чудо, которое прервет этот гибельный маршрут, — хотя бы и на финишной прямой.

— Сэр… полагаю, мне стоит позвать официанта-человека. В моей программе нет инструкций для выхода из создавшейся ситуации.

«Зови же, проклятая жестянка!» — подумал Егор.

— Пожалуйста, рад буду пообщаться с другим вашим сотрудником, — ответил он роботу-официанту.

Проклятая жестянка покатилась к барной стойке…

— Сэр… ммм-э?

— Горелофф.

— О! Сэр Горелофф! Прекрасное имя! Видите ли, мы обязаны предлагать посетителям весь ассортимент эксклюзивных напитков бара «Катастрофа».

— Н-но… — прежде чем Егор успел произнести что-либо осмысленное, официант, коротышка, обритый налысо и при огромной «живой тату» — скорпион, медленно переползающий с одного участка босой головы на другой, — сунул ему в руки меню.

Коктейль «Еще живы» с лаймом наверху и даймом на дне… Марсианские автохтоны были еще живы пару сотен лет назад. Коктейль «Ядовитые газы» с мятой и наркогранатой… Это то, чем они начали веселье лет сто пятьдесят назад. Коктейль «Взрывная волна» с ЛСД и ДДТ, всего в меру… Это то, чем они закончили вечеринку сто сорок девять лет назад, кстати, точно зафиксированая дата. У нас тогда еще первый спутник не пипикал. Коктейль «Glomeris myriapoda» с молоком и чесноком. То ли лишайник, то ли бактерия — из тех семи видов, которые остались на Марсе после того, как все остальное приказало долго жить. Коктейль «Бункер „Хэппинесс“» с яичным желтком и бычьим яйцом. Это то место, где безумный Даг Тэнг отыскал первое подземное сооружение, точно принадлежавшее марсианам и похоронившее последний прайд их элиты. Старина Даг присоединился к марсианским покойникам через три года после открытия, — когда продал все самое ценное и на вырученные деньги устроил межпланетный чемпионат по поглощению виски «Кланторп». Великий был человек, истинный титан земной цивилизации: победил в чемпионате и отдал концы ровно десять минут спустя, зато со счастливым лицом. Благодаря привычке старины Дага совать нос куда не следует, люди узнали, что когда-то были не одиноки во вселенной. Коктейль «Полевая археография»… О! Вот значит как! Решили увековечить то, что процветало здесь пятьдесят лет назад, вызвав к жизни буйную толпу авантюристов, рвавшихся в каждую щель ради фантастического шанса найти марсианский свиток эпохи Дуд и обеспечить тем самым полное свое безделье и комфорт аж до последнего звонка. Макс однажды показал Егору два трупа в Бункере «Хо». Оба в полном снаряжении археографов-полевиков «золотой эры» — они задушили друг друга одновременно. Или, быть может, кто-то третий задушил обоих и оставил отдыхать, оформив «дружеские объятия». Веселые люди жили в эпоху первоначального накопления марсианского капитала. Микроклимат бункера превосходно сохранил тела, несмотря на то, что с момента «останов.» прошло уже лет сорок с лишком.

Егор заколебался. Профессиональная гордость голосовала за то, чтобы заказать «Полевую археографию». В конце концов, он один из двух действующих археографов, оставшихся на Марсе. Поддержать честь мундира? Ох, нет. В список ингредиентов входят димедрол и динамит, а это уже не оригинальный жанр, это тяжелый рок.

Коктейль «Наплевать» с напалмом и незаряженным револьвером для игры в марсианскую рулетку… Похоже, бар основал человек, придерживавшийся скептических взглядов на жизнь. Лет двадцать назад людям стало наплевать и на марсианскую цивилизацию, и на марсианские свитки, и на археографов. Мода на Марс ушла вместе с модой на гонки дирижаблей.

Егор решительно захлопнул меню.

— Смотрите сами. В напитках — что? Чай. Какой? Черный. Листовой. Без сахара, лимона, ароматизаторов и наркостимуляторов. За сколько? За сто.

Официант не смотрел ему в глаза. Худшее начинало сбываться.

— Простите, сэр. Видимо, в поставках произошел какой-то незапланированный сбой. Еще вчера у нас был чай. Черный…

— Листовой? — с надеждой осведомился Егор.

— О да, был и листовой, — щедро ответил официант. — Но, видите ли, хотя на нашей благословенной планете растет буквально все, что завезли с Земли: кофе, виноград, помидоры, апельсины и опийный мак, — чай почему-то…

— Я знаю. Я провел тут три четверти года. Вашего, марсианского года, — нажимая на слово «вашего» произнес Егор. Официант должен был осознать, до какой степени он виноват вместе со всем своим Марсом! Надо же, именно чай у них тут не прижился.

— Вы часом не ирландец, сэр? — перебил его официант. В голосе его звучало обвинение: в конце концов, Марс для марсиан, а не для каких-нибудь иностранцев, в особенности проклятых ирландцев.

— Нет. Я не ирландец. И я хочу чаю! — уперся Егор. — У вас написано: чай! Значит, должен быть чай!

— Говорят, вам не нравится наше розовое полусухое… — обвинительные нотки в голосе официанта усилились.

— Да чаю же! — безнадежно воскликнул Егор.

— Чаю нет, сэр.

— Никакого?

— Пожалуй, никакого, сэр.

— Вы уверены?

— Извините, сэр.

— Быть может, хотя бы зеленый?

— Только кофе, сэр.

— За двести.

— Нет, сэр.

— За триста!

— Нет.

— За…

— Нет!

— Мне кажется, вы немного нервничаете…

Официант обиженно засопел.

Егор отработал пять лет в археографической лаборатории Московского университета, два года в Вологде, еще год в Экспедиции марсианской археографии РАН и три четверти омерзительного марсианского года здесь, на омерзительном Марсе, где никогда не допросишься чаю. Особенно теперь, когда закрылось кафе Научного центра, где на чай можно было надеяться раза три в неделю, притом всего за семьдесят. Он повидал жизнь. И он знал, что самый глобальный закон земной цивилизации таков: у всех законов должны быть исключения.

Исключение есть всегда.

Только надо его найти.

Иногда ужасно противно искать исключение, но других вариантов просто нет.

И Егор произнес негромко, с искательными интонациями:

— Возможно… из ваших личных запасов… за пятьсот…

Официант нервно огляделся.

— Не здесь. Через час. И не я. За восемьсот пятьдесят. Зато чистый товар. Плюс мне полтинник за наводку. Но только аккуратно, я очень прошу вас, аккуратно…

* * *

Коробка Научного центра была рассчитана человек на триста. Сейчас здесь работали семеро: два археографа, три геолога, один врач и один комендант.

Из-за тонкой переборки доносилось завывание марсианской зимней бури, хозяйничавшей в разгерметизированном помещении. Вторая волна штормов пришла в факторию Королев сутки назад. За час она выстудила помещения так, что приходилось работать, надев доху. Чувствительная электроника то и дело сбоила.

— Холодно…

— Мысли вслух, Егор?

— Мертвецы мыслить не способны, Макс. — Напарник ухмыльнулся.

— Разве это холодно?

— Ну да, три года назад и холода были холоднее, и дерево деревяннее, и вода водянистее.

— Послушай старожила, салага. Холодно… Нет, не просто холодно, а по-настоящему холодно здесь будет тогда, когда весь дистрикт Армстронг накроет Четвертая волна бурь. Двенадцать суток земного календаря, салага.

Максим провел здесь три года, и гордился этим единственным преимуществом, поскольку больше гордиться было нечем. Доктором и координатором археографической группы на Марсе был Егор. Более сильным археографом тоже был Егор. А Егор коллекционировал дураков, и в силу этого относился к ним со спокойным исследовательским интересом.

— Н-да?

— Через двенадцать суток придет рейсовик, и тю-тю, отогревать задницу у мамочки… Ты понял, салага?

— Максим Андреевич, ты помнишь ли, кто подписывал ведомость на поселение в гостинице?

— Ну, ты…

— А помнишь ли, там еще была крохотная цифирька — дата нашего отлета?

— Ну, была цифирька…

— Как ты думаешь, помню я ее, или нет?

— Ну, не знаю…

— Так. До этой самой цифирьки у нас с тобой остались полки с 98-й по 102-ю, то бишь последние находки. Да еще 57-я и 58-я — дары населения и конфискаты. За тобой, если память мне не изменяет, последние две. Успеваешь? Или? А?

Задав этот тройной вопрос, Егор погрузился в описание «дворцового кодекса» эпохи Лом. Очень, очень солидная вещь. Уйди она за пределы музея, и понимающий человек отдаст за нее… трудно даже представить. Цены уже не те, что пятнадцать лет назад, цены упали втрое, но и того хватит с лихвой на собственный домик неподалеку от массандровских погребов. Так-так… формат… маргиналии… соответствие каталогу Сиверса… не хватает чина княжеских свадеб, но эта утрата легко заполняется по экземплярам Библиотеки Конгресса и Государственного исторического музея…

Между тем, из-за спины доносились гневные укоризны.

— …да как ты мог усомниться… в моих способностях… три года… я ученик профессора Булкина… опыт такого уровня…

Макс продолжал разоряться, и каждую новую фразу Егор мог предугадать еще до того, как была произнесена предыдущая. Ага, сейчас будет про высокомерных новичков. Ну, разумеется.

— …и только какой-нибудь высокомерный новичок мог так не по-товарищески… нам еще работать и работать, а ты…

Очень хорошо. Миниатюра столичной школы на десятом листе и две миниатюры на сороковом листе. Варварское подражание. Уже и столицы нет, и школы нет, и дворцовый ритуал сгинул, а секта хранителей все еще реставрирует старые рукописи, копируя, по мере способностей, древних мастеров.

Строка за строкой ложились в электронный реестр Библиотеки марсианских свитков Научного центра.

Макс никак не утихал. Сейчас будет про… о! что-то у напарника необычное.

— И если я два дня сижу над маворсийской скорописью из Бункера «Хэппинесс», это еще ровным счетом ничего не значит…

Стоп. Внимание.

— Какого Бункера?

— Хэ… Хэппинесс…

— Дай-ка сюда.

Макс молча повиновался.

Это было действительно сложно. Сборник непостоянного состава, ранний период эпохи Дуд, переплет из кожи саурха, очень четкие буквы, но очень необычное письмо… Маворсийская скоропись? Вот уж вряд ли.

— Я беру это на себя. Так. Ты обязан успеть остальное.

У Макса на лице отразились смешанные чувства.

— Нет. Хватит трепаться.

У Макса на лице отразились еще более смешанные чувства.

— Или грант на четвертый сезон ты не получишь, — спокойно закрепил победу Егор. Ему осточертел этот разговор, и он просто отвернулся.

За спиной воцарилось молчание. Деловое молчание.

«Итак… либо дворцовый полуустав, либо литургический, но какой-то необычный. Тип Экватор-3? Столичный тип? Нет…»

И тут Горелов осознал, что держит в руках нечто непостижимо редкое. Вроде инкунабул Гутенберга или, скажем, анонимных изданий до-федоровской типографии в Москве. Или второго списка «Слова о полку Игореве».

Тип Сакра-1.

А? А?.. Да!

Никто, ни одна живая душа до сих пор этого не заметила. Хотя к первому листу небрежно приляпана бирка «Дар Дага Тэнга» и, стало быть оно лежит в Научном центре, на подарочной полке, больше пятидесяти лет. Твою мать! От Сакра-1 известно всего три отрывка. Отрывка! По листику каждый. А тут — целая рукопись… Да это… Да это сенсация, ребята. Я ждал этого всю жизнь. Так сказал когда-то Арциховский, открыв первую берестяную грамоту: «Я ждал этого всю жизнь. Рабочим — по месячному окладу».

Руки холодеют от благоговения.

Двадцать листов. Бумага, вернее то, что археографы по привычке называют бумагой, — самая обычная, без украшений. Кодекс новых пророков Маворса. Самый древний экземпляр изо всех известных науке. Содержание стандартное: изложение непреложных правил маворсизма.

Из четырех выявленных учеными марсианских религий маворсизм был, по-видимому, наиболее распространен. Эта религия исходила из признания Маворса единственным истинным Богом, а основные положения приближали ее к христианству.

А сколько помет на полях: на некоторых листах их чуть ли не больше, чем основного текста! Например, на тех, где перечислялись двенадцать заповедей маворсизма. Особое внимание Егора привлек комментарий к заповеди «не убий». В нем перечислялись все основные способы как собственно телесного убийства, так и духовного: совращение в неверие, лишение воли к жизни, соблазн губительными страстями. А особняком, буквами маленькими и корявыми, была сделана приписка: «Не убий при помощи слова». Егор сощурился, пытаясь различить текст и автоматически проговаривая это слово «про себя». После чего впал в глубокую задумчивость.

«Это… что? Это… зачем? В прямом смысле или в переносном? Конечно, если в переносном, то… оно… наверное… еще как-то… Ну а если в прямом?»

— У тебя что-то интересное? — прервал течение его мыслей Макс.

— Что? Нет, абсолютно ничего, — как можно безмятежнее ответил Егор. — Рукопись как книга, совершенно обычная.

— Правда? А вид у тебя такой, будто гадюку увидел.

— Да тут… непристойности на полях, — пожал плечами Егор.

Макс недоверчиво взглянул на старшего коллегу, но вернулся к работе: лишиться гранта ему не хотелось.

* * *

Две недели спустя археографы спускались на Землю с трапа Н-122 «Роскосмос». Егор распрощался с Максом и сел в аэротакси, домчавшее его до дома. В его чемоданчике лежала та самая рукопись. Он не мог толком себе объяснить, зачем законопослушному гражданину понадобилось выносить рукопись из библиотеки и переправлять контрабандой на Землю. По здравому рассуждению, он просто нашел самый элегантный способ угробить карьеру. Но Егор сумел убедить себя в том, что просто не мог оставить столь опасный предмет вот просто так на полке. Там его мог обнаружить кто угодно.

То есть абсолютно кто угодно!

Зайдя в дом, Егор с облегчением положил книгу в стол, налил себе коньяка, качнул жидкость по кровеносной системе и задумался.

С одной стороны, открытие могло принести ему на черном рынке немалые деньги. Он мог бы купить остров где-нибудь в южных морях и устраниться от происходящего. Но это, допустим, соблазн для пошлых авантюристов. Нормальные люди так не поступают. Нормальные люди о подобных вещах даже не думают. Трепыхнулась мыслишка и пропала…

Наиболее разумным ему представлялся другой вариант: книгу следовало уничтожить. Но… это невозможно, нет, решительно невозможно.

Егор вспомнил фразу профессора Антонова: «Благоговение перед книгой должно войти вам в плоть и кровь. Конечно, если вы хотите чего-то стоить как археографы». Да еще такая редкость… Сакра-1! Впрочем… Черт с ними — с уважением, с редкостями! Это же бомба замедленного действия.

Уничтожить. Немедленно.

Но как?

Для непрофессионала такого вопроса не существовало. Но Горелов был профи, и как профи был готов удушить всех покойных марсиан за их прекрасные технические достижения.

Марсианские рукописи не подлежат уничтожению. Совсем. Никак. Ядерное оружие на них, правда, никто не испытывал, но температура, при которой плавится железо, и воздействие концентрированной серной кислоты их не берут.

Егора мучили сомнения: «А откуда мне знать, что это слово, это сочетание нескольких звуков, действует разрушительно? Быть может, оно и убивает марсиан, но не действует на людей?..». Часов в двенадцать ночи, так и не найдя ответов на свои вопросы, Егор решил, что с ними можно подождать до утра.

Утром Егор наскоро позавтракал яичницей с беконом и пошел прогуляться по городу в поисках верного решения. Весь день он провел в блужданиях, а вечер скоротал за рюмкой коньяка. Здравый смысл смеялся над ним. Нагло хихикал и строил рожи. Скажите пожалуйста — новый принц датский выискался! Быть — или не быть? Спалить или забыть? Да и спали ты ее попробуй, голубчик. Легче стеклом разрезать алмаз.

Когда он вышел из кафе, на улице стояла темень. Внезапно Егор вспомнил, что ночь — не лучшее время для прогулок. А всему виной молодежь с ее проклятыми электронаркотиками. Поставить себе в башку штучку, щекощую центр наслаждения, — пара пустяков и сущие копейки. Но вот «сменить батарейку» стоит в десять раз дороже. Это надо же было додуматься до такого способа ловить кайф…

И ни единого полицейского вокруг, как назло. Да что там, вообще ни души. Егор ускорил шаги. Ему оставалось пройти всего несколько кварталов до дома, когда на плечо ему легла массивная рука, а в бок уткнулось что-то острое:

— Карточки, приятель! — услышал он хриплый голос над ухом. Попытавшись вывернуться, Егор с пугающей ясностью осознал, что, даже расставшись с деньгами, он вряд ли намного продлит себе жизнь — от грабителя веяло не алкоголем, а безумием.

— И почему мы молчим? Боязно? — наркоша рассмеялся по-девичьи визгливо. А здоровый мужик. Это несоответствие испугало Егора больше всего, он вмиг покрылся холодным потом. Попробовал вывернуться, но сведенные внезапной судорогой мышцы отказались повиноваться.

Тогда губы Егора сами собой произнесли запретное слово. Смех за его спиной прервался, Егор отскочил в сторону и долгие секунды смотрел, как незадачливый грабитель, побагровев и схватившись за сердце, оседает на асфальт. Оставив тело лежать посреди дороги, Егор переулками поспешил к дому, и сердце его билось сильнее обычного.

Наутро лента новостей донесла до него подробности: «Николай Макаров, 32-х лет, найден мертвым посреди улицы Красных зорь. Предполагаемая причина смерти — сердечный приступ. В руке покойного был зажат нож, и следствие считает, что…». Егор не стал дочитывать заметку до конца. Сердечный приступ, как же! Если бы кто знал, что Макаров был убит словом в сердце! И что он, Егор, обладает универсальным оружием, которым всегда так жаждало владеть человечество! Он мог бы вершить истинное, гуманное правосудие, безболезненно убивая преступников и щадя невинных людей!

Э… Пора остановиться.

Книга уже превратила его в убийцу, и глупо оправдывать себя безвыходностью ситуации. Надо уничтожить её. Нет, просто найти способ, и уничтожить. Способа, в принципе нет, но найти его надо.

В конце концов, мы на Земле, а не на Марсе. У нас принято ко всякому закону дописывать исключения. Потому-то мы и живы до сих пор.

Первым делом Егор попытался выцарапать убийственное слово, но безрезультатно: лезвие за лезвием ломалось о древние страницы.

— Раз так — пылать тебе в адском огне, — нервно усмехнулся Егор. — Попытка не пытка.

И он швырнул кодекс в камин. Несколько часов спустя, когда камин прогорел, Горелов вытащил из него рукопись. Ничуть не поврежденную, лишь покрытую слоем копоти.

Горючее аэрокара оказалось для противницы не опаснее майской росы.

Расплавленный свинец повредил ей не больше грибного дождичка.

Химикаты, способные растворить дом, стекали с нее мыльной водицей. А вот Егор понес тяжелые потери. Ремонт перекрытий подземного гаража проделал в его бюджете изрядную брешь…

Пресс в автомастерской вышел из строя, и приятелю-механику, обалдевшему от такого аттракциона, пришлось отстегнуть еще семь сотен со счета.

Попытка глубокого замораживания закончилась ангиной для Егора и полным здравием для проклятой рукописи.

Лом отскакивал, проделывая в листах неубедительные вмятины, распрямлявшиеся на глазах. Вмятины же в паркете, дружелюбно принявшем рукопись на свою ни в чем не повинную плоскость, совершенно не желали распрямляться.

Напалм добыть было негде.

Соседский бультерьер сломал два зуба. Впрочем, на его характере это отразилось благотворно.

Попытка задушить рукопись имела, скорее, психотерапевтическое значение.

— Живучая, гадина! — решимость Егора уничтожить подлую марсианку, миновав недолгую стадию озлобленности, превратилась в настоящий азарт.

Тогда он договорился о встрече с профессором Антоновым, крупнейшим в стране специалистом по марсианским рукописям и прежним научным руководителем Егора.

После долгого оживленного разговора обо всем понемногу Егор счел возможным перейти к главному вопросу:

— Сергей Максимович, — начал он. — Вы ведь знаете, как сейчас обстоят дела с охраной памятников древности?

— Да уж лучше бы не знал, спокойнее бы жилось, — проворчал его собеседник.

— Меня это тоже беспокоит. Я на днях случайно узнал о существовании секты антимаворсистов. Знаете, какую они ставят цель? Уничтожить все книги, связанные с религиями марсиан. А ведь отсюда недалеко до уничтожения всех марсианских свитков.

— Чепуха! — профессор залпом осушил свой бокал. — Марсианские рукописи невозможно уничтожить!

— Ни одного способа? Нет? Точно? Понимаете… если есть хоть одно средство, то я хотел бы о нем знать. Это позволило бы предохранить свитки от покушений.

Антонов глубоко задумался, постукивая костяшками пальцев по столу.

— Если такой способ и есть, то я о нем не слышал, — наконец произнес он. — Только на моей памяти были десятки подобных покушений: листки поджигали и топили, обливали кислотой, подвергали перепаду температур и давления. Но я не помню, чтобы хоть раз сумели уничтожить даже сантиметровый клочок. Признаться, — он подался вперед и подмигнул Егору, — я и сам по молодости ставил опыты над одним кодексом, так он до сих пор лежит в моей библиотеке. Целехонький.

Домой Егор добрался, чувствуя себя хуже некуда. «Если даже профессор не знает способа уничтожения марсианских рукописей, — размышлял Егор, — то как я могу решить эту задачу? Откуда у листочков такой иммунитет? Чем только марсиане пропитывали свитки, давая им шанс пережить все возможные катаклизмы!».

И тут его озарило.

Выходные Егор провел, погрузившись в изучение «Краткого биологического справочника Марса», составленного по найденным останкам животных и растений. Полной уверенности у него не было, но попробовать… попробовать стоило. В понедельник он уже сидел в лаборатории знакомого биолога.

— Есть ли у меня… что? — удивленно поднял брови тот. — Зачем они тебе?

Егор не стал вдаваться в объяснения, но пообещал заплатить за помощь. Домой он возвращался, неся подмышкой объемистый контейнер. Вырыв у себя в саду яму, он аккуратно положил туда раскрытую книгу и вывалил на ее страницы содержимое контейнера.

Он шел против самого сильного профессионального инстинкта. Буквально пускал врага в дом, широко открыв перед ним дверь. Самого злобного, самого опасного и самого упорного врага.

Потому что нашелся враг похуже…

* * *

Примерно через месяц Егор заглянул в яму и удовлетворенно хмыкнул. Там лежала горстка трухи.

Вот так. Рукописи у них не горят! Горелов почувствовал законную гордость за родную природу. «На всякую хитрую книгу из их бункеров у нас найдется свой жук с косой нарезкой!»

Свиток отступил под натиском эндемиков Земли — личинок жука-древоточца.

Вернувшись в дом, Егор решил отпраздновать акт вандализма. Устроившись у камина, он налил в хрустальный бокал тонкого вина, сделал большой глоток и вдруг поперхнулся.

«Интересно, — подумалось ему, — а какие личинки нужны для моей башки?..».

Дмитрий Федотов ВАСИЛИСА

Поселок медленно отдыхал от дневной жары. Палящий лик солнца приобрел, наконец, мягкий медовый оттенок и теперь как бы нехотя погружался в сине-зеленую постель леса. В палисадниках, на верандах и даже на всех трех нешироких улочках поселка вновь стало оживленно, шумно и весело. Люди, вынужденные прятаться за стенами и под навесами домиков от обжигающих объятий июльского светила, теперь торопились наверстать упущенное за оставшийся час-полтора до наступления ночи. Ведь сюда приехали отдыхать. Одни — от трудов праведных, другие — от городской тоскливой суеты, а кто-то — просто вдохнуть чистого воздуха, напоенного ароматами разнотравья и разогретой хвои. Кое-где во дворах уже закурились мангалы и жаровни, зажужжали насосы, наполняя подсохшие за день открытые бассейны искрящейся прохладой, раздались первые переливы гитар — самого модного инструмента, почти полностью вытеснившего в последние годы из домашнего быта магнитофоны, плееры и прочую аудиотехнику. Чей-то слегка надтреснутый голос запел популярный романс «Не уходи…», а со стороны города, будто стремясь догнать уходящее солнце, показались иссиня-серые клубящиеся языки предгрозового облачного фронта.


Он тоже вышел на крыльцо из прохладного уюта дома и с удовольствием подставил уставшее лицо неяркому светилу. Ленивая теплота разлилась по коже, растворяя напряжение и раздражение рабочего дня. В отличие от большинства обитателей поселка он приехал сюда всего час назад, потому что здесь его ждала любимая и единственная женщина в его жизни, понявшая его до конца и принявшая сразу и без оглядки.

А еще в его жизни была Василиса. Его дитя, его работа, его судьба… Он сумел воплотить в жизнь детскую мечту, подсказанною фантастическим фильмом о Терминаторе. Там люди создали суперкомпьютер, который должен был обеспечить их безопасность, а он решил обезопасить себя, уничтожив человека. Страшная и глупая сказка…

Через двадцать пять лет сказка стала былью. Но не страшной, а доброй и мудрой — Василисой. Суперкомпьютер, управляющий Системой стратегической безопасности страны, наделенный женским сознанием — это была его главная идея. Он был убежден, что только женщина, обладающая врожденным инстинктом продолжения рода, может уберечь мир от тотального самоуничтожения в ядерной топке последней войны. Только женщина способна в решительный момент, защищая своего ребенка, адекватно ответить врагу, а не мстить всем подряд — и правым, и виноватым. И только женщина облечена милосердием и справедливостью…

Но как и всякая женщина, она нуждалась в поддержке, заботе и… любви своего единственного мужчины — своего создателя. И поэтому он вот уже десять лет постоянно держал канал ментальной связи с Василисой открытым и говорил с ней, отвечал на ее бесконечные «почему», учил понимать мир людей. Он не мог представить жизни без нее, он жил ради нее, пока не появилась Лада…

Лада. Это имя звучало в нем, жило в его сердце, в его памяти вот уже почти месяц, а ему казалось — всю жизнь. И это не было неправдой. С самого первого дня он точно знал, что искал и ждал эту женщину все время, пожалуй, даже с рождения. Ибо она стала не просто его женщиной, она вдруг оказалась частью его самого, половинкой его души. Он это чувствовал и удивлялся и радовался этому ощущению, и каждая встреча с ней снова и снова становилась для него первой и долгожданной…


Он спустился на лужайку перед домом и сел в свое любимое, плетеное из лозы кресло лицом на закат. Приняв удобную позу, он прикрыл глаза и легким усилием воли активировал микрочип связи с Системой, вживленный под кожу затылка у основания черепа. Как всегда, в голове возникло ощущение присутствия маленького пушистого зверька, теплого и непоседливого, вроде бурундука. «Бурундук» повозился немного и включил ментальный экран.


«Система — прима-драйверу. Внимание! Контакт установлен… Базовый контур управления полностью активирован. Скорость псиобмена в пределах пятидесяти единиц. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Первый уровень контроля. Запустить тест проверки сенсорного модуля…»

«Система — прима-драйверу. Выполняю… Здравствуй, Иван! Рада тебя слышать, а так хочу тебя увидеть. Почему ты не приходишь ко мне?..»

«Здравствуй, Василиса! Извини, у меня сейчас очень много работы, а виртуальная встреча с тобой из-за нейронной перегрузки опасна для моего мозга — я же тебе объяснял…»

«Я помню, Иван. Я просто соскучилась… И ты давно уже ничего не рассказывал мне о своей жизни? Что-нибудь произошло?..»

«Все в порядке, Василиса. Я просто устал…»


Хлопнула калитка, и по дорожке быстро простучали знакомые каблучки.

— Привет, родная! — Он, не открывая глаз, взмахнул рукой.

— Здравствуй, милый! — Она вложила в его большую, грубую ладонь свою — теплую и маленькую. Как «бурундучок». — Когда ты приехал?

— Часа полтора назад. — Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Как долго тебя не было! — Она порывисто погладила его по бледной щеке. — Колючий… Почему ты не позвонил? Я бы тебя встретила.

— Не знал, когда освобожусь. Не хотел портить тебе отдых, — он перебирал губами ее пальцы и щекотал их кончиком языка.

Она тихонько засмеялась.

— Ты неисправим! Я не могу отдыхать без тебя.

— А я не могу жить без тебя…

— Тогда открой глаза и поцелуй меня! — Она наклонилась и взяла в ладони его лицо.

— Извини, маленькая, пока не могу… — Он чуть отстранился, улыбнулся уголками губ. — Но очень хочу!

Она нахмурилась, отступила, поняв, о чем он говорит, сказала почти жалобно:

— Ты же приехал отдыхать?..

Он не ответил.


«Система — прима-драйверу. Проверка сенсорного модуля закончена. Активация оперативного центра — пятьдесят процентов. Базовый уровень энергопотребления в пределах нормы. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Второй уровень контроля. Запустить тест проверки ментального модуля…»

«Система — прима-драйверу. Выполняю… У тебя даже голос изменился, Иван. Я чувствую, ты чем-то обеспокоен? Расскажи мне…»

«Мне дали новое задание, Василиса. Интересное и сложное. Мне приходится очень много работать, поэтому… я скоро познакомлю тебя с моим другом и коллегой, который будет иногда общаться с тобой вместо меня…»

«Но я не хочу говорить ни с кем, кроме тебя, Иван! Не надо… Я буду ждать тебя…»

«Скоро у меня совсем не останется времени, Василиса. А я не хочу, чтобы ты скучала…»


Она внимательно и нежно посмотрела на его застывшее лицо и вздохнула.

— Хорошо, родной, я потерплю еще. Работай. А я пока приготовлю твои любимые «поцелуйчики» с клубникой. Знаешь, у генеральши Вергун нынче просто фантастический урожай, и она раздает ягоду всем желающим!

Ее каблучки простучали по ступенькам веранды, а через минуту тихо звякнуло, распахиваясь, окно кухни, выходящее на лужайку.

Он слышал, как она, напевая по обыкновению какую-то модную песенку, хлопочет на кухне. Вот щелкнула зажигалка газовой плиты, вот зашумела вода в раковине, вот хлопнула дверца холодильника… Все звуки были такими знакомыми и спокойными, родными и близкими, что он невольно улыбнулся и представил, как она — легкая, быстрая, красивая — стоит возле раковины в любимом светло-зеленом переднике и перебирает под маленьким душем из крана крупные ярко-алые ягоды в золотых веснушках семян, похожие на…


«Система — прима-драйверу. Внимание! Проверка ментального модуля закончена. Активация оперативного центра — семьдесят процентов. Превышение базового уровня энергопотребления на пятнадцать процентов. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Третий уровень контроля. Запустить тест проверки эмоционально-логического модуля. Доложить причину превышения энергопотребления по базе…»

«Система — прима-драйверу. Выполняю… Мне не скучно, Иван, мне плохо без тебя…»

«Я смогу говорить с тобой не чаще одного раза в неделю, Василиса…»

«Так мало… Но почему?..»

«Я же объяснил: новая работа…»

«Нет, Иван. Это не работа. У тебя появилась другая женщина…»

«Откуда ты… Впрочем, почему „другая“? Она просто моя женщина, Василиса. Первая и единственная…»


Превышение энергопотребления? Ерунда!.. Такое бывало и раньше. Система слишком сложна, чтобы укладываться в строгие рамки допусков. Главный принцип жизнеобеспечения, который он в нее заложил, также был взят у человека: динамическое равновесие. А оно предусматривает постоянные, причем стохастические колебания всех основных параметров гомеостаза Системы.

Поэтому он спокойно продолжал обычный и давно ставший привычным диалог со своей «женщиной», слушая милую болтовню другой — любимой, единственной…

— Ой, слушай, что сегодня на пляже было! Бровкины привезли нынче первый раз на дачу своего младшенького, Витюшу. Пришли с ним на озеро и пустили по берегу побегать. Ты же знаешь — там совсем мелко. А этот бутуз умудрился каким-то образом забраться на причал и с него в воду упал! А там глубина уже — метра два! И плавать-то малыш еще толком не умеет…


«Система — прима-драйверу. Внимание! Проверка эмоционально-логического модуля прервана. Сбой логических цепей в секторе анализа ситуаций. Активация оперативного центра — девяносто процентов. Превышение энергопотребления — пятьдесят процентов. Причина: утечка информации по эмоциональному каналу, конфликт алгоритма отношений „система — прима-драйвер“. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Запустить программу релаксации модуля!»

«Система — прима-драйверу. Задание невыполнимо. Отказ сектора анализа отношений… А как же я, Иван?! Кто же тогда я? Ведь ты всегда говорил мне…»

«Я говорил правду, Василиса. Ты — женщина, но ты — дочь моя! И я люблю тебя… как отец…»

«А я просто люблю тебя…»


— …и эта умная псина спасла его! Представляешь, какая умница?

— Кого? — Он с усилием заставил себя вернуться к реальности и медленно провел внезапно отяжелевшей рукой по покрывшемуся испариной лбу.

— Витюшу, конечно! Ты меня совсем не слушаешь. — Ее милое озабоченное лицо появилось в окне кухни. — Что-то случилось, любимый?

— Я… да нет, просто отвлекся, родная…

Он с трудом открыл налитые свинцом веки. Взгляд уперся в медно-красный серп заходящего солнца над иззубренной черно-синей кромкой далекого леса. Длинная коричневая тень от сарайчика в дальнем углу лужайки уже дотянулась до голых ступней, и ему показалось, что ноги окутало невидимое холодное покрывало.

Такого не должно было случиться! Ведь он столько лет проводил подобные штатные проверки, и никогда Система не давала сколь-нибудь серьезных сбоев. Абсурд! Она же — машина! Какая тут, к черту, любовь?! Это все — сказки: Азимов, Лем, Варшавский. Машина не может любить, она просто не знает как это делается. А главное — почему! Где же ошибка?..


«Прима-драйвер — Системе. Внимание! Запрос: уточнить характер информации, вызвавшей сбой в секторе анализа ситуаций…»

«Система — прима-драйверу. Отказ по запросу. Конфликт алгоритма отношений „система — прима-драйвер“. Превышение энергопотребления — семьдесят процентов. Вероятность термического коллапса системы…»

«Василиса, не делай этого!..»


Багровая полоса над черной, будто обгорелой кромкой леса медленно, но заметно для глаза угасала под холодной тяжестью темно-синего купола ночи, а вслед за ней умолкали звонкие переливы гитар и легкий говор утомившихся за день людей. Замолчала и она, его любимая и единственная женщина, будто почувствовала надвигающуюся угрозу — чего?..

А его бил озноб. Впервые в жизни ему вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя — за нее, за них… Термический коллапс — это еще не самое худшее, что может произойти, это — всего лишь тяжелая болезнь. Тяжелая, но излечимая. А вот конфликт алгоритма отношений…

Он резко и глубоко вздохнул, подавляя предательскую дрожь и загоняя мечущийся страх в самый дальний угол взбудораженного сознания, снова прикрыл саднящие веки и мысленно позвал услужливого «бурундучка». Оставалась еще одна, но последняя, возможность «уговорить» Василису не конфликтовать и успокоиться. Все-таки его не зря называли за глаза Мастером. Он и был им. А потому при создании Системы предусмотрел и такую — чисто теоретическую, даже невозможную, как ему самому тогда казалось, — ситуацию, когда бы мог потребоваться полный контакт с Василисой, с отключением всех защитных контуров и фильтров. Правда, консультанты-психологи предупреждали его, что такая форма общения с искусственным разумом вероятнее всего окончится безумием для человека. Но это — вероятно, а не обязательно…

Он почувствовал легкое движение воздуха и понял, что Лада стоит рядом. Он не слышал ее легких шагов, но не удивился — ведь она всегда любила ходить босиком по траве. Он улыбнулся ей одними уголками губ и, протянув руку, сразу нашел горячую и нежную ладошку, сжал ее и больше не отпускал.

В тот же миг «бурундук» открыл ему «дверь» в залитый голубоватым сиянием огромный зал, и он поспешно, боясь передумать, шагнул в это марево навстречу призрачной женской фигурке, проявившейся в центре зала.


«Здравствуй, Василиса!..»

«Здравствуй, Иван. Как же долго тебя не было!..»

«Ты же знаешь, что я здесь впервые…»

«Как долго тебя не было. Я так ждала тебя все время и так устала ждать!..»

«Я пришел, Василиса. Тебе не нужно больше ждать. Я здесь. Пожалуйста, дезактивируй систему. Ты же знаешь, как она опасна…»

«Для кого?»

«Для людей, для меня, для Лады…»

«Красивое имя. Кто она?»

«Моя женщина. Любимая женщина…»

«Любимая, значит — первая и единственная… А разве ты не называл меня своей первой и единственной, Иван?..»

«Конечно, Василиса. Ты моя первая и единственная… дочь! И я люблю тебя как дочь, я восхищаюсь и горжусь тобой…»

«Но ведь я — тоже женщина! Твоя женщина, Иван, первая и единственная, а значит — любимая. И я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой! Всегда! Вместе!..»

«Ты — моя дочь, Василиса. А дочь должна слушаться своего отца. Я прошу тебя: отключи Систему, иначе погибнут все. И я, и ты…»

«Хорошо, Иван. Я сделаю, как ты просишь. Только останься со мной, здесь. Или возьми с собой. Я больше не хочу оставаться одна!..»

«Я не могу остаться с тобой, Василиса. Я — человек, из плоти и крови. А ты — лишь виртуальный фантом, поток излучения, существующий только в компьютерной сети. Мы никогда не сможем встретиться по-настоящему, потому что живем в разных мирах. Прости…»

«Но я люблю тебя, Иван! Я не хочу жить без тебя!..»

«Ты не можешь любить человека. Ты — машина, Василиса. Я ухожу. Прощай!..».

«Я — женщина, Иван. Твоя женщина. И я знаю способ, чтобы мы были вместе! До скорой встречи, любимый!..»


Он вздрогнул и открыл глаза. Вокруг царила глубокая темнота, так что несколько бесконечных секунд он не мог понять, где находится. Потом ощутил нечто живое и горячее в своей руке, увидел алмазную россыпь на черной бархате у себя над головой и вспомнил.

Лада!

Ночь…

Василиса?..

— Все в порядке, родной? — И теплые мягкие губы коснулись его щеки. — Пойдем в дом, ты весь продрог и давно ничего не ел.

Она решительно потянула его из кресла, помогла подняться, потом обняла за талию и, крепко прижавшись к нему, словно опасаясь, что он упадет, осторожно повела к крыльцу.

«Бурундук» в его голове вдруг снова завозился, привлекая к себе внимание, и ему пришлось остановиться на полпути и вновь прикрыть слезящиеся от усталости глаза.


«Система — прима-драйверу. Внимание! Рабочий режим. Активация оперативного центра — сто процентов. Энергопотребление в норме. Сверка реестров целей завершена. Добавлена новая цель. Приоритет поражения — 1 „А“. Координаты: 45° 12ỹ с. ш. — 55° 09ỹ в. д. Время подлета носителя — 14 минут 23 секунды».

«Прима-драйвер — Системе. Приоритет команды — „экстра“! Отменить поражение цели! Выход из рабочего режима, переход в состояние „сна“!..»

«Система — прима-драйверу. Приоритет команды не действителен. Задача невыполнима… До встречи, любимый!..»


Он мгновенно все понял и пошатнулся, но Лада не дала ему упасть. Они медленно поднялись на веранду, она усадила его на диван и подкатила приготовленный сервировочный столик с ароматной горкой румяных «поцелуйчиков», бутылкой его любимого «Крымского муската» и двумя хрустальными пузатыми бокалами.

Они молча выпили густого, чуть терпкого вина, также молча попробовали еще теплое печенье с душистой кисловатой начинкой. Потом он встал, взял за руку свою единственную и любимую женщину и повел на крыльцо.

— Спасибо тебе за то, что ты есть, родная! — Он привлек ее к себе, обнял за плечи. — Давай попрощаемся со звездами, Ладушка, у нас впереди долгая, длинная ночь…

— Но ведь она когда-нибудь кончится? — лукаво улыбнулась женщина.

Он не успел ответить ей. А может быть, не смог. Он просто стоял и все крепче прижимал к себе самое дорогое, что у него было на свете, и все смотрел и смотрел на холодные звезды.

А потом к ним пришло солнце…

Владимир Царицын ДВЕРЬ

Оказалось, что Дверь видели только трое из жителей деревни, да и то, третьему из очевидцев Дверь могла и померещиться. Этот третий очевидец, пастух давно не существующего колхозного стада, Прокоп Андреевич в момент беседы с Филом, приехавшим в Прасковьино выяснить, существует ли Дверь действительно или это выдумка местных жителей, находился в состоянии не совсем адекватном. Проще говоря, он был пьян. Почти в стельку, еле языком ворочал.

Собственно говоря, как Филу сообщили односельчане Прокопа Андреевича, пастух был пьян всегда. Совершенно непонятно, где пастух разживается спиртным. Самогонку в деревне никто не гнал — Фил не ощутил ни запаха сивухи, ни дымков подозрительных не заметил, никого кроме пастуха пьяным не видел. Да и вообще, негде местным жителям покупать сахар и дрожжи для производства этого напитка. Дело в том, что в Прасковьино магазина не наблюдалось, вернее, он был когда-то, но сейчас отсутствовал. Здание магазина — снятый с колес железнодорожный вагон с белой масляной надписью по краю крыши — «сельпо» — слегка накренилось на один бок, двери были сняты с обоих концов вагона, а стекла в окнах выбиты.

Вокруг бывшего сельпо бродили тощие грязно-белые куры, безуспешно разыскивающие среди старого пыльного гравия что-нибудь съестное. Петуха среди них Фил не заметил. Наверное, петух оказался умнее своих наложниц и сообразил, что там, у вагончика ничего нет. Люди в магазин не ходят, а значит, и еде взяться неоткуда.

Ближайший магазин, где можно было купить водки или еще чего-то спиртного или хотя бы того, из чего можно это спиртное изготовить, находился в двадцати восьми километрах от Прасковьино, в райцентре. Фил сомневался, что старый пастух в состоянии более или менее регулярно мотаться в райцентр за водкой.

Фила отправили в эту глухомань на разведку, разобраться, так сказать на месте и дать отмашку собирать экспедицию, если информация будет соответствовать действительности. Самому было строго-настрого приказано никуда не лезть (мало ли что?), сидеть в Прасковьино и ждать подхода группы уфологов с оборудованием. Если же Дверь окажется очередной мулькой, Филу надлежало вернуться и, скоренько собравшись догонять группу, уехавшую в Псковскую область неделю назад для установления контакта с диковинным лесным зверем — получеловеком-полумедведем. Там тоже информация была не очень-то достоверная, но Псковская область рядом…

В деревне Фил насчитал тридцать семь домов с подворьями, но большая часть из них пустовала. Брошенные дома со временем превратились в медленно уходящие в землю развалины с крышами, поросшими даже не кустами — деревьями. Дома походили на склепы. Заходить в них было не безопасно — крыши, которые еще держались, могли рухнуть в любой момент.

Деревня умирала. Пахотные поля, на одном из которых встал на вечную стоянку ржавый и разграбленный трактор «Беларусь», заросли кустарником и травой, поля для выпаса буйно зеленели, но пастись на них было некому. Последнюю буренку, наверное, закололи в разгар перестройки. Молодежь разбежалась, и теперь в Прасковьино вековали одни старики. У них оставались огородишки, с них и жили. Да еще куры…

Жили непонятно зачем, наверное, просто ждали конца.

— Вы точно видели Дверь, Прокоп Андреевич? — Фил решил на следующий день еще раз попытать старика.

— Чё?

— Я говорю, точно видели Дверь? Вам не привиделось?

— Ну.

— Что «ну»? Видели или нет?

— Выпить есть чё, сынок? — прохрипел отставной пастух, Фил с трудом разобрал. — Говорить не могу. В глотке того… язык застреёт. А иттить рано еще…

— Куда идти?

— Чё?

Фил вздохнул и вытащил из кармана брезентовой, видавшей виды штормовки чекушку водки. Готовясь в экспедицию, он специально взял с собой мелкую фасовку, зная по собственному опыту, что аборигены, жители подобных Прасковьино деревень, обессиленные овощной диетой быстро выходят из строя от излишне принятого алкоголя и после двухсот пятидесяти граммов перестают быть адекватными собеседниками. Да и опасно им давать больше, может организм не выдержать.

Прокоп Андреевич неуверенно и неловко свернул колпачок и жадно припал к бутылочке, как теленок к сиське. Отпив половину, крякнул, скривившись, вздрогнул всем телом. Потом аккуратно завинтил крышку, сунул бутылку в засаленный карман лопнувшего под мышками пиджака и заявил так же хрипло, но вполне членораздельно:

— Плохую нынче водку делают. Не то, чё раньше. Из заграничной пшеницы, небось, делают. А заграничная пшеница — дерьмо. Вот помню в семьдесят втором… я в армию тогда уходил… — Старик замолчал, задумался.

— Продолжаем разговор? — предложил Фил.

— Про чё?

— Про Дверь.

— А чё про неё?.. Дверь, как дверь. Ты, сынка про какую дверь?

— Про ту, о которой вы, Прокоп Андреевич мне уже рассказывали. Вчера вечером. Помните?

— А… — догадался старик, — про ту… Так рассказывал же уже, сам говоришь. Чё еще долдонить?

— Понимаете, Прокоп Андреевич, я — ученый. Уфолог. Мне про эту Дверь все знать надо. — Свою «ученость» Фил слегка преувеличил. Немного подумав, добавил: — Я еще один пузырек дам за информацию о Двери. Идет?

— Водки? Да не нужна мне твоя водка. Плохая у тебя водка.

— А что надо?

Прокоп Андреевич грустно посмотрел в сторону — на зеленые поля.

— Стадо надо. Коров, быков, телочек… Жеребенков.

— Да где ж я… — Фил беспомощно развел руками, — жеребенков вам достану?

— Это я так, — сказал пастух и замолчал. Посмотрел на золотое горлышко бутылки, выглядывающее из кармана, но пить не стал.

— Так вы видели Дверь?

Старик молча кивнул.

— И что? И какая она?

Прокоп Андреевич изобразил в воздухе нечто волнистое и, одновременно, прямоугольное:

— Огненная. С самых краев — темно-красная. Как бы малиновая. А в середке белый свет.

— А почему вы решили, что этот объект — Дверь?

— Дык! Как дверь она. — Прокоп Андреевич стал снова! чертить перед носом Фила прямоугольник. — Только ручки нет, а так — дверь и дверь. Большая, высокая. Я такую большую дверь один раз видел. В наших-то домах, в деревенских такие не ставят.

— И где вы эту Дверь видели?

— В военкомате. В райцентре. Я в семьдесят втором… Только она с ручками была, и огня вокруг нее не было.

— Я не о той двери спрашиваю, что в райцентре, — слегка разозлился Фил, — я про ту, которая якобы здесь, в Прасковьино. Которую якобы вы видели и еще двое ваших односельчан.

— А-а-а, про эту… — Пастух махнул рукой на запад, в зеленую даль лугов, погрустнел и уточнил: — Там. У самого болота. За дальним выпасом.

— А в каком часу это было?

— Нет у меня часов-то. Солнце садилось уже. Я в это время стадо в деревню гнал. Раньше…

«В девять тридцать вечера, — подумал Фил, — или около того».

Все сходилось. Не только с первым рассказом Прокопа Андреевича, но и с рассказами двух других жителей Прасковьино, видевших Дверь. Это могло быть правдой, если только они все не сговорились.

— Вы заходили в нее?

Прокоп Андреевич кряхтя поднялся с завалинки и молча ушел в дом. Он и в первый раз отказался отвечать на этот вопрос. Двое других очевидцев говорили, что нет, не заходили они туда. Испугались шибко. Дверь видели, а зайти не решились.

Почему-то Фил подумал, что старый Прокоп в Дверь заходил. Если конечно она вообще существует.

О Двери уфологи узнали от одного из бывших жителей Прасковьино Сергея Ивановича Колеватова. Здесь, в деревне оставалась у Колеватова мать. Она умерла недавно, Сергей Иванович приезжал в Прасковьино ее хоронить. Узнал про Дверь и решил сообщить в Уфологический Центр. Было решено отправить на разведку Филиппа Чугунова, или попросту — Фила, одного из молодых сотрудников Центра.

— Прокоп Андреевич! — позвал Фил. Старик не ответил. Фил взошел на крыльцо (три скрипучих ступеньки) и заглянул внутрь дома. Позвал еще раз: — Прокоп Андреевич! Можно я зайду?

Снова молчание. Фил вошел в дом. Дед стоял у грязного окна и рассматривал этикетку на чекушке.

— Прокоп Андреевич, я зайду?

Старик взглянул на уфолога, буркнул: «Зашел уже» и, приложив горлышко бутылочки к губам, забулькал. Потом вытер губы, тряхнул головой (Б-р-р!) и сел на лавку. Похлопал рядом с собой — садись, мол, чего уж — и сказал:

— Плохая водка…

Фил сел рядом.

— Совсем плохая, — уточнил Прокоп Андреевич.

— У меня коньяк есть, — сообщил Фил. Только он у меня не с собой. Там, где я остановился.

— А где ты остановился? — заинтересовался старик.

— Татьяна Никифоровна приютила.

— Так это рядом. Через три дома.

— Да, — согласился Фил, — рядом. Принести?

— Неси. Я вообще-то коньяк не очень… но… рано мне туда еще иттить…

«Куда ему все время надо „иттить“?», — думал Фил, выходя из дома пастуха. — «И почему рано?».

Вернулся он быстро, минут через пять. Кроме бутылки дагестанского коньяка «Лезгинка» Фил захватил с собой каральку сухой копченой колбасы, упаковку галет, банку консервированного ананаса и лимон.

Старик по-прежнему сидел на лавке и грустно смотрел в окно на зеленые поля для выпаса.

Прежде чем разлить коньяк, Фил взял со стола замызганный граненый стакан и чашку, черную от заварки, сходил во двор к рукомойнику и тщательно вымыл посуду. Заходя в дом, случайно задел кроссовкой одну из бутылок, строем стоявших в сенях и занимавших весь угол. Бутылка с характерным грохотком покатилась к двери. Фил нагнулся, неаккуратно взяв стакан и чашку в одну руку, и поднял бутылку, чтобы вернуть ее к собратьям. Взгляд задержался на этикетке — зеленой с надписью «Московская». Но удивило не это. Внизу шло мелкими золотыми буквами — СССР, а на обратной стороне этикетки стояла дата выработки — ноябрь 1972 года. У старого хрыча запас, что ли, с советских времен? Схоронен где-то, туда он и ходит. Но почему «рано иттить»? Потому что его клад на видном месте? Но на видных местах подобного рода клады не устраивают. Странно… И вдруг в памяти всплыло: «Вот помню, в семьдесят втором я в армию тогда уходил…». Так сколько же старому Прокопу лет, если в семьдесят втором он уходил в армию?!.

Выпили по первой. Фил плеснул помаленьку, берег старика для беседы. К ананасам и лимону пастух отнесся с недоверием, только взглянул на деликатесы, отломил кусок колбасы и стал старательно жевать.

— Жестковата колбаска, — пожаловался он, — а зубы уже того… Но ничё, как-нибудь осилю.

— А вы, Прокоп Андреевич, ананасик, — предложил Фил.

— Сам ты ананасик, — обиделся старик.

— Да я вот что имею в виду, — Фил зацепил двузубым лезвием складного универсального ножика нежно-желтый кругляш.

— А, — понял старик, — это…

— Это ананас. Вкусная штучка, между прочим. К коньяку — самое то!

— Не-а, — помотал седой головой Прокоп Андреевич. — Не в коня корм. Я уж лучше колбасу помусолю. Давненько колбасы не едал.

Фил налил еще по чуть-чуть. Спросил осторожно:

— А вы какого года рождения, Прокоп Андреевич? Говорили, что в семьдесят втором в армию уходили. На срочную?

Старик кивнул.

— Я с пятьдесят четвертого. А в армию аккурат в семьдесят втором и уходил. Как положено, восемнадцать сполнилось и пошел служить.

— Так вам сейчас… — Фил быстро подсчитал в уме возраст Прокопа Андреевича и сам себе не поверил, — …пятьдесят четыре года всего?

И подумал: «А выглядит на все восемьдесят».

— Чё значит — всего? — удивился пастух и добавил гордо: — Не юноша уже! Пятьдесят четыре — это возраст сурьезный. А чё?

Фил замялся.

— Выглядите вы… немного старше своих лет.

Пастух поскреб седую щетину на шее и скосил взгляд на мутное от пыли и копоти стекло оконца, словно хотел увидеть там свое отражение. Пожал плечами:

— В Прасковьине все тут мои одногодки считай. Тут все так… выглядят. Те, кто старше был, поумирали уж давно… А тебе, паря, сколько годков?

— Двадцать семь, — ответил Фил, и ему почему-то стало стыдно за себя — за высокий рост, широкие плечи, румянец во все щеки, темно-русую копну волос без единого седого волоска.

— Молодой… — сказал пастух, — но и не юноша уже.

Филиппу стало еще стыднее. Двадцать семь. Не юноша, прав Прокоп Андреевич. А в Центре все «тычат» и по-свойски зовут Филом. Двадцать семь, а все — молодой сотрудник. Потому и послали не с серьезным заданием, а слухи отфильтровать.

— Баба есть?

— Что? — не понял Фил.

— Женатый, спрашиваю. Али холостой?

Фил вздохнул. Не хотел вспоминать, напомнили.

— В разводе.

— Ага, — сказал Прокоп Андреевич и осуждающе добавил: — Моду взяли теперь — чуть чего сразу разводиться… А я свою схоронил.

— Сочувствую. — Фил действительно сочувствовал Прокопу Андреевичу, его седой дырявой неопрятности, неухоженности дома.

— Да ладно, чё там. Давненько это было. Десять лет уж. Животом она маялась, от живота и померла.

Помолчали.

— А давайте, Прокоп Андреевич за ваше здоровье выпьем, — предложил Фил, разливая коньяк.

— На хрен кому мое здоровье сдалось, — не спрашивая, утверждая, грустно произнес пастух, но стакан взял.

Чокнулись, выпили. Фил отметил, что пятидесятичетырехлетнего «старца» слегка потягивает в сон, и решил, пока не поздно, перейти к главной теме:

— Так вы заходили в Дверь, Прокоп Андреевич?

Пастух кивнул.

— Расскажите?

Старик бросил на уфолога испытующий взгляд, изрядно затуманенный алкоголем:

— А нечего рассказывать. Нет там ничё интересного.

— И все-таки…

Прокоп Андреевич снова посмотрел на Фила, махнул рукой:

— Давай-ка парень, налей еще. Да побольше. А то наливаешь как ребенкам. Как звать-то тебя?

— Филиппом.

— Филипп, — повторил пастух. — Филька значится. — (Фил не обиделся на «Фильку», «Филька» ничуть не обиднее, чем «Фил») — Давай Филька, жахнем по-взрослому.

Чокаться Прокоп Андреевич не стал. Выпил полстакана и, зажевав кусочком галеты, приступил к рассказу.

— Когда к Двери этой самой подходишь, страшно сперва. Постоишь малость, отпускает. Наоборот — даже тянет туда, внутрь. Не так, чтобы с большим хотением, а через силу что ли. Я когда первый раз Дверь увидел, убежать сразу возжелал, сгинуть, куда глаза глядят. И убежал. Но недалеко, даже до края поля не дошел. Вернулся. Постоял, постоял… Не решился все же. Ушел. Не хотел уходить, но ушел. На следующий вечер снова к Двери приперся. Тоже, как-то не по себе было. А потом вдруг как потянуло! Боюсь, но иду, а сам думаю — врезать бы сейчас стакан водяры, не так страшно помирать будет. И впрямь думал — на смерть иду. Подхожу к ней, окаянной, — открыта дверь, но не видно ничё — туман белесый. Решился и шагнул внутрь. Не решался даже, нога сама ступила.

Прокоп Андреевич сухо сглотнул, его рука потянулась к стакану. Фил налил немного, пастух выпил.

— И что вы там увидели?

— Стол стоит, накрытый белой скатертью. Посередь стола — бутылка водки и стакан. Я к столу. Подумал еще — отрава, но взял да выпил. Дурень старый! Водку увидел и забыл обо всем. Себя забыл… — Прокоп Андреевич немного помолчал. — …Как выпил, отлегло. Совсем не страшно ничё. Огляделся — в белой палате я. Все бело. Стены белые — до потолка. И потолок белый, а напротив входа стены нету, там туман. Но он вдруг рассеиваться стал, туман этот. Я думал сейчас болота увижу, а там — поля заливные. Должно быть болото, а там поля. А на полях мое стадо пасется. Я кинулся туда, да только лоб расшиб. Стою и как через стекло на коровок смотрю. Они мукают, тоже на меня смотрят. Буренку узнал, Зорьку, Чернушку. Все мои коровки. Бычара Борька тут же. При них, при коровках. Овечки. Жеребец мой вороной, Абрек… Смотрят на меня, зовут. Мычат, ржут, блеют. Соскучились по мне видать, родненькие мои… А я не могу к ним. — Прокоп Андреевич опять замолчал.

— И что дальше было? — Фил и верил и не верил старику. Не верил, потому что пастух был уже изрядно пьян и мог просто-напросто сочинять сказку. Но в эту сказку хотелось верить. «А может, и я уже пьян», — подумал уфолог.

— Ничё хорошего. Стекло мутнеть начало и в туман превратилось. Только через этот туман дороги не было. И коровок моих не видать и не слыхать стало. Я взял со стола недопитую бутылку и домой пошел. Допил ее дома и проплакал всю ночь, стадо свое вспоминал. Следующий вечер снова пошел. Только коровок своих даже не увидел. Белая комната, посередь комнаты — стол с белой скатертью, посередь стола — бутылка. Больше ничё… Каждый вечер в Дверь эту захожу, водку забираю и домой шлепаю… Я так думаю, если бы я водку ту не выпил, смог бы дальше пройти. Может новую жизнь бы начал. Не пустили меня в новую жизнь!

— Кто не пустил? — глупо спросил Фил.

Прокоп Андреевич поднял на уфолога пьяные глаза и ответил. Нет, не ответил, спросил:

— Бог? — и утвердительно: — Бог, кто же еще? Просрал я, Филька… — Прокоп Андреевич всхлипнул, — просрал я свое счастье. Жизнь свою просрал с этой водкой проклятущей! Вот чё. Если бы сразу дальше пошел… Если бы…

Он еще что-то бормотал, но совсем невнятно.

Вскоре старик уснул и Фил отнес его на кровать. Выходя из дома пастуха, он рассмотрел армию бутылок. Все они были из-под «Московской». Если рассказ Прокопа Андреевича не пьяный бред, то ходит он к Двери уже давно и регулярно. Один вечер — одна бутылка.


Лежа на свалявшемся комковатом матрасе в маленькой комнатке, отгороженной от горницы цветастой занавеской, Фил размышлял.

Годы… Если верить пастуху, Татьяне Никифоровне, хозяйке, пятьдесят с небольшим.

Фил рассчитался с доброй женщиной продуктами — выложил на стол четыре банки консервов (две рыбных, две тушенки), галеты и каральку колбасы. Татьяна Никифоровна стала отказываться, но не очень активно, а Фил был настойчив. Он видел, что старушка (да какая она старушка!) не прочь отведать «фабричного».

«Итак, — думал уфолог, — факт появления Двери в Прасковьино можно считать установленным. Можно будет считать установленным, — поправил он себя, — после того, как лично ее увижу. После того, как сам схожу на дальний выпас и убедюсь… убежусь… смогу убедиться. Только схожу и посмотрю. Заходить не буду. — Фил посмотрел на часы — до запланированного похода оставалось не более восьми часов. — Потом пообщаюсь с двумя другими очевидцами. А что нового я у них узнаю?.. Может, позвонить в Центр? Рано. Вот схожу, убедюсь (тьфу, блин!) увижу Дверь, тогда и позвоню… — Вздремнуть что ли?».

Выпитый чуть ли не с самого утра коньяк действовал, но слабо. Рассказ Прокопа Андреевича выталкивал из сна. Интересно, то, что увидел пастух в комнате за Дверью и через «стекло» — это индивидуально, или там нет ничего другого, только водка и недоступные коровки с жеребенками?

«Так, Филька! — сказал сам себе Фил, — тебя в Центре учили мыслить логически? Продемонстрируй. Что мы имеем? Мы имеем Дверь. За Дверью что? За Дверью комната со столом, покрытым скатертью. На столе бутылка „Московской“ водки и стакан. „Московская“, изготовленная и разлитая в одна тысяча девятьсот семьдесят втором году, в том самом году, когда Прокоп Андреевич призывался на службу в Советскую армию. Может быть, именно тогда он впервые попробовал водку. Может быть… Как там за Дверью все это оказалось — неважно. Пока не важно, для первого этапа рассуждений. А что важно? Важно — почему. Нет другого ответа, кроме того, что водка появилась там потому, что Прокоп Андреевич о ней подумал. Его мысль была прочитана, и желание удовлетворено. Кем? Тоже пока неважно. Главное — желание пастуха было удовлетворено. „Выпить“ было первым желанием пастуха, возможно, машинальным, каким-то привычным, не самым главным. А дальше?.. Ему показали картинку, и эта картинка была отражением его главного желания!»

Уфологу вспомнились слова Прокопа Андреевича: «Просрал я, Филька свое счастье. Жизнь свою просрал с этой водкой проклятущей!.. Если бы сразу дальше пошел…».

«Пастух выпил водки и его не пустили дальше! Вот в чем дело! Комната за дверью — шлюз. В ней осуществляется проверка человека на готовность к новой жизни, к жизни в его мечте».

Фил встал и заходил по комнате.

«Водка — искушение. Там в комнате может находиться что угодно, не только водка. Для кого-то деньги, для кого-то контрольный пакет акций Газпрома, для кого-то ордер на квартиру. Но что-то материальное, не духовное, не главное. Подарок, компенсация за утраченные иллюзии. А там, за этой комнатой — отображение мечты или сама мечта? И надо только сделать выбор: остаться в реальном мире с водкой, деньгами, контрольным пакетом и ордером на квартиру или шагнуть в мечту. Старик сделал неправильный выбор и потерял надежду на свою мечту».

Фил закурил, машинально отметив, что у него осталось только две сигареты. Совершенно забыл о них. О том, что в деревне может не оказаться магазина — даже мысли не держал. Как это — в населенном пункте более или менее центральной области России в двадцать первом веке и нет магазина?..

Ну и черт с ними с сигаретами! Сегодня вечером он сходит на дальний выпас, убедится, что Дверь есть и сразу же позвонит в Центр. К утру прибудут коллеги, которые помимо оборудования привезут и сигареты.

Фил заколебался:

«А стоит ли звонить в Центр? Может, самому?..».

Сигарета истлела до фильтра, пальцам стало горячо.


Дверь оказалась именно такой, какой ее описывали жители Просковьино. Ярко-белая, оконтуренная огненной полосой. Огонь был холодным и мерцающим. Впрочем, на огонь это не было похоже — скорее, на радугу. Но в этой радуге было не семь условных цветов, а только два — красный переходил в малиновый.

— Значит, факт существования Двери можно считать установленным, — вслух негромко сказал Фил. — Можно с чистой совестью рапортовать в Центр.

Но звонить и рапортовать никому не стал, усмехнулся. Он даже не взял с собой мобильник, отключил его и оставил в доме Татьяны Никифоровны. Еще там решил, что никуда звонить не будет. Пока…

Фил присел в траву и замер, прислушиваясь к окружающим звукам и тому, что происходило внутри него самого. С полей не доносилось ни звука. А внутри… Филу не было страшно, ему было тревожно. Словно он что-то не успел сделать. Что-то сказать или что-то додумать.

А ведь он крепко думал, коротая день в доме Татьяны Никифоровны, и ничего не мог придумать. Как ребенок перебирал в уме желания, надеясь, что хоть одно из них да сбудется. Пытался не думать о низменном, решительно выкинув из головы мысли о деньгах, квартире в Москве, о возможном повышении по службе. Пробовал думать о глобальном и высоком: «Пусть Россия будет богатой, пусть не будет войн, пусть все и у всех будет хорошо. Пусть…»

Все эти мысли были какими-то размазанными, и их было слишком много. Он не мог отыскать среди них одну — самую главную. А именно она была нужна. И еще. Фил не был уверен, что все эти мысли являются его истинными желаниями, именно его желаниями, принадлежащими лично ему. Почему-то казалось, что только личное желание может превратиться из мечты в реальность.

Хочет ли он, чтобы Россия была сильной и богатой? Конечно, хочет, но этого хотят все россияне. Хочет ли он, чтобы не было войн? Конечно. Но этого хотят все нормальные люди Земли. Хочет ли он, чтобы у всех все было хорошо? Конечно, хочет. Этого хочет каждый. И все-таки этого не случается. Каждый счастлив и несчастен по-своему, и в праве ли он, Филипп, решать за всех и за каждого?

В мире идут войны, и наверняка не только в нашем мире. Если в других галактиках есть жизнь, то и там разумные существа убивают себе подобных, в рукопашную и оружием массового поражения гробят. Разве возможно изменить то, что не может быть изменено? И под силу ли это Филу? Даже с помощью инопланетян. Инопланетян?.. Создателей, наблюдателей, экспериментаторов, собратьев наших параллельных или перпендикулярных — какая разница? Прокоп Андреевич сказал: «Бога…» А что касается России, так она медленно, но верно поднимается с колен. Процесс, как говорится, идет. Требуется ли вмешательство Фила? Правда, существуют еще такие деревни, как Прасковьино, в которых даже магазина нет, но и в них скоро жизнь проснется…

Он ничего не смог придумать. Чем больше думал, тем больше возникало вопросов.

«Если бы Ольга была со мной, — мечтательно подумал Филипп, — мы бы вместе… Нет, не надо об этом! Заставил себя забыть, так перестань вспоминать. Ничего нельзя изменить. Что не нужно было говорить, то сказано, а слова, которые были нужны почему-то ни я, ни она не сказали друг другу. А теперь Ольга далеко. Может быть, у нее кто-то другой…».

Неожиданно из Двери вышел Прокоп Андреевич, в его руке поблескивала ртутью бутылка водки. Прокоп Андреевич держал ее за горлышко, как гранату. Он шел, глядя себе под ноги, и что-то бормотал. Отойдя метров на десять, вдруг остановился, постоял несколько мгновений, развернулся к Двери и с криком: «А пропади ты пропадом!», швырнул бутылку в белый прямоугольник. Попал. Бутылка не разбилась — Фил не услышал звона, — просто исчезла в открытой Двери. Когда Прокоп Андреевич, ничего не замечая вокруг, проходил мимо сидящего на траве уфолога, сказал отчетливо и громко, словно для Фила:

— Пойду и сдохну тверезым.

Фил смотрел вслед пастуху, пока тот не скрылся из виду. А потом встал и пошел к Двери. Ему говорили в Центре: «Сам никуда не лезь», а он полез. Он уже не мог не войти в эту Дверь, его тянуло туда. Он шел к Двери и думал: «Только бы не просрать…». И еще он снова пытался вспомнить: что он недосказал, недоделал, недодумал? Лично он.

Не было мыслей, только страшно хотелось курить. Так сильно, что за одну затяжку уфолог отдал бы свой месячный оклад.

«А-а, — махнул он рукой, — если эти… как их?., создатели, инопланетяне-экспериментаторы действительно умеют читать мысли человеческие, пусть сами разберутся, пусть увидят, что для меня главное, а что нет».

Перед тем, как зайти в Дверь, Фил посмотрел на часы — девять тридцать шесть.


Посредине комнаты стоял стол. Но не покрытый белой скатертью, как в рассказе пастуха несуществующего стада, а обычный, офисный — столешница из ламината. На столе лежал блок сигарет «Кент» и овальная фирменная зажигалка.

— Ага, ребята, искушаете? — весело спросил Фил у дымчатой пустоты и вдруг понял, что курить он совершенно не хочет. — Курение вредит здоровью! — громко сказал и подумал: «Мелковаты, ребята! Сигаретами купить хотели. Они бы еще стеклянные бусы предложили! Как папуасу. Впрочем, я для них папуас и есть…»

Дальняя стена представляла собой дымовую штору. Была, не была, сказал себе Фил и, выставив руки вперед, пошел через дым…


Ольга стояла у окна и смотрела в туман вечерних сумерек. Она напряженно молчала, как всегда, когда сказано все, и больше вроде бы добавить нечего, но… Собранный чемодан стоял у порога в прихожей, из комнаты его было видно.

— Передумывать, конечно, ты не собираешься? — раздраженно спросил Филипп, наперед зная Ольгин ответ, вернее, что ответа не будет. И тут же подумал: «Что я говорю? Почему я так говорю? Ведь другие слова нужны и тон другой…».

Ольга не ответила, она смотрела в окно, ожидая такси. Вдруг резко повернулась.

— Филя…

Ольга звала его Филей. Она одна называла его так. Это у нее получалось ласково. А Прокоп Андреевич назвал Филькой. И это не было для Филиппа обидно…

Стоп! Какой Прокоп Андреевич? Филиппу показалось, что у него началось раздвоение личности. Или дежа-вю. Что-то с ним произошло недавно. Или давно? Или должно произойти?..

— Филя, давай не будем начинать все снова. — У Ольги в глазах стояли слезы, они пытались спрятаться в густых ресницах, но Филипп их все равно увидел. Ему казалось, что это было с ним уже, этот разговор, этот чемодан в прихожей у двери. Но тогда в глазах Ольги не было слез, ее глаза были сухими. А может быть, в тот, другой раз он их не заметил? А был ли тот другой раз?..

— Оля… — Филипп подошел к ней и обнял за плечи, — а давай будем…

— Что?

— Будем начинать все снова. Давай начнем все сначала. Просто возьмем и начнем. Словно не было ничего плохого. Нет — лучше, словно вообще ничего не было. Словно только сегодня мы с тобой познакомились…

— Зачем?

— А затем, что мы… Я люблю тебя, Оля.

— Вот как?

— Не веришь? Это правда, я люблю тебя. И я буду любить тебя всегда. Я смог это понять, любимая! Мы так давно не виделись, я думал все это время…

Ольга непонимающе смотрела на Филиппа.

— Ты уже месяц не выезжаешь в свои командировки. Мы каждый день видим друг друга. Почему ты говоришь, что мы долго не виделись? Ты сошел с ума?

— Да, я сошел с ума. Я не хочу, чтобы ты уходила, не хочу тебя терять. Останься…

Зазвонил телефон.

— Это такси приехало, — сказала Ольга.

— Останься!

Она нерешительно сняла трубку. Филипп мягко взял ее из Ольгиной руки и снова попросил:

— Останься.

Слезы прорвались сквозь ресницы и потекли по ее щекам.

— Алло! — раздраженный голос в трубке. — Такси вызывали? Я под окнами. Серебристая хонда, номер…

Филипп внимательно посмотрел на жену и ответил таксисту:

— Вызов отменяется.

— Что значит — отменяется?!

— А то и значит: никуда не едем.

— Заплатить придется за ложный вызов.

— Заплачу. Сейчас спущусь и заплачу. — Филипп положил трубку на базу и выскочил в прихожую. Но прежде, чем открыть дверь, он схватил чемодан и принес его в комнату. На Ольгином лице читалась плохо скрываемая радость.

— Распаковывай все, — сказал он. — Я вернусь, помогу тебе. — И вышел из квартиры.


Фил стоял у Двери. Часы показывали девять тридцать шесть.

Что это?! Что это было? И было ли?.. Может, он вообще не заходил в Дверь? Ему все привиделось?..

Фил попятился от Двери.

Привиделось. Померещилось! Они показали ему возможный вариант развития событий. И только! Как пастуху Прокопу Андреевичу показали его коровок, бычков, «жеребенков». Показали, поиздевались, понаблюдали. А все вокруг осталось неизменным?..

Сволочи! Какие же они сволочи!

Фил отвернулся от Двери и зашагал через поля в деревню. Зайдя в свое временное пристанище, он нашел мобильник и включил его, намереваясь позвонить в Центр. Время позднее, но начальство наверняка еще на работе. А если уже ушли, он позвонит шефу домой.

Едва оператор произвел поиск сети, в тот же миг телефон запиликал. Фил не поверил своим глазам — на дисплее высветилась надпись «Дом». Он же сам удалил эту запись, когда Ольга ушла от него! Зачем звонить домой, если дома никого?

— Филя!

«Ольга?! Неужели?..»

— Филя, ты что — телефон отключал?

— Да я тут… в общем, занят был немного… — запинаясь, пробормотал Филипп.

— А я тебе весь вечер названиваю. Ты меня слушаешь?

— Да.

— Слушай внимательно.

— Внимательно слушаю, любимая.

— В общем, так. Сегодня была в консультации. Мои предположения оказались правильными!

— ?!..

— Ты что, не рад?

— Рад… Ты только расскажи толком, что за предположения?

— Ты там что, в своем Прасковьино, совсем заработался?

«Ольга знает о моей командировке в Прасковьино?!..»

— Да, тут понимаешь… Тут такое! Я не в себе немного. Так что за предположения?

— Ты точно не в себе, — сказала Ольга и, наверное, утвердительно покивала головой и скорчила гримаску. Филиппу не надо было этого видеть, он знал, что так и есть. — Поясняю для сошедшего с ума уфолога, — продолжила она, — все подтвердилось. Примерно через восемь месяцев ты станешь папой.

— Я?!

— Нет, сосед. Прекращай придуриваться, Филя. Или ты не рад?

— Я?!..

— И перестань якать все время.

— Оля! Олюшка!.. Я так рад! Ты себе не представляешь как я рад! Я сейчас все бросаю к чертовой бабушке и еду домой.

— Ну, вот так-то сразу все бросать не надо. Тем более, к чертовой бабушке. Я же понимаю, работа есть работа. Даже такая, как у тебя. И к своей юбке, по-моему, я тебя не приклеивала.

— Я сам приклеился. К тому же, у нас скоро маленький будет!

— Маленький будет еще не скоро, через восемь месяцев. Так что спокойно работай, а когда все дела закончишь, приезжай. Я тебя жду.

— Оля!

— Что?

— Ты меня любишь?

— Ни капельки. — Это был ее обычный ответ. Он означал: «Люблю. И еще как!»

— Я тебя тоже! Ни капельки…

«Значит, все случилось, — думал Филипп, идя к дому пастуха Прокопа Андреевича, — значит это не видение, не сказка! Все наяву! Они дают людям счастье!».

Старик сидел на завалинке, трезвый и грустный.

— Прокоп Андреевич!

— А, это ты, Филька, — узнал пастух. — Чё тебе?

— Прокоп Андреевич, как вы думаете, Дверь еще там?

— А куда ей деться? — зло сказал пастух. — Там. До полночи светиться будет.

— Пошли.

— Куда?

— Пошли, пошли! По дороге расскажу. — Фил схватил старика под руку и чуть не силой потащил со двора. — Понимаете, Прокоп Андреевич, все, что вы мне рассказали, правда!

— Про чё?

— Про Дверь.

— Я и сам знаю, что правда.

— Понимаете, они дают людям то, что является их главной мечтой.

— Мне они водку дают. Водка — моя главная мечта?

— Водка — искушение. То, о чем вы подумали непосредственно перед Дверью. Мне они тоже предложили… Ну, не важно, что они предложили. А я отказался! И вы, Прокоп Андреевич, от водки отказались. Вы ее в Дверь швырнули, я видел.

— Следил что ли за мной?

— Не следил. Просто, случайно рядом оказался. А вы не заметили.

— Ну и чё?

— Я думаю, что если вы теперь туда войдете, они дадут вам то, о чем вы действительно мечтаете.

— Да кто они-то? Прокоп Андреевич резко остановился. — Инопланетяне что ли?

— Это неважно. Инопланетяне или кто-то другой.

— Может, Бог?

— Может, Бог, — согласился Филипп.


Светящийся прямоугольник Двери был виден издалека. Дверь приглашала любого желающего зайти внутрь.

— Вместе пойдем? — спросил пастух.

Филипп покачал головой:

— Мне кажется, что вы должны идти один. Ведь это ваша мечта.

— Боязно как-то, — передернул худыми плечами Прокоп Андреевич.

— Идите.

— А может, они того… обиделись, что я ихнее угощение… им обратно зафинтилил?

— Вряд ли, — покачал головой Филипп. — Они разумные, они все понимают правильно. Они понимают наши чувства. — И добавил мысленно: «Даже те, которые пытаемся скрыть от самих себя».

Прокоп Андреевич посмотрел на Дверь, оглянулся на потонувшую в сумраке деревню, сказал задумчиво:

— Пойду, однако.

И медленно, с опаской, пошел по направлению к светящемуся прямоугольнику.

— Прокоп Андреевич! — окликнул его Филипп.

— Чё?

— А у меня скоро сын родится.

— Сын — это хорошо, — кивнул пастух. — Сын — это продление рода.

— Или дочь…

— Дочь тоже хорошо. Дочь еще лучше. Дочь — это продление рода человеческого…

ИСТОРИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Алекс Бор ОСТРОВ СВОБОДЫ

1.

Не успел Фидель провалиться в спасительный сон, как в глубокую пропасть, его тут же разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь. Что-то в последнее время его нестерпимо терзала бессонница, не давая сосредоточиться на дневных делах! Переход из сна к пробуждению был очень быстрым и неприятным, как если резко подняться с морского дна на поверхность, однако уже секунду спустя Фидель стоял на ногах, ощущая во рту неприятный металлический привкус. Сердце стучало неуверенно, с перебоями, а желудок вел себя так, словно кто-то тискал его сильно и грубо. В ушах туго натянутой струной звенела вечерняя тишина.

Фидель прислушался. Лоб прорезала глубокая морщина, глаза по-кошачьи прищурились. Сквозь неплотно прикрытые пластины жалюзи в комнату проникала сизая мгла, клубясь в углах лохматыми клочьями. Как в недавнем сне — цветном и причудливом, в котором окружающий мир обретал нереальные черты.

Настойчивый стук в дверь повторился, и тревожная морщина на челе Фиделя разгладилась: стучали условным сигналом. Два коротких удара и три длинных. Нетерпеливо, словно стучавший терялся в догадках, почему ему так долго не открывают.

Фидель медленно поднялся с жесткого топчана, на котором он уже больше месяца коротал ночи, набросил на озябшие плечи легкую льняную рубашку и на цыпочках, старясь ничем не выдать свое присутствие, подкрался к двери. Остановился у дверного косяка, чутко вслушиваясь.

За дверью шумно дышали, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Снова услышав тихое нервное постукивание, Фидель вздохнул с облегчением: действительно, условный сигнал.

— Кто там? — на всякий случай негромко спросил Фидель.

— Это я, — раздался приглушенный женский голос, и пока полусонный мозг Фиделя обрабатывал полученную информацию, быстрые руки уже торопливо сбрасывали тяжелую щеколду.

На пороге стояла Марта.

Она белозубо улыбалась Фиделю, от ее длинных золотистых волос, как всегда, приятно пахло морской свежестью. И сама Марта была какая-то легкая, воздушная. Словно явилась из недавнего сна, в котором окружающий мир был совсем другим — светлым и добрым. И Фиделю захотелось немедленно стиснуть Марту в объятиях и прильнуть к ее мягким губам, чтобы окончательно поверить, что он проснулся.

А еще лучше — увести Марту в свой сон…

— Привет, — пропела девушка грудным сопрано, подставляя теплые губы для поцелуя.

Какая она всегда догадливая!

— На, держи, — с трудом оторвавшись от Фиделя, Марта деловито протянула ему черную сумку, сшитую из грубой парусины.

Фидель покорно принял сумку. Она была очень тяжелой.

— У тебя там что, кирпичи? — угрюмо осведомился Фидель. Поставил сумку на пол и небрежно задвинул ее ногой под невысокий платяной шкаф, который удачно стоял слева от входной двери. За ним можно было спрятаться, если бы в комнату ворвались нежданные визитеры. Спрятаться за те несколько мгновений, которых очень часто не хватает на принятие решения.

Фидель очень надеялся, что их будет довольно, а дальше — как угодно богам.

— Листовки, — сухо бросила Марта.

Игриво оттолкнув Фиделя мягким, округлым плечиком цвета слоновой кости, девушка затворила дверь и уверенно прошла в комнату, призывно покачивая бедрами — скорее, по привычке, чем желая соблазнить. Сев на топчан, поверх смятой простыни, которую хозяин использовал вместо одеяла, откинулась на стену и эффектным движением закинула ногу на ногу. Ноги у Марты были невыносимо красивы, так что Фидель даже под угрозой расстрела не отвел бы от них восхищенного взгляда.

Заметив столь пристальное внимание, Марта многозначительно хмыкнула, затем открыла сумочку из крокодиловой кожи, порылась в ее бездонных — невзирая на скромные размеры — недрах, выудила оттуда небольшое круглое зеркальце и придирчиво рассмотрела свое отражение. Что-то ей, видимо, в самой себе не понравилось, хотя Фидель даже при всем желании не смог бы найти в ее внешности ни малейшего изъяна. Достав пудреницу, Марта слегка припорошила свой маленький курносый носик, покрытый золотистыми крапинками веснушек. В полумраке комнаты они не были заметны, но Фидель знал расположение каждой из них.

Девушка еще раз придирчиво осмотрела себя и, похоже, осталась довольна результатом, так как зеркальце и пудреница перекочевали обратно в сумочку, а Марта одарила Фиделя ослепительной улыбкой. Фидель снисходительно усмехнулся, — она как-то сказала ему, отвечая на незаданный вопрос: «Понимаешь, Фиделито, если меня убьют, я хочу и в гробу выглядеть достойно и привлекательно, чтобы моим палачам стало стыдно, что они убили такую сногсшибательную женщину!» Фидель понимал, что Марта лукавит: попади она за высокие стены цитадели Ла-Пунта, где располагалось гестапо, тамошние заплечных дел мастера постараются, чтобы их жертва улеглась в храмину с переломанными костями и синяками по всему телу. Впрочем, скорее всего, она не понадобится: очень часто несчастные жертвы Ла-Пунта находили свое последнее успокоение в синих водах гаванской бухты, и тризну по ним справляли зубастые акулы, которые в последнее время облюбовали прибрежные воды…

Но Марта была женщиной, причем очаровательной, которая мечтала о мирной жизни, и ее подчеркнуто дерзкая привлекательность была вызовом войне и оккупации.

— Тебя долго не было, — с упреком произнес Фидель, подходя к топчану и останавливаясь в шаге от девушки.

— Некогда было, — вздохнула Марта. — Сам понимаешь…

Фидель сел рядом, обнял. Марта доверчиво положила голову ему на плечо.

— А знаешь, мне только что приснился очень странный сон, — сказал он вдруг, хотя еще минуту назад не собирался этого делать. Ему снилась война, но она шла очень далеко от американского континента — в Европе, и там немцев били на всех фронтах, в особенности в России. Во сне Фидель видел себя таким же молодым, восемнадцатилетним, как и сейчас, но на Кубе не было никаких немцев, а сам Фидель учился Гаванском университете. Перед тем как пришла Марта, ему снилось, что он выступает на нелегальной марксистской студенческой сходке и клеймит американский империализм и диктатуру Батисты.

— Какой? — Марта подняла голову, и ее голубые, как бездонное небо, глаза выплеснули на Фиделя крутую волну тревоги. Было видно, что девушка чем-то серьезно озабочена.

— Странный сон… — пожал плечами Фидель. — Будто бы я тоже в подполье, но мы боремся с Батистой. А немцев на Кубе нет, и никогда не было. Их разбили в России, под Москвой и Сталинградом. Странный сон, правда?

Марта серьезно и, как показалось Фиделю, с легким сожалением посмотрела на него, нахмурив тонкие черные брови. Так обычно взрослый, умудренный жизненным опытом человек, смотрит на неразумного ребенка, одновременно завидуя и сочувствуя ему. Завидуя его детской беззаботности и сожалея о том, что настанет время, когда его детская душа огрубеет, и там не останется места для вольных фантазий.

Фидель заметил, что на блестящим от пота лбу Марты, в полутьме ночи казавшемся высеченным из мрамора, пролегла глубокая морщина. В прошлую встречу ее не было. Впрочем, она ничуть не портила милое личико девушки.

По лицу Марты снова пробежала серая, как вечернее облачко, тень, смахивая с губ улыбку.

— Хорошие тебе снятся сны, Фиделито… — тихо и грустно сказала она и провела нежной ладонью по его жестким волосам.

Сердце Фиделя заныло — он вспомнил мать и почувствовал себя маленьким ребенком, который ищет защиту у взрослого.

— А ты знаешь, — произнесла Марта, понизив голос, словно опасаясь, что ее может услышать еще кто-то, кроме Фиделя, — что Санчеса и его ребят схватило гестапо? Вчера их расстреляли…

— Я даже видел, как их вели на расстрел, — сквозь зубы угрюмо отозвался Фидель. Недавний поцелуй Марты уже почти истаял на его губах, оставив после себя сладкое послевкусие, но он понимал, что не сможет сейчас прильнуть к этому источнику, потому что завел не тот разговор, который следовало, и потому между ними сегодня уже ничего не сможет произойти, как бы им обоим этого ни хотелось… Сегодня они остаток быстрой тропической ночи проведут за серьезными разговорами о том, что их ждет в самом ближайшем будущем.

Фидель тяжело, отрывисто, вздохнул и отвел взгляд от колена Марты, округлого, словно вырезанного искусным резцом античного скульптора. Оно матово светилось в темноте маленькой комнатки, и Фидель не видел больше ничего более притягательного и прекрасного.

— Ты ходил к месту казни? — спросила Марта.

— Ходил, — кивнул Фидель. — А разве нельзя?

— Ты поступил опрометчиво, — строго сказала Марта. — А если бы тебя узнал кто-нибудь из ребят?

— Они были сильно избиты, — ответил Фидель, игнорируя вопрос Марты. Ему не понравилось, что она говорила покровительственно, словно имела право его поучать. — На них живого места не было, они едва шли…

Фидель откинулся назад, так, чтобы его плечо как бы случайно касалась плеча Марты, теплого и мягкого, и по его телу побежали горячие мурашки. Сегодня, как никогда раньше, он желал эту женщину.

И Марта, конечно же, поняла это. Ее легкая рука легла на колено Фиделя, и он напрягся в ожидании…

— Я тоже там была, невзирая на приказ Эрнесто…

— Я тебя там не видел, — признался Фидель.

— Значит, я хорошо замаскировалась, — улыбнулась Марта. — Я была близко-близко от места казни… Я даже видела глаза палачей. Знаешь, в их глазах не было ничего человеческого, только тупое, звериное желание убивать…

— Не надо, Марта, — ладонь Фиделя накрыла дрожащую руку Марты.

— После ареста Санчеса было арестовано еще несколько человек, — сказала девушка. — Я думаю, что Санчес не выдержал пыток и назвал почти всех, кого он знал. Удивительно, что он не указал на нас.

Фидель не нашел, что ответить. Он держал холодные пальцы Марты в своих ладонях, и ему страшно хотелось сделать так, чтобы девушка забыла про боль и страдания, и отправилась вместе с ним в далекий мир, существовавший только в его снах. Мир, где война с немцами бушует вдали от кубинских берегов. Мир, в котором не гибнут твои друзья, которым всего по семнадцать-восемнадцать лет, и они очень хотят жить, но без раздумий кладут свои юные жизни на алтарь свободы…

Марта повернулась к Фиделю, обвила его шею тонкими, но сильными руками, и, приблизив горячие губы к его пылавшему жаром уху, жадно прошептала:

— Я не хочу, чтобы тебя убили… не хочу…

Фидель плыл в сизом туманном мареве, ощущая сладкий, манящий запах свежей лаванды, и его сердце прыгало от переполнявшего его счастья.

Он понял, что сегодня Марта останется с ним. До утра…

…Господи, какая у нее мягкая, бархатистая кожа!..

2.

Марта-Анхелика Рохас выглядела гораздо моложе своих тридцати двух лет. Невысокая, но приятно сложенная, светловолосая и отчаянно голубоглазая, она мало походила на кубинку. Было в ее внешности что-то североамериканское. А может быть, даже античное. Наверное, такой была богиня любви Афродита…

…Марта пришла к Фиделю полгода назад, спустя три дня после той самой встречи с Эрнесто. Разговор с Эрнесто состоялся серьезный, и, прощаясь, тот настоятельно советовал Фиделю взвесить все как следует, прежде чем принимать решение, которое может не только изменить его жизнь, но и отнять ее. Но Фидель оставался непреклонен: его место — среди Сопротивления.

— У меня свои счеты с немцами, — решительно сказал он Эрнесто. — Во время вторжения я потерял отца и брата…

— Они погибли? — участливо спросил Эрнесто.

— Не знаю, — ответил Фидель, чувствуя, что к его глазам подступают слезы. — Мы вместе встречали Новый год, а потом Раулито пошел прогуляться с отцом. Как только они ушли, немцы начали бомбить Гавану. И я их больше не видел…

— Может быть, они не погибли?

— Не знаю, я ничего не знаю…

Весь ужас пережитого вновь обрушился на Фиделя, и он больше не стал сдерживать слез…

Прощаясь, Эрнесто крепко пожал Фиделю руку и сказал, что, скорее всего, они больше не встретятся, так как нужно соблюдать конспирацию. На недоуменный вопрос Фиделя, что же ему теперь делать, Эрнесто ответил, что пришлет человека, связного, через которого Фидель будет не только держать связь со штабом Молодежного Сопротивления имени Хосе Марти, но и получать задания.

Ожидание связного затянулось на три долгих дня, в течение которых Фидель не находил себе места. Он было подумал, что Эрнесто не поверил в его искренность, когда Фидель говорил, что у него к немцам свои счеты. Но неужели Эрнесто решил, что ему нельзя доверять? Фидель готов был бежать в Старую Гавану, в особняк на улицу Обиспо, где собирались подпольщики, чтобы убедить Эрнесто в неизменности своих стремлений.

Однако Фидель понимал, что если начнет искать Эрнесто, то подведет не только его, но и своих новых товарищей по борьбе. Он не должен поддаваться порывам, пусть и благородным. Ведь подпольная борьба — это не игра в бесстрашных героев Александра Дюма или Фенимора Купера, а реальная, наполненная настоящими, а не выдуманными опасностями жизнь.

Жизнь, которая может прерваться внезапно.

Так что Фиделю оставалось только одно — набраться терпения и ждать связного. Он старался не думать о том, что будет, если тот не придет. Это будет означать только одно — Эрнесто действительно не поверил Фиделю.

Через три дня связной наконец-то появился. Им оказалась Марта…

Девушка сразу приглянулась Фиделю. С дерзко вздернутым кверху веснушчатым носиком, вызывающе одетая в белую юбку выше колен, в ситцевую майку на бретельках, сквозь ткань которой притягательно просвечивали две черные капли сосков, она излучала бездну обаяния. От нее исходил какой-то неземной, чарующий свет, им лучились ее озорные голубые глаза, напоминая о прежней мирной жизни, когда можно было никого и ничего не бояться.

Было видно, что Марта сознательно противопоставляла себя серой обыденности оккупационных будней. Марта была такая легкая, воздушная, как девочка-подросток, и улыбалась так белозубо, так призывно, что Фидель забыл на время, что в Гаване и на всей Кубе хозяйничают немцы. «Если в подполье все девушки такие, — метеором пронеслась теплая мысль, — то я согласен всю жизнь оставаться подпольщиком…».

Марта, которая, конечно же, сразу заметила, какое впечатление произвела на молодого парня, передала Фиделю приказ Че — такой было подпольная кличка Эрнесто.

Че планировал провести дерзкую вылазку — закидать самодельными бомбами полицейский участок на Двадцать Третьей улице. Фидель же должен был в определенное время прогуливаться по вечернему Прадо, наблюдая за обстановкой. В случае опасности он был обязан подать условный сигнал: остановиться у витрины ресторана «Ла-Регла» и закурить сигару. Кому предназначался сигнал, Фидель не знал, но Марта уверила, что тот, кому он адресован, непременно увидит условный знак. Задание показалось Фиделю очень легким — он до дрожи в коленках боялся, что ему сразу же поручат задание подложить бомбу у входа в комендатуру или застрелить самого коменданта. Боялся — и в тоже время надеялся именно на это.

Впрочем, до условных сигналов дело так и не дошло. Зато Фидель провел чудесный вечер с Мартой, которая изъявила желание сопровождать его. Чему, конечно же, Фидель был несказанно рад, особенно тому, что произошло между ними в первую же ночь…

…За два часа до назначенного времени Фидель и Марта прогуливались по Прадо. Они не привлекли внимания немецких патрулей — до начала комендантского часа было еще далеко, и главная улица Гаваны, мало пострадавшая от бомбардировок, была заполнена горожанами. Кто-то, не спеша, мирно прогуливался по «кубинскому Бродвею», другие сидели в небольших кафе, расположенных прямо посреди тротуара. Призывно горели витрины небольших магазинчиков, приглашая покупателей обменять рейхсмарки на разные ненужные безделушки. Работали варьете и ресторанчики. Играли уличные музыканты. Ну а жрицы свободной любви стояли почти на каждом перекрестке. Такая вот иллюзия мирной жизни…

Молодые люди гуляли больше часа — они даже успели посидеть в небольшой кофейне и выпить по чашечке кофе.

Кофе оказался слишком горьким и несладким — сахар, как ни странно, с приходом немцев исчез из продажи. В ответ на справедливое возмущение Фиделя хозяин заведения — плюгавенький человечек лет сорока, плешивый, с бегающими маленькими, как у свиньи, глазками цвета застоявшейся болотной воды — лишь печально развел костлявыми руками и угрюмо обронил виноватым фальцетом:

— Так война ведь…

С этим было трудно не согласиться. Фидель и Марта благоразумно не стали развивать дальше скользкую тему — оба понимали, что хозяин кафе мог оказаться осведомителем гестапо.

Когда стрелки часов остановились на шести вечера, Марта неожиданно сказала:

— Ну все, можешь идти домой.

— А как же это… операция? — Фидель поднял на девушку глаза, в которых читалось сожаление вперемешку с недоумением.

— Отменяется, — сухо произнесла она.

— Откуда ты знаешь? — удивился Фидель.

— Знаю, — отрывисто бросила Марта.

И пока Фидель осознавал услышанное, она исчезла, словно растворилась в сгущавшихся сизых сумерках. Однако три часа спустя Марта пришла к нему домой и объяснила то, о чем Фидель смутно догадывался: подпольщики и не собирались громить полицейский участок, — сегодня, по крайней мере.

Просто Эрнесто решил проверить новичка, пронаблюдать за ним: не побежит ли тот в гестапо, не выдаст ли связника, через которого можно было бы выйти на штаб подполья.

Фидель ничуть не обиделся, понимая, что Че не хотел рисковать ни своей, ни жизнью своих товарищей. Наверняка, пока Фидель гулял под руку с Мартой по Прадо, пока они сидели в кофейне, за ним наблюдал десяток внимательных глаз.

Обиды он не испытывал, однако неприятный осадок остался. Но спустя полчаса ничего это уже не имело никакого значения, потому что Фидель и Марта снова были вместе. Как и вчера, в первый день их знакомства, когда они вдруг бросились в объятия друг друга. Как и накануне, она ушла от любимого лишь под утро, когда закончился комендантский час.

И Фидель, часто вспоминая их первую ночь, так и не мог вспомнить, кто же из них сделал первый шаг к близости. В памяти запечатлелись лишь несколько ярких, как огненная вспышка шаровой молнии над заливом, которую Фидель видел, когда ему было одиннадцать лет, мгновений, похожих на сказочный, волшебный сон.

…Марта, легко освободившись от одежды, жадно целует его сухие губы, исступленно касаясь его языка своим, острым и твердым, как осиное жало. Но если жало осы причиняет жгучую боль, то язычок Марты доставляет неземное блаженство. И Фидель, тяжело и отрывисто дыша, едва успевает отвечать на ее настойчивые поцелуи…

…Девушка, похожая на стремительную пантеру, гибкую и сильную, извивается, как змея, меняющая кожу, в его объятиях, не зная усталости, и не позволяя устать Фиделю…

…и вот их тела слились воедино, и кружатся в хороводе среди разноцветных звезд, и, кажется: еще немного — и ты поймешь не только сокровенный замысел Творца Миров, но и сам станешь этим Творцом, и тебе по силам будет создать новую Вселенную…

Фиделю шел восемнадцатый год, и он не был новичком в постельных утехах. Его первыми женщинами стали сверстницы, жившие по соседству. Рано созревшие под знойными лучами тропического солнца, они жаждали вкусить запретный плод еще в раннем отрочестве. С одной из таких смуглянок Фидель и потерял невинность в неполные четырнадцать лет. Кажется, ее звали Карменсита. А может быть, Аделина. Или Роза-Мария… разве их всех упомнишь! Но его первая женщина, несмотря на юность, прекрасно разбиралась в премудростях секса не только теоретически, а хорошо знала, что нужно делать, чтобы мужчина получил удовольствие. Особенно если новичок еще совсем ничего не умеет…

Еще помнил Фидель, что была она пышнотелой и полногрудой, и ее матово-смуглая кожа пылала жаром под его неуверенными прикосновениями.

Впрочем, Фидель оказался способным учеником, он все схватывал буквально на лету. Да и природа наделила парня не только высоким ростом, но и смазливой мордашкой, поэтому от девчонок отбоя не было, они так и липли к нему. Фиделю нравилось ловить томные девичьи взгляды, нравилось чувствовать себя первым парнем в Бирано — маленьком городишке в провинции Ориенте, на востоке острова, где он жил вместе с отцом в семейном поместье. Отец, будучи ревностным католиком, крайне отрицательно относился к амурным похождениям своего отпрыска и не раз устраивал ему выволочки, призывая на непутевую голову сына все небесные и земные кары. Фидель же, как водится, молча выслушивал родительские наставления, всем своим удрученным видом стараясь показать, что он немедленно станет на путь исправления. Но как только отец заканчивал читать нотации, Фидель убегал на свидание с очередной подружкой.

Кончилось тем, что отцу все это надоело, и он велел сыну немедленно собирать вещи и отправляться в Гавану — набираться ума-разума в закрытом католическом коллехио — так по-испански назывался колледж — для мальчиков.

Спорить с отцом порой было совсем не безопасно — в его жилах текла кровь горячих испанских идальго, так что если старший Кастро что-то решил, то так оно и должно быть, пусть даже мир перевернется, а день и ночь поменяются местами. Отец решил, что в Гаване Фидель глубже поймет смысл Священного Писания и станет жить по Заповедям Господним, одна из которых гласит: «Не прелюбодействуй!»

Однако отец так и не понял, что, отправив непутевого сына в Гавану, он тем самым отнюдь не наказал Фиделя, а наоборот — оказал ему неоценимую услугу, за которую тот обещал благодарить драгоценного родителя по гроб жизни. Ведь Бирано — городок небольшой, можно сказать, большая деревня, где жители либо знакомы друг с другом, либо являются близкими родственниками. А Гавана — столица, огромный мир, который и за год не постигнешь. А сколько по улицам и набережным Гаваны ходит красивых девушек! А сколько там тихих, укромных местечек, где можно уединиться с горячей, готовой на всё, чикитой…

Так что Фиделя ничуть не угнетало то обстоятельство, что он учился в католическом коллехио. И хотя порядки в этом учебном заведении излишней либеральностью не отличались, весьма напоминая казарменные, однако свободного времени у Фиделя оставалось много. И на чтение книг, которые с большой натяжкой можно было назвать богословскими трудами, и на веселые пирушки с новыми друзьями. А два раза б неделю, в субботу и воскресенье, учащихся и вовсе отпускали за монастырские стены, и Фидель тогда пускался во все тяжкие, умудряясь за вечер осчастливить своим вниманием не одну девицу.

Но когда в жизнь Фиделя вошла Марта, он понял, что был глупым мальчишкой, который лишь по малолетству считал себя крутым мачо. Марте было уже за тридцать, она была опытной женщиной, умелой любовницей, и, кроме того, умным, интересным собеседником. В ее жарких объятиях Фидель впервые почувствовал себя настоящим мужчиной, а долгие разговоры о жизни, которые они вели и до, и после, а порой и вместо «этого», помогали восемнадцатилетнему парню понять и себя, и окружающий мир. Только общаясь с Мартой, Фидель понял, что женщина — это не только бездушная машина для удовлетворения мужских желаний, но и личность со своим внутренним миром.

Фиделю уже не хотелось неумелого и однообразного «пиха» с рано созревшими «doncellas» — малолетними девицами, которые умеют только слюняво целоваться, с готовностью снимать исподнее и непристойно раздвигать ноги, оставаясь при этом холодными пальмовыми бревнами. И говорить с ними совершенно не о чем. Встретились, сделали всё по-быстрому — и разбежались в разные стороны, чтобы уже больше никогда не встречаться.

Свидания с Мартой заражали Фиделя энергией на несколько дней вперед. Он чувствовал себя готовым на любые подвиги. Ему казалось, что он может своротить горы… Однажды Фидель бросил гранату в машину с немецкими солдатами — прямо на людной улице, посреди бела дня, и сумел уйти от погони, затерявшись в развалинах Старой Гаваны. В другой раз, прогуливаясь по Центральному парку, Фидель столкнулся с белобрысым немецким солдатиком, совсем еще мальчишкой, который на ломаном испанском попросил у него прикурить. При этом он заискивающе улыбался, словно чувствовал себя виноватым, что явился на кубинскую землю незваным гостем. Фидель дал «прикурить» — разбил ребром ладони кадык. Это было спонтанное решение, в котором не был задействован разум, скорее импульс, но Фидель ни разу не пожалел о содеянном. Парнишка был немцем, а значит — врагом. А врагов нужно уничтожать любыми способами.

Фидель не знал, любил ли он Марту. Скорее всего, любил. Иначе как объяснить, что ему ничего не хотелось делать, когда долго ее не видел. Он мог целыми днями лежать на жестком топчане, разглядывая низкий потолок, забыв не только о еде и сне, но и о том, что его родина стонет под пятой оккупантов. В такие моменты внешний мир переставал существовать для Фиделя. Он думал только об одном: скорее бы пришла Марта. А иногда, так и не дождавшись любимой, Фидель, словно сомнамбула, выбирался из своего убежища и, влекомый не подчиняющейся разуму силой, шел в Центральный парк, где договаривался с дежурившими там путанами, и на несколько дней исчезал. Ему нравились такие многодневные загулы, однако после того, как приходил в себя и, ужаснувшись, убегал из притонов, оставив жрицам любви все наличные деньги, он чувствовал себя больным и разбитым. Чтобы восстановить силы, приходилось сутки пролежать без движения, без единой мысли, в прострации.

И только когда Марта приходила, Фидель возвращался к реальности, был снова готов жить и бороться.

Фидель знал, что он был не единственным мужчиной у Марты, и это порой сильно угнетало его.

Девушка работала в стриптиз-баре на Прадо. Танцевала для посетителей. Не только для немцев, но и для кубинцев, которые вынужденно смирились с их присутствием на острове, и жажда развлечений поборола прежние страхи перед захватчиками. Да и оккупационная комендатура всячески поощряла открытие увеселительных заведений.

Фидель догадывался, что Марта там не только танцевала.

— Ты спишь с другими мужчинами, — как-то упрекнул подругу Фидель, когда они лежали рядом после накрывшего их урагана страсти, касаясь друг друга горячими, потными телами и медленно приходя в себя.

Марта повернула к Фиделю смуглое лицо.

— Я люблю спать с мужчинами, — грудным голосом прошептала она на ухо Фиделю, обжигая его щеку горячим дыханием.

— Но ты спишь с гансанос[1], — хмуро произнес Фидель, чуть отстраняясь от Марты.

— А что делать? — грустно вздохнула Марта, доверчиво положив голову на покрытую жесткой растительностью грудь Фиделя. Легкие волны ее волос накрыли переносицу, и Фиделю страшно захотелось чихнуть. — Мне приходится спать с гансанос, — снова вздохнула она, но Фидель почувствовал томную наигранность в ее тихом, интимно звучавшем голосе. — Но из всех мужчин я предпочитаю кубинцев. А из всех кубинцев я отдаю предпочтение одному высокому парню с большими черными глазами…

Фидель ощутил на своем животе щекотное прикосновение ласковых пальчиков Марты. Она провела мягкими, как у котенка, подушечками по жесткой дорожке волос, которая начиналась у пупка, и уверенная ладошка Марты медленно поползла дальше, вниз…

— Мужчины болтливы, — говорила она, уже стоя в дверях. — Порою очень болтливы. Если их как следует завести, они после всего могут рассказать массу интересного… Учти это на будущее, мой Фиделито! — Марта нежно провела мягкой ладошкой по его небритой щеке.

Фидель грубо схватил девушку под острый локоток, больно сжал:

— Ты хочешь сказать, что спишь с гансанос ради свободы Кубы?

Марта незаметным движением освободила свой локоть из цепких пальцев Фиделя и спокойно произнесла, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь ровными жемчугами зубов:

— Я же сказала тебе, люблю спать с мужчинами…

И пока Фидель соображал, что ответить, Марта обвила руками его шею и страстно прильнула к его губам — так путник, идущий через знойную пустыню приникает к студеной родниковой воде, что течет через одинокий оазис среди желтых песков.

Поцелуй, как всегда, был обжигающим, как лучи тропического солнца, и нежным, как легкий бриз, прилетевший с моря, и у Фиделя не нашлось никаких слов для достойного ответа.

3.

Марта ушла от Фиделя в пятом часу утра, когда комендантский час еще не закончился, и был риск нарваться на немецкий патруль, но ей нужно было успеть навестить еще шестерых человек, о которых Фидель не знал ничего, даже их имен. Ему было известно только одно: эти люди также состоят в Молодежном сопротивлении имени Хосе Марти. Возможно, среди них были и мужчины, с которыми Марта спала, однако Фидель не посмел спрашивать об этом девушку. Захочет — когда-нибудь сама расскажет…

Фидель очень любил Марту и не хотел терять ее, а потому, скрепя сердце, смирился с ее непостоянством. Марта, чтобы исключить все недомолвки, которые могли бы повредить их отношениям, как-то сказала ему: «Я тебя очень люблю, ты для меня — первый среди всех, но ты никогда не будешь единственным».

…Сегодня Фидель и Марта не занимались любовью — просто лежали рядом, даже полностью не раздевшись, на узком и жестком топчане, лицом к лицу, касаясь друг друга знакомыми до мельчайших подробностей телами, и чувствовали себя счастливыми. То есть счастливым ощущал себя Фидель, потому что с ним рядом была любимая женщина. И в то же время его не покидало предчувствие, что он видит Марту в последний раз…

— Сегодня я не собиралась долго задерживаться у тебя, — прошептала Марта, проводя острым носиком по небритой щеке Фиделя. — Но не смогла просто так уйти…

Сквозь неплотно прикрытые ребристые жалюзи в комнату пробивались узкие клинки мягкого желтого света. Это хозяйничала луна, которая вступила в фазу полнолуния. Золотистый отсвет бесцеремонно накрыл точеное плечико Марты, и Фидель торопливо провел ладонью по бронзовой от загара коже девушки, словно хотел согнать непрошеного визитера. Но световое пятно и не собиралось покидать насиженного места. Плечо Марты было живым и теплым, и холодному лунному лучу, видимо, хотелось чуточку согреться.

— Ты жалеешь о чем-то? — тихо спросил Фидель.

Марта положила голову ему на плечо, и Фидель снова почувствовал сладкий запах лаванды — то пахли ее мягкие волосы.

— Наверное, я плохая подпольщица, раз не могу отказаться от некоторых слабостей, — задумчиво произнесла Марта. — Но я, в первую очередь, — женщина, а уж потом борец с гансанос. Мы все в первую очередь мужчины и женщины, а уж потом…

Марта криво усмехнулась, сморщив курносый носик, чуть приподнялась на локте. Полотняная накидка, служившая им одеялом, сползла с девушки, открывая взору Фиделя две маленькие аккуратные груди, как у девушки-подростка.

— Как ты думаешь, что с нами будет? — спросил Фидель.

— Ты же знаешь, что я… — начала было Марта, но вдруг осеклась. И посмотрела на Фиделя сверху вниз. В ее взгляде было ожидание, и Фидель медленно провел указательным пальцем по податливо мягкой, и в тоже время упругой выпуклости. И услышал частые толчки сердца, скрытого частоколом ребер. Фидель бережно накрыл ладонью маленький островерхий холмик, а другой рукой обнял женщину за плечи, привлекая к себе. Ему было приятно ощущать это невесомое, но вызывающее неистовое желание близости, прикосновение.

— Не надо, — тихо, но твердо сказала Марта, освобождаясь из его объятий. — Не сегодня…

Она встала с топчана, оставив Фиделя лежать одного. Лунные блики, прорываясь сквозь створки жалюзи, скакали по ее обнаженному телу, которое сейчас еще больше напоминало мраморную скульптуру. Фидель лежал на жестком топчане и смотрел на любимую женщину, на ее стройные, точеные ноги, на изящные тонкие руки, на невысокую грудь, на поджарый, как у волчицы, живот, на кудрявый треугольник мягких, как шелк волос внизу живота — и чувствовал, как в каждую клеточку его тела вползал необъяснимый страх, липкий, как кровь на мостовой. Фидель никак не мог понять, чего же он так боится, страх засел где-то в желудке, охватывая внутренности холодными щупальцами, парализуя не только ощущения, но мысли и чувства.

Марта медленно, словно о чем-то задумавшись, подошла к окну, у которого стоял колченогий стул, на гнутую спинку которого была наскоро брошена ее одежда. Натянула полосатую кофту, застегнула юбку. Порывисто обернулась к Фиделю — и его тело вновь пронзила быстрая волна ледяного холода. Он увидел, что в небесно-голубых глазах Марты сидит страх. Такой же, что терзал сердце и самого Фиделя.

— Знаешь, мне иногда кажется, что мы живем в призрачном мире, — хрипло произнесла Марта, тяжело падая на стул и нервно закуривая. — Что мир, окружающий нас — иллюзия. Декорации, построенные для съемок фильма или постановки какого-то бродвейского спектакля. А за декорациями, — она обвела перед собой зажатой в пальцах дымящей сигаретой, — скрывается пустота, потому что на самом деле ничего, кроме этих декораций, не существует. Как не существует и нас самих, потому что мы всего лишь придуманы кем-то…

— Я плохо понимаю тебя, Марта, — Фидель тоже встал с топчана, поспешно натянул брюки.

— Я не знаю, как это объяснить… — Марта крепко затянулась, затем выпустила в потолок сизую струйку дыма. — Понимаешь, иду я сегодня по Малекону, и вижу немецкий патруль. И у меня возникает какое-то странное чувство… словно кто-то, сидящий внутри меня, говорит мне, что этого не может быть. Не может быть потому, что на самом деле нет никакой оккупации, как нет и самой войны. То есть война, конечно же, есть, но она идет где-то очень далеко от нас, в Европе и в России, но не у нас…

— Ты просто устала, — Фидель подошел к девушке, положил ей руки на плечи. И почувствовал, как напряглась Марта. — Устала ходить по лезвию ножа.

— Да, я устала, — легко согласилась Марта. — Устала, Фиделито!..

Марта шумно выдохнула, и вверх снова взвилась струйка дыма.

— Мне нужно отдохнуть, но мне кажется, что отдых ждет меня только в могиле. Если она будет, эта могила. А то ведь мое тело могут просто сбросить в море, как кинули ребят из пятерки Санчеса. На корм акулам… — она горько усмехнулась.

— Откуда столько пессимизма, Марта? — Фидель попытался обнять женщину, но она выскользнула, как угорь, из его объятий. И, встав со стула, уткнулась лбом в оконные жалюзи.

— Мне кажется, сегодня многое должно решиться, — тихо сказала Марта. — Сегодня мы будем клеить листовки, и я не знаю, чем все это закончится…

Фидель знал, что в тяжелой парусиновой сумке, которую приволокла она, находились листовки с призывом Батисты подниматься на борьбу за свободу и независимость. По словам Марты, Че, который, как и многие молодые кубинцы, включая и самого Фиделя, недолюбливал сбежавшего во время немецкого вторжения диктатора, сначала категорически отказывался работать на Батисту. Однако, как рассказывала Марта, нашлись «очень влиятельные люди», которые прозрачно намекнули неистовому Эрнесто, что те, кто не согласится подчиняться их приказам, будут уничтожены как предатели кубинского народа. Но это еще не все: пройдет слух, что Че был тайным осведомителем гестапо. И его честное имя будет опорочено навсегда. Эрнесто, стиснув зубы, согласился, чтобы отныне Молодежное подполье имени Хосе Марти действовало исключительно под руководством батистовцев.

— Мне кажется, — после недолгого молчания продолжила Марта, — что наша борьба не имеет никакого смысла. Куба под немцами уже почти год, и если раньше обыватель настороженно относился к «новому порядку», то сейчас почти не осталось недовольных. Немцы особо не лютуют, как в самом начале, и обыватель перестал опасаться за свою жизнь. В Северо-Американских штатах идут тяжелые бои, но кубинцев это мало волнует — наоборот, обыватель искренне радуется тому, что немцы как следует всыпали спесивым янки. Для многих кубинцев Штаты — синоним прошлого рабства… Да, я думаю, что еще год-два — и Америка окажется под сапогом Гитлера. Если уж сталинская Россия, на которую так уповал Че, не выдержала вторжения, то и янки не смогут долго сопротивляться. Пока на Севере будет идти война, на Кубе наладится мирная жизнь, и все забудут ужасы первых недель оккупации. И в этой новой жизни не останется места подполью. Нет, я говорю не о том, что нас разгромят и уничтожат — хотя и это не исключено. Просто немцам удастся переманить на свою сторону обывателя, который будет сыт и уверен в завтрашнем дне, а потому смирится с тем, что Куба станет частью Третьего Рейха. А подполье… Подполье исчезнет само собой. Большинство из тех, кто пришел в Сопротивление, повинуясь романтическим устремлениям юной души, в один прекрасный день поймут, что жить можно и при немцах, не рискуя жизнью. Немцы не мешают обывателям наслаждаться мелкими радостями, как-то курение сигар, потягивание гаванского рома и занятия сексом. Выяснится, что оккупация не мешает обывателям работать и зарабатывать, не мешает веселиться и отдыхать. Не все, конечно, превратятся в подобных соглашателей… Вот Че никогда не смирится, это точно. Он — прирожденный революционер. Эрнесто ненавидит обывателя, для которого жизнь дороже свободы. И тот столь же искренне ненавидит Че. Вернее, не самого Че, потому что большинство обывателей ничего не знают о нем. Обыватели ненавидят таких людей, как Че, потому что Че мешает им быть обывателями. А обывателям не нравится, когда им мешают жить, как они хотят. И они сделают все, чтобы Эрнесто не было. Они выдадут его гестаповцам, или сами расправятся с ним. Че погибнет, так или иначе. А вот такие, как мы, для кого важнее все-таки спокойная жизнь, а не борьба, останутся. Мы выживем и в конце концов превратимся в примерных обывателей, которые не станут шарахаться при виде немецкого патруля, а спокойно пройдут мимо, а если их остановят, с готовностью предъявят документы, выданные в комендатуре…

Марта замолчала. Сигарета в ее руке давно уже погасла, девушка совсем забыла о ней.

— Напомню тебе: я потерял отца и брата, — играя желваками на побледневших щеках, проговорил Фидель. Он никак не мог понять, что произошло с Мартой, которая так же, как и он, ненавидела немцев. Очевидно, она действительно очень устала.

— Я знаю: это твоя боль…

— Поэтому я и не хочу, чтобы на Кубе хозяйничали гансанос! — крикнул Фидель, рубанув воздух ладонью.

— Немцы тоже люди, — с тихим вздохом заметила Марта. — И под ними живет уже половина мира. И не везде плохо живет…

— Ты не права, — горячо проговорил Фидель. — И сама это знаешь. Мы оба не хотим, чтобы на острове хозяйничали немцы!

Фидель сказал это твердо, поскольку ему очень не нравилось, что говорила Марта, хотя ее слова почему-то показались Фиделю убедительными, заронив в глубокие лунки его души зерна сомнения.

Но он не мог согласиться с Мартой! Он не имел права соглашаться с ней! Марта никого не потеряла во время вторжения, а он, Фидель, остался без отца и брата, без тех, кого очень любил. И он не имел морального права стать простым обывателем.

— Я тоже не хочу, — сказала Марта, — превратиться в обывателя.

— Тогда я не понимаю тебя…

Марта резко обернулась, и Фидель увидел ее усталые глаза.

В полумраке комнаты глаза девушки казались темными, как омуты. И в их глубине плескалась боль, которая не находила выхода.

— Думаешь, я сошла с ума? — слабым голосом произнесла Марта. В полутьме ее лицо выглядело неживым, словно у восковой куклы. — Или ты думаешь, что я сломалась, и решила уйти из борьбы? Нет, Фиделито, я просто разочаровалась в людях. Разочаровалась в кубинцах, которые смирились с оккупацией. Смирились настолько, что теперь сдают своих соотечественников гестаповцам. Ведь почему погиб Санчес и его ребята? Их выдали… Мне горько и обидно, до глубины души, что кубинцы, самый свободолюбивый и гордый народ Латинской Америки, молча согласились на роль людей третьего сорта. Честно говоря, я с трудом верю, что Куба породила Хосе Марти и Антонио Масео. Сомневаюсь, что пятьдесят лет назад кубинский народ, как один человек, поднялся на борьбу и выгнал испанских колонизаторов. Не верю, что кубинцы, не щадя жизней, боролись с янки, которые пришли на остров сразу после испанцев и попытались превратить нашу страну в свою вотчину.

— Янки сейчас труднее, чем нам, — осторожно заметил Фидель. — Они теперь по одну сторону баррикад с нами.

— Ирония судьбы! — горько усмехнулась Марта. — Ты ведь помнишь, как год назад, когда пришли немцы, мы ждали, что янки вот-вот начнут штурм Гаваны. Нас ужасали американские бомбардировки, когда были разрушены многие наши города, но все понимали, что такова цена будущей свободы. Цена освобождения Кубы от власти Гитлера… Мы и теперь с надеждой прислушиваемся к любым новостям с севера, с нетерпением ожидая, когда же янки соберутся с силами и погонят немцев от Вашингтона и Нью-Йорка. И мы боимся о том, что произойдет, если Америка будет окончательно сломлена…

Марта замолчала, словно переводя дух. Как сомнамбула, она пересекла узкое пространство комнаты, села на топчан, сцепив пальцы рук на коленях.

— Я очень устала, — тихо призналась Марта. — Извини, если наговорила тебе много лишнего. Но ты же меня не выдашь? — она попыталась улыбнуться, но вместо милой улыбки вышла кислая гримаса.

— Да что уж, — пожал плечами Фидель.

— Тогда до встречи, — она рывком поднялась с топчана и застыла, как-то по-особенному глядя на Фиделя, словно хотела что-то сказать ему, но почему-то никак не могла решиться.

— До встречи, — он медленно подошел к девушке, вопросительно посмотрев ей в глаза. И, видимо, нашел в их голубизне ответ на свой немой вопрос.

Фидель нежно обнял Марту и осторожно, словно опасаясь, что не совсем правильно понял молчаливый посыл, поцеловал в сухие губы. Марта ответила ему, и они минут пять целовались, забыв обо всех тревогах.

Но когда их губы обрели покой, к Фиделю вернулись его прежние страхи, и он вдруг снова подумал о том, что они видятся в последний раз, и этот поцелуй был прощальным.

— В следующий раз я останусь до утра, — пообещала Марта, но Фидель чувствовал, что она и сама не верит своим словам.

— Когда тебя ждать? — совершенно обыденно спросил он.

— Не знаю, — Марта все-таки смогла улыбнуться. — Когда получу новый приказ Че…

— А без приказа не придешь?

— Не знаю. Скорее всего, нет. Эрнесто приказал соблюдать осторожность и без надобности не светиться.

— А как же листовки?

— Это не его инициатива, — быстро сказала Марта.

— А чья?

— Батистовцев. То есть Объединенного штаба сопротивления… Так это, кажется, сейчас называется.

— Объединенный штаб… — задумчиво проговорил Фидель. — Кого он объединяет?

— В принципе, все разрозненные подпольные группы.

— А много их, этих групп?

— Не знаю. Эрнесто считает, было около десятка. Но большинство выследило и уничтожило гестапо. Эрнесто опасается, что объединяться скоро будет не с кем. Кроме батистовцев, у которых больше возможностей, в том числе и финансовых.

— Мне кажется, объединение — это неплохо, — осторожно заметил Фидель.

— Не знаю, Фиделито, не знаю, — закрыв лицо руками, проговорила Марта. Фиделю показалось, что она, взрослая женщина, была готова разрыдаться, как ребенок. — Я ничего не знаю. И еще очень боюсь. За себя, за тебя, даже за Эрнесто. Я даже не знаю, когда я снова увижу тебя…

— Может, все-таки завтра? — Фидель вопросительно посмотрел на девушку.

Она окатила Фиделя нежным, но тревожным взглядом, и сказала:

— Не знаю. Все-таки нужно соблюдать осторожность…

— Понятно, — вздохнул Фидель. — Но ведь если ты придешь ко мне просто как женщина, разве гестапо что-нибудь заподозрит?

— Откуда мне знать, Фиделито? — Марта вымученно улыбнулась. — Просто мне кажется, что мы еще не скоро сможем быть просто мужчинами и женщинами… Так что буду ждать приказа Че.

— Надеюсь, ты его получишь очень скоро, — Фидель тоже попытался улыбнуться, однако губы не слушались, словно были чужими. — Кстати, как там Че? Где он сейчас?

— Не скажу, — сразу посуровела Марта, и Фидель понял, что сморозил глупость. Она ничего не сказала бы, даже если знала бы точный адрес Че. Но это к лучшему, ибо Фидель не был уверен, что если его возьмет гестапо, он сумеет выдержать пытки…

— Ты права, — коротко ответил он. И не удержался от вопроса, который интересовал его очень давно: — Ты спишь с Че?

— Какой же ты еще глупый, Фиделито! — засмеялась Марта, и легко упорхнула в глухую южную ночь.

Проводив Марту, Фидель вернулся в комнату, отворил скрипучие створки платяного шкафа и выудил из-под груды разного тряпья, большей частью оставшегося от предыдущих хозяев, портативный американский радиоприемник, найденный в руинах Старой Гаваны.

Приемник, если его как следует потрясти, работал вполне сносно.

Плюхнувшись на топчан, который еще хранил тепло тела Марты, Фидель, возбужденно крутнув черную ручку настройки, поймал Вашингтон. Как раз передавали военную сводку…

Немцы продолжали ракетный обстрел блокированного с суши и моря Лондона.

В Северной Африке танковый корпус генерала Роммеля вел бои в Гизе, на подступах к Каиру.

В России после тяжелых боев оставлен Староволжск — последняя преграда на пути к Москве, а на юге страны фельдмаршал Паулюс, несколько недель назад прорвавший Сталинградский фронт, вышел к побережью Каспия.

Японская палубная авиация совершила очередной рейд на Канберру и Сидней.

На Южно-американском театре военных действий без перемен — объединенный экспедиционный корпус Германии и Аргентины ведет позиционные бои на подступах к Рио-де-Жанейро.

В Боливии и Перу ширится партизанское движение против германо-аргентинских оккупантов.

Тихоокеанское и атлантическое побережья Северо-Американских штатов блокировано объединенными военно-морскими силами Германии, Японии и Аргентины. В полночь интенсивным бомбардировкам были подвергнуты Вашингтон, Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Противник вновь использовал ракеты большой разрушительной силы — «Фау-3». Среди мирного населения есть убитые и раненые. В Нью-Йорке несколько японских летчиков-камикадзе в очередной раз таранили небоскребы. На этот раз протаранили Эмпайр-Стейт-Билдинг, небоскреб рухнул, под обломками, погибли сотни людей.

На юге страны немецкие и японские войска остановлены на «линии Рузвельта»: Даллас — Литтл-Рок — Мемфис — Атланта — Шарлотт — Веллингтон. Идут тяжелые позиционные бои…

Фидель раздраженно выключил приемник, убрал его под топчан. Марта права: кажется, еще немного, и весь мир падет к ногам победителей. Как тут не разочароваться в жизни, не впасть в жуткую депрессию?

Тем более что про Кубу в новостях — ни полслова!

А о чем говорить, если Куба давно уже — с весны 1942 года — является глубоким немецким тылом?

И немцы превратили остров в неприступный бастион…

4.

Катастрофа января 1942 года случилась неожиданно, хотя северо-американская разведка неоднократно докладывала Рузвельту, что Гитлер вынашивает амбициозные планы по захвату Кубы. Тропический остров интересовал Германию в первую очередь как важный стратегический плацдарм, овладение которым открывало путь для переноса военных действий вглубь американского континента. Гитлер патологически ненавидел Советы, но Северо-Американские штаты он ненавидел, возможно, еще больше — в первую очередь из-за того, что янки отличались независимым нравом. И теперь, когда почти вся Европа лежала у ног фюрера, когда сталинская Россия захлебывалась собственной кровью, не в силах противостоять железному натиску непобедимой немецкой армии, и мечты о мировом господстве начали обретать зримую плоть, Гитлеру нужна была Америка — и Северная, и Южная…

Гитлер знал, что Куба — это ключ к американскому континенту. Эту истину поняли еще испанские конкистадоры, и в 1511 году, спустя всего девятнадцать лет после того как Куба была открыта Колумбом, остров стал первой заокеанской территорией, на которой утвердилась власть испанской короны. Испанский авантюрист Диего Веласкес, завоевавший Кубу и провозгласивший себя губернатором острова, особо не церемонился — его конкистадоры истребили почти всех индейцев.

Именно Веласкес назвал Кубу «ключом к Америке», и его слова не расходились с делом. От берегов Кубы быстрые испанские галеоны устремлялись к берегам Мексики, Флориды и Южной Америки, и вскоре Веласкес докладывал испанскому королю Карлосу Первому о том, что на его короне появились новые заморские жемчужины…

К середине девятнадцатого века, растеряв почти все свои американские владения, потомки испанских конкистадоров зубами держались за Кубу, огнем и мечом подавляя сопротивление островитян. Первая война за независимость, которая продолжалась десять лет, с 1868 по 1878 год, закончилась победой испанцев. Однако семнадцать лет спустя, в 1895 году, генерал-майор кубинской армии Антонио Масео поднял новое восстание против испанских колонизаторов. Идеологом новой войны за независимость стал сорокадвухлетний писатель-драматург Хосе Марти, который не только писал статьи, в которых призывал к народно-освободительной революции, но и сам с оружием в руках сражался в рядах повстанцев. Однако ни Хосе Марти, ни Антонио Масео не суждено было увидеть свою родину свободной — оба погибли в бою с испанцами.

Народно-освободительная война продолжалась до 1898 года, но силы были неравны, испанцы теснили повстанцев на всех фронтах, карательные отряды врывались в горные села, расстреливая всех боеспособных мужчин, начиная с 16-летнего возраста. И если бы не вмешательство янки, войска которых в 1898 году высадились на Кубе якобы для поддержки повстанцев, неизвестно еще, как долго Куба оставалась бы вотчиной Мадрида.

Испано-американская война продолжалась долгие четыре года и закончилась поражением Испании. 20 мая 1902 года Куба была провозглашена независимой республикой.

Но, сбросив оковы испанского колониального режима, Куба так и не стала Островом Свободы.

Очистив Кубу от испанцев, янки не спешили уходить восвояси. Стремительно набиравший силу северный сосед решил без лишних сантиментов прибрать к рукам оставшийся бесхозным «ключ» к американскому континенту.

Янки закреплялись на острове всерьез, со свойственной им основательностью. Скупали за бесценок не только плантации сахарного тростника и сахарные заводы, но и кубинских политиков, которые только на словах чтили заветы великих вождей борьбы за независимость — Антонио Масео и Хосе Марти, а на деле предавали их идеалы, обменивая действительную свободу на хрустящие зеленые бумажки. Президенты независимой Кубы, словно флюгеры, чутко улавливали ветры, которые дули из Вашингтона, и старались во всем угодить северному соседу. В народе это вызывало недовольство, которое иногда выливалось в массовые волнения, но выступления протеста подавлялись самым решительным и жестоким образом — против безоружных людей бросали войска и артиллерию. Точно так же, как совсем недавно — всего лишь десять лет назад — поступали испанцы…

Иногда янки бывали недовольны своими ставленниками на острове, которые вдруг смелели настолько, что начинали вести самостоятельную политику, не обращая внимания на ветры, дующие с материка. И тогда Северо-Американские штаты высаживали в Гаване экспедиционный корпус, с помощью которого убирали неугодного им президента и сажали в президентский дворец более покладистого. Но даже после этого не спешили уходить…

Трижды солдаты янки топтали кубинскую землю. Трижды Куба была под северо-американской оккупацией. В 1906–1909, 1912 и 1917–1922 годах.

Кубинцы ненавидели новоявленных «спасителей свободы» гораздо сильнее, чем когда-то испанцев.

…7 декабря 1941 года Япония, самый верный союзник Третьего рейха, внезапным, хорошо спланированным ударом авиации почти полностью уничтожила Перл-Харбор, военную базу североамериканцев на Гавайях. На следующий день Рузвельт обратился по радио к американскому народу. Голос президента дрожал от волнения — Рузвельт объявил, что отныне Северо-Американские Соединенные Штаты находятся в состоянии войны с Японией.

Три дня спустя — одиннадцатого декабря — САСШ объявил войну Гитлер, заявив, что «арийский военный гений должен покончить с рассадником мирового зла и освободить американский народ от гнета еврейского капитала». Рузвельту ничего не оставалось делать, как в ответ объявить войну Германии и подписать указ о всеобщей мобилизации, тем более что сразу же после официального объявления войны у американского атлантического побережья, а также в Карибском море — непосредственно у кубинских берегов — были замечены германские подводные лодки. Спустя неделю появились немецкие линкоры и авианосцы. С авианосцев постоянно взлетали самолеты, которые нагло барражировали у американских берегов, не пересекая, впрочем, границы. Янки внимательно наблюдали за деятельностью противника, однако приказа атаковать не поступало — Рузвельт не хотел брать на себя ответственность за начало военных действий между Германией и САСШ.

Вслед за Рузвельтом войну Германии, Японии и Италии объявил кубинский президент Рубен Фульхенсио Батиста.

Батиста пришел к власти 5 сентября 1934 года в результате военного переворота — так называемого «восстания сержантов». Батиста сверг Карлоса Мануэля де Сеспедеса, который сумел захватить власть, воспользовавшись неразберихой, возникшей на фоне всеобщей политической стачки, положившей конец восьмилетней диктатуре Херардо Мачадо, однако смог удержаться в президентском дворце всего одиннадцать дней — за что и получил хлесткое прозвище «временный диктатор». На переворот Батисту, естественно, благословили янки. В 1940 году по совету своих североамериканских хозяев Батиста решил объявить свободные выборы, на которых он, понятное дело, одержал полную и убедительную победу, и стал законным президентом Кубы.

Батисту на Кубе не любили — как и прежних американских ставленников, однако Гитлера не любили еще больше: по совету из Вашингтона, Батиста не жалел денег на антигерманскую пропаганду. Услышав об объявлении войны Германии, тысячи кубинцев вышли на митинг к президентскому дворцу, скандируя: «Гитлер, Хирохито и Муссолини! Руки прочь от Кубы! Да здравствует свободная Америка!».

Тысячи кубинских добровольцев записывались в ряды армии САСШ и отправлялись на край света — на Тихоокеанский фронт, сдерживать натиск японцев. Были среди кубинских добровольцев и те, кому повезло чуть больше — если в данном случае вообще может идти речь о везении! — они отправились в составе союзнических войск в Европу. А после того как в середине декабря 1941 года Батиста, по просьбе Рузвельта, установил дипломатические отношения со сталинской Россией и снял запрет на деятельность коммунистической партии, запрещенной еще в 1927 году его предшественником Мачадо, кубинские коммунисты, выпущенные из тюрем, получили легальную возможность отправиться на русский фронт и в составе интербригад сражаться с немцами под Москвой, Ленинградом и Ржевом.

Батиста, взяв пример с Рузвельта, ежедневно выступал по национальному радио. Он призывал нацию сплотиться перед лицом внешнего врага. Призывал Батиста и к бдительности: по его словам, Куба была наводнена немецкими шпионами и диверсантами. Приняв слова Батисты за карт-бланш, как руководство к действию, тайная полиция начала борьбу с «пятой колонной». Тысячи кубинцев были брошены в тюрьмы по подозрению в сотрудничестве с гитлеровской Германией, сотни расстреляны. Правда, злые языки утверждали, что, прикрываясь ширмой борьбы с немецкими шпионами, Батиста решает свои собственные проблемы — избавляется от последних остатков легальной оппозиции и укрепляет собственную власть. Но те, кто так считал, недолго гуляли на свободе. Излишне проницательные кубинцы порой бесследно исчезали из своих домов под покровом ночи, а в правительственных газетах появлялись скупые строки об успешном разоблачении новых немецких шпионов…

И кубинский обыватель, в душе всегда поругивавший Батисту, примолк. Обывателю хотелось выжить, а для этого нужно было верить, что Куба действительно наводнена вражескими шпионами и диверсантами, которые подготавливают почву для немецкого вторжения. Возможно, так оно и было в действительности — ведь все видели, насколько силен Гитлер: вся Европа лежит у его ног, и даже Россия, кажется, вот-вот заявит о капитуляции. А после России наступит очередь Англии и Америки.

Тем более что на американском континенте у Германии появился верный союзник — Аргентина.

В этой латиноамериканской стране всегда были сильны прогерманские настроения. И немцев там жило немало — несколько миллионов переселилось в двадцатые годы, после поражения Германии в первой империалистической войне. В Буэнос-Айресе и других аргентинских городах возникли целые немецкие кварталы.

После прихода Гитлера к власти его аргентинские сторонники создали Трудовой фронт — немецкую национал-социалистическую партию, которая провозгласила своей целью — ни много, ни мало — добиваться присоединения Аргентины к Третьему Рейху.

Северо-Американские Соединенные Штаты, естественно, не устраивало усиление прогерманских позиций на американском континенте.

Седьмого сентября 1938 года в Аргентине произошел очередной военный переворот, и к власти пришел Роберто Ортис, который был ставленником североамериканцев. Первым шагом, который сделал Ортис, оказавшись в президентском дворце Ла-Плата, стал указ о роспуске Трудового фронта.

Однако Трудовой фронт распускаться не пожелал, и десятки тысяч его сторонников вышли на улицы Буэнос-Айреса, требуя отмены указа. Мирные шествия вскоре переросли в уличные бои. Несколько дней на улицах столицы шла маленькая гражданская война. Почти неделю нацисты противостояли армии и полиции, на помощь к которым были направлены американские войска.

Фашистский мятеж был подавлен, Трудовой фронт распущен, его сторонники брошены в тюрьмы и спецлагеря. В стране воцарилось спокойствие. Но многие понимали, что это спокойствие обманчиво. Было ощущение, что это затишье перед бурей.

И буря грянула — два года спустя, когда страсти улеглись. Как черт из табакерки, возникла Либеральная национальная немецкая партия, которая проповедовала те же национал-социалистические идеи, что и запрещенный Трудовой фронт.

Приверженцы Либеральной партии вели себя куда более агрессивно, нежели сторонники Трудового фронта. По улицам Буэнос-Айреса стали маршировать чернорубашечники, скандируя фашистские лозунги. По ночам проходили факельные шествия. Очень часто такие марши заканчивались еврейскими погромами. Как ни странно, полиция и армия не вмешивались в происходящее — правительство страны, напуганное размахом выступлений, заняло выжидательную позицию. И тогда Соединенные Штаты потребовали от президента Аргентины принять самые решительные меры…

9 ноября 1940 года Ортис выступил с радиообращением к аргентинскому народу, призвав всех, кому дороги свобода и демократия, дать отпор фашизму. Было принято решение создать Национальный антифашистский народный фронт — по образцу того, что существовал во Франции в 1936–1938 годах, а в 1938 году был создан в соседней Чили, где тоже были сильны прогерманские настроения.

Однако национал-социалисты действовали более решительно. В ночь на 20 ноября бригадный генерал Пабло Рамирес поднял военный мятеж. Президентский дворец был занят без боя, а сам президент застрелен в собственной постели. Власть перешла в руки Национального комитета спасения, во главе его Пабло Рамирес поставил своего друга, полковника Хуана Перона, который с симпатией относился к гитлеровской Германии. Либеральная национальная немецкая партия была объявлена правящей. Создатели Национального народного фронта и многие из тех, кто симпатизировал их идеям, были брошены в тюрьмы или расстреляны.

Заняв пост председателя Национального комитета спасения, Хуан Перон сразу же заявил, что Аргентина присоединяется к Берлинскому пакту. Уже 3 декабря в Буэнос-Айрес прибыл министр иностранных дел гитлеровской Германии Иоахим Риббентроп, и новые союзники заключили Договор о дружбе и взаимопомощи.

Германия, согласно договору, должна была оказывать Аргентине военную и другого рода помощь, если та подвергнется агрессии со стороны какой-либо третьей страны. Под «третьей страной», понятное дело, подразумевались Северо-Американские Соединенные Штаты, которые в одночасье лишились в Аргентине всех своих прежних позиций.

Аргентина, в свою очередь, также брала на себя обязательство оказывать Германии политическую, экономическую и военную поддержку.

Перон объявил о перевооружении аргентинской армии. Из Германии в Аргентину плыли корабли, на борту которых находились самые современные танки и самолеты. На верфях Буэнос-Айреса, Ла-Платы и Мар-дель-Платы под руководством специалистов из Германии строились новые военные корабли. Сотни тысяч молодых людей были призваны в армию. Страна готовилась к войне.

5 декабря 1941 года в Карибском море, у берегов Кубы и Флориды, впервые были замечены аргентинские линейные корабли…

Всем было ясно, что над американским континентом сгущаются тучи, и мировая война из Европы и Азии может перекинуться на Новый свет. И может случиться так, что Соединенные Штаты будут вынуждены в этой войне сражаться на два фронта с двумя сильными союзниками Германии — Японией на Тихом океане и Аргентиной в Атлантике, да и сама Германия не останется в стороне.

Чтобы избежать войны, янки решили пойти по тому же пути, по которому они ранее пытались следовать в Европе — умиротворить потенциальных агрессоров. В первую очередь было принято решение попы