КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 385310 томов
Объем библиотеки - 482 Гб.
Всего авторов - 161748
Пользователей - 87140
Загрузка...

Впечатления

Иэванор про Назипов: Гладиатор 5 (Космическая фантастика)

В общем есть моменты где автор тупит по черному , типо где гг без общения превратился в животное , видимо графа Монте Кристо не читал нуб

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Шорр Кан про Саберхаген: Синяя смерть (Научная Фантастика)

Лучший роман автора. Роман о мести, месть блюдо, которое надо подавать холодным, человек посвятил большую часть жизни мести машине, уподобился берсеркеру, но соратники хуже машины.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Касслер: Тихоокеанский водоворот (Морские приключения)

Это 6-й роман по счёту, но никак не первый в приключениях Питта.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
ZYRA про Оченков: Взгляд василиска (Альтернативная история)

Неудачная калька с Валентина Саввовича Пикуля "Три возвраста Окини-сан". Вплоть до того, что ситуация с отказом от рикши, который из-за этого отказа остался голодным, позаимствована у Пикуля практически слово в слово. Не понравилась книга, скучно и серо. Автор намекает на продолжение, кто как, я читать не буду.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Sozin13 про Шаравар: На краю 3 (Боевая фантастика)

почему все так зациклились на системе рудазова. кто читал бубелу олега тот поймёт что цикле из 3 книг используется примитивнейшая система.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Sozin13 про Шаравар: На краю (СИ) (Боевая фантастика)

самое смешное что эта книга вызывает негатив на 0.5%-1.5% если сравнивать с циклом артефактор. я понять не могу у автора раздвоение то он пишет нормально то просто отвратительно.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
shaitan45 про Федоров: Сержант Десанта [OCR] (Боевая фантастика)

Советую

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Рождение шестого океана (fb2)

файл не оценён - Рождение шестого океана (и.с. Фантастика. Приключения) 2433K, 320с. (скачать fb2) - Георгий Иосифович Гуревич

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Георгий Гуревич РОЖДЕНИЕ ШЕСТОГО ОКЕАНА Научно-фантастический роман

«...Необходимо также продолжать работу над решением таких проблем, которые много лет вызывали к себе скептическое отношение некоторых ученых. Мы имеем в виду исследования в области беспроводной передачи электроэнергии, непосредственного превращения тепловой энергии в электрическую, решительного улучшения методов аккумуляции тепловой и электрической энергии, разработку новых методов использования энергии ветра и солнца...»

Академик А. Винтер

Часть первая РОЖДЕНИЕ МЫСЛИ

Глава первая  ВОКРУГ СВЕТА ЗА 88 МИНУТ

1


Вы помните, как это было? Придя домой с работы, вы бросили взгляд на часы и включили телевизор. Как только лампы нагрелись, на экране появилась миловидная женщина, которая навещает вас, когда трудовой день закончен и можно со спокойной совестью отдыхать.

Она вошла одновременно во все городские квартиры, дачи, колхозные дома, заглянула в комнаты, где не побывает никогда, встретилась с людьми, которых не увидит ни разу в жизни, улыбнулась приветливо и безразлично сказала:

— Добрый вечер, товарищи! Сегодня мы проводим внестудийную передачу с одного из подмосковных аэродромов. На этот раз мы имеем возможность показать вам старт очередного полета вокруг света за 88 минут. До сих пор вы только читали описания этих полетов. Сегодня же вы увидите ракеты на своих экранах. Старт состоится в 18 часов 16 минут. Аэродром будет включен без, дополнительного предупреждения.

«Опять вокруг света! – подумали вы. – Что- то зачастили в последнее время». А сколько волнений было в первый раз! «Прыжок вокруг земли! Человек в ионосфере!» Это летчик-испытатель Туляков летал тогда. Потом он же полетел вместе с главным конструктором Ирининым, потом отправились шесть человек сразу. Сколько уже состоялось полетов? Сегодня пятый или шестой? Теперь привыкли и не удивляемся, что можно облететь вокруг света за 88 минут. За 88 минут! Вам вспомнились исторические подвиги прошлого: кругосветное путешествие Магеллана – три года в неведомых океанах; отплывает 265 человек, возвращается 18. Затем многолетние плавания Дрейка, Кука, Головнина, Крузенштерна... В прошлом веке Жюль Верн, сидя за письменным столом, совершил путешествие вокруг света за 80 дней. Это казалось тогда фантастикой. А сейчас вместо дней – минуты. Маловат стал земной шар для путешественников...

Потом вам показали просторное зеленое поле (конечно, телевизор у вас цветной). В середине поля возвышались две заостренные башни, как бы два восклицательных знака – ракеты, стоящие на старте. Даже не верилось, что эти громоздкие сооружения способны подняться в воздух.

«Сразу две! –подумали вы. –Парами стали летать!»

Появился корреспондент в берете, надвинутом на лоб, в развевающемся плаще, с микрофоном в руках.

— Вы видите перед собой, – оказал ой, – ионопланы ИР-72 конструктора Иринина. Ионоплан – разновидность многоступенчатой ракеты. Пассажирская кабина находится в верхней, третьей ступени. Первые две служат только для разгона. Последняя отделится в ионосфере и начнет самостоятельный полет.

Только теперь вы разглядели на вершине летающих башен крылышки. Пассажирская ракета была надета на все сооружение, как набалдашник на палку, как шляпа на голову.

— В верхних слоях атмосферы, – продолжал корреспондент, – ионопланы разовьют первую космическую скорость – около двадцати восьми тысяч километров в час. Они превратятся в искусственные спутники и смогут без дальнейших затрат горючего совершить сколько угодно кругосветных полетов подряд. Каждый оборот займет 88 минут. Еще четыре минуты понадобится на разгон при старте и шесть минут – на торможение при спуске.

Потом корреспондент познакомил вас с участниками полета. На экране прошли один за другим конструктор Иринин, известный летчик Туляков и научные сотрудники Новиковы – Сергей и Валентин. Конечно, вы не раз слыхали фамилию Иринина, чьи самолеты появлялись ежегодно над Тушинским аэродромом во время авиационных праздников. Знали вы и Героя Советского Союза Тулякова – участника высотных и беспосадочных полетов, первого человека, облетевшего вокруг света за полтора часа. Но кто эти Новиковы?

И диктор, видимо, не знал Новиковых. «Вы братья?» – спросил он.

Валентин улыбнулся, а Сергей поморщился. Вероятно, такой вопрос им задавали не раз.

— Разве мы похожи? –спросил Сергей.

Сам он напоминал медведя – рослый, с широкой грудью, несколько мешковатый. Они были ровесниками. Но гибкий, стройный Валентин казался значительно моложе.

— Мы только однофамильцы, – терпеливо объяснил Валентин, – но учились в одной школе, окончили один и тот же институт и сейчас работаем вместе...

В это время корреспондента попросили не задерживать путешественников. Интервью закончилось.

Улетающих напутствовали ученые, конструкторы, рабочие с авиазавода. Несколько слов сказал академик Юлий Леонидович Ахтубин, красивый рослый старик с седыми пышными кудрями. И эту фамилию вы знали хорошо. Еще бы – ветеран советской энергетики, участник строительства Днепростроя, проектировщик Волжских и Сибирских гидростанций. У вас еще мелькнула мысль: «При чем тут энергетик? Как почетный гость, что ли? » Но задумываться было некогда. Вы с нетерпением ждали старта.

А в заключение полковник Рокотов, ведавший организацией полета, оказал:

— Прощаться не будем. И к провожающим просьба – не покидать аэродром. Через полтора часа после проводов состоится встреча.

Вам показали еще, как Рокотов пожимал руки улетающим, как Ахтубин обнял Новиковых и как оба экипажа расходились по своим ионопланам: Туляков – с Валентином Новиковым, Иринин – с Сергеем. Телекамера следила за парами, пока они не скрылись в лифтах монтажных башен, чтобы подняться в свои кабины, на высоту тридцати метров.



Затем предоставили слово сирене. Она завыла тревожно, с надрывом, и поле опустело, будто сирена вымела его. Вспыхнул огонь, заметный даже при дневном свете. Одна ракета вздрогнула, как бы приготовилась к прыжку. И вдруг вы увидели, что она уже в воздухе, стоит на растущем огненном столбе. На миг громоздкое сооружение величиной с восьмиэтажный дом повисло над землей. Поползла по траве длинная тень, похожая на меч. Ракета съеживалась. Башня превратилась в сверло, в карандаш, в иглу.

И – нет ее, прошила насквозь тучки, ушла в заоблачный мир... А вслед за ней на огненном столбе уже возносилась вторая ракета...

На экран вернулась женщина-диктор.

— После небольшого перерыва, – сказала она, – слушайте первое действие оперы «Русалка», которую мы транслируем из филиала Государственного Академического Большого театра. Продолжение внестудийной передачи с аэродрома о кругосветном полете – прибытие ионопланов – мы покажем вам в антракте между первым и вторым действиями.

И зеленое поле сменилось занавесом, а затем сценой с фанерными деревьями, среди которых расхаживал бас в лаптях, возмущаясь тем, что ему нужно твердить одно «и то же «сто раз, сто раз, сто-о-о раз!»

Никогда еще не бывало, у него столько невнимательных слушателей. Телезрители – особенно юные техники – с нетерпением ожидали антракта.

— И долго он будет твердить одно и то же? Когда же кончится действие?

— Ну дайте дослушать! – возмущались музыкальные сестры юных техников. – Действие кончится, когда он сойдет с ума.

— И скоро он сойдет с ума?

Наконец, вывернув руки наподобие крыльев, бас рванулся, чтобы спрыгнуть за сцену. Хористы подхватили его, занавес сдвинулся.

А вы все сидели, не шелохнувшись, и глядела на неподвижные тяжелые складки.

Занавес показывали необычно долго. Потом кто-то невидимый вздохнул: «Ничего не поделаешь, выходите!» И хозяйка вечернего отдыха вновь появилась перед вами:

— Товарищи телезрители! Продолжение внестудийной передачи с аэродрома отменяется по техническим причинам. О кругосветном полете мы сообщим в последних известиях. А сейчас, перед вторым действием оперы, смотрите научно-популярный фильм «Строение электрона».

Она замолкла. На ее лице на этот раз не - было обычной приветливой улыбки.

А что такое – технические причины? Не означает ли это аварию?

2

Провожающие, они же встречающие, находились все это время на краю аэродрома, в специальном наблюдательном пункте. На плоской крыше здания располагались телескопы, радиолокаторы, антенны радиосвязи и телевидения, а внизу, в закрытом помещении, – радиотелефонная станция.

Проводив глазами стальную иглу, корреспонденты кинулись в телефонные будки и начали скороговоркой излагать свои впечатления кто по-английски, кто по-китайски, по-чешски, по- арабски – каждый на своем языке.

— Товарищ Ахтубин, – сказал один из телефонистов,– вас три раза вызывал Джанджаристан от имени профессора Дасья.

— Еще бы они не спрашивали, – загадочно улыбнулся Ахтубин.

Телефонист, впрочем, не знал, почему Джанджаристан должен больше других интересоваться полетом. Ионопланы летели на юго-восток – над Казахстаном, Китаем, Индонезией. Джанджаристан оставался в стороне.

— Будете говорить? – спросил телефонист Ахтубина.

— Сейчас мы включим трансляцию, – вмешался полковник Рокотов. – Пусть слушают все желающие.

И через минуту голос Валентина Новикова загрохотал в репродукторе: «Высота 80 километров. Вошли в желанную ионосферу. Небо черное, звездное. Солнце быстро катится вниз. Тропосфера стала розовой. Розовое море под черным небом – таковы ландшафты ионосферы. За сгоревшим болидом тянется розовый хвост. Вокруг огненные нити. Это метеорные следы в натуральную величину. Дождь метеоров...»

Сергей докладывал суше: «Высота такая-то. Материальная часть в порядке. Настроение бодрое».

Но передача была слышна все хуже и хуже. К словам ионосфера добавляла ухарский свист,

щелканье, клекот, хрип. Голоса Новиковых слабели и наконец исчезли в вое помех.

— В чем дело? –строго спросил Рокотов.

— Разряды оплошные, – оправдывался радист. – Наши уже в глубине ионосферы.

— А локаторы следят за ракетами?

— И локаторы потеряли из виду. Ионопланы давно за горизонтом.

— Хорошо, я свяжусь с Уралом по телефону.

На стене висела схема маршрута. Два полушария пересекла волнообразная линия. По ней – от Москвы к Москве – полз алый огонек. Скорость полета была так велика, что перемещение огонька можно было заметить на глаз. Рокотов, поглядывая на схему, вызывал все новые города. Только что он говорил с Магнитогорском. Минуту спустя звонит в Акмолинск. Еще минута – и Акмолинск позади.. Полковник требует Караганду, затем Алма-Ату, а там китайский город Дихуа – ракеты уже за рубежом.

Сведения поступали скудные. За ионопланами трудно было уследить. За Уралом они догнали вечер и, выключив двигатели, сами стали невидимыми. Шли ионопланы на огромной высоте, небосвод пересекали минуты за четыре, так что и локатор не всегда успевал их найти.

Магнитогорск будто бы видел ионопланы в телескоп. Караганда, кажется, засекла их локатором. Впрочем, шел настоящий дождь метеоров, и весь экран локатора был в пятнах. А в Китае будто бы слышали по радио слова: «Валентин, Валентин, почему не отвечаешь, Валентин?»

Почему же Валентин не отвечал? Что могло случиться? К сожалению, когда идет метеорный дождь, можно ожидать самое скверное...

Полз огонек по схеме, тоненькие стрелки ползли по часам. Минутной стрелке предстояло сделать полтора оборота на циферблате, ионопланам – один оборот вокруг планеты...

В Индонезии была полночь. Здесь ионопланы перешли в южное полушарие и в завтрашние сутки. Но в будущем они оставались недолго – минут восемь. Над пустынным Тихим океаном их встретило утро – утро сегодняшнего дня. Из будущего путь вел в прошлое. Еще минут десять – и путешественники должны пролететь над снежными вершинами Анд. Перу... Когда-то мореплаватели тратили два – три года, чтобы достичь золотой страны инков. Еще две минуты – верховья Амазонки, гибельные тропические болота; здешние реки до сих пор отмечаются на картах пунктиром, а местные жители встречают пришельцев ядовитыми стрелами. Нет там наблюдателей с локаторами. Венесуэла... Пока свяжешься с ней, проходит минута, и огонек уже над океаном. На этот раз – Атлантический океан...

Всем! Всем! Всем! Рокотов запрашивает Англию, Францию, Голландию, Данию, Швецию... Но над Западной Европой пасмурно, над Балтийским морем дождь и туман.

Огонек на схеме описал почти полный круг. По графику ионопланы сейчас над Прибалтикой. Оттуда полагается начать торможение. Огненные газы, вылетающие из двигателей, могли быть видны на фоне вечернего неба.

— Ищите! – кричит Рокотов наблюдателям, поднимаясь на крышу.

Площадка похожа на боевой пост. Телескопы, словно орудия, нацелились на запад. Локаторы поворачивают свои решетчатые антенны; радисты, присев у аппаратов, грустно и монотонно взывают: «Я – Земля, я – Земля. Небо, слышите меня? Слышите вы меня, Небо? Отзовитесь, Небо!»

— Товарищ полковник, вас к телефону.

Рокотов поспешно схватил трубку:

— У аппарата Рокотов. Кто вызывает? Почему Бугульма? Тише, товарищи, не шумите! Да, слышу: парашют с тяжелым грузом. Да, если очень большой (парашют, может быть, и наш. Немедленно высылайте машину и врача! Давно послали? Хорошо! Жду.

Наблюдательный пункт насторожился. Все зашептались: «Парашют... Бугульма...» Даже радист перестал посылать свои позывные.

— Я у телефона, – сказал Рокотов через некоторое время. Затем он выругался и с треском положил трубку. – Пустой бак от горючего! Только что нашли.

А между тем прошло еще две минуты – те минуты, когда, по расчетам, ионопланы должны были вырваться из-за туч и, замедляя ход, в пламени взрывов повиснуть над аэродромом. Но пламени не было, не было взрывов, не было кругосветных путешественников.

По темному небосводу плыли отдельные тучи, зловещие, черно-сизые, с багровой опушкой снизу. Небо между ними казалось глубоким, как океан. Где-то наверху в бездонной синеве затерялись два ионоплана – две крошечные стальные иголки. Что с ними? Не утонули же они

в воздухе. Спустятся рано или поздно. А что, если не спустятся вообще?

Корреспондент телевидения нерешительно подошел к полковнику.

— У нас передача срывается...

— Ах, не до вас! Отмените передачу...

— Что же могло случиться, товарищ полковник?

— Мало ли что? Ионосфера – почти межпланетное пространство. Абсолютный холод, глубокий вакуум, космические лучи, метеориты...

С тревогой и надеждой люди смотрели на небо. Так хотелось, чтобы из-за туч полыхнул сноп огня и черные крылатые снаряды с воем понеслись к земле. Вот сейчас... В следующую секунду. Через пять секунд..?

И вдруг:

— Товарищ полковник, подойдите к телескопу.

Рокотов приложил глаз к окуляру. На лиловато-синем круге незнакомые звезды начертили непривычный узор, Все они медленно сползали налево и вниз – благодаря земному вращению.

— Не вижу никаких ракет,

Астроном заглянул в искатель, поправил трубу рукой.

— А теперь?

Рокотов посмотрел еще раз и увидел на темном фоне радужную струйку, как бы лоскуток полярного сияния. В струйке сплетались зеленые, оранжевые, фиолетовые нити. Меняя форму и оттенки, они перемещались среди звезд.

— Наши?

Астроном, радостно улыбаясь, кивнул головой.

Рокотов порывисто потряс его руку:

— Спасибо! Значит, получилось! Доказано! Подумайте, какие молодцы, эти Новиковы! Юлий Леонидович, вы слышите? Молодцы ваши Новиковы!

Сияющий Ахтубин бросился к телефонистам

— Соедините меня с Джанджаристаном. Там ждут с нетерпением.

Он начал оживленно что-то говорить в трубку и вдруг замолк на полуслове. Лицо его вытянулось.

— Вот так история, – сказал он растерянно. – В Джанджаристане несчастье. Убили президента. Конечно, теперь им не до нас...

Глава вторая СЕМЬ НЕПРОШЕНЫХ ГОСТЕЙ

1

Внезапная смерть всегда потрясает людей, стариков в особенности. Время бежит быстро, когда оно заполнено заботами. Не опоздать бы на совещание, внучке купить куклу, взять на август путевку, заказать книжные полки, сдать работу в первом квартале и немедленно приступить к новой, самой важной. И вдруг вмешивается костлявая рука и вычеркивает нас из домовой книги. Для чего же было заказывать полки и покупать путевку в Кисловодск?

Ахтубин был особенно потрясен убийством, потому что ему приходилось встречаться с президентом Джанджаристана. Он хорошо помнил морщинистые веки, крючковатый нос, сиплый голос, сдержанную скептическую улыбку. Подумать только, теперь нет ничего — ни улыбки, ни человека!..

Впервые Ахтубин увидел президента Унгру за несколько лет до полета Новиковых в ионосферу — в тот день, когда была объявлена независимость Джанджаристана.

Не ищите Джанджаристан в географическом атласе. На картах 1959 года он обозначен розовым цветом, таким же, как одно из европейских государств; на нем надписано: «Евр. Ю.-А. влад.». «Влад.» — это значит владения. Только немногие знали, что там живут два народа — джанги и джарисы и более ста небольших национальностей, что все они ненавидят угнетателей с розовым флагом, борются и жертвуют жизнью за то, чтобы «Евр. Ю.-А. влад.» назывались независимым Джанджаристаном.

...И вот желанный день наступил. На просторной площади перед беломраморным дворцом губернатора выстроились друг против друга два батальона. Справа — бывшие завоеватели, одетые в тропическую форму: пробковые шлемы, клетчатые рубашки, короткие, до колен, штаны. Слева — национальные войска в самых экзотических нарядах, с конскими хвостами на копьях, с кривыми саблями, верхом на верблюдах и ослах. Молоденький капитан колониальных войск и командир повстанческих отрядов князь Гористани смотрели друг на друга одинаково презрительным выражением на лицах. Князь был в парчовой одежде с меховой опушкой, изумруды и рубины — на рукоятке сабли, на золотом шлеме — перья.

«Солнце печет по-январски», — писали в этот день местные газеты. Солнце сверкало на кончиках копий, на золотом шлеме князя, нещадно обжигало гостей-северян на открытых трибунах. Ахтубин отирал пот и глотал воду со льдом из термоса, презрев предписание врачей, которые запрещали ему пить больше трех стаканов в день.

Наконец, ровно в десять утра загремел национальный оркестр (барабаны разного размера и длиннющие трубы, слишком визгливые и громкие для нашего слуха), и на балкон губернаторского дворца вышли министры нового правительства, одетые кто по-европейски — в белых сюртуках и шлемах, кто в тюрбанах и покрывалах. Среди них был министр культуры профессор Дасья, некогда учившийся с Ахтубиным в Лозанне и полвека спустя пригласивший старого товарища на празднество. С ним разговаривал сухонький старичок в накинутом на плечи полосатом арестантском халате с бубновым тузом на спине, словно проситель, затесавшийся в группу министров. Это и был Унгра, вождь восставшего народа, первый президент республики.

Он стал рядом с микрофоном, но ничего не сказал. Позже Ахтубин узнал, что Унгра потерял голос, просидев три года в подземной темнице. К микрофону подошел вице-президент Чария, еще молодой, лет тридцати пяти, с очень черными бровями и усами, пухлый, толстощекий, лоснящийся, будто намазанный маслом.

— Свобода! — закричал он.

По-видимому, Чария говорил образно и зажигательно. Ахтубин не мог оценить стиль, он слушал только переводчика советской делегации. Чария рассказал о долгой и трудной борьбе народа. Но кончил он, по мнению Ахтубина, неудачно, осудив «неорганизованные элементы», срывавшие вывески с европейских магазинов. «Мы изгнали насильников и не допустим насилия. Свобода — это закон, свобода — это порядок», — заключил вице-президент.

Выступали многие, в том числе гости из Советского Союза, Китая, Индии. Все поздравляли новорожденное государство, с таким трудом завоевавшее свободу. О свободе заговорил и американский делец Сайкл. «Свобода разума, свобода деятельности, равное право человека, без различия веры, происхождения, расы, устраивать свою жизнь в соответствии со своими способностями — таковы великие принципы моей страны и вашей молодой республики», — уверял американец.

Как ни странно, банкир Тутсхолд, один из бывших губернаторов колонии, тоже говорил о свободе.

— Когда мы пришли в Джанджаристан, — сказал он, — ваша страна была в рабстве и унижении. Сотни владетелей опустошали ее разорительными войнами. Мы помогли вам объединиться, восстановили торговлю, построили школы, железные дороги и современные фабрики. Теперь ваша страна может стать равноправной в ряду просвещенных наций. И мы, ценя свободу и достоинство человека, добровольно отказываемся от своих особых прав. Милости просим в семью дружественных народов! («До чего же ловко излагает. Просто благодетель!» — подумал Ахтубин.)

Тутсхолд сделал знак рукой, и розовый флаг колонизаторов медленно пополз вниз. Затрепетал, разворачиваясь, флаг новой республики — синий с желтым кругом: солнечная страна среди моря. Князь в золотой каске отдал салют саблей, и капитан в коротких штанах тоже отсалютовал, пожалуй, изящней и четче князя. Затем капитан резко скомандовал и, сохраняя презрительное выражение на лице, щелкнув каблуками, повернулся налево. Печатая шаг, европейские солдаты двинулись за офицером. Ахтубин стоял в первом ряду, он хорошо видел потные старательные лица, видел, как качаются автоматы на груди и одновременно взлетают правые руки — вперед до пояса, назад до отказа.

«О чем думают эти молодые люди?—спрашивал себя Ахтубин. — Верят ли, что они сражались за культуру и цивилизацию? Не сомневаются ли после позорных поражений в пустынях и джунглях, что их правительство «добровольно» отказалось от своих прав? Жалеют ли погибших товарищей, стыдятся ли, ищут ли виновных? Или служат не размышляя: если приказано — целятся и стреляют; если приказано — держат равнение и машут рукой назад до отказа. А сами думают только о том, что в конце улицы — вокзал, вагоны, затем — пароход, а там — прохладная родина, где дышится легче и никто не стреляет из-за деревьев, Живы, сыты— и слава богу!»

Когда последняя шеренга солдат миновала площадь, в воздухе мелькнуло что-то полосатое. Это падал на мостовую сброшенный президентом арестантский халат.



Затем начался парад. Шла верблюжья кавалерия, горбатые скакуны были увешаны цветными лентами. Шли боевые слоны со стальными шипастыми щитами на лбу, с ножами, привязанными к клыкам. За слонами шли танкетки, машины вели бородатые водители с косицами. Патриархальные горные джанги никогда не стригли волос, но это не помешало им освоить современную технику. На огромных щитах несли живые картины: ловцы жемчуга с юга держали в зубах мешки для раковин, сборщицы чая с северных гор проворными руками обрывали листочки, охотники с запада дразнили копьями запертого в клетке льва, танцовщицы с востока плясали на щите, звеня ножными и ручными браслетами, и в центре хоровода покачивалась ядовитая змея.

 Тысячи и тысячи колес и ног прошли по площади, растоптали полосатый халат, разорвали его в клочья...

Конец эпохе арестантов! Страна вышла из тюрьмы!!

2

Гостиница, где жил Ахтубин, находилась в; Новом городе, построенном не так давно, в начале XX века. Город был задуман как парадная столица колонизаторов — архитектурный символ могущества завоевателей. В великолепном саду размещались министерства, банки, конторы, особняки генералов и чиновников, а на самой нарядной улице — магазины с громадными витринами. В последние месяцы они были разбиты демонстрантами, но теперь все приводилось в порядок: вставляли стекла, на вывесках подновляли фамилии владельцев.

— А почему вы так бережете европейских предпринимателей? — спросил Ахтубин профессора Дасью, сопровождавшего его.

— Мы за порядок, — ответил тот. — Мы против насилия. И не будем обижать людей только за то, что они приезжие.

Приезжие! Колониальных дельцов Дасья называет приезжими! Не слишком ли мягко?

В Новом городе было безлюдно. Только утром по широким улицам-аллеям катился поток автомобилей, роллеров, велосипедов. Но в восемь часов асфальтированные аллеи пустели, по громадному парку разгуливали лишь одни туристы, восхищаясь бананами с листьями, как зеленые простыни, и баньянами — деревьями-рощами с сотнями и тысячами стволов. Каждый баньян был живой родословной. В центре скрывался ствол-предок, от него отрастали ветви, от ветвей — стволы-сыновья, от их ветвей — стволы-внуки. Ахтубин купил у лотошника орехов, и, как только они загремели в пакетике, из гущи баньяна посыпались обезьянки. Они запрыгали вокруг Ахтубина, хватая его за брюки и за пиджак черными детскими пальчиками, ссорились, вырывая орехи, давали друг другу тумаки, лопотали что-то сердито и огорченно. Через полминуты от кулька не осталось ничего. Маленькие лакомки попрятали орехи за щеки — про запас.

— Однако, прожорливый народец! — усмехнулся Ахтубин.

Продавец полюбопытствовал: что говорит иностранец? И попросил Дасью перевести:

— В нашей стране говорят, что с каждым крестьянином садятся за обед семь гостей. Первый — чужеземец с кнутом и ружьем, второй — важный князь, владелец земли и воды, третий — купец, без него ни продать, ни купить, четвертый — жрец, который молится за князя и купца, пятый — чиновник, собирающий налоги, шестой — солдат, охраняющий покой гостей. И когда они все насытятся, приходит седьмой гость — мартышка. Спрашивается: что будет есть сам хозяин?

— Вы знаете эту притчу? — спросил Ахтубин у профессора.

— Это правда, — ответил Дасья. — Считается, что каждая мартышка съедает в два — три раза больше человека. Прыгает она много, прыжки требуют энергии. У нас в стране миллионы мартышек, в общей сложности они потребляют не меньше пищи, чем все население.

— Почему же вы не уничтожаете их, как мы сусликов?

— Нельзя. Традиции. По преданию, мартышки помогли царю джангов завоевать Джаристан три тысячи лет назад.

— Но ведь это только легенда!

— Мы уважаем народные верования. Надо действовать терпеливо. Самое главное сделано — чужеземцев мы прогнали. Что будет дальше? Мы изучаем мировой опыт. Кое-что возьмем у вас, кое-что у американцев. Мы еще выбираем...

Занятый государственными делами, Дасья не мог ежедневно водить гостя по городу. Однажды, оставшись один, Ахтубин свернул на боковую уличку, перешел по мосту за реку и оказался в сказочном «Багдаде». Улица, по которой, он шел, была огромным базаром. В ушах звенел разноголосый крик продавцов. Они хватали прохожих за руки, тащили в лавочки силой. Уличный парикмахер стриг клиента, стряхивая волосы на мостовую. Под рекламным плакатом, где миловидная блондинка чистила зубы пастой «Монблан», фокусник подыгрывал на дудочке раскачивающимся змеям. На прилавках сверкали оранжевые апельсины, грудами лежали связки бананов, пахучие ананасы, похожие на огромные сосновые шишки, вязкая и терпкая хурма и громадные индийские джеки ростом с тыкву, а по вкусу напоминающие дыню. Возле лавчонок, задумчиво пережевывая жвачку, лежали горбатые коровы, мешая покупателям и велосипедистам.

Парча с ткаными павлинами продавалась здесь рядом с авторучками, ржавые замки и велосипедные звоночки — с серебряными вазами. Кустари тут же, на пороге лавочек, изготовляли художественные шедевры. Ткачихи, отсчитав цветные нитки, пропускали их через ручной дощатый челнок... сдвигали челнок, отсчитывали, пропускали, сдвигали... И под их руками неприметно возникала узорная ткань с райскими птицами и розами на стилизованных деревьях. Резчики скоблили слоновую кость ножичками и пилками. Рядом на прилавке стояли выставленные на продажу многорукие боги, девушки с кувшинами на голове и стада слонов, один другого меньше. Были и такие, что сотня их помещалась в рисовом зерне.

Внимание Ахтубина привлекли шахматы — пешки со старинными мечами и луками, короли в тюрбанах, восседавшие с поджатыми ногами на тронах, слоны с паланкинами... Ахтубин приценился. Продавец вынул линейку. Материал стоил здесь дороже, чем работа. Фигурки ценились по росту — до смешного дешево — около двух рублей за сантиметр в переводе на наши деньги. Когда дело дошло до короля, поднялся страшный крик. Кто-то из покупателей заметил что торговец прибавил два сантиметра.

По выразительным жестам и отдельным знакомым словам Ахтубин уловил смысл.

— Зачем ты мешаешь мне нажиться на этом толстосуме-американце?  — кричал продавец. — Я бедный человек, а у него карманы лопаются от денег!

— Я не американец, я русский, — сказал Ахтубин.

Торговец вытаращил глаза: «О, русья!» С криком «русья, русья!» подбежали другие резчики по кости. Образовалась толпа. Женщины поднимали детей на руках, чтобы показать русского гостя. Торговец, извиняясь и кланяясь, укладывал шахматные фигурки в ларец. Он ни за что не хотел брать денег, пусть это будет подарком. Одна девушка, застенчиво улыбаясь, протянула старому профессору розу. Другая просила Ахтубина дать ей автограф и подсовывала крошечный блокнотик. Со всех сторон кричали удивленно и радостно: «русья, русья!»

«Кажется, здесь, в предместье, выбор уже сделан. Никто не хочет идти по американскому пути», — думал Ахтубин, возвращаясь в гостиницу.

О политике Дасья говорил неохотно. У него было праздничное настроение. Свобода завоевана, остальное приложится. Впрочем, его можно было понять. Сорок лет жизни он посвятил борьбе и дождался, наконец, победы. Ему хотелось отдохнуть от борьбы, перевести дух, попросту поболтать со старым приятелем о студенческих временах.

Неужели они были когда-то студентами — этот величественный седокудрый Ахтубин и толстенький Дасья с седым венчиком вокруг загорелой лысины?! И Ахтубин играл вальсы на пианино, а Дасья исполнял сидячие танцы, изображая лицом и руками ревность, жадность и страсть. А помнишь ли ты, Ахтубин, как Дасья учился ходить на лыжах и упал в овраг, как его разыскивали с факелами? А помнишь ты, Дасья, как вы оба влюбились в молодую художницу и чуть не затеяли дуэль из-за нее? Как ее звали — Жанина или Джемима? Красавица, черная коса до колен! Где она сейчас, в какой стране водит за ручку внучат? Только в вашей памяти и живет ее тугая коса. Эх, молодость! Грустно вспомнить, приятно вспомнить.

И вот однажды вечер воспоминаний был прерван телефонным звонком. В Джанджаристане не признавали столов, их заменяли скамеечки. Телефон стоял почти на полу. Сидя на корточках, Дасья взял трубку, лицо его выразило торжественное почтение, внимание, затем удивление. Он положил трубку обеими руками и, понизив голос, сказал Ахтубину:

— Сам учитель! Унгра узнал, что у меня высокочтимый гость из России, и просил вас навестить его.

Так неожиданно Ахтубин попал во дворец к президенту. Его провели через два десятка комнат. В каждой — музейная мебель; шаткие резные светильники, табуреточки с инкрустациями, диваны с ковровыми подушками, где никто никогда не садился; ценные картины, которые некому было рассматривать. А в последней, самой простой комнате, без картин и украшений, Ахтубин увидел знакомые лица — сухонького Унгру и лоснящегося Чарию.

Президент был джанг по национальности, Чария — джарис, беседовать им приходилось на языке бывших колонизаторов. Поэтому и Ахтубин мог понимать без переводчика.

— Сын мой, Чария, — говорил президент своим сипловатым полушепотом. — Мне нужно возложить на тебя бремя неблагодарных забот. Я хочу, чтобы ты принимал послов, подписывал бумаги, приветствовал делегации, пил и кушал за меня на банкетах. Увы, повседневные мелочи поглощают мои часы, а мне нужно много и неторопливо думать о главном. Я хочу назначить тебя хранителем минут президента.

Чария, поклонившись, выразил согласие трудиться двадцать четыре часа в сутки, начиная с завтрашнего дня. Но сегодня вечером он хотел бы... он обещал...

— Тебя ждет женщина, сын мой?

Чария смущенно усмехнулся.

— Я еще не стар, учитель... и я недостаточно мудр.

— Не осуждаю тебя. Я не сторонник буддийского отречения от радостей. Поэт сказал: «Самое прекрасное на свете — глаза любящей женщины и лепет маленького сына». Иди, не томи ожидающую тебя.

Чария вышел, откланявшись. Президент пристально взглянул на русского гостя.

— Вы слышали, о чем я говорил с Чарией? — спросил он. — В тюрьме у меня было довольно времени, я мог годами размышлять о путях к свободе. Сейчас мне нужно еще больше времени, чтобы обдумывать пути свободного государства («А он дальновиднее, чем Дасья», — сказал себе Ахтубин). Я выслушал сегодня князя Гористани, верховного жреца Солнца и американца Сайкла. Мне не приходилось еще беседовать с коммунистом из России. Я хотел бы слышать ваше слово, дорогой гость.

Ахтубин, поблагодарив за честь, стал отказываться. Он не глава делегации, не официальный представитель, он слишком мало времени провел в Джанджаристане, чтобы позволить себе рассуждать о путях развития страны.

— А я не прошу у вас вежливых слов,— сказал президент. — Коммунисты моей страны резковаты, но откровенны. В свое время они называли меня пособником помещиков, — добавил он с обидой, — но только потому, что искренне считали меня пособником.

— Вы же знаете историю, — сказал Ахтубин. —  Когда моя страна отстояла себя в борьбе против четырнадцати держав, нам пришлось бороться за независимость экономическую. Мы начали с плана электрификации — ГОЭЛРО. В этом есть своя логика. Можно купить машины, металл, уголь, проекты и патенты, но электрический ток нельзя привезти на пароходе. И те страны, которые встали на путь социализма позже нас, которым мы имели возможность помогать, тоже строили у себя электростанции.

Президент пристально смотрел на Ахтубина.

— У моего отца был арендатор, — помолчав, сказал он, — многосемейный бедняк, который не мог прокормить детей. Земля-то у него была — у нас в Джанджаристане много свободной земли. Не хватало воды. Требовалось построить колодец для орошения. Но арендатор и так работал от рассвета до заката. Колодец он мог рыть только ночью. Он голодал, но продавал рис, чтобы купить лес и инструменты. Приходилось работать еще больше, есть еще меньше. Насколько я помню, он надорвался, так и не достроив колодец...

— Значит, вы полагаете, что нам нужны электростанции? — закончил Унгра неожиданно.

— Разрешите и мне рассказать случай из жизни, — ответил Ахтубин. — В девятьсот девятнадцатом году я был отозван с фронта. Я недоумевал: Деникин под Орлом, от Москвы триста километров. Сражаться надо, а меня — за парту. Но комиссар сказал: «Ленин велит учиться, стало быть, пора». И характеристику написал на клочке оберточной бумаги: «Бывший юнкер Ахтубин проявил себя в борьбе с мировой буржуазией и лично отбил у белых гадов пулемет».

И вот я учился. Топить нечем, в аудиториях мороз. На окнах сосульки в полпуда весом, от холода пальцы ломит. Запишешь строчку и прячешь руки в рукава. На лекции почти никто не ходил: холодно, голодно, да и саботажников было много. Помню, читал нам гидравлику Корженевский, с мировым именем ученый.  Он поставил такое условие — лекция читается, если в аудитории не меньше трех человек. И ходило нас трое, больше не нашлось. А потом один заболел сыпным тифом, и мы боялись, что занятиям конец. Но все-таки Корженевский читал двоим.

Однажды зимой шел я из училища домой, с одного конца города на другой, через всю Москву пешком. Трамваи тогда не ходили. На улицах — сугробы, убирать некому. Через площади крест-накрест протоптаны тропинки. Бредут, как по пустой степи, одинокие прохожие по колено в снегу. И вижу: на углу у подъезда ветер треплет тетрадочный листок,  на листке чернильным карандашом написано: «Сегодня академик Графтио читает лекцию о крупной гидростанции на реке Волхов». Поверьте, господин президент, хохотал я перед этим листком. Смешно было: топить нечем, трамваи не ходят, снег не убирается, а академик Графтио проектирует небывалые электростанции. Этакий прожектер!

Президент внимательно смотрел на гостя.

— Вы имеете право гордиться, — кивнул он. — Ваша страна доказала, что колодец можно построить. Видимо, и нам придется напрягать силы, делать долги, урезывать себя. Жаль, конечно, что вы не можете ссудить электрический ток. Нам было бы много легче.

Ахтубин развел руками:

— К сожалению, техника не дошла. Расстояние не позволяет...

5

Чария скрыл от президента истину. Его поджидала не женщина, а двое мужчин: один — пожилой, одутловатый, с мешками под глазами, другой — долговязый, с большими руками и маленькой головой. Это были европеец Тутсхолд и американец Сайкл, выступавшие на параде в день провозглашения независимости. Тутсхолд, развалившись в кресле, потягивал через соломинку коктейль. Сайкл стоял у окна, скрестив руки. Он принадлежал к обществу трезвенников, не пил и не курил принципиально.

— Прав был Киплинг,  — разглагольствовал Тутсхолд, — «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут». Я не хочу обманывать вас — моего будущего компаньона — здесь вам придется трудно. Логика на Востоке отсутствует. Когда мой дед приехал сюда, эти люди умирали с голоду. Они на коленях просили у него работы, умоляли о куске хлеба. Три поколения Тутсхолдов кормят этих черномазых. А в результате — деда моего сожгли в имении, отцу подсунули ядовитую змею в кровать. И кто подсунул — слуга, который кормился в нашей семье тридцать лет! Эти люди мстительны и завистливы, у них болезненная страсть к заговорам. Рассудком вы их не поймете. Я отделался дешево. Они только сорвали вывеску с моего магазина, топтали ее ногами и плевали на нее.

— Я бы на вашем месте уехал отсюда навсегда, — вставил насмешливо Сайкл.

— Нет, я не доставлю им такого удовольствия. И вы лжете, Сайкл, вы не уехали бы тоже. Мелкоте, вроде вас, в Америке не пробиться. Все, что вы можете, — это внести свои денежки в банк Моргана и робко получать два процента годовых. Двух процентов вам мало... мне тоже. У меня сын в колледже... порядочный лоботряс. Впрочем, иногда полезно быть лоботрясом — это помогает завязывать знакомства. Я хочу, чтобы он стал государственным деятелем, мой сынок.  Это значит — мне придется лет двадцать еще давать ему деньги на карманные расходы. Есть еще племянницы, милые девушки, они заслуживают счастья. А хорошего мужа без приданого не найдешь. Я должен помогать также тете Полине — сестре моей матери. Добрейшая дама, подбирает больных и бездомных кошек по всей Европе. И тете Генриетте, большой любительнице путешествовать. Надо же ей побывать в Неаполе на старости лет! Нет, честное слово, мне мало двух процентов!

— Однако господину Чарии вы продали тысячу акций банка по номинальной цене.

— И даже со скидкой, дорогой Сайкл, даже со скидкой! Но за это господин Чария дает нам свою великолепную фамилию! Наши конкуренты — дурачки, вывешивают прежние вывески... А покупатель не любит европейцев. Куда он пойдет? К своему соотечественнику Чарии. Ублажай покупателя и умножай доходы. Отныне Тутсхолд становится незримым. Он называется «и Компани» при Чарии. Чария будет нашей маской, новым названием или, если хотите, фасадом нашей фирмы. Сейчас он прибудет сюда, наш парадный фасад. Вы увидите восточного купца в европейском костюме. Его отец был расчетлив, лукав и дальновиден. Он делал дела с нами и на всякий случай поддерживал националистов. Поэтому сын в чести, хотя он недальновиден, нерасчетлив и больше всего занят женщинами. Впрочем, чем глупее, тем удобнее.

— Помолчите, он идет сюда. Я слышу шаги.

Отбросив соломинку, Тутсхолд залпом допил

коктейль, и в ту же минуту в комнату вбежал расстроенный Чария.

— Господа! — крикнул он с порога.  — Мы должны срочно обсудить план действий. Интриган Дасья протащил к президенту коммуниста! Надо изолировать Унгру от всяких врагов собственности.

Еще горели праздничные костры, букеты красных и зеленых ракет расцветали над площадями столицы, а в домах, за закрытыми шторами, уже начинался спор: кто же будет сыт в Джанджаристане — хозяин дома или семь непрошеных гостей?.. 

Глава третья ГЛАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

1

Новиковы познакомились гораздо раньше, за несколько лет до  возникновения свободного Джанджаристана.

Встретились они в школе, в 8-м классе. Это было в Москве, на окраине, в одном из тех районов, которые росли беспрерывно. Нарядные новенькие дома наступали сомкнутым строем, клином врезались в огороды, брали в кольцо сарайчики, допотопные дачки с террасками и сокрушали их на своем пути. Вместе с домами росли улицы. Они надвигались на овраги, хоронили в трубах мутные ручейки, обрастали асфальтом, гирляндами фонарей, киосками, цветниками и липами.

Здесь ежедневно рождалось новое. Сегодня открывали школу, через месяц кино; в одном квартале прокладывали газовые трубы, в соседнем — телефонный кабель. Там, где весной буксовали самосвалы, свозившие в овраг желтую липкую глину, осенью уже трудились автокраны, устанавливая деревья будущего бульвара. Здесь экскаваторы рыли котлован, там каменщики выкладывали стены, подальше кровельщики ползали по крыше, грохотали железными листами, а еще где-нибудь к свежевыкрашенным дверям подъезжали грузовики с полосатыми матрасами и темно-синими связками энциклопедии. И видя эти грузовики, школьники уже знали, что через несколько дней к ним придут новички — ребята из только что заселенного дома.

И вот однажды, после того как строительная комиссия приняла очередной корпус № 51, директор школы привел в 8 класс «Б» новичка.

— Вот вам новый товарищ, — сказал директор. — Познакомьтесь с ним, расскажите, что проходите.

Ребята окружили новенького, засыпали его вопросами:

— Как тебя зовут?

— Где ты жил раньше, в каком районе?

— Ваш дом снесли по реконструкции, да?

— А где вас поселили сейчас? Во второй секции? Разве ее сдали уже?

— Ого, хватился! Уже на соседнем участке обноска.

Ребята, живущие у моря, умеют по силуэту узнавать пароходы, флаги мира помнят наизусть. Живущие возле стадиона, знают в лицо чемпионов и мастеров спорта, без запинки называют всесоюзные и мировые рекорды. На этой растущей окраине ребята были знатоками и любителями строительного дела. Никто из них не спутал бы обноску с опалубкой или обрешеткой.

Он рассказал, что раньше жил в деревянном доме в Марьиной роще, что отец его — мастер на литейном заводе, что зовут его Сергей, а фамилия Новиков.

— А у нас уже есть Новиков! — закричали ребята, и тотчас же один побежал за Валентином.



Валентин был занят — вывешивал в зале стенгазету. Он примчался за несколько секунд до звонка, раскрасневшийся, с блестящими глазами, заранее готовый к веселой дружбе.

— Где здесь Новиков? Иди сюда, познакомимся! У тебя уже есть место? Садись ко мне, организуем парту Новиковых, вызовем другие парты на соревнование.

— А кто у вас первый в классе? — спросил Сергей усаживаясь.

Валентин слегка смутился. Он сам был лучшим учеником, если не считать иностранного языка. Ученье давалось ему легко, он все схватывал на лету и дома почти не занимался. И зная, что успехи не заслужены, Валентин не гордился хорошими отметками.

— А ты почему спрашиваешь? Хочешь быть самым первым?

Валентин задал вопрос в шутку, но Сергей ответил не улыбнувшись:

— Я обещал отцу, что буду первым в новой школе.

«Ого, ну и зазнайка же ты!» — подумал Валентин.

Должно быть, Сергей угадал его мысль.

— Мне отец всегда говорил, что надо держаться в первом ряду, — добавил он. — Если ты токарь, будь первым токарем, если повар — первым поваром. Шагай крупными шагами, пусть за тобой поспевают. Обгонят — прибавь шагу, снова обгонят — еще прибавь. Когда все торопятся, друг друга опережают, общее дело идет веселей. Так говорит отец. Он у меня мастер-модельщик. У них цех второй год Красное знамя держит.

Валентин был несколько озадачен. Новичок-зазнайка предстал перед ним в ином свете. Стоило поразмыслить над его словами.

2

Весь класс с интересом следил за соревнованием однофамильцев. Друзья-соперники нарочно выбирали одни и те же темы для сочинений, писали одинаковые контрольные, решали одинаковые задачи. Чаще побеждал Сергей: Валентину не хватало усидчивости. Но он не сдавался и снова вступал в спор.

Они состязались и на переменках: кто знает больше городов, морей, химических элементов, кто быстрее решит задачу на построение? В начале второй четверти Сергей раздобыл программу по черчению и сдал все чертежи за год вперед. На уроке химии у Сергея спросили группу азота — он сделал целый доклад. К следующему уроку Валентин приготовил лекцию о группе серы. Ему не удалось договорить до конца. Учительница сказала: «Довольно, у меня есть другие ученики». 

Обычно инициативу проявлял Валентин. Он говорил: «Давай запишемся в кружок при планетарии, давай сделаем модель с бензиновым моторчиком, давай поставим «Горе от ума». Поэтому со стороны казалось, что он руководит, а Сергей подчиняется. Действительно, Сергей не предлагал, но зато он выбирал. Он соглашался ехать в планетарий, но категорически отказывался играть Фамусова. И через некоторое время, не видя рядом друга-соперника, Валентин сам терял интерес к драмкружку.

Только одно дело Сергей затеял по своему почину — «Летописи». Он составлял их тайком, в одиночку, и даже Валентин узнал о летописях случайно.

Однажды он пришел к Сергею с билетами в кино. Друга не было, мать послала его за хлебом. Не снимая пальто, Валентин присел возле письменного столика, и в глаза ему бросился альбом с красивым темно-зеленым переплетом. На первой странице красовалась надпись, разрисованная цветными карандашами: «Летопись будущего».

В альбоме были вырезки из газет и журналов, записи и чертежи, взятые Сергеем из научно-популярных журналов. В них сообщалось:

о воздушном мотоцикле — маленьком вертолете, на котором можно будет летать над городам, причаливая к окнам товарищей;

о плотине в Беринговом проливе, которая способна изменить климат всего Северо-Востока;

о крошечной стеклянной трубочке, просверливающей отверстие тоньше волоса;

о домах и мебели из пористой пластмассы: вес шкафа три кило, вес дома три тонны;

о собаке Лайке с черной полоской на лбу — первом пассажире искусственного спутника...

— Кто разрешил тебе рыться в столе?

Разгневанный Сергей одним прыжком пересек комнату, вырвал альбом и бросил его в ящик.

— В чем дело? — удивился Валентин. — Альбом лежал открытый, специально для гостей. А. зачем ты это собираешь?

— Зачем, зачем! Нос не надо совать, прищемят.

Зачем? Сергей и сам не мог сказать. Зачем люди размышляют .над фигурками на клетчатой доске, длинной палкой вышибают коротенькие кругляшки из начерченного на земле квадрата или выпиливают лобзиком из фанеры неуклюжие цветы? Пожалуй, и летопись Сергея была игрой. Но он был слишком молод, чтобы признаться в этом, и смутился, что Валентин узнал о таком несолидном развлечении.

— Зачем? Да так... для отца. Ему наши журналы читать некогда.

— А что если отнести твои летописи в школу? — загорелся Валентин. — Устроить в пионерской комнате «Уголок будущего», сделать макеты и модели. Ребят привлечь — пятиклассников! (Валентин был вожатым в 5 классе «В»).

Сергей оттаял. Больше всего он боялся насмешек. Но раз Валентин не смеется, значит и скрывать незачем.

— Знаю я пятиклассников. Загорятся на полчаса, а потом бросят. Дети!—проворчал он.

— Нет, не скажи! У меня художники есть, почище тебя рисуют. Геня, мастер на все руки, выпилит и склеит макет —залюбуешься! Федя Горохов, электрик, устроит тебе проводку с цветными лампочками. Посмотришь, как здорово выйдет!

Сергей мужественно подавил в себе собственника.

— Хорошо, я сниму себе копии, а подлинники отдам в пионерскую комнату.

Следует сказать, что Сергей сам забросил свои копии уже весной. Что же касается «Уголка будущего», он существует в школе до сих пор. И по сей день, показывая его посетителям, учителя говорят с гордостью: «Это Новиковы затеяли. Те самые. Они учились в нашей школе».

3

В конце учебного года, незадолго до экзаменов, учительница литературы задала сочинение на тему «Кем я хочу быть».

Кем быть? Тема волнующая, каждый школьник столько раздумывает над этим вопросам и столько раз меняет решения на пути от первого к последнему классу!

Вот и Валентин — раздумывал много, а окончательного решения не находил.

Долгое время он мечтал быть офицером, как его погибший отец: защищать дом в каком-нибудь далеком городе, отступая по лестнице с этажа на этаж, а когда некуда отступать, последней гранатой взорвать себя и врагов! Так сделал отец.

Когда Валентин поселился в новом доме, в центре растущего квартала, ему захотелось стать строителем, как и всем соседским ребятам. Прищурив глаза, смотреть через трубу нивелира на полосатую вешку, растить стены, выкладывая аккуратными рядами белые и красные кирпичи, ходить по стремянкам, вдыхая запах цемента и сырой известки. Валентин даже стыдил себя за измену отцовскому делу, но потом решил: охранять мирный труд важно, но не менее важно мирно трудиться самому. А если понадобится, он всегда успеет сменить нивелир на пулемет, чтобы оборонять построенные им дома.

Школьный «Уголок будущего» привлек его внимание к технике. Ему захотелось стать конструктором... И не каким-нибудь рядовым, а знаменитым изобретателем, чтобы даже Сергей был потрясен, а классный руководитель сказал: «Не ожидал, право, не ожидал, признаться, в Сережу я верил больше».

Но о таком сокровенном не расскажешь всему классу. И Валентин написал обычное сочинение о том, какое значение имеет новая техника и как важно совершенствовать ее.

— Ну и хватит, —  сказал он себе, закончив четвертую страницу. — Интересно знать, сколько у Сережки? И что он написал вообще?

Он застал Сергея у письменного стола над раскрытой тетрадкой. Подперев кулаком щеку, Сергей смотрел в окно на нежную зелень пересажанных лип. Он «вникал» в тему.

— А в чем загвоздка? — удивился Валентин. — По-моему, раздумывать нечего. Если ты выбрал специальность, это проще простого. Надо описать, чем ты будешь заниматься, как работать практически.

Однако Сергею тема не казалась простой.

— Если бы речь шла о профессии, я без труда ответил бы. Написал бы одну строчку: «Я еще не решил». Но тут совсем другое. Кем я хочу быть? Вот отец мне говорит: «При коммунизме будут новые люди». Я тоже хочу быть новым человеком. А что такое — новый человек? Отец говорит: «Это тот, кто умеет работать по способностям, не для зарплаты». Понимаешь — трудиться в полную силу и не потому, что учителя требуют... или заработать надо. И вот я думаю: скоро каникулы, никаких домашних заданий. Лежи целый день на песке, читай про шпионов. А я буду без принуждения заниматься регулярно. «Летописи» приведу в порядок. Английский буду зубрить, чтобы не плавать на уроках. Прочту книгу про теорию относительности. Больше пока ничего не придумал.

— А ведь это здорово! — загорелся Валентин. — Я тоже хочу быть новым человеком. Но только давай прибавим спорт. Новый человек должен быть здоровым и сильным. А иностранный язык я бы вычеркнул.

 — Ни в коем случае, — твердо сказал Сергей. — Я сам не люблю английский, но именно поэтому решил каждый день выучивать двадцать слов. Нарочно, наперекор себе. У нового человека должна быть воля.

4

Сказано — сделано.

Юные Новиковы еще не подозревали, как велико расстояние между этими двумя словами, как трудно поставить тире между ними, перекинуть мостик, соединяющий «сказано и «сделано».

Легко сказать: «хочу быть новым человеком». Но, может быть, вся жизнь уйдет на то, чтобы «хочу» превратить в «стал».

Препятствия начались с первого же дня. Родители Сергея категорически отказались оставить его одного в городе. («Не такие мы богатые, чтобы жить на два дома», — сказала мать). Валентин лишился поддержки и вынужден был закалять волю в одиночестве.

Кто ему мешал? И друзья-приятели, настойчиво уговаривавшие поиграть в волейбол в часы, отведенные на английский. И книги, которые никак нельзя было отложить на самой интересной главе. И щедрое летнее солнце, заглядывавшее в окно с соблазнительным предложением: «Пошли гулять, Валентин! Торопись! Едва ли. завтра будет такой же погожий денек».

И в душе возникали сомнения: а стоит ли упускать солнечный день? Раз для школьников установлены каникулы, надо использовать их по назначению — ездить на водохранилище купаться или в лес за белыми грибами и малиной. И не засорять мозги хитроумным спряжением английских глаголов. Разве новый человек не' должен отдыхать как следует?

В дождливые дни было легче. Дочитав до конца книжку и не дождавшись друзей-искусителей, Валентин с некоторым отвращением брался за самое неприятное в плане — за английский язык. Все-таки он продвигался, даже с грехом пополам писал Сергею письма по-английски. Затем он отважился прочесть три рассказа о тиграх из серии «Изи ридинг» («Легкое чтение») и незаметно для себя заинтересовался. Переводить рассказы о тиграх, с нетерпением отыскивая слова в словаре, медленно пробираться к развязке через лес непонятных выражений —в этом был свой спортивный интерес. Валентин даже задумался: не стать ли ему после школы переводчиком?

Но нет, не хочет он всю жизнь переводить на русский язык мысли не «новых» людей, воспитанников отсталого строя — капитализма! Иностранные переводы — это не главное.

Все лето у них с Сергеем шел спор в письмах, какая профессия главная.

Началось все с той же проблемы: «Какое дело выберет новый человек?»

«Какое угодно, — писал Сергей. — Он может быть сапожником и даже дворником, но только — первоклассным дворником».

Насчет сапожника Валентин согласился. В наше время сапожники стали обувщиками, они работают на больших фабриках, среди них есть скоростники, активисты, новаторы, изобретатели... Но дворник вызывал сомнения. Валентин не симпатизировал школьному дворнику, который не давал ребятам играть в футбол во дворе, и даже, случалось, разгонял их метлой. Новый человек не выберет такой работы. Новый человек обязательно захочет учиться.

«Я читал, что на фронте бывает главное направление удара, — писал Валентин. — Там идут самые тяжелые бои. И работать надо на главном направлении, где всего важнее и тяжелее. Комсомольцев всегда посылали на трудную работу — на целину, на стройки Сибири...»

Но как узнать, где будет главное направление через несколько лет, когда они кончат учиться?

Тетка говорила Валентину: «Выбирай, к чему есть способности». Но у Валентина способности были к любому предмету, даже к английскому языку, как это неожиданно выяснилось летом.

Отец говорил Сергею: «Выбирай, к чему есть охота». Но Сергей не хотел руководствоваться вкусом, искал самое нужное дело.

И кто знает, какую профессию ребята сочли бы самой нужной, если бы не встретился им в жизни Михаил Матвеевич Коренев, по прозвищу «дядя Ветер».

5

Конец лета, август, Валентин и Сергей проводили в пионерском лагере.

Лагерь, находился километров за двести от Москвы, на берегу большого озера (оно даже называлось «Великим»). Ближайший колхоз — рыболовецкий — был расположен на острове посреди озера; лагерь стоял как раз против острова, в сосновом бору, а за бором тянулись болотистые перелески, где, по слухам, кишмя-кишели змеи. Впрочем, змей пионеры не видели, на остров не ездили и рыбу не ловили. Им не разрешалось выходить за ограду лагеря.  Только в конце лагерной смены должен был состояться однодневный поход по берегу озера. Но из-за ненастной погоды поход могли отменить.

Новиковы проводили все свободное время в «Техническом  уголке» — делали авиационные модели. И тут побеждал Сергей — он был привычнее к ручному труду. А Валентин все выдумывал небывалые конструкции, некоторые из них не могли даже взлететь.

И вот однажды в «Технический уголок», пропахший столярным клеем и стружками, явился незнакомый человек, вихрастый, маленького роста, в потертой кожаной куртке.

— Слушайте, ребята, внимательно, — сказал вожатый, — к нам в гости пришел инженер Сельэлектро товарищ Коренев. Михаил Матвеевич прочтет вам лекцию о голубом угле. Вопросы задавайте в конце.

Коренев не вошел в комнату, а ворвался, заметался между столами и вдруг, остановившись, закричал с возмущением в голосе:

— Что за хулиганство? Кто стучит в окно? Кто хлопает ставнями?

— Да это ветер, — пропищала какая-то испуганная девочка.

— А кто позволяет ему хулиганить? — продолжал кричать Коренев. — Почему он распоясался, этот бездельник, хлопает- ставнями, гнет деревья и гоняет волны, вместо того чтобы работать? Почему он на пустяки разменивает свою силищу, этот горе-богатырь, бестолковый Валидуб из сказки? Беснуется вместо того, чтобы работать, вкладывать в наше хозяйство весь свой напор — пятьсот киловатт с каждого квадратного километра, десять миллиардов киловатт по всей территории страны! А вы знаете, что такое десять миллиардов киловатт? Это пять тысяч Куйбышевских гидростанций! Нам и не снилось такое электрическое изобилие. Кто разрешил пять тысяч станций направить на хулиганство?

Коренев обличал, Коренев громил, Коренев издевался.

Силач — этот ветер, однако ни за что не умеет взяться. На прошлой неделе ломал деревья в лесу, три осины повалил, да и те гнилые. Завтра он, дядя Миша, возьмет топор и за час повалит больше деревьев, чем ветер. Этот ветер — глупец, голова у него ветром набита, пусть идет на выучку к людям!

Хулиган оказался неумным и нестрашным. Ребята хохотали без удержу. И вдруг Коренев накинулся на них:

— А вы что гогочете? Сами такие же лентяи. Лежат на песочке, загорают — пять минут на правом боку, пять минут на левом. В колхозе, на острове, были хоть раз? Поезжайте, полюбуйтесь — полезная экскурсия в прошлый век. Высшее достижение техники — керосиновая лампа. Чад, копоть, ребятишки глаза портят, на тетрадках пятна от керосина. Почему не поможете своим товарищам, деревенским пионерам? Один лодырь по небу гуляет, другие на берегу полеживают! Короче, выходи строиться, кто не заплесневел окончательно. Вожатый разрешил мне взять вас на три часа. Надо поднять ветродвигатель на вышку, а в колхозах людей не хватает.

6

Тремя часами дело не обошлось, потребовалось много раз по три... Врач протестовал: дети приехали отдыхать. «Отдыхать от учебы», — возражал старший вожатый. Но ребят уже нельзя было удержать — на острове их ожидала не игра, а осмысленная взрослая работа.

Сами делали проводку в колхозных домах, устанавливали патроны и выключатели, вкапывали столбы, ввинчивали изоляторы, сами пилили бревна для вышки и сверлили отверстия для болтов, И вместо похода старшие ребята ездили на телеге в город за двигателем.

Технический кружок увял, даже запах столярного клея выветрился. Прекратили работу фотокружок и драмкружок, волейбольный турнир пришлось отложить...

— Однобокое получается увлечение, — сказал начальник лагеря. — Все ветер, да ветер. Нельзя ли разнообразить, товарищ Коренев?

— Помилуйте! — возмутился дядя Миша. — Ребята должны знать, что такое ветер. С ветром они будут иметь дело в любой профессии. Летчики садятся против ветра, артиллеристам ветер сносит снаряды, морякам разводит волну, строители рассчитывают стены на давление ветра, колхозникам ветер несет влагу, от ветра зависит климат...

— Ну, наговорили! — Начальник лагеря махнул рукой. — Вас не переспоришь.

А дядя Миша продолжал, обращаясь к ребятам:



— Русские люди давно уже запрягают ветер. У нас до революции было двести тысяч ветряных мельниц, по мощности они превосходили все тогдашние паровые и электрические двигатели. Дмитрий Иванович Менделеев предлагал использовать энергию ветра для орошения засушливых степей. Конечно, царской России не под силу было такое дело. Глеб Успенский нарисовал такую картину: купцы на ярмарке продают ветер, хлопают по рукам, передают норд-ост из полы в полу. На мужиков наложили ветровые подати, выколачивают батогами ветровые недоимки... Ваше счастье, что вы родились в другое время — при попутном ветре!..

7

— Да будет свет! — сказал дядя Миша, и стал свет на озере Великом. Встретив на своем пути лопасти двигателя,   ветер надул щеки, хотел снести эти стальные сучья. Не тут-то было. Скользкие лопасти закружились, увертываясь, замелькали, словно пропеллер. Загудел низким басом генератор, сидящий на одной оси с лопастями, и в новеньких электролампочках начали краснеть волоски. Сначала покраснели, потом засияли так, что глазам больно, и самые сумрачные углы в домах осветились. Каждая буква в книге проступила, поневоле захотелось читать. По всему острову засверкали россыпи огней, а ярче всего светились окна в клубе.

По случаю дня рождения света был устроен праздник. Пионеров угощали ухой. На огромных блюдах лежали куски вареной рыбы — костистые лещи, щуки, мелкие и крупные, остроносые стерлядки и усатые, необычайно жирные сомы. Рыбу ели с хлебом и запивали бульоном — юшкой. Юшка считалась деликатесом, ее пили на закуску из граненых стаканов.

К лодкам шли со знаменем, с горном и барабанами. Председатель колхоза и степенные рыбаки пожимали руки пионерам, рыбачки низко кланялись. А какая-то шустрая девушка в желтом цветастом платке подбежала к последней паре. и поцеловала Сергея.

— Спасибо за электричество! — оказала она.

Сергей густо покраснел, смешался, потерял

дар речи.

— Я что? Я только ямы копал... — пробормотал он.

— И у нас, в колхозе, не все невод ставят. Которые сено косят, а уха все равно общая, — рассудительно ответила девушка.

Всю дорогу к лагерю Сергей отмалчивался, не отвечая на язвительные насмешки ребят насчет скорой свадьбы. И только поздно вечером, ложась в постель, он сказал другу:

— Как ты думаешь, Валька, может, это и есть главное?

— Что — главное?

— Главное направление. Дяди-Мишина работа.

— Ветряки ставить, что ли? 

— Не обязательно ветряки. Вообще — электрификация. Помнишь, товарищ Ленин говорил: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны». Всей страны! Соображаешь? Не только Москвы, но и таких вот деревень на лесных озерах. Конечно, электрификация — это и есть главное. Пожалуй, я буду электриком. А ты?

Валентин протянул руку товарищу.

Новиковы не отступили от решения, принятого в пионерском лагере. Вернее, не отступил Сергей. Валентин еще много раз колебался, увлекался другими делами, но Сергей был тверд, и друзья, сидевшие в школе за одной партой, оказались за одним столом в институте.

Глава четвертая РАСЧЕТ И ПРОСЧЕТ

1

Над водой стелется черный дым. По рекам, каналам, морям и океанам пароходы Тутсхолда везут из Европы уголь и сами жгут уголь в пути.

Грохочут поезда. Паровозы, пыхтя, тянут по рельсам вагоны с углем и тоже жгут уголь. Стелется черный дым над степями и джунглями. Дым висит над городами Джанджаристана — там уголь жгут в топках, чтобы привести в движение станки и генераторы. Перевозка, погрузка, выгрузка! От европейских шахт до фабрик Джанджаристана уголь путешествует месяца три, а электрический ток мог бы прибыть через две сотых доли секунды.

Целую гору угля — шестьсот тысяч тонн — в месяц сжигает страна в топках электростанций. Физики утверждают, что энергия тоже имеет вес. От горы угля Джанджаристан получает четыре грамма электричества. Насколько удобнее, разумнее, дешевле и даже гигиеничнее было бы везти из Европы четыре грамма, а не шестьсот тысяч тонн!

Но электричество не выдерживает дальних странствий. Ток слабеет в пути. Добытая с великим трудом энергия уходит на нагревание проводов. Какой же смысл строить дальнюю передачу только для того, чтобы проволока, натянутая между Европой и Джанджаристаном, стала бы немножко теплее?

История электрификации начинается с того момента, когда впервые удалось преодолеть расстояние. Это произошло в 1891 году, когда русский инженер Доливо-Добровольский сумел передать трехфазный ток на сто семьдесят километров — с горного водопада на выставку во Франкфурт-на-Майне.

Весь двадцатый век электротехника шла по пути Доливо-Добровольского: применяла трехфазный переменный ток и высокое напряжение. Во Франкфурте напряжение было тринадцать тысяч вольт, затем его довели до ста десяти тысяч вольт, двухсот двадцати тысяч вольт и наконец — четырехсот тысяч вольт. Сверхвысокое напряжение позволило передавать ток на тысячу километров. Были созданы, затем связаны между собой энергетические системы Волги, центра России, Украины, Урала. Но за У ралом лежала Сибирь, энергетические богатства Оби, Енисея, Ангары, Амура, Лены. Сотни ученых ломали головы над проблемой дальних передач. Из года в год на конференциях обсуждался один и тот же вопрос: как преодолеть расстояние?

2

Студенты считали, что у Ахтубина очень трудно учиться. Правда, он никогда не спрашивал цифр и формул («Не засоряйте голову сведениями, которые есть в любом справочнике», — говорил он). Но мучил экзаменующихся бесконечными вопросами: «А почему так? Нельзя ли наоборот? Есть ли другие пути?» И не слушал отговорок старательных девушек, уверявших, что этого они не проходили, а что полагается по программе — знают твердо.

— Только бюрократу хватает твердых знаний, — говорил Ахтубин. — Ученому важнее быть любопытным. «Почему?» — самое главное слово для изобретателя. О том, что нельзя улететь на Луну, знали еще пещерные люди. Но только Ньютон объяснил, почему нельзя. И сразу же стало ясно, что люди могут улететь на Луну, если достигнут скорости одиннадцати километров в секунду. «Почему» превратило «не могут» в «могут». Никогда не уставайте спрашивать «почему?». Возьмите себе за правило после всякого «нельзя» говорить «потому что...»

Увы, Ахтубин и сам нередко нарушал свое правило. Нарушил и в Джанджаристане, сказав президенту наотрез:

— Расстояние не позволяет.

Сомневаться не приходилось: Ахтубин твердо знал, что рекордные, самые дальние в мире электропередачи проектируются на полторы-две тысячи километров. От крупных советских гидростанций до столицы Джанджаристана в три раза дальше.

Расстояние не позволяет. И незачем спрашивать «почему?». Но все же Ахтубин помнил о разговоре с президентом, вздыхал, размышляя о технических пределах. И дома, рассказывая жене о путешествии, сказал:

— Некоторые говорят: все уже изведано, все изобретено. Но вот практическая задача: Джанджаристан просит у нас электричество, а мы разводим руками — далеко, не умеем!

Жена Ахтубина, робкая некрасивая женщина, тоже была энергетиком, и неплохим, но знаменитый муж затмевал ее. Некогда она была ученицей Ахтубина, влюбилась в блестящего доцента, вышла замуж за него, несмотря на большую разницу в годах. Они дружно прожили тридцать лет, но до сих пор сохранили тон учителя и ученицы: она почтительно-робкий, он терпеливо-наставительный.

— А постоянный ток не поможет? — спросила она.

И Ахтубин ответил с некоторым раздражением:

— Ты же знаешь, Анюта, все наши трудности с постоянным током. Электростанции вырабатывают переменный ток, значит, в начале линии надо ставить выпрямители — это добавочные затраты, и немалые. Города и заводы потребляют переменный ток, следовательно, в конце линии надо ставить инверторы, превращать постоянный ток обратно в переменный — снова немалые затраты. Инверторы, кроме того, требуют энергии — им нужны особые электростанции. Недаром наша новая рекордная электропередача проектируется на переменном токе, несмотря на все потери.

Потом Ахтубин делал в Министерстве сообщение о поездке в Джанджаристан, пересказывал притчи о семи нахлебниках и о колодце арендатора. И в первой же записке, поданной в президиум, он прочел:

«Можно ли в ближайшие годы построить электропередачу в Джанджаристан?».

Он ответил, как Унгре: «Расстояние не позволяет... Трудности с устойчивостью при переменном токе... Затраты на выпрямление при постоянном токе...». Когда он кончил и сел, председатель нагнулся к его уху:

— Вы знаете, Юлий Леонидович, расстояние не столь уж велико. Недавно принято постановление о строительстве куста ветростанций на хребте Вейтау?

— Вот как? — улыбнулся Ахтубин. — Значит, Ветер Матвеевич добился своего?

Проект строительства ветровых станций принадлежал Кореневу, дяде Мише с озера Великого. Маленький инженер был известен и в ученых кругах. Со свойственным ему задором на всех совещаниях он ратовал за строительство станций на хребте Вейтау. Шумный энтузиазм «дяди Ветра», так увлекавший пионеров, на ученых заседаниях был неуместен. Коренева долго не воспринимали всерьез. Но капля камень точит. «Дядя Ветер» твердил о горах Вейтау до той поры, пока не был сделан подробный расчет и специалисты с некоторым удивлением сказали: «Товарищи, а предложение-то разумное!»

Председатель тоже улыбнулся, вспомнив горячие речи Коренева, и повторил: «От Вейтау не так далеко...»

Ахтубин мысленно представил себе карту;

от хребта до границы СССР, от границы до залива, оттуда через Вейтау к столице Джанджаристана..,

— Все равно остается тысячи три километров. Это за пределами наших возможностей.

— Жаль, — сказал председатель. — А на Вейтау будут излишки. Ведь эти станции для орошения. Нагрузка сезонная. Могли бы поделиться.

...Спустя два месяца Ахтубин сидел в комиссии, где рассматривался проект дальней электропередачи Нижняя Обь — Москва. Были представлены два варианта — передача переменным и постоянным током. У каждого были свои сторонники. В зале разыгрался настоящий бой — вежливый академический бой, где убивают без кровопролития, высмеивают, похваливая, и самая грубая ругань выглядит так: «Вы, уважаемый Иван Иванович, допустили небольшую неточность...» Авторы соперничающих проектов выискивали ошибки друг у друга, язвительно, напоминали общеизвестные недостатки. Чаша весов колебалась... И все же был избран вариант с постоянным током. Он оказался дороже, но надежнее.

Вернувшись в тот вечер домой, Ахтубин сказал жене: «А знаешь, Анюта, твой постоянный ток берет верх».

— Может быть, с Джанджаристаном получится? — спросила жена. После ужина Ахтубин взял карту, наметил трассу Вейтау — Центральный Джанджаристан, измерил циркулем расстояние и погрузился в расчеты: потери в цепи, расход цветного металла, стоимость опор, трансформаторы, выпрямители, инверторы...

— Ну нет, — сказал ой, закончив вычисление. — Потери тока в цепи до пятидесяти процентов, стоимость возрастает втрое. Никто не пойдет на такое расточительство.

И опять он забыл спросить себя: «Почему не пойдут? А может пойдут? И нельзя ли найти иной путь?»

Он разорвал листок с расчетом и больше не думал о передаче в Джанджаристан, вплоть до приезда профессора Дасьи.

3

Дасья приехал в Советский Союз летом, спустя полтора года после праздника Независимости.

Роли переменились: теперь Дасья был любопытным иностранцем, а Ахтубин — гидом и переводчикам. Вместе они ходили в Кремль, в  Большой театр, на выставки и в музеи. Дасья был благодарным зрителем. Он восхищался охотно и шумно. В Большом театре, когда балерины исполнили знаменитый танец маленьких лебедей, Дасья аплодировал стоя и дольше всех, пока на него не начали шикать. Потом шепнул Ахтубину:

— Какая изящная выразительность. Жалко, что не видно лиц. А у нас самое важное мимика. Помните, я показывал вам сидячие танцы. Если бы вы видели наших признанных мастеров...

На Выставке достижений народного хозяйства СССР Дасья пытался обойти все павильоны. Он восхищался мохнатыми толстоногими тяжеловозами, страшными на вид быками — рекордистами и даже бело-розовыми поросятами (хотя в Джанджаристане свиней считают «нечистыми»), пробовал огурцы, репу, смородину и темно-зеленые продолговатые дыни.

— Похожи на наши джеки, — сказал он. — Те такие же ароматные, но куда больше.

В каждой стране есть свои танцы, свои выставки, свои фрукты. Дасья уважал чужое, но предпочитал свое.

Потом очередь дошла до промышленных павильонов. В одном из них висела модель турбины — громадная стальная капля с толстыми крыльями-лопастями.

— Это — модель в натуральную величину, — сказал Ахтубин. — Подлинник установлен в Сибири, на Ангаре. Такие турбины дают нам самую дешевую в мире энергию.

— И сколько стоит киловатт-час?

Ахтубин назвал цифру. Дасья молчал. На лице его не было обычной сияющей улыбки. Оно выражало глубокую горесть.

— У нас нет таких турбин, — вздохнул он, — нет заводов, чтобы их построить, и не хватает средств на гидростанции. Мы платим в двадцать раз дороже «Тутсхолду и Компани» за уголь, который они привозят из Европы. Расстояние губит нас. В Европе легче. Дания покупает энергию у Норвегии, Западная Германия у Австрии, Англия обменивается с Францией.

— Да и мы продавали бы вам охотно, — согласился Ахтубин. — На каждой электростанции есть излишки мощности, особенно в ночные часы. Но расстояния... Я прикинул. Потери до пятидесяти процентов! Стоимость энергии возрастает втрое.

— Втрое! — воскликнул Дасья.—Втрое это не в двадцать раз.

Ахтубин смущенно молчал. Почему же он отказался наотрез? Поверил в цифры? Но оказывается, кроме технических расчетов, есть еще колониальные. Могучая промышленная держава может получать товар по себестоимости. Отсталая страна приплачивает за отсталость, за экономическую зависимость, за отсутствие средств, за слабость и бедность. И приплата раз в двадцать больше нормальной цены.

* * *

Два месяца спустя комиссия во главе с Дасьей начала переговоры о совместном строительстве электропередачи в Джанджаристан.

Глава пятая У ВАЛЕНТИНА - ИДЕИ

 1

Новиковы сдавали очередную зимнюю сессию, когда Джанджаристан завоевал независимость, а когда Дасья приезжал в Москву, они уже перешли на четвертый курс. Обсуждение идеи Коренева, проектирование, подготовительные работы заняли еще два года. Когда Новиковы дошли до дипломного проекта, ветростанции уже строились в пограничных горах Вейтау — Винджамутра, по-джангийски.

Друзья с интересом читали в газетах статьи, подписанные: «Главный инженер строительства М. Коренев».

И на последнем курсе Сергей остался верен старым привязанностям. Он выбрал тему «Ветродвигатель для сильного ветра». Друзья по-прежнему соперничали, и Валентин взял близкую тему: «Ветроэлектрическая станция в Арктике». Кореневские ветростанции были крупнейшими в мире. Естественно, туда и послали Новиковых на преддипломную практику.

Они ехали поездом, а потом от станции на попутном грузовике. Машина была запорошена цементной пылью и мелким песком. Густые клубы пыли, словно дым пожарища, тянулись за нею. В широкой степи там и сям виднелись такие же хвосты. Можно было пересчитать все машины до самого горизонта.

За горизонтом их ожидала первая самостоятельная работа. Школа осталась в прошлом. Уже нельзя в затруднительном случае поднять руку, взывая о помощи: «Я забыл... я не понял... я не у спел записать, повторите, пожалуйста». Весь твой багаж в голове, ищи там ответ на все загадки жизни и техники.

А вдруг не найдешь?

Оба были взволнованы, но проявлялось это по-разному. Валентин стал еще разговорчивее, Сергей молчаливее. Но он не углублялся в себя, наоборот, видел еще острее и лучше запоминал.

Грохочущий кузов машины, забрызганный известковым раствором. Случайные попутчики — светловолосый инженер в парусиновом пиджаке и рыжекудрая девушка в выгоревшем комбинезоне. Она сидит на запасном колесе, охватив руками колени. В глазах огоньки, губы подрагивают.. Хохотушка, ждет случая, чтобы поднять на смех. И самое замечательное — горы. Горы Сергей видел впервые.

Сначала из-за горизонта выплыло что-то похожее на синеватую тучу. Машина ехала к ней полчаса и час, но туча стояла на месте. Правда, она стала ярче, определеннее, в ней появились оттенки — посветлее и потемнее. Еще через полчаса темное превратилось в кудрявое, светлое — в зеленоватое; на зеленом глаза различали камешки и белый порошок. И наконец горный массив поднялся во всем великолепии. Он заслонил полнеба, облака цеплялись за его вершину. Белый порошок на склонах оказался овечьими отарами, мелкие камешки — селением, синеватые кудряшки — лесной чащей.

Сергей замер от восхищения. И чувства свои он выразил по-инженерному:

— Экая махина! Подумать, сколько энергии истрачено, чтобы поднять столько камня к облакам! Могучая вещь — природа!

И тут же Валентину пришла в голову идея. Идеи являлись к нему часто и неожиданно.

— А что, если использовать эту энергию? Нет, правда, Сережка, не смейся. Высота горы километра три, не меньше. Значит, в каждом булыжнике, лежащем на вершине, запасено три тысячи килограммометров на кило веса. Скатывай камни с горы, и вот тебе электростанция! Новый вид энергии — горный уголь.

Как всегда у Валентина воображение обгоняло расчеты, забегало далеко вперед. Вот уже состоялся доклад в Академии наук. Ученые восхищены. «Кто внес такое смелое и оригинальное предложение? — спрашивает президент. — Новиков? В первый раз слышу. Кто он? Неужели практикант?» У вице-президента вопрос: «Что делать, когда гора вывезена до основания?» «Надо выбирать место с расчетом,— отвечает Валентин. — Удобнее всего не горы, а плоскогорья с крутыми краями, например Крымская Яйла. Вы ставите лотки и спускаете камни в море. Катящиеся камни отдают энергию, за счет скатившихся расширяется побережье».

— Ерунда какая! Неужели ты сам не видишь, что ничего не выйдет.

Сергей сердился. Ему казалось, что Валентин говорит не всерьез, просто рисуется перед хорошенькой попутчицей. И она, к сожалению, прислушивается. Обидно! Такая приятная на вид девушка, задорный нос, искорки в зеленоватых глазах. Неужели ее привлекает болтливый Валентин?

— Прежде посчитай. Валька, на бумажке, если не можешь в уме. Три тысячи килограммометров — это не так много, примерно восемь больших калорий или две киловатт-секунды. Ты думаешь двух киловатт-секунд хватит, чтобы дробить скалу, собирать осколки, подвозить к откосу, грузить на лотки?

— Не обязательно дробить камень. Можно скидывать снег, — неосторожно сказал Валентин,

— Ах, снег? И для простоты еще плавить его? И для дешевизны — с помощью обыкновенного солнца? Поздравляю, Валентин! Твой лоток, по которому спускается с гор растопленный солнцем снег — замечательное изобретение! Оно называется — горная река. На реке, конечно, ты можешь поставить гидростанцию.

2

Валентин молчал, озадаченный. Но тут в разговор вмешался второй попутчик — блондин в парусиновом пиджаке.

  — Только что кончили? — спросил он. —

Даже дипломники еще? Я так и думал, судя по вашим речам. Сам кончал с таким настроением: «Ах, переверну горы, ах, остановлю реки!» Но это выветривается быстро. Завтра вам поручат строить временное овощехранилище на сто тонн капусты, вы будете ругаться с бригадиром, который захочет, чтобы каждую ямку ему оплатили дважды, и составлять акт на плотника, потерявшего топор, а по вечерам заполнять наряды в общежитии, где за фанерной перегородкой разучивают на балалайке «Николай, давай закурим». Так год за годом. Лет через десять вы будете считаться опытными инженерами. Вам поручат серьезный объект — постоянное овощехранилище на две тысячи тонн капусты, вы будете разоблачать десятника, который захочет вписать в ведомость один и тот же котлован два раза, и составлять акт на шофера, разбившего машину. Вечером же в качестве отдыха будете раскрашивать месячный план-график в сборном доме для специалистов, где за перегородкой патефон твердит «Джонни, ты меня не любишь»... Нет, ребята, все эти горы и реки хороши только для туристов. Через месяц вы начнете считать дни до отъезда. И рады будете до смерти, если влиятельный родич отзовет вас в Киев... или в Ленинград — одним словом, домой.

Рыжая девушка внимательно глядела на блондина, Валентин — тоже. Лицо его вытянулось — он был впечатлителен, легко соглашался с людьми, уверенными в себе.

— Простите, как вас зовут? — спросил Сергей.

Блондин охотно протянул руку:

— Белопесоцкий, Олег. Будем знакомы.

— Нет, я совсем не хочу знакомиться с вами, товарищ Белопесоцкий, — грубо сказал Сергей. — Вы — обыкновенный трус. Вы испугались трудностей.

Блондин вспыхнул.

— А вы, юноша, нахал и фразер!.. Но я прощаю вас. Вы просто ничего не понимаете в жизни. Легко не бояться трудностей тому, кто не видел их. Посмотрим, что вы запоете через месяц.

— Посмотрим, — отрезал Сергей. — Ваших песен я петь не буду.

Он невольно покосился на рыженькую девушку... Но она глядела вниз, в ущелье, где клокотала горная река; темно-серая, как цементный раствор. Губы у девушки были сжаты, но в уголках таилась усмешка. Интересно, над кем она смеялась — над Белопесоцким или над Сергеем?

3

Новиковы вскоре сошли. Белопесоцкий проехал дальше. Друзья больше никогда не встречались с этим, случайным попутчиком, но спор с ним затянулся на все лето. Оказалось, что Сергею не так легко доказать свою правоту.



В ущелье, где шумела сердитая, пенистая, как бы взмыленная река, по берегам валялись заросшие мхом камни. Некогда они скатились сверху без пользы растратив свои килограммометры. Контора участка помещалась в тесной комнатке, сколоченной из досок от ящиков, в которых привозили механизмы. Штампы заводов-отправителей и предупреждающие надписи «Осторожно! Не кантовать!» виднелись на полу и на потолке. В комнате было людно, накурено. В углу, за столиком, старик-счетовод крутил стрекочущий арифмометр и, подняв очки на лоб, списывал цифры в толстую книгу. Рядом с ним девушка в черном ватнике цветными карандашами закрашивала клетки на графике выполнения работ. Сам прораб, маленький, взъерошенный, похожий на петушка, крикливым голоском отчитывал провинившегося шофера.

— Небось, гнал вовсю, мастерство показывал! Вот составлю акт по всей форме...

«Акты составляет!»—подумал со вздохом Сергей, вспоминая Белопесоцкого...

Долговязый шофер оправдывался с профессиональной бойкостью:

— Честное слово, Илья Петрович, тридцать километров без обгона: как полагается в населенном пункте. Но ведь они — население пункта этого — такой несознательный народ. Для них шоссейка, как бы бульвар или клуб. Даже танцы на мосту по вечерам; им, видите ли, нравится каблуками топать, по настилу. Гулко получается. И тут же ребятня с футболом и девка эта самая на велосипеде. Впервой она села, что ли, велосипед несет ее, куда захочет, она только держится за руль, чтобы не упасть. Я посигналил, взял направо — и она направо. Я еще правее — и она правее, прямо под колеса. Я влево — и она влево. Ну вот, завернул баранку до отказа — и в кювет.

— Вот видишь — тридцать километров без обгона, разбил государственную машину.

— Да я не разбил, просто заехал в кювет и перевернулся. А машина целехонька, только бензин вытек. Пока я сидел в кабине вниз головой, прямо на личность мне текло. До сих пор отплеваться не могу.

Новиковы слушали этот диалог, ожидая своей очереди. Рядом с ними под плакатом «За курение в неуказанном месте — штраф» сидел жилистый старик с большим носом. Докурив в неуказанном месте папиросу, он раздавил окурок каблуком, затолкал под скамью и оказал Валентину:

— Правильный у нас прораб. Всегда разберется, зря не кричит. Понимает, кто есть мастер своего дела, кто пустозвон. Мастер на стройке в чести, потому ко всякой машине свой подход нужен. Про подход в книгах не пишут. К примеру сказать, вы, студенты, механику всякую проходили, теплотехнику и основы, а если машина барахлит, Илья Петрович не вас позовет, а мастера Данилушкина. Данилушкин сорок лет слушает, как поршни стучат. У него глаз — ватерпас, никаких приборов не надо.

Валентин глядел на старика с уважением и сочувственно кивал. Он был покладист и верил словам. Сергей, наоборот, обычно сомневался и не соглашался.

А прораб уже обернулся к мастеру.

— Ну ты, Глаз-ватерпас, опять балки перекосил? Для чего тебе инструменты выдают? Чтобы ты их на складе держал? Считать неохота, все на чутье надеешься.

Данилушкин вскочил. Самоуверенность его улетучилась мигом.

— Илья Петрович, да разве я...

— Разве я, разве ты!... Вот даю тебе в помощь студентов, грамотных людей. Учи их и сам учись. А если и через месяц у тебя инструменты будут на складе пылиться, студенты станут командовать, а ты к ним пойдешь помощником. Учти это, Глаз-ватерпас. А сейчас забирай ребят и веди к себе на объект.

4

Обиженно бормоча что-то под нос, Данилушкин повел студентов на объект.

Под «объектом» подразумевалась одна из вышек для ветростанции. Она строилась неподалеку от конторы, но не в ущелье, у реки, а гораздо выше, на косогоре. Дорога змейкой взбиралась туда, однако старый мастер не пошел по шоссе. Он выбрал тропинку, срезающую углы.

Валентин, бывалый турист, с трудом поспевал за ним. Менее привычный Сергей пыхтел, отирая пот, останавливался перевести дух. И старик говорил торжествуя:

— Квелая вы молодежь, командиры производства! Книжечки-то перелистывать легче.

Наверху неожиданно оказались не скалы и утесы, а пологая травянистая степь. Там и сям виднелись как бы колышки, вбитые в землю. Но по мере приближения колышки превращались в овальные бетонные башни. Они тянулись к небу, а над ними высоко-высоко в синеве висели стрелы подъемных кранов.

Запорошенная известковой пылью кабина доставила Новиковых к подножью крана. Вслед за Данилушкиным они вышли на площадку и оказались на головокружительной высоте.

Здесь все казалось непрочным и шатким. Над головой нависал ажурный висячий мост — подъемный кран. Дул резкий ветер, он гудел и свистел, обтекая стальной скелет крана. Чудилось, что тонкие стойки гнутся под его напором. Ветер налетал порывами, норовил столкнуть через перила. Сергей глянул вниз и отшатнулся. Восьмидесятиметровая отвесная стена!

Автомашина у подножья вышки, как спичечная коробка. Мелькнула нелепая мысль: «А что если прыгнуть?» Сергей побледнел и закрыл глаза.

— Лезьте выше, ребята. Там смена обедает. Пока перерыв, познакомитесь с бригадой, — сказал хмурый мастер и подтолкнул Валентина к железной лесенке.

Валентин полез не очень уверенно. Он судорожно хватался за перила руками и, как дети, ступал одной ногой, а потом подтягивал другую.

Видимо, обиженный мастер подготовил им первое испытание, дескать, грамотные вы, руководить беретесь, покажите для начала, как вы ходите на высоте? Головка у вас не закружится? Сергей понял это и, не колеблясь, полез за товарищем. Но, видимо, Валентин меньше боялся высоты, может быть потому, что в Москве он жил на седьмом этаже, а Сергей на втором. Как только Сергей ступил на ступеньку, он услышал смех. Очевидно, каждое движение его выдавало страх. Но насмешки даже не задевали. Сергей был занят трудной работой — старался удержаться. Он видел только железные прутья в голубизне — казалось, лестница висит в небе. Уже в конце пути Сергей нечаянно глянул вниз и замер. Руки задрожали, он почувствовал, что упадет сейчас же, немедленно, как только разожмет пальцы, потянется к следующей перекладине. С болезненной ясностью он представил себе, как, кувыркаясь, полетит вниз вдоль бетонной стены, как шлепнется мешком оземь и кровь его смешается с пылью...

— Бросьте смеяться! Он же сорвется сейчас! — послышался встревоженный женский голос.

«Сорвусь», — покорно подумал Сергей и крепче прижался к железу.

Кто-то сильной рукой схватил его за шиворот.

— Лезь, я держу тебя, — сказал тот же голос.

Наконец Сергей оказался на площадке. Здесь были люди. Но лиц он не видел. Слышал голоса и не понимал слов. Судорожно держась за доски, переводил дух. А разговор, между тем, шел о нем. 

— Техника безопасности хромает у тебя, мастер,— сердито говорила девушка, вытащившая Сергея. — Разве можно новичка вести без монтажного пояса?

— Кто же знал, что он такой слабодушный, —  хмуро оправдывался мастер. — Приехал командовать верхолазами, стало быть, на высоте работать. А то шлют чернильных инженеров, которые по телефону распоряжаются. Таких и в конторе хватает.

— А если бы сорвался парень?

— Ты, Данилушкин, с Зиной не спорь, — вмешался худенький черноглазый монтажник. — Она тебя пропесочит по профсоюзной линии.

Только теперь Сергей разглядел лицо своей спасительницы. Это была та самая девушка, которая ехала с ними в кузове грузовика. И подумать, что он опозорился у нее на глазах!

Но устыдился Сергей много позже. Тогда же он только удивлялся — удивлялся, как много говорят эти люди. Почему они болтают о каких-то пустяках? Почему не держатся обеими руками? Почему не трепещут при мысли об обратном спуске?

5

А счастливчик Валентин мог шутить, смеяться, принимать участие в разговоре, мог с некоторой осторожностью, цепко держась за перила, любоваться панорамой.

На севере расстилалась равнина, по которой Новиковы ехали сюда. Но сейчас она была затянута облаками. Белое хлопковое море лежало у ног Валентина. Наткнувшись на горный склон, кипы громоздились, как бы подсаживая друг друг, чтобы дотянуться до плоскогорья. Но это им не удавалось. И только у входа в ущелье отдельные облачка, найдя открытый путь, быстро скользили над сумрачной долиной. А с южной стороны лежал иной, красочный мир — зеленая гладь под густо-синим небом, желтые зигзаги дорог, белые отары, белые пятна альпийских цветов. Там и сям торчали вышки. Они стояли рядами, на расстоянии полутора километров друг от друга. «Почему так редко?» — подумал Валентин. И тут же вспомнил: «Ах да, по правилам расстояние между станциями должно быть в пятнадцать раз больше, чем диаметр ветрового колеса. Ведь, забирая энергию у ветра, ветряки тормозят его. Нужно некоторое расстояние, чтобы ветер восстановил свою силу».

Валентин знал это правило давно и никогда не задумывался о нем. Но сегодня голова у него работала как-то иначе:

«А всегда ли нужно, чтобы ветер восстанавливал силу ? — рассуждал он. — А если мы захотим погасить его? Выходит, что ветряные двигатели— подобие забора. Когда они включены, ветер стихает, когда выключены — дуй сколько, хочешь. Но ведь так можно управлять ветром, управлять погодой. И еще получать энергию — электричество... Вот это мысль!»

А Сергей держался за доски настила, спасая жизнь, и не мог сказать:

«Какая ерунда!»

Глава шестая СКАЗКА О БЕДНОМ ЖЕНИХЕ

1

Старики рассказывают, что некогда в Джанджаристане жил бедняк по имени Дха.

Жил, как все крестьяне: запрягал буйвола, пахал клочок поля, сухим навозом растапливал очаг. И боги были к нему милостивы: он ел рис раз в день, лепешки раз в неделю и мясо раз в год. Не толстел, но и с голоду не помирал.

Однако, на беду свою, Дха полюбил красавицу Нию, дочь деревенского старосты.

«Ты нищий, — сказал староста жениху, — ты уморишь работой и голодом красавицу Нию. Если бы у тебя была хотя бы тысяча джанов...»

Три дня и три ночи вздыхал и плакал Дха. Где достать тысячу джанов бедному крестьянину? Дом его и земля, и буйвол, и вся утварь не стоят и сотни.

И Дха решился. «Попытаю счастья», — сказал он. Продал дом, землю и буйвола за сто джанов и вырученные деньги дал взаймы купцу.

Боги были благосклонны к Дха. Купец оказался честным человеком. Прошел год, он вручил Дха долг — сто джанов и сверх того прибыль — три золотых джана.

«Нет, не разбогатеешь за чужой спиной, — подумал Дха. — Год прошел, а до тысячи, ой, как далеко!» На три джана он купил себе три мешка риса, а на сто — товаров и лавку. Сел, поджав ноги, на базаре, закричал звонким голосом: «А вот кому, хватай, налетай!»

И боги были благосклонны к Дха. Пожар пощадил его лавку, и солдаты ее не разграбили. Год спустя купец Дха подсчитал свои деньги — оказалось, что он вернул свои сто джанов и нажил еще три.

«Нет, не разбогатеешь, сидя с поджатыми ногами, — подумал Дха. — Не буду я купцом, буду кузнецом». На три джана купил он три мешка риса, а лавку и товары сменял на кузницу, молот и наковальню.

Целый год стучал — только искры летели. Ковал мечи, подковы и плуги; махал молотом от зари до зари. И боги были к нему благосклонны. К концу года он подвел итог. Вышло, что он вернул свои сто джазов и три заработал. На три джана Дха купил три мешка риса...

Нет конца у этой сказки. Говорят, до сих пор Дха меняет занятия, все мечтает заработать тысячу джанов. А ждет ли его красавица Ния — неизвестно, вероятнее, она давно стала бабушкой.

В Джанджаристане это называют «Сказкой о бедном женихе», в политэкономии — законом средней нормы прибыли.

2

Президент Унгра знает и политэкономию и народные сказки. 

Не три дня и не три ночи размышляет он: где достать джаны?

В стране полным-полно земли — миллионы и миллионы гектаров потрескавшегося от зноя серозема. Но, как говорят на востоке, «земля кончается там, где кончается вода». Дайте воду — сухая жесткая почва превратится в рисовые и хлопковые поля, в сады и виноградники. Но воду надо еще поднять, накачать насосами. Ток для насосов будет. Электропередачу уже ведут русские инженеры. Однако нужны еще насосы и насосные станции, а они не дешевле мачт и проводов.

Где взять джаны?

Два века чужеземцы сосали страну. Руки голодных джанджаристанцев набивали чужие рты пищей, а карманы золотом. Что оставили колонизаторы уходя? Костлявые руки и острые зубы. Руки просят работы. Дайте срок, они всех накормят и оденут, наполнят золотом банки страны. Каждый кузнец может дать на тридцать джанов ножей и кос, каждый крестьянин на тридцать джанов зерна, каждый ткач на тридцать джанов полотна.

Но пряжа, станок, жилье и пища для ткача стоят тысячу джанов. Где их взять?

Рабочий на фабрике вырабатывает больше. За год он может выткать полотна на три тысячи джанов. Но пряжа, машина, фабричный корпус, энергия стоят еще дороже — сто тысяч джанов на одного рабочего. Где их взять?

В стране уже есть Налоги на вино, на соль, на окна (не хочешь платить — заколачивай!), на мосты, на пальмы, на собак и буйволов. Чария придумал налог на воду. Он говорит: «Это будет справедливо. Все пьют и моются одинаково. Богатым даже придется платить больше — они живут чище». 

Однако президент знает — Чария кривит душой. Налог всей тяжестью падет на крестьян — на тех, у кого поливные поля. Если экономии ради они перестанут поливать, тогда — неурожай... голод. И вновь орошенные земли будут пустовать. У безземельных есть руки, а не джаны.

Нет, не для того Унгра сидел в тюрьме, чтобы людям жилось хуже. Джаны нужно взять у богатых. Но ни в коем случае не отнимать. Никакого насилия. Надо попросить взаймы. Есть же хорошие люди и среди богатых.

3

Чария сказал, что у местных купцов нет больших денег. При чужеземцах их не допускали к оптовой торговле, они еще не успели опериться. Лучше обратиться к Тутсхолду и Сайклу — международным коммерсантам, богачам первого ранга.

В назначенный час компаньоны явились в кабинет президента. Они держали себя вежливо: американец не жевал резинку, европеец не дымил сигарами. И за завтраком Тутсхолд выпил только одну рюмочку, а Сайкл вообще ничего не пил. Зато много говорил о режиме. С утра - натощак, он пьет стакан молока, потом упражняется со скакалкой или делает пробежку. Затем—легкий завтрак. Умеренность во всем.

— Мой дед пил только молоко, он дожил до девяноста лет и стоил девяносто миллионов, — с гордостью рассказывал Сайкл. — Я проживу сто лет и буду стоить в сто раз (больше, чем дед.

Унгра счел момент благоприятным и заговорил о займе...

Триста миллионов джанов!

У Тутсхолда блеснули глаза. За несколько секунд он успел взвесить затраты, риск и прибыль.

Для частных лиц — сумма громадная. У них с Сайклом таких денег нет. Надо будет заинтересовать крупные монополии. Быть посредниками, но Унгру из рук не выпускать. Попался старый бунтовщик! Пришел все-таки на поклон к прежнему хозяину. Без европейцев — никуда.

Но прежде всего дело. Тутсхолд торжествовал про себя, даже глаза прикрыл веками, чтобы не дразнить Унгру. А вслух спросил только:

— Какие условия вы считаете приемлемыми?

— Мы хотели бы обычные условия, — сказал президент. — Долгосрочный заем на двадцать лет, выплата начинается через пять лет, не более, чем три процента годовых.

— Условия обычные, — согласился Сайкл. — А отдельные параграфы мы уточним при заключении договора.

— Что именно вы хотели бы уточнить?

Тутсхолд и Сайкл переглянулись.

Американец начал издалека. Он заговорил

о принципах, о том, что все люди родятся свободными и равноправными и — самое важное для свободного человека — право устраивать свою жизнь в меру способностей (под способностями он понимал деньги). И о том, что во всех культурных странах людям любого происхождения разрешают вкладывать «способности» в любое дело.

Короче, Сайкл и Тутсхолд требовали монопольного права искать и добывать уголь по всей стране, хотели, чтобы контракт на поставку угля и нефти был продлен на двадцать лет, чтобы гидроэлектростанции в стране не строились и было бы прекращено сооружение электропередачи из Советского Союза. Они соглашались дать заем, но хотели, чтобы деньги пришли к ним дважды — от должника с процентом, от покупателя с прибылью.

4

Унгра негодует. За кого принимают его эти биржевые лисицы? Думают, что он мальчик, ничего не смыслит в экономике? Старый паук Тутсхолд опять хочет поставить страну на колени. Не сумел удержать мечом, надеется поймать в золотую сеть. Нет, не надо было унижаться; просить джаны у чужестранцев. В своей стране добыли оружие, у себя добудем и деньги! Есть же патриоты среди знатных и богатых. Патриотический заем — вот идея! В свое время отец Чарии давал деньги подпольным типографиям, а князь Гористани, например, привел свой вооруженный отряд, встал во главе восставших. Недаром ему доверили честь принимать караул у европейского офицера на параде в день провозглашения независимости.

Пусть Чария соберет купцов, а он, Унгра, поедет к князю. Сам поедет, ему полезно проветриться. В столице липкая удушливая жара, а в Гористане сейчас прохладно. Готовьте машину, президент выезжает через час.

И вот по дорогам Джанджаристана несется, взрывая пыль, кремово-белая машина президента. Голые ребятишки бегут за ней, протягивают худые ручонки. Потерпите, малыши, этот старик в машине едет за джанами — за работой для ваших отцов.

Быстрая езда успокаивает. Мысли текут плавно, возмущение улеглось. Унгра обдумывает предстоящий разговор. Князь честолюбив, ему надо польстить. Например, в Манифесте о выпуске займа отметить, что знаменитый князь Гористани внес самую крупную сумму — сто тысяч золотых джанов.

Часа через четыре над степью повисают застывшие волны. С каждым километром они становятся все грузнее, ощутимее — вот они уже заслоняют небосвод, и солнце раньше времени скрывается за ними. Вечер застает Унгру в ущелье у подножья утеса. На вершине его старинная сторожевая башня, сложенная циклопической кладкой — из неотёсанных камней и без раствора. За ней — замок, с узенькими, словно щели, окнами, окруженный зубчатой стеной, с подъемным мостом перед воротами.

Здесь впервые у Унгры возникает вопрос: «Зачем? Зачем князь Гористани, человек молодой, с европейским образованием, сидит в этой сырой каменной клетке? От каких врагов прячется он, житель мирной страны, где полиция занимается только уличным движением?»

Автомашина осталась за стеной замка: подъемный мост не выдержал бы ее. Перед Унгрой распахиваются чугунные ворота. За ними оказывается стальная решетка с отточенными зубьями. Неприятно проходить под ними, словно под кинжалами убийц. Часовые стучат алебардами. Во дворе еще сотня солдат с кривыми саблями на цветных поясах, с перьями на шелковых тюрбанах. Перья прикреплены золотыми пряжками, и Унгра (мысли его работают в одном направлении) думает, что за пряжку, перо и саблю одного солдата можно было бы оборудовать мастерскую для десяти рабочих.

Зачем эти пряжки, зачем сабли, зачем столько солдат у князя?—продолжает он спрашивать себя. — И зачем ковры на стенах, ковры на полу, ковры и дорогие меха на ложе у князя? Неужели этот гладкий откормленный молодец не может, как все люди, сидеть на деревянной скамейке? Почему гостя надо кормить паштетом из голубиных мозгов? Сколько зря извели птицы! И почему радиоприемник — судя по марке, немецкий приемник среднего качества — нужно было украшать бирюзой и перламутром. И разве вино слаще, если пьешь его из золотого кубка? За один кубок можно купить токарный станок.

— Когда же у нас будет телевидение? — спросил князь почти сразу после приветствия. — Радио надоело. Крутишь, крутишь, пока уши не заболят. Нельзя каждый день смотреть все те же доморощенные забавы.

Князь нажал кнопку электрического звонка, и в комнату вплыли танцовщицы. Гибкие, как бы лишенные костей, они принимали странные позы. Их медлительный танец выражал покорность. «Я твоя вещь, — как бы говорила танцовщица. — Вот видишь, как я ломаюсь для твоей забавы. Вот я охватила голову ногами, я вообще не похожа на человека. Ты можешь катить меня по земле, как колесо. А теперь я лежу у твоих ног, наступи — я не буду плакать. Я вещь, только вещь».

Знаток Унгра не мог не оценить всю выразительность этого рабского танца Но зачем такое совершенство для случайных гостей князя? В народный театр бы этих девушек, в гастроли по деревням и городам.

— В какой школе обучались ваши великолепные балерины? — спросил он князя.

И князь ответил с гордостью:

— Это мои рабыни, а не балерины. В замке князей Гористани каждая служанка знает четыре искусства: умеет красиво одеваться, вкусно готовить, развлекать гостей и любить хозяина.

— Многоженство запрещено законом, — напомнил Унгра.

Князь чуть пьяноват, трезвый, он не стал бы отвечать так фамильярно:

— Это рабыни, а не жены. Хочешь, я подарю тебе любую, на выбор?

Унгра сдержал негодование. Он помнил о цели приезда. Князь пользуется влиянием, не стоит с ним ссориться из-за служанок. Пусть забавляется себе, как хочет, но приносит пользу патриотическому делу.

И, улучив удобный момент, Унгра заговорил о займе...

А хочешь, я один дам тебе триста миллионов?

Унгра пытливо посмотрел в лицо князю. Пьян, что ли? Не следовало, пожалуй, затевать этот разговор за вином. Нет, как будто в полном сознании. Только зрачки чуть-чуть расширены.

— Не веришь, что у меня триста миллионов? Пойдем, покажу.

Все-таки князь не совсем трезв. В Джанджаристане не принято вводить постороннего в сокровищницу, выдавать тайну секретных ходов. Обычно эти ходы нарочно запутывали, устраивали тупики с подъемной дверью, а в боковых фальшивых коридорах ловушки с качающимся камнем. Если человек наступит, камень поддается под тяжестью, а потом встает на прежнее место, запирая вора в каменном мешке. Унгра сам видел скелет такого неудачника. Страшная казнь — умереть от голода в темной яме.

Но оказалось, что в делах князь не придерживается старины: не в таинственное подземелье повел он гостя, а в кабинет, к тяжеловесному стальному сейфу с секретным замком. И когда металлическая дверца со звоном открылась, Унгра увидел не брильянты, не изумруды, а бумаги, бумаги, бумаги: пачки зеленых долларов, чековую книжку Английского банка; чековую книжку Французского банка, квитанции ломбардов, где хранились драгоценности, некогда захваченные князьями Гористани в дальних походах при Надир-шахе и при Тамерлане; извещение Национального банка «Чария и Компания» о том, что «ежегодный транспорт мелкой монеты на сумму в 9 миллионов 984 тысячи 156 джанов прибыл в назначенное время».

Почти десять миллионов мелкой монеты! — удивился Унгра.

— О, этот мусор — цена спокойного житья, — ответил князь небрежно. — Каждый житель Гористана платит мне подать: джан за себя, джан за жену, полджана за каждого ребенка, джан за буйвола, джан за поле. За это я управляю княжеством и охраняю его от врагов.

«Десять миллионов ежегодно! — считал про себя Унгра— Да еще драгоценности в ломбардах, да счета в банках. Пожалуй, триста миллионов наберется. Даже нельзя выбрасывать на рынок столько денег сразу: цены поднимутся».

— Государство может платить три процента годовых, — сказал президент, вслух. — И погашать сумму ежегодными взносами...

Князь остановил его негодующим жестом.

— Унгра, я не презренный ростовщик. Я не ищу прибыли. О величии Джанджаристана тоскую я. Некогда, при императорах, наша страна была могущественной. Рим, Египет и Индия дрожали перед ней. Нам нужен вождь, Унгра, полководец грозной армии. Ты прозорлив и умен, но годы твои ушли. Не о себе думай — о Джанджаристане! Избери знатнейшего из знатных в преемники — человека, в которого армия поверит, которого народ привык почитать. Соедини свое слово с моими миллионами, с моим древним именем, с клинками моих солдат!..

5

Унгра не возмущается, не сорит гневными словами. Все взвешено, решение принято. Оказывается, богатые согласны дать деньги, но для своей же выгоды: князь, чтобы стать официальным владыкой, Тутсхолд и Сайкл, чтобы стать владыками неофициальными.

Но стране нужны машины, а не новые владыки. И старые владыки не нужны с их золотыми касками, разряженными солдатами и покорными служанками. Кем они управляют, кого охраняют? Гористан защищает не княжеская, а государственная армия республики. И чиновник с жалованьем в тысячу джанов будет управлять княжеством куда лучше, чем надменный властитель!

...Унгра пишет проект: «О реформе управления в княжествах». На следующей сессии проект будет представлен парламенту на утверждение.

Князей дразнить не надо. Им оставят замки, слуг и рабынь. Но от управления отстранят, назначат взамен чиновников.

Ежегодный налог можно будет уменьшить вдвое — для народа облегчение... Оставшаяся половина пойдет в казну и даст государству не меньше, чем пресловутый заем. Князьям, чтобы не ярились, назначат выкуп — полмиллиона или миллион джанов в год за отказ от наследственных привилегий. Выплату можно будет начать года через три, когда страна станет богаче...

Унгра хранит проект в секретном сейфе. Только Дасья и Чария обсуждали с президентом отдельные статьи. Но почему же чиновники в министерствах уже шепчутся о предстоящих перемещениях, и ремесленники на базаре грозят кулаками всадникам в золотых касках, и Тутсхолд, дымя сигарой, говорит своему долговязому  компаньону:

— Он теперь повадится упразднять. Завтра отменит титулы, а послезавтра — собственность. Нельзя ему давать потачку...

Затем появляется худощавый человек с изменчивой внешностью. У него редкие светлые волосы, утиный нос и бритый подбородок, когда он сидит в соломенном кресле на веранде у Тутсхолда. Когда же он приходит на кухню в дом Чарии, у него уже горбатый нос, черная борода и волосы до плеч, как у жителей пограничных гор. Из столицы он выезжает на север в машине, одетый в пробковый шлем и короткие штаны, как европеец... А в пути из машины выходит оборванец в красной чалме. Такую носят паломники, побывавшие в храме Священной Змеи.

Униженно кланяясь, он целует полу разряженному солдату, прося доложить князю. Солдат пинком провожает его в палаты хозяина. Оборванец на коленях подползает к трону Гористани, шепчет что-то. И вдруг князь вскакивает, поднимает просителя, предлагает вино, переспрашивает с тревогой:

— Неужели правда? У вас точные сведения? Значит, пора?

Глава седьмая ИЗ КИРПИЧЕЙ СТРОЯТ ДВОРЦЫ

1

К высоте Сергей вскоре привык.

Оказалось, что это не так трудно. Нужно только изо дня в день по нескольку часов глядеть на мир с подъемного крана. Понемногу такая точка зрения становится естественной, и, когда спускаешься вниз, горизонт кажется слишком тесным, а машины непомерно громоздкими.

Освоившись с высотой, Сергей мог наслаждаться горным великолепием. Он любовался сахарными пирамидами потухших вулканов и стадами облаков, которые держались все на одной высоте, будто ледоход шел по невидимой реке. Далеко внизу, в долине, виднелась куча спичечных коробок — контора, общежитие бетонный завод. От завода ползли пыльные шлейфы. Они медленно поднимались в гору, взбираясь по извилистой дороге, приближались к мачте, и тогда из ползучего облака вылезала игрушечная машина, величиной с папиросную коробку. Где-то внизу невидимые тросы подхватывали прямоугольный ломтик. Он плыл, колыхаясь в воздухе, рос на глазах и превращался в железобетонный блок — целую стенку выше человеческого роста...

Итак, с высотой Сергей освоился. Много труднее было освоиться с работой.

Способности и трудолюбие очень рано привели Новиковых в институт. Прямо со школьной парты они пересели за студенческие столы. Годы были сэкономлены, а знакомство с жизнью упущено. Впервые Сергей работал на целине: студенты ездили туда на уборку. Потом он проходил практику в лаборатории, в конструкторском бюро, на заводе «Динамо». Его считали неплохим чертежником, приличным лаборантом, удовлетворительным монтером. Он надеялся показать себя в дальнейшем, когда начнется монтаж ветродвигателей на вышке. Но прежде требовалось построить вышку. А со строительством Сергей никогда не сталкивался.

В институте он учился пять лет: читал, запоминал, сдавал экзамены. В его зачетной книжке было записано около полусотни предметов. Полсотни толстых учебников, примерно двадцать тысяч страниц, прочел он за это время. Но кто мог подсказать, что нужнее всех для него 243-я страница из II тома учебника «Машины и механизмы», где говорилось, что:

«...В последнее время для монтажа громоздких конструкций применяются также краны-манипуляторы ПКМ-1 и ПКМ-2, способные не только поднимать грузы, но также наращивать, цементировать, сваривать и производить ряд других работ...»

Кажется, там был и чертеж на этой, самой главной для Сергея странице. Но ни слова не говорилось, как планировать работу крана, как расставить рабочих, чтобы все были загружены и не мешали друг другу, как заполнять наряды, чтобы не было перерасхода и прилежные были бы награждены, а лодыри ущемлены. Не указаны были слабые узлы крана: что именно ломается чаще всего, какие запасные детали нужно держать наготове, когда виноват кран, а когда крановщик. В каких случаях можно подгонять и требовать, когда следует сказать: «Стойте, ребята, не лезьте на рожон, надо отрегулировать сначала».

— Всего не объяснишь, дойдете на практике, — говорили студентам более опытные преподаватели.

А как «доходят» на практике? Вероятно, спрашивают у старших — у начальников?

Старшим у них был мастер Данилушкин, но он не умел, а возможно, не хотел объяснять. «Вы образованные, сами знаете», — твердил он и все старался показать никчемность образования Новиковых, поставить их в неловкое положение. И это удавалось ему. Хотя Данилушкин не сдал полсотни экзаменов, зато на кране работал три года и знал его гораздо лучше, чем Новиковы знали любой из перечисленных в зачетной книжке предметов.

Данилушкин был изобретателен. Каждый день он придумывал новые каверзы: то посылал Сергея за несуществующим инструментом, то поручал невыполнимую работу и сам же первый подымал студента на смех. «А разве в институте вас не учили?»— повторял он как припев. «Нет, не учили. Объясни толком», — сознавался Сергей. А Данилушкин пожимал плечами:

— Москва не сразу строилась. Раскидывай умом. Я сам тридцать лет трубил, прежде чем стал прорабом...

Не мог же Сергей ждать тридцать лет...

По утрам он вставал нехотя. День не обещал ничего приятного. Впереди восемь часов унижения и насмешек. В голове всплывали несерьезные мысли: хорошо бы заболеть, пойти не на вышку, а в поликлинику. И позже, в столовой, и по дороге к объекту Сергей с трудом подавлял назойливое желание уклониться от работы: скажем, завернуть сначала на оклад, потом отпроситься в библиотеку...

Эх, Белопесоцкий! Как легко было высмеять тебя, как трудно победить!

Как же все-таки выйти из положения?

Валентин так не мучился. Правда, он выбрал более легкий путь: сам не вникал в мелочи, передоверил свои обязанности бригадирам: «Ребята, сегодня надо кончить пояс», — распоряжался он с утра. И бригадиры расставляли людей, выписывали наряды, доставали инструменты. Работа шла. Она шла в присутствии Валентина и в его отсутствии одинаково. И если бы он не приезжал из Москвы вообще, вышка строилась бы не хуже. Тем не менее, все его любили за общительность, за приветливость. «Свой парень!» — говорили рабочие.

Сергей так не мог. Он ни с кем не успел подружиться и никто не стал бы выполнять за него обязанности. Да Сергей и не хотел превращать преддипломную практику в приятную экскурсию. Он приехал, чтобы вникнуть в дело, и вникал старательно, часами простаивая возле каждого рабочего по очереди, расспрашивал о каждом приеме работы.

— Ох, и дотошный ты, Новиков! — говорил шустрый монтажник Вася. А в голосе его слышалось: «Когда же ты отвяжешься от меня?»

— Ты не стой над душой у людей, — советовал Валентин. — Им неприятно.

По вечерам Сергей садился на койку, покрытую серым верблюжьим одеялом, затыкал уши, чтобы не слышать гитары за перегородкой, и читал тоненькие брошюры для рабочих — «Монтажник», «Бетонщик», «Крановщик»... Запоминалось легко, много легче, чем в институте, потому что в студенческой читальне всякие блоки, монтажные крюки, прутки, хомуты были для Сергея набором звуков, а сейчас он видел их своими глазами. Сверяя книжку с подлинной практикой, Сергей нередко обнаруживал расхождение: в книжке щит — с кнопками, на кране — рубильники. По книжке — инструмент надо держать двумя руками, а Вася нажимает на него плечом.

— А почему ты плечом давишь? — допытывался Сергей.

— Подручнее.

— А по инструкции — руками.

— Попробуй, если ты такой сильный.

Сергей пробовал. У него выходило одинаково худо — и руками и плечом. В результате он не знал, надо ли поправлять Васю или подражать ему?

Как же все-таки выйти из положения?

2

У Валентина не было этих переживаний. Он приходил на объект, как в гости, и думал только об одном: как бы провести там поменьше времени. Он был увлечен идеей ветроэлектрических заборов и все свои помыслы, все силы отдавал ей.

Как всегда, воображение у него обгоняло расчеты. Технические пути еще не были найдены, а цель он представлял отчетливо, хоть картину рисуй.

...Где-то на окраине Москвы стоит гигантская башня. Под самой крышей — круглая комната со стеклянными стенами. За ними внизу — кварталы и прямые улицы новой Москвы. Над башней проплывают клочковатые облака.

На одном простенке — громадная карта. Вся она утыкана кнопками, исчерчена полосками из цветного стекла. Гуще всего кнопки и «полоски на границах, по берегам морей, на горных хребтах. Каждая кнопка — сто ветроэлектрических станций, а кнопок на схеме тысячи. Но не думайте, что миллионы механиков дежурят на ветровых башнях. Там совсем нет людей. Всеми станциями управляет из Москвы один человек — главный диспетчер погоды, командир ветров Советского Союза. Как на органе, играет он на схеме, проводя пальцами по кнопкам, и, послушная его воле, прилежно работает машина погоды— дует, свистит, шелестит листьями, качает золотистые нивы, согревает или освежает, несет пушистые облака, волочит темные, готовые разразиться дождем тучи. Кто этот могучий титан — повелитель бурь и ливней? Хочется думать, что его зовут Новиков (тот самый молодой инженер, который предложил систему управления ветром). Он известен всей стране. И собираясь на прогулку в воскресный день, люди говорят: «Кажется, Новиков заготовил хорошую погоду».

Принимая дежурство, дневной диспетчер заглядывает в план. Есть всесоюзный план погоды. Он разработан на месяц вперед. Сегодня на Черном море нужно обеспечить солнечное утро, в Казахстан подать прохладный ветер, к Белому морю подтянуть резервы теплого воздуха. Ну и, конечно, предотвратить случайные нарушения плана. Ночь прошла спокойно. Впрочем, это ни о чем не говорит. Обычно, ветер затихает к ночи, а с утра поднимается вновь.

И вот, щелкнув, распахивается ящик пневматической почты. Рычажок выталкивает на стол радиограммы. Новая Земля, острова Колгуев и Вайгач сообщают — надвигается арктический циклон.

Надвигается циклон! Свежий ветер раскачал волну, пенистые валы набегают на скалистые берега Полярного моря. С хриплыми криками носятся над скалами чайки. Над ледниками курится снежная пыль. «Почему Новиков пропустил бурю?» — спрашивают моряки.

Пора ставить заслон. Умелые пальцы диспетчера пробегают по кнопкам. Вспыхивают крошечные лампочки. Северные станции входят в строй по всему берегу от Амдермы до норвежской границы. Работая, ветростанции гасят ветер и дают ток. Куда его направить? Диспетчер заглядывает в план. Южному Крыму требуется солнце, а Северному — дожди. Тогда можно отдать ток станциям на Яйле. Пусть крутятся, создавая искусственный ветер, всасывают влажный воздух в степь.

Одно движение пальцем — вспыхивают цветные полоски, идущие от Белого моря к Черному. Энергия на юге. Она пришла туда раньше, чем палец оторвался от кнопки. Через плоские вершины Яйлы потянулись полосы тумана. Идет на север парной, насыщенный солнцем и влагой морской воздух. Колхозники с радостью смотрят на небо. «Спасибо Новикову, вовремя дождик послал». Знают ли они, что желанную влагу им несет свирепый арктический циклон, бушующий в Баренцовом море.

По Московскому небу лениво плывут снежно-белые кумулусы — облака хорошей погоды. Сверху, с башни, видно, как скользят их тени по крышам и мостовым. Вот сейчас, сбежав с Ленинских гор, тень пронеслась по излучине Москвы-реки, над пляжами и соляриями, усеянными телами загорающих. Наверное, кое-кто ругнул Новикова. Не беспокойтесь, товарищи, Новиков на посту! В Москве мог быть сегодня дождь, но дождевые тучи обходят столицу. В Москве могло быть похолодание, но холод задержан Арктическим главным заслоном. На крутых скалах Мурманского побережья тысячи двигателей машут лопастями, словно тысячи рук отгоняют ненужное ненастье.

Отдыхайте спокойно, советские граждане, небо не испортит вам настроение. Сейте и убирайте без спешки. Новиков на страже...

3

Был на стройке рабочий, у которого Сергей никогда не стоял над душой.

Он сидел в застекленной кабине, где журчали лебедки, наматывая и сматывая тросы, резиновыми сапогами жал на рубчатые педали, руками в брезентовых рукавицах ворочал рычаги.

Если прораб — дирижер строительного оркестра, крановщика можно назвать солистом — первой скрипкой. Одни рабочие обслуживают кран, другие получают от него материалы. Будущий инженер должен быть немножко сварщиком, немножко монтажником, обязательно электриком и прежде всего крановщиком.

Но в кабину крановщика Сергей даже не заходил никогда. Ибо «солистом» в резиновых сапогах была рыжекудрая девушка Зина.



По правде сказать, Сергей с удовольствием постоял бы, у нее за плечами, ему даже полезно было поучиться у Зины. Но что скажут рабочие? Засмеют: «Где наш начальник? — У Зиночки в кабиночке».  При каждом промахе глаза будут колоть: «Тут надо руки приложить,- скажут, — не с Зиной в гляделки играть». Данилушкин проходу не даст: «Эй, ребята, позовите моего студента, отклейте его от девки! Дело есть, наряды заполнить надо».

И Сергей, напуская на себя строгий вид, проходил мимо застекленной кабины. А глаза так и поворачивались к заветной дверце; хоть бы профиль увидеть, хоть бы силуэт.

«Если бы я завоевал авторитет, я бы мог позволить себе...» — думал Сергей.

У Валентина все получалось проще. Присел на ступеньку, пошутил с Зиной, со сварщицами и монтажницами, залез в кабину, взялся за рычаги. И Зина хохочет: «Тю, дурной, не так, совсем не так!» Нет у Валентина авторитета, но все его любят. Никто не смеется. А посмеются, он за словом в карман не полезет, на одну шутку ответит тремя.

Может быть, так и надо: жить, не мудрствуя, ждать, когда придет опыт, и не терзаться проклятым вопросом: «Как же все-таки завоевать авторитет?»

...Впрочем, нельзя сказать, что Валентин живет, не мудрствуя. У Валентина свои заботы.

По вечерам он сидит против Сергея на своей койке и лихорадочно листает книги: «Метеорология», «Климатология», «Экономическая география». В институте этих наук они не проходили. У Валентина — карты, схемы, расчеты. Валентин творит проект ветроэлектрических «заборов» Советского Союза.

Возражений он не слушает. Отмахивается от Сергея: «Ты неисправимый скептик. Я включу заборы в свой диплом».

— Никто не делает таких дипломных проектов,— говорит Сергей.—Ты задумал кандидатскую и докторскую диссертации сразу. Подожди до аспирантуры. Хотя тогда ты и сам поймешь, что все это ерунда.

— Нет, не ерунда, увидишь. Мне нужно только начертить схемы, чтобы всякому было понятно. Я даже не буду ждать диплома, понесу проект прямо к нашему инженеру... или к «дяде Ветру» — Кореневу. Он энтузиаст, он меня поймет.

— Он энтузиаст, но человек грамотный.

— Ладно, не мешай. Занимайся своим комплектом.

История с комплектом для манипулятора произошла примерно через месяц после приезда Новиковых на стройку.

Манипулятор — это механическое подобие человеческой руки. Он подражает руке, хотя и не может сравняться с ней. Рука, вооружившись инструментом, способна делать любое дело: держать, толкать, сверлить, поднимать, бросать. Манипулятору же для каждой новой задачи нужно менять руки: одна служит Для хватания, удерживания, перемещения, другая — для сварки, третья — для сверления.

Человеческая рука легко переходит от одной работы к другой — откладывает в сторону карандаш, берет топор. У стальной руки переход был хлопотливым, трудоемким и даже не безопасным. Приходилось прекращать работу и привинчивать очередной комплект, вися под краном в люльке на высоте двадцатого этажа.

И вот в инструкции Сергей прочел, что к крану полагается автоматическое приспособление для смены комплектов.

Где же это автоматическое приспособление? Почему оно не применяется? Сергей справился у Данилушкина... Мастер почему-то обиделся:

— Ты не указывай людям, которые старше и опытнее! — закричал он. — Я на кране три  года маюсь, каждую гайку на память знаю. А ты мне из книжки вычитываешь...

 Сергей отошел недоумевая. Если бы мастер сказал просто: приспособление никудышное, Сергей поверил бы ему на слово. Но Данилушкин поднял шум: Почему?. Неужели он не знает о приспособлении? Но ведь он работает на кранах-манипуляторах три года. Да, три года. Однако раньше не было автоматической смены комплектов. Так и в инструкции написано.

Сергей отправился в склад и в дальнем углу, в заплесневевшем ящике, нашел забытое приспособление. К счастью, детали не заржавели. Они были покрыты густым слоем масла и, судя по толщине слоя, к ним вообще никто не прикасался. Очевидно, на прежних кранах Данилушкин привык работать вручную и, принимая новую технику, не удосужился посмотреть инструкцию.

Сергей не поленился сам обтереть масло. Затем с помощью Валентина поднял приспособление на вышку, установил его, проверил. Стальные локти двигались плавно, завинчивая и отвинчивая гайки; снятый комплект откатывался в сторону. Получалось легко, надежно, безопасно и раза в три быстрее. Рабочие хвалили, Сергей краснел от удовольствия, как будто он был изобретателем. А вся его заслуга заключалась в том, что он внимательно прочел инструкцию и исправил упущение самоуверенного Данилушкина.

— Однако дотошный ты парень, Новиков, — сказал Вася-монтажник на этот раз с оттенком уважения.

4

Казалось бы, пустяк, мелочь, этот случай с приспособлением, но все изменилось  в работе Сергея.

Рабочие не косились больше, когда он стоял у них «над душой», охотно обращались за помощью. Сергей рылся в книжках и записях и нередко находил выход из затруднений. Он перестал быть экскурсантом, сторонним наблюдателем, занял свое рабочее место... и в значительной степени место Данилушкина.

Только Зина не обращалась к Сергею ни разу. А сам он не подходил к ней — стеснялся. Как же так, без всякой причины затеять разговор? О чем? О чем попало! Зина сразу же догадается, что у Сергея что-то таится на душе.

Подойти Сергей стеснялся, но он всегда знал, где Зина, чем она занята. У него появилось какое-то шестое чувство — ощущение Зины. Не видя девушки, он чувствовал, когда она приближается, вздрагивал, как будто коснулся тока. Зина нравилась ему чрезвычайно — такая жизнерадостная, такая энергичная. Зубы сверкают, глаза блестят, волосы, как флажок, вразлет по ветру. Вся праздничная — воплощенная радость. Сергей знал все оттенки выражения ее лица, морщинки вокруг коротенького носа, серую мушку перед левым ухом. Вообще он знал о Зине все. Знал, что она родилась на Херсонщине, что батько у нее умер, а мать жива и к 27 августа, ко дню рождения матери, готовится посылка — шелковая косынка и сукно на юбку. Знал, что Зина год училась в балетной школе, но бросила, потому что танцы — «это не дело». Знал, что Зина живет в общежитии со сварливой бетонщицей Галей и что. о Зине вздыхает Вася-монтажник, но Зина его отвергла, потому что у парня была любовь с Галей; и Зина сказала: «Ты, Вася, шатун, кто твоим словам поверит? »

Сергей знал еще, что Зина не любит конфет, предпочитает соленые огурцы, что хозяйничать она не умеет и, по мнению Данилушкина, такую «куховарку» и замуж никто не возьмет. Все знал Сергей, ни о чем не спрашивая, потому что слух его обострялся, как только произносилось имя «Зина» и все сказанное Зиной или о ней сак бы гравировалось в памяти.

А друг другу они говорили только «здрасте.» По утрам, завидев Зину издалека, Сергей начинал лихорадочно соображать, пора кивать головой или пока рановато, лучше сделать еще пять шагов. И обычно Зина здоровалась первой. Сергей получал сверкающую улыбку и отходил, согретый радостью. Он знал, что такие же улыбки достаются Валентину, монтажникам, бетонщикам, даже Данилушкину, но это не смущало его. По вечерам, лежа в постели с закрытыми глазами, он вспоминал Зинину улыбку и мечтал о завтрашней, такой же солнечной.

5

Однажды, собираясь на работу, Сергей застал друга за странным занятием: тот пересчитывал листки в отрывном календаре.

— Двадцать два осталось!—сказал Валентин со вздохом. 

В самом деле, срок практики истекает. Чем глубже вникал в дело Сергей, тем быстрее мелькали дни, до отказа заполненные заботами. Контора, склад, башня, ремонтные мастерские, опять башня, снова контора, вечер за книжками, и в девять часов веки слипаются неудержимо, подушка притягивает голову, как магнит. Вот и практика кончается, через двадцать два дня в Москву...

— А ты очень хочешь уехать?—спросил Сергей.

 — Конечно, хочу. Каждую ночь вижу во сне метро, телевизор и ванну с.газовой колонкой. Хочу пойти в театр, в Большой и в Художественный, хочу в Лужники, на стадион, и в шашлычную тоже.

— Силен в тебе Белопесоцкий, — заметил Сергей. Фамилия эта стала для них нарицательным словом, почти ругательством. И Валентин обиделся.

— А что плохого? Все, что нужно, мы осмотрели, в работу втянулись, справляемся. И вообще, — примитив эти ветростанции. В энергетике есть гораздо более масштабные проблемы. Может быть, я вообще изменю тему диплома.

— Ах вот как, ветростанции примитив? Значит с ветроэлектрическими заборами покончено? А ну-ка выкладывай, кто тебя громил в воскресенье?

— Все громили, — признался Валентин.— Сначала я понес проект к Илье Петровичу. Он посмотрел и говорит: стрельба из пушек по воробьям. Климат я изменить не сумею. Только в приземном слое ветер будет потише, как за лесной полосой. Но деревья сажать легче, чем строить ветростанции. Ну, я не согласился, поехал разыскивать «дядю Ветра». Представь —

узнал меня, вспомнил озеро Великое. И идею похвалил. «Но заниматься ею, — говорит, — рано. Вот мы сооружаем сейчас самую первую ветростанцию, а для электрозаборов нужны тысячи и тысячи. Никак нельзя поднимать такую фантастическую проблему сейчас. Мы можем дискредитировать великое дело использования ветра. Сегодня наша задача — выстроить первоклассную ветростанцию. А об управлении климатом стоит написать роман, если есть способности к тому». Понимаешь — романы писать! Мне!!!

— Неправильный ты человек, Валька, — сказал Сергей. — Ну, конечно же наша задача строить первоклассную ветростанцию, следить, чтобы бетон был по стандарту, швы надежнее,.. Одним словом, делать дело. 

— Разве я не делаю? Не хуже тебя. Но скучное — скучно, и притворяться я не хочу.

— А если бы ты... — начал Сергей.

Но тут друзья взглянули на часы, и спор пришлось прекратить. Валентин поспешил на базу принимать железобетонные  блоки, а Сергей — на перекресток: ловить попутную машину, чтобы не плестись в гору пешком.

6

Плестись все же пришлось. Медленно шагая по пыльным камням, Сергей глубоко  дышал (шаг—вдох, шаг —выдох) и мысленно продолжал прерванный спор.

— Я делаю дело не хуже тебя. Но скучное — скучно, и притворяться я не хочу, — сказал Валентин.

— А я притворяюсь? 

Сергей придирчиво допросил себя и честно

признался: да, и он не прочь уехать. Театр и шашлыки его не волнуют, но он с удовольствием полежал бы на диване у себя в комнате, почитал бы, только не о кранах-манипуляторах. Краны ему немножко наскучили.

«Как-то неверно у нас головы настроены,— со вздохом подумал Сергей. — Не только у нас, у писателей тоже. Пишут все о великих полководцах, изобретателях, артистах, как будто нет на свете солдат, слесарей и домашних хозяек. Вот и здесь: строится электропередача в чужую страну — несколько сот вышек, несколько тысяч опор. Автор идеи один — дядя Миша — остальным нужно копать, бетонировать и сваривать. Дворцы рисовать заманчиво, но кто-то должен класть кирпичи. Не научились мы с Валькой любить кирпичи, вот в чем наша беда».

Шаг — вдох, шаг — выдох. Пыль скрипит на зубах. Жара. По лбу струится пот, разъедает глаза. Далеко еще. Отдохнуть? Нет, рановато, мало прошел. Шагай вперед, Сергей, шагай, хотя бы до поворота.

Шаг — вдох, шаг — выдох. А мысли плетутся своим чередом: «Валентин мечтает о дворцах и не любит кирпичи. Так нельзя, он молодой инженер, его назначение — делать малые дела. В малых делах своя прелесть. Помнишь, Валька, будучи пионерами, мы проводили электричество в колхозе? Копали ямы, столбы ставили — не дворцы! А потом девушка в желтом платке обняла меня и сказала: «Спасибо за свет!» Сколько лет прошло — до сих пор помню. Это «спасибо» для меня, как медаль».

Вот и поворот. Но Сергей забыл об отдыхе. Новые мысли захватили его:

«На озере Великом я слышал «спасибо» своими ушами. Там работа была мелкая, и заказчик рядом. Здесь мы трудимся для чужой далекой страны. Но ведь они существуют — те люди, которым мы доставим электричество. Чернокожие школьники обрадуются, когда в хижинах зажгутся лампочки. Тысячи уст скажут «спасибо» на чужом языке. Мы-то с Валькой не услышим, но спасибо будет сказано».

И взволнованный Сергей, забыв об усталости и жаре, ускорил шаг. Ему не терпелось заполнять наряды... не просто заполнять — писать для того, чтобы дать свет чужеземным школьникам, не просто класть кирпичи —класть кирпичи, чтобы вырос дворец!

7

Своя собственная мысль убедительнее тысячи вычитанных. Ничего нового не открыл Сергей, старшие и учителя много раз говорили ему то же самое. Но сейчас он выстрадал формулу, дошел своим умом. И всю дорогу он представлял себе, как вечером скажет Валентину:

— Знаешь, Валька, мы дураки с тобой оба. Ты забыл, что дворцы строятся из кирпичей, а я забыл, что из кирпичей строятся, дворцы.

Но Валентина не было рядом, а мысль не выходила из головы, и неожиданно для себя Сергей рассказал все рабочим.

Сначала-то речь шла о другом. Сергей заметил, что из подпорной стенки выкрошился бетон, надо ее укреплять заново. Но бригадир бетонщиков был приятелем Данилушкина, акт о приёмке работ они подписали в столовой, не осматривая подпорную стену. Сейчас бетон выкрошился, против очевидности не поспоришь. Но каяться Данилушкину не хотелось, и он ударился в демагогию:

— Ты стройки по книжкам знаешь, а мы горбом и мозолями свое дело превзошли, понимаем, где следует дотошно и по форме, а где не следует. Тоже и о трудящем человеке надо подумать, не изводить его придирками. Люди строить приехали, не бумажками шелестеть.

— Я-то знаю, зачем мы все приехали...— возразил Сергей.

Тут и пошел разговор о кирпичах, дворцах и девушке-рыбачке, которая благодарила за свет.

Данилушкина рассказ Сергея не пронял:

— Подумаешь, поцеловала! Если бы она отрез подарила или деньгами тысячу рублей. А поцелуи у девок дешевы. И вовсе даром их раздают.

Он причмокнул и подмигнул, ожидая сочувственных усмешек. Но даже Вася — известный сердцеед — сказал брезгливо:

— Пустяки у тебя на уме. А еще старик!

— Нет, правда, ребята... — горячо вступила Зина. — Мы же у самой границы, чужая страна рядом. Можно написать письмо тамошней молодежи... и даже организовать культпоход в выходной, встретиться на заставе. Куда интереснее работать, если знаешь на кого.

— Может, ты не знаешь на кого, а я. везде бывал, насмотрелся — важно заявил Данилушкин и, чтобы оставить за собой последнее слово, прикрикнул: — Ладно хватит языком хлопать! Приступать пора. Давай, Новиков, расставляй людей. А я в контору, там дела поважнее.

Поле боя осталось за Сергеем. «Вот что значит полезное дело, — подумал он. — Не то, что Валькина фантазия — никому не нужный горный уголь!»

Можно было подумать, что горный уголь подслушал и обиделся. Во всяком случае, он тут же продемонстрировал свою мощь.

Началось с легкого толчка: Сергей почувствовал дрожь в ногах, только и всего Он даже оглянулся, не подъезжает ли тяжелый грузовик. Но машин поблизости не было. Удивленный взгляд Сёргея встретил такие же удивленные взгляды рабочих. Никто и не подумал, что это землетрясение. .Впрочем, дрожь уже прекратилась.

И вдруг с соседней горы сорвалась лавина. Над склоном вскипели снежные клубы, казалось, за гребнем мчится невидимый паровоз. Закувыркались вырванные с корнем ели. Как морская волна слизывает кучки песка, так лавина срезала скалистые выступы. Камешки, булыжники, плиты и скалы, выброшенные из снежной массы, защелкали, зацокали, загрохотали по строительной площадке.

— Ложись! — крикнул кто-то не своим голосом.

Сергей укрылся за наклонной плитой вовремя. В ту же секунду на нее брякнулся тяжеловесный осколок серого гранита. Даже гул пошел от удара. Если бы Сергей замешкался... нет, подумать страшно, что было бы тогда.

А Зина где?

Сергей высунулся из-за прикрытия. Мелькнули рыжие волосы — клочок негаснущего пламени. «Сюда, скорей сюда, Зина! Как можно так рисковать?»

Сергей метнулся к девушке, потянул за собой. Удар! Держась за руки, они упали за выступом скалы. Щелк, щелк! Камешки резво перепрыгивали через них. Бумм! Такого удара еще не было. Обвалившаяся скала с размаху ахнула по подпорной стенке. Брызгами разлетелись камни... Бетон треснул — и громадная вышка начала медленно наклоняться над откосом.

Сергей невольно зажмурил глаза. Вот-вот вывернутся бетонные башмаки, и стометровая башня рухнет, мгновенно превратится в лавину обломков... Вот-вот... 

— Кончилось, кажется, — сказала Зина, и осторожно высвободила руку.

Сергеи поднял лицо и встретил серьезный взгляд серо-зеленых глаз. Ему показалось — укоризненный взгляд. Он густо покраснел. «Что она подумала обо мне? Что я воспользовался суматохой, чтобы приставать...»

— Здорово покосилась! — сказала Зина.

Вышка устояла, но накренилась, как Пизанская башня. А кран повис над пропастью, словно примеривался, нельзя ли спрыгнуть в долину.

Сергей поднялся на ноги.

— Эй, эй, выходи! Все живые? Раненых нет?

От волнения он никак не мог сообразить, кого не хватает. Пересчитал пальцем — девятнадцать. А должно быть двадцать один. Ах, да, нет Валентина и Данилушкина!..

 — А не упадет она, Новиков, а? — спросила Зина.

Сергей оглянулся на вышку. Не упадет ли? Сейчас — нет. Но от первого подземного толчка, от упавшей глыбы рухнет обязательно. И даже ливень может обрушить ее — вымоет несколько камней, и конец. Неустойчивое равновесие, как на весах. Маленькая прибавка перетянет большой груз. И тогда прахом пойдут многомесячные труды. Груда лома покатится в долину. Хорошо еще, если жертв не будет.

— Слышь-ка, Новиков! — Зина дергала Сергея за рукав. — Слышь-ка, лебедки у нас на горе. Надо канатами прихватить мачту. Ты распорядись, кому — куда.

Сергей мигом оценил ее предложение. Да, поблизости стояли четыре лебедки, врытые в землю. Можно четырьмя тросами закрепить вышку. Тросы не слишком толстые, падающую вышку они не удержали бы. Но сейчас — неустойчивое равновесие. Лебедки надо закрепись получше, концы тросов положить на люльку, в люльке поднимется один человек, он привяжет тросы к каркасу вышки. 

Значит, должны рискнуть двое — человек в люльке и крановщик. Надо послать их на покосившуюся башню. А если она рухнет в это время? Можно ли рисковать людьми? Но иначе вышка упадет в долину, на дорогу, на крышу общежития, на контору. И посоветоваться не с кем.

— Так я побегу, Новиков, — теребила Зина.

Куда побежит? Да, верно, Зина — крановщик, именно она должна рискнуть. Заменить ее некем. Но тогда Сергей поднимется в люльке. Погибнут — так вместе.

— А в люльку ты посади человека проворного, чтобы мороки не было, — добавила Зина безжалостно. — Сам не вздумай, твое дело командовать. Васю-монтажника пошли. Он быстрее всех справится.

И она нырнула в кабину подъемника.

Минуты через три ее проворная фигурка показалась на лестнице крана. На фоне безмятежного неба, как огонек, трепетали рыжие кудри. Кран зажурчал, поворачиваясь... Вышка заметно дрогнула.

Сергей зажмурил глаза.

Нет, устояла... Пронесло...

На люльку, стоящую на земле, рабочие уложили четыре стальных змеи. Вася-монтажник молодцевато прыгнул через перила.

— Вира! — крикнул Сергей, что есть силы.



Люлька отозвалась от площадки, закачалась в, воздухе. Она поднималась все выше и выше Деревянная платформа превратилась в дощечку, щепочку... И на ней мелькала черная бусинка — голова Васи-монтажника.

Люлька качалась а Сергею все казалось дрожит башня. Сердце обрывалось. Падают!

Конец! Трудно солдату на фронте под пулями; не труднее ли его матери, ожидающей рокового письма? Сергей тысячу раз проклинал себя.

Почему он не научился управлять краном? Какая жалость, что он не мог сказать: «Сиди на земле, девушка, обойдется без тебя!»

Люлька, словно теленок, тыкалась носом в башню; все никак не могла пристроиться. Вася перегнулся через край, подтянул ее руками. Осторожнее ты, циркач! Ворочает трос, крутит. Как он возится! Скорее же, скорее, ну! Или нет, не надо спешить, а то придется переделывать заново.

Толчок! Ох, опять землетрясение! Нет, это, рабочий ударил кувалдой: крепит лебедку. Тише, тише, товарищи! Башня падает! Конец!!! Конец Зине! Нет, это облака плывут, а вышка неподвижна. Наконец-то Вася подал знак рукой, тоненькая ниточка троса напряглась. Одной ниточкой не удержишь вышку, нужно спешить со вторым тросом. Вира, Зина, вира! Не медли, дорогая, спасай свою и Васину жизнь. Ах, как разболтало люльку, теперь ее не скоро остановишь! Как там чувствует себя Вася, в голубой бездне на пляшущей доске? Держись крепче, черт, тебя же вытряхнет сейчас!

...Так продолжалось около получаса. Наконец, все четыре троса были закреплены, натянуты. Дощечка, болтавшаяся между небом и землей, спустилась вниз, и Вася с сияющими глазами выпрыгнул на надежную почву.

Со всех сторон к нему протянулись руки. Вася пожимал их и правой и левой рукой. А вот и Зина выбежала из подъемника. Что за девушка! Молодец, просто герой! Каждый хочет ее поздравить, окружили, обнимают, жмут руки. И через головы товарищей Зина кричит:

— Ну как, Новиков, скажут нам спасибо?

Глава восьмая НЕРАЗРЕШИМЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

1

В этот знаменательный день Сергей не мог усидеть за книгами. Он охотно поддался на уговоры Валентина — разок отдохнуть, пойти, например, в клуб.

В клубе были танцы... а на танцах — Зина. Во всяком случае, больше никого Сергей не заметил. Зина была в центре внимания, принимала похвалы и поздравления. Никакой ложной скромности. Она откровенно гордилась своим поступком и охотно рассказывала подробности. Ее взволнованный голос, смех, румянец, блестящие глаза привлекали молодежь, а общее внимание еще больше возбуждало девушку. Вое юноши смотрели на нее. Почти все были влюблены,.. но Зине хотелось, чтобы—все, а не почти все. И она подошла к тому, кто стоял в сторонке, не пытаясь пробиться к ней, — к Сергею. Ее девичье самолюбие было задето. Почему этот равнодушный не добивается ее взгляда? Как он смеет не восхищаться? А Сергей просто был робок, хотел бы подойти, но не мог подыскать предлога.

— Почему вы не танцуете? — спросила Зина. — Наверное, вам скучно здесь. После Москвы и смотреть не на что.

 Она имела в виду развлечения.

— Совсем не скучно. Я многому научился у вас, — ответил Сергей, думая о работе.

Сергей не умел острословить, развлекая девушек. Он вернулся к утреннему разговору о кирпичах и дворцах, рассказал о долгом споре с Белопесоцким. Зина слушала с интересом. Шуток, смеха, заигрывания в ее жизни было много, но редко с ней говорили о серьезном. «Какая умница!» — думала она, не зная, что Сергей демонстрирует выводы, итог трехмесячных размышлений.— «Вот что значит много учиться!»

— Хотела бы я попасть в ваш институт.

— Подавайте!

— Не у всякого получается, — вздохнула Зина.

У нее, например, не получилось. Училась она средне, кончила школу без отличия. Все собиралась поступать в институт, но боялась конкурса.

— Получится, — настаивал Сергей. — Все зависит от человека, от его воли и выдержки. Можно тратить свободное время на танцы и наряды, можно посвящать его учению. Будьте человеком, не только красивой девушкой. Что значит «не получается»? Если хотите уважать себя — добивайтесь.

Сам-то он умел добиваться. Разве не сдавал он на отлично все предметы — интересные и неинтересные? Разве не сумел победить боязнь высоты, стать полезным работникам?

— Одной так трудно заниматься, —заметила Зина робко. Сергей с готовностью предложил свою помощь. И тут же был назначен первый урок — завтра в клубе, после работы.

Сергей возвращался в тот вечер, пошатываясь и оступаясь. Голова у него приятно кружилась, в ушах звенело. Он уже придумывал первые слова, которые скажет Зине, как будто завтра предстояло свидание, а не урок алгебры.

И учитель и ученица — оба с удовольствием шли на уроки. Зина была польщена. Столько девушек на стройке, а московский студент занимается с ней одной! И какой он учитель! Все у него ясно, все разложено по своим местам. Чувство такое, как будто взяли тебя за руку и выводят из леса на прямую дорогу. Как приятно, что есть на свете надежный проводник, за которым можно шагать с уверенностью.

Прежде Зине больше нравился Валентин — такой веселый, живой, с ним не соскучишься. Но шутки хороши для отдыха, одними шутками не проживешь. Однажды, сидя в кабине крана и ворочая рычагами, Зина спросила: «Как ты понимаешь счастье, Новиков?» «Счастье — это твоя улыбка, Зиночка», — Ответил Валентин. Зина обиделась: «Уходи прочь, если не хочешь говорить, как с товарищем». Каждая девушка ищет то, чего ей не хватает в жизни. Некрасивые мечтают, чтобы в них увидели девушку, красивые — чтобы, в них увидели человека. О своей улыбке Зина наслышалась достаточно. Сергей первый сказал: «Будьте человеком, не только красивой девушкой!»

И Сергей был доволен ученицей. У Зины оказался быстрый ум: она все схватывала на лету. Медлительный учитель начинал издалека, обстоятельно, с подходом, со сравнениями, а Зина уже угадывала вывод.

«Какой талант!—думал Сергей с восхищением. — Она будет блестящим ученым».

Но неопытный учитель ошибался. За два урока он не разглядел основного недостатка  Зины. Девушке не хватало  усидчивости. Она  не умела работать в одиночку, скучала над учебником. Лучше всего она училась на людях, проверяя подруг, выслушивая объяснения и объясняя сама. Возможно, с помощью постоянного репетитора, Зина продвинулась бы далеко, но их занятия с Сергеем прервались на третьем уроке.

Они условились встретиться, как обычно, в клубе, в главном зале, издалека увидели друг друга и уже шли навстречу. Но вдруг откуда-то сбоку подлетел Валентин и беззастенчиво пригласил девушку на вальс. Зина заколебалась; она любила веселиться, но боялась обидеть Сергея. Однако музыка звучала так  заманчиво! «Один только танец»,—-сказала Зина, виновато улыбнувшись.

Прислонившись к стене, Сергей хмуро следил за парой. Откуда у Валентина столько тем? Для каждого находится разговор. Вот и Зине он что-то шепчет с улыбкой, а она смеется, оглядываясь на своего серьезного учителя, как будто хочет поделиться с ним услышанной шуткой.

Танцевали вальс и краковяк. От третьего тура Зина отказалась —она помнила о занятиях. Но Сергея уже не было в зале. Зина удивилась и даже обиделась. Подумаешь, гордый какой, не мог подождать десяти минут! Но танцевать ей расхотелось. Она пожаловалась на головную боль, и Валентин пошел проводить ее.

Они распростились около десяти часов. Было еще слишком рано, чтобы ложиться спать. Валентину хотелось поговорить о счастье, о чувствах, о девушках. «Пойду к Сергею, — решил он. Вытащу этого бирюка из берлоги. Попробую объяснить ему, что такое молодость».

Но «бирюк» не прятался в берлоге. Он сидел на крыльце общежития, суровый и насупленный. «Зачем ты пристаешь к этой девушке?» — сказал он. «Она мне нравится», — ответил Валентин. «Она хорошая девушка, а у тебя ветер в голове,— ты недостоин смотреть на нее», — заявил Сергей. «А с тобой она пропадет с тоски», — возразил Валентин.

Сергей сжал кулаки. Он готов был отколотить этого самодовольного и удачливого красавчика Валентина.

И тогда Валентин положил на перила руку с часами. «Помолчим минуту», — предложил он. У них было правило: когда начинаешь горячиться, надо помолчать минуту. Ровно минуту они следили за движением маленькой стрелки. За-

тем Валентин сказал: «Сережка, сейчас мы поссоримся на всю жизнь. Мы дружили восемь лет. Без тебя я обойдусь, но мне жалко дружбы с восьмилетним стажем. Давай условимся: Зины не существует. Нет такого имени вообще. Практика кончается через три недели. Дружба или Зина? Выбирай!»

2

И дружба осталась... а Зина была потеряна. Чтобы не нарушить нечаянно условие, друзья уехали на следующий день. Они отпросились под тем предлогом, что им нужно осмотреть все этапы строительства — от начала до полного завершения.

Завершение можно было увидеть на северном склоне гор, где уже крутились гигантские стальные мельницы — ветровые электростанции, а самое начало — за рубежом, в пограничном Джанджаристане — там прокладывали дорогу для подвоза строительных материалов. В конторе участка Новиковым выдали пропуск в пограничную зону, тут же они нашли попутную машину, груженную грохочущей арматурой, и — прости-прощай три месяца жизни, кран-манипулятор, смелый Вася-монтажник, ехидный Данилушкин и девушка Зина, затронувшая два сердца!

Валентин был шумно весел, он любил всякие перемены. Сергей сидел в кузове с неподвижным лицом; на нем были начертаны страдание и скорбь. А дорога выписывала петли над пропастями, кузов наклонялся над проходящей рекой, горы спесиво выпячивали каменную грудь.- 117 -

Экие громады! Экая мощь! Дух захватывает от восторга!

Примерно через час Сергей заметал, что уже не думает о Зине, с восхищением любуется горами, считает синие далекие хребты и голубые снежные вершины, что его занимает не разлука, а пограничник, проверяющий пропуска, что он с нетерпением ждет, когда же поднимется полосатый шлагбаум и машина покатит по чужой земле.

И вот они за границей. А дорога по-прежнему крутит по склонам ущелья. Та. же мутная река взбивает пену на валунах; горы так же спесиво выпячивают каменную грудь; распустив снежные паруса, плывут по небу дальние хребты. Но это — чужая река, чужие горы. И отара овец на горных склонах не наша, не колхозная. И бородатый пастух в черной бурке —не знатный чабан, а подданный владетельного князя. Он еще живет в прошлом веке, верит в Священную Змею и при встрече с князем целует его туфли.

Однако в прошлое уже вторгалось будущее. Мимо закопченных каменных хижин вилась асфальтированная дорога, мачты электропередачи широко шагали через ущелья. Кое-где ответвлялись небольшие местные линии — шеренги деревянных столбов взбирались на перевал или сворачивали в боковое ущелье. «Возможно, здесь уже благодарят за свет, — думал Сергей.— Хорошо бы посмотреть электрифицированное селение». И он обрадовался, когда шофер свернул на проселок.

— Тут, ребята, в селе можно пообедать. Шашлык дают и вино молодое — кислое до ужаса, но холодное — из глиняных кувшинов.

Жиденькие ниточки проводов вели их за собой — от столба к столбу. И вдруг линия оборвалась.



Дальше столбы лежали на земле. Ветром повалило что ли? А что это там висит на проводах? Не то флаг, не то пиджак?

Шофер подъехал ближе и остановил машину.

Нет, это был не флаг. На проводах головой вниз висел человек. Лицо было изуродовано: нос и уши отрезаны, глаза выколоты, а на груди виднелась содранная со столба дощечка — череп, кости и молния.

Новиковы обомлели от ужаса. Все это выглядело так страшно и нелепо — буднично-ясный полдень, нарядные горы, жизнерадостно шумная река, невозмутимый пастух в бурке, и тут же, рядом — изуродованный труп, повешенный за ноги.

Навстречу по дороге в клубах пыли мчался грузовик. Он пронесся мимо, не останавливаясь. Сидевшие в кузове кричали вразнобой:

— Удирайте скорее! Чего застряли? За нами гонятся!



Травянистая степь ожила. На гребень холма, словно камни, выброшенные из-за горизонта, вылетели всадники с клинками и короткими ружьями. Шофер тронул машину; Новиковы на ходу перевалились через борта в кузов. Над головами щелкнуло еще и еще раз. Казалось, кто-то, забавляясь, стегает по воздуху кнутом.  

— А ведь это пули! — догадался Сергей и прижал Валентина к грохочущим прутьям арматуры.

— А-а-а-а-ааа!!!

Нарастал крик всадников. Передовые неслись по лугу вровень с машиной, на расстоянии двухсот метров, и стреляли на скаку. Но шофер уже набирал скорость. Машина подскакивала на ухабах. Гремя, подлетали вверх прутья, и Новиковы вместе с ними.

— А-а-а-ааа!

Откуда взялись всадники, почему гонятся за ними, размахивая клинками, — размышлять было некогда. Друзья думали только об одном: как бы не вылететь из кузова, и цеплялись за прутья, калеча пальцы. Шофер, кося глазом на зеркальце, тоже думал только об одном: возьмет ли машина с ходу крутой подъем при въезде на шоссе? По всем правилам надо перейти на первую скорость. Но если сбавить ход, всадники догонят, прострелят скаты...

Вот он, этот песчаный подъем! А ну-ка с разгона... Эх!.. Передние колеса на асфальте.



Теперь проворно на первую скорость...

Машина пылит, гудит, буксует, хоть плечом подталкивай.

Ну же, ну! Ура, вылезла на асфальт!..

Передний всадник уже крутился на шоссе... Вскинул карабин, чтобы стрелять. Шофер пригнулся, нажал педаль, погнал машину зигзагами, чтобы труднее было прицелиться. Лошадь не устояла — шарахнулась в сторону. И хорошо сделала, а то бы железный зверь смял ее. Всадник выстрелил — уже вдогонку. На боковом стекле уселся длинноногий паук.

— А-а-а!

Тише кричат. Осмелевший Валентин приподнял голову. Отчаявшись догнать машину, всадники поворачивали назад один за другим.

3

Как же приятно было снова увидеть полосатый шлагбаум и зеленую фуражку советского пограничника! Как приятно было укрыться за его надежной спиной от свирепых конников!

На заставе Новиковы узнали, что князь Гористани поднял восстание против республики. Гористанцы и джанги враждовали давно, и колонизаторы поддерживали распри. Дело в том, что бедные пастухи никогда не встречались с бедными крестьянами — джангами. В Гористан приходили джанги — купцы и ростовщики. Естественно, горцы с охотой взялись за оружие, когда князь объявил священную войну за веру и землю, против проклятых ростовщиков.

За веру, за землю, за свободу!

А воевал-то князь, в сущности, за подати, за джан с каждого жителя и буйвола... За то, чтобы катились в его сокровищницу золотые монеты, не иссякал бы звонкий поток.

За свободу Гористана горячо ратовал Тутсхолд. В молодости он сам был губернатором Гористана и проводил карательные экспедиции. Но теперь, выступая по радио, он без зазрения совести заявил:

«Каждый народ имеет право жить на своей земле в соответствии со своими вкусами и обычаями, имеет право отвергать иноземные, чуждые духу нации влияния».

Под иноземными, чуждому духу гористанцев влияниями Тутсхолд подразумевал электропередачу. Видимо, и сам князь Гористани поддержи- вал эту точку зрения. Поэтому в первый же день восстания мачты были взорваны, дорога испорчена, склады со строительными материалами сожжены, а недавно обученные монтеры и техники повешены на проводах вниз головой за то, что «продали свою душу электрическому дьяволу».

Впрочем, князь ополчился только на электроэнергию. На двигатели внутреннего сгорания не было гонения. Вместе с конниками в войсках князя действовали самоходные орудия и танки. Милиция Джанджаристана с ее верблюдами и слонами не устояла перед броней. Путь на столицу республики был открыт.

Президент Унгра был, как известно, противникам кровопролития. Он проповедовал терпение, молчаливое сопротивление, неохотно поддерживал партизанские отряды в период борьбы за независимость. Но сейчас, когда полки князя шли на столицу, громили фабрики, вешали учителей и техников...

— Нам придется вооружить народ, — сказал президент Чарии. — И если западные державы не помогут, мы попросим Советский Союз поддержать нас в Совете Безопасности.

Разговор происходил с глазу на глаз в кабинете президента. Потрясенный Чария грузно стал на колени, воздел руки к небу.

— Умоляю вас, учитель, не делайте этого! — вскричал он. — Народ не простит, если вы подружитесь с безбожниками. Князья восстанут; все они сочувствуют мятежнику Гористани. И жрецы возненавидят вас. Наш народ чтит богов, он не захочет, чтобы его интересы защищали неверующие.

— Но у нас нет выхода, — сказал Унгра.— Если через два дня мятежники не будут остановлены, они возьмут столицу и Джарскую крепость. Тогда — война на годы...

Час спустя, на веранде у Тутсхолда Чария бегал из угла в угол, опрокидывая соломенные кресла:

— Ни за что, никогда! Я, патриот Джанджаристана. Никогда я не подам голос за независимость Гористанского княжества.

Тутсхолд сдержанно улыбался:

— Дался вам Гористан! Голые камни и полтора миллиона пастухов в овечьих шкурах. Чтобы спасти жизнь, можно пожертвовать пальцем.

Будьте дальновидным политиком, Чария. Если Унгра получит у большевиков поддержку, он победит князя, а победив, возомнило себе и начнет подражать большевикам. Медного гроша я не дам тогда за ваш банк.

Чария вздохнул, вытер пот:

— Тяжело быть политическим деятелем. Увы, мы должны жертвовать своими привязанностями во имя культуры и блага нации.

Он говорил о культуре и нации, но думал о сейфе в банке «Чария и Компания».

4

Не хватило горючего, и только поэтому танки остановились на ночевку. В сумраке притаились под пальмами громадные стальные черепахи. На земле, у гусениц, спали танкисты, утомленные грохотом, гарью и жарой. А будь горючее, танки шли бы на столицу полным ходом...

Но князь не огорчался. Все складывалось прекрасно. Оказалось, что воевать легко — легче, чем он ожидал. Копья, как иголки, отскакивали от танковой брони, слоны и верблюды разбегались с ревом; совсем нетрудно было давить гусеницами глинобитные домишки, людей с пиками и без пик. Небольшая армия князя, словно нож, вонзилась в тело страны. Не стоило досадовать из-за временной задержки. Горючее обеспечивает Тутсхолд, танкер уже в пути, завтра он войдет в порт, и через три дня князь возьмет столицу Джанджаристана.



Князь молча улыбался, сидя на простой походной кровати. Кровать была складная, железная, вместо матраца — шинель, палатка брезентовая. Сегодня Гористани солдат, суровый и сдержанный... Но через три дня... Стоило помечтать о великолепном будущем!

Горному замку конец. Через три дня новый император войдет во дворец президента. Дасья и все эти красные профессора будут повешены за ноги. Унгру... помилуем старика... Князь посадит бывшего президента на цепь, как собаку, и будет кидать ему обглоданные кости. Толстяк Чария пусть торгует себе, но политику — забудет навсегда! В стране будет наведен порядок. Дисциплина — каждый знает свое место: простые люди трудятся, жрецы молятся, знатным— честь и почет, а думает за всех император.

Величие и слава — вот для чего рожден он, князь Гористани. И он сумеет быть великим. Он возьмет себя в руки. Вино и танцовщицы — долой! Суровая простота приличествует великому императору. Он будет справедливым и строгим. Взяточнику и вору рубят руку, даже если он друг или брат императора. Все равны перед императором и богом. Может быть, он и сам объявит себя богом, как владыки древнего Египта и Рима, и высечет в горах стометровую статую орла с лицом князя Гористани. Пусть через тысячу лет...

Какой-то шум прервал приятные размышления князя. Полы палатки распахнулись. Дюжие воины втолкнули связанного человека с бородой, съехавшей на ухо.

— Лазутчика поймали, сиятельный князь, — сказали они, склонившись до земли.

— Хорошо, идите! — князь с первого взгляда узнал человека с утиным носом и тусклыми глазами, посланца Тутсхолда и Сайкла.

— Друзья шлют вам поздравление, — сказал тот, потирая затекшие руки.—Вы победили, князь. Унгра признал независимость Гористана.

Князь презрительно расхохотался.

— Признал независимость! Унгре послезавтра конец. Я посажу его на цепь, как собаку.

Человек с утиным носом уныло смотрел в землю.

— Друзья не советуют вам идти на столицу, проговорил он. — Тут сложная политика. Унгра просит поддержки у русских. Чтобы не толкать его в объятия красных, державы дадут Унгре оружие. В результате он получит пушки и остановит вас... даже если танкер придет к вам своевременно. Но как раз с танкером вышла задержка. Из-за бури ему пришлось повернуть в ближайший порт Джанджаристана.

Князь сжал кулаки и заскрежетал зубами.

— Но мне обещано... — начал и осекся. «К чему тратить слова? Гонец только гонец. Его можно убеждать или повесить — ничто не изменится. Великая Империя лопнула, как мыльный пузырь. Проклятые Тутсхолд и Сайкл не разрешили ему стать великим. Им не нужна могучая Империя и не нужна сильная Республика. Воинственное княжество, беспокоящее большую дряблую страну, — вот что их устраивает. Тутсхолд и Сайкл выиграли войну за поставки. Князю — нефть, и президенту — нефть, князю — танки, президенту — противотанковые пушки... а ты, Гористани, сиди в своей каменной башне, как в тюрьме, и воображай себя независимым! Никаких Наполеонов, никаких Тамерланов!»

Откинув полу палатки, князь выпятил грудь и крикнул во тьму:

— Солдаты, мы победили, мы отстояли свободу и веру!

...Война продолжалась недолго, победа досталась «дешево»: всего шесть тысяч убитых горцев, всего пятнадцать тысяч убитых джангийцев, сколько-то умерших от голода и болезней, повешенных и изуродованных, тысяч двадцать плачущих вдов, матерей и сирот, да сколько-то там сожженных деревень, разрушенных домов и растоптанных посевов. Но Чария был почти доволен, Сайкл совсем доволен и Тутсхолд вздохнул с облегчением. Его розовощекие племянницы обеспечены приданым, они выберут мужей из лучшего общества... И старая сердобольная тетушка имеет возможность пригреть сколько угодно бездомных котов.

5

Валентин и Сергей провели эти беспокойные дни в главном управлении строительства, читая газеты и расспрашивая беженцев из Гористана. Там творилось что-то непонятное: какой-то взрыв дикого суеверия и изуверства.

Примерно на пятый день их встретил на крылечке прораб седьмого участка Илья Петрович.

— Вот что, ребята, — сказал он. — Толкаетесь вы тут зря, теряете время. Поезжайте-ка домой. Все равно, сроки у вас истекают, а что мы будем делать, ясности нет никакой. Проект, видимо, придется менять, электропередачу демонтировать.

— Неужели демонтировать?

— Как же иначе? Через Гористан не перескочишь, а там теперь ой-ой-ой! Заходите ко мне через час, я напишу вам характеристики...

И в тот же день вечером из кузова попутной машины друзья в последний раз смотрели на тонущие в синей дымке горы. О Зине вздыхал Сергей: так и не повидались перед отъездом. А Валентин все твердил:

— Глупость какая! Из-за дурачеств какого-то князя демонтировать всю линию. Ну почему мачты должны обязательно стоять на его земле? Почему нельзя перескочить как-нибудь через Гористан, пропустить ток по воздуху или по морскому дну?

— Попробуй, придумай! — сказал Сергей.— Только, пожалуйста, не горный уголь.

— А я уверен, что ученые добьются когда-нибудь, — возразил Валентин.

Нет, в тот момент он ничего не придумал хорошего. Идея пришла год спустя, уже в Новосибирске.

Глава девятая ВСЕ ЦВЕТА РАДУГИ

1

Что такое Новосибирск?

Нарисован на карте черный кружок с ободком— так обозначают города с населением от пятисот тысяч до одного миллиона. Рядом извилистая черная линия — Обь, одна из величайших в мире рек. Чуть пониже — голубой клочок вроде вымпела — недавно родившееся Новосибирское море — водохранилище гидростанции. Четыре красных линии —железные дороги на  Москву, на Дальний Восток, в Среднюю Азию, в Кузбасс. Слева, за Обью, зеленое с синими черточками — болотистая степь. Правее коричневое — сопки и тайга.

Для тысяч и тысяч людей Новосибирск так и останется черным кружочком с ободком, но для Новиковых красная линия превратится в стальные пути, шпалы, телеграфные столбы; черная извилистая — в широченную реку; кружочек— в улицы, площади, дома. Среди них — дом Новиковых. И в письмах они начнут писать: «У нас в Сибири»; спрашивать: «Как там у вас, в Москве?»

Все это произойдет потому, что на столе уже лежит синяя книжечка с тисненой надписью «Диплом», а в ней листок, на котором написано, что «Инженер Новиков В. (и Новиков С.) направляется для работы в г. Новосибирск в распоряжение ННИИЭЭ».

Уезжают ребята на этот раз надолго.

Сергей бродит по Москве, прощается с каждым районом, но улицы уже становятся чужими для него. Вот навешивают троллейбусные провода — по этой линии Сергей ездить не будет. Вот огораживают забором участок — Сергей не увидит нового дома. И даже в своем столе незачем наводить порядок, потому что работать за этим столом не придется.

Вдруг выясняется, что за годы юности накоплено множество вещей: одежда, книги, подарки друзей, лыжи, гири, похвальные грамоты за авиационные модели и сами модели в натуральную величину. Сергей укладывает чемодан — кладет вещь, вынимает, оставляет со вздохом. Родной дом не увезешь в чемодане... Нет, не увезешь.

У Валентина все получается проще, без переживаний, даже весело. Его собирают в дорогу двоюродные сестры: Галя, Валя и Нина, собирают с шутливыми ссорами, не отъезд — игра; Сестры укладывают в чемодан рубашки, носовые платки, галстуки, а Валентин выбрасывает белье, чтобы разместить учебники, конспекты и все материалы по ветроэлектрическим заборам. Валентин еще не отказался от своей фантастической идеи.

Потом были проводы на вокзале, томительные, но обязательные минуты, когда сказать уже нечего: уезжающих не удержишь, на остающихся не насмотришься. Женщины настойчиво просили писать почаще, молодые люди торжественно обещали. Мать Сергея всплакнула, Сергей впервые заметил, что родители у него уже старики: трудно им будет без него.

Валентина провожали сестры. Они были крикливо веселы, как будто хотели обратить на себя всеобщее внимание. Стояла тут же еще одна девушка — первокурсница. Сергей видел ее в кабинете дипломного проектирования. Она дни и ночи чертила там, вместо того, чтобы ходить на лекции. Тогда он не обратил внимания, потому что принято было, чтобы первокурсники помогали дипломникам. А сейчас он подумал: «А как же Зина?» Но не сказал ничего. Ведь было условие: «Зины не существует. Нет такого имени вообще». И друзья никогда не говорили о веселой крановщице с Ветростроя.

2

И поезд ушел на восток. Плыли за окнами башни Ярославского Кремля, потом северные деревни без садов, лесистый косогор, нависший над Чусовой, выутюженная Западно-Сибирская степь с прозрачным березняком у голубых озер. На третий день, поутру, Новиковы прибыли в Новосибирск.

От вокзала долго ехали на такси, сначала через центр, застроенный кубическими домами времен первой пятилетки, потом по старым деревянным окраинам и по новым с высокими, украшенными керамикой зданиями, далее через сосновый бор и наконец по красивому шоссе над привольной Обью.

Валентин не отрывался от стекла.

— Неплохой город, — заметил он. — Жить можно. А ты что молчишь, Сережа? Волнуешься?

— А ты нет?

Сергей и сам волновался, конечно.

Опять, как на Ветрострое, — привезли зачетную книжку, прочли, законспектировали, сдали двадцать тысяч страниц, но неизвестно, которую нужно было учить наизусть. И не найдется ли здесь Данилушкин, знающий именно эту страницу, не будет ли он посмеиваться над неопытностью ученого инженера?

Валентин, пожал руку другу.

— Ничего, Сережка, главное, что мы вместе. Отобьемся!

Машина свернула на боковую аллею. В конце ее стояли ворота, а над ними на проволочной сетке были прикреплены золотые буквы: два Н, два И и два Э — Новосибирский научно-исследовательский институт экспериментальной энергетики.

3

В конце 50-х  годов, когда в Сибири шло небывалое строительство, был заложен Новосибирский городок науки. Неподалеку от него разместился и Энергетический институт. Он был выстроен совсем недавно по последнему слову техники. Здесь все было сделано для того, чтобы ученые могли работать,  не отвлекаясь на мелочи, — житейские и деловые. Двухкомнатная квартирка Новиковых, которая скромно называлась общежитием, напоминала роскошный гостиничный номер. Правда, мебели было немного — письменный стол, кровать, кресла, шкаф для одежды, тумбочка для бумаг. А все остальное — кухню, буфет, библиотеку, сундуки — заменяла полированная дверца внутренней почты. Стоило только позвонить по телефону, и через несколько минут слышалось постукивание конвейера, дверцы распахивались, и жильцы снимали с подноса обед, чай, бутерброды, книги из библиотеки или приборы с лабораторного склада. Тем же путем отправлялись назад прочитанные книги, грязные тарелки, белье в прачечную, письма на почту. «Волшебной лампой Аладина» называл Валентин лакированные дверцы. В первые вечера — что греха таить! — друзья сидели и придумывали: что бы такое пожелать еще? И с радостным удивлением обнаруживали, что каждое желание исполняется.

Такая же внутренняя почта обслуживала и великолепные лаборатории: просторные, светлые, с раздвижными перегородками. Здесь каждый опыт можно было ставить щедро. Не институтом, а исследовательским заводом был Новосибирский энергетический институт. Каждый проект, каждая идея проверялись на громадных моделях. Но люди были избавлены от кропотливой работы в мастерских. Модели по чертежам изготовлялись автоматическими станками, а ход испытания записывался автоматическими приборами. Автоматические вычислительные машины по записям производили расчеты, печатали таблицы... А человеку оставалось только сделать выводы.

К этому конвейеру изобретений и были приставлены рядовыми инженерами Валентин и Сергей.

Они работали в среднем звене — на испытаниях моделей.

Кто-то другой конструировал детали, кто-то изготовлял модели в цехах читающих машин и доставлял их в лаборатории. В одной из лабораторий Сергей ведал малой аэродинамической трубой. Получив деталь, он, записывал ее номер, а вынув из аэродинамической трубы, проверял показания приборов — правдоподобны ли цифры — и отсылал деталь еще кому-то, кто продолжал испытания и решал наконец: годится модель или надо ее заменить. Примерно то же самое делал Валентин в лаборатории грозозащиты. К нему поступали изоляторы, предохранители, громоотводы. Начатие кнопки — ослепительная вспышка искусственной молнии, грохот, запах озона и опаленной пыли. Затем Валентин поднимал на лоб темные очки и писал заключение: «Деталь выдержала (или не выдержала) такое-то напряжение». И еще кто-то, читая заключение Валентина, решал: годится деталь или надо ее заменить. 

Практика на Ветрострое немного обескуражила Новиковых. В Новосибирск они ехали с трепетом, заранее готовились к срывам. Но войти в дело оказалось нетрудно. Через час друзья уже знали, что от них требуется, через день трудились с полной отдачей. Видимо, институт лучше подготовил их к кабинетной деятельности, чем к работе с людьми. 

 Или жизненная практика всегда сложнее теории?

4

— А знаешь, пожалуй, учиться интереснее, чем работать, — сказал однажды Валентин.

Это было примерно через месяц после их приезда. Сергей сидел у стола, сочиняя обстоятельное письмо родителям, а Валентин ничего не делал — лежал на диване, покачивая ногами, и глядел, как ползают по стене тени его тупоносых туфель.

Сергей оторвался от письма.

— Претензии и самолюбие! — сказал он.— Молодой инженер, совсем неопытный, а хочешь командовать. Заслужи сначала.

— Опять двадцать пять! — протянул Валентин. — Знакомые песни с Ветростроя. Кирпичи и дворцы; за малыми делами различай большие; чини карандаши и помни, что они для художника. А я хочу больших дел и ради этого приехал сюда. Я вовсе не рвусь командовать. Готов отдать свои идеи кому угодно. Но оказывается, идеи не нужны здесь. Нужно, чтобы не было арифметических ошибок. Девчонки-десятиклассницы делают это превосходно. Но я зачем-то кончал институт!

— Ты нытик и брюзга,—отрезал Сергей.— Ты же на прямом пути, проектируешь ветроэлектрические станции. Чтобы построить сто тысяч станций, надо начинать с первой тысячи. Но вместо того, чтобы радоваться, ты ворчишь. И откуда у тебя это вечное недовольство?

— А что недовольство! — возразил Валентин. — Недовольство — полезное качество. Если хочешь знать, недовольные движут историю. Революцию сделали недовольные. И паровую машину, и динамо, и радио тоже выдумали недовольные. А довольные сидели у печки и бормотали: ничего, как-нибудь, при царе... при лучинке... Жили же. Авось, летом светлее будет.

— Разные есть недовольные. Одни делают дело, другие — хнычут.

Валентин вскочил с дивана.

 — А еще есть такие довольные, которые себе в утешение пишут в записной книжечке: «Сегодня люди сделали четверть шага, завтра — еще четверть, лет через двести мои потомки научатся ходить». И еще красивый заголовок вырисовывают: «Летопись моего путешествия».

Сергей потянулся, чтобы убрать со стола какую-то тетрадку, но Валентин оказался проворнее.

— Ну, так я и думал,  вскричал он, хватая тетрадь, — еще одна летопись! Как в восьмом классе! Подожди, Сережка, не вырывай, я только погляжу. Я не буду смеяться! Честное слово!

После долгих пререканий, уговоров и споров, дав торжественное обещание не смеяться, не вышучивать, прочесть и тут же вернуть, Валентин получил разрешение посмотреть заветную тетрадь.

Да, конечно, это была летопись, хотя и не совсем такая, как в школьные годы. Сергей составлял что-то вроде путеводителя по энергетическому городку. На первой странице было написано:


РАЗНОЦВЕТНЫЙ УГОЛЬ

Тут же следовало пояснение:

«Наш институт можно было бы назвать Институтом разноцветного угля. Эта мысль не моя. Архитектор, проектировавший городок, выразил ее в отделке зданий. Так, например, корпус, где помещается отдел белого угля, облицован матово-белыми плитками. Мы изучаем ветер—голубой уголь. Наш корпус выстроен из голубого стекла и т.д.»

Каждому отделу было отведено несколько страниц, большей частью чистых. Пока имелись только заголовки:

Корпус № 1. — Гидроэнергетика

Белый уголь — энергия рек.

Синий уголь — энергия прилива.

Пенистый угол — энергия волн.

Корпус № 2 — Горючие ископаемые

Черный уголь  — каменный уголь, бурый уголь, антрацит.

Коричневый уголь  — сланцы.

Серый уголь — торф. 

Жидкий уголь — нефть.

Летучий уголь — горючие газы.

Корпус №3. — Термоэнергетика

Тут имелось примечание: «Любой температурный перепад может служить источником энергии». Углей оказалось так много, что даже цветов не хватало. В список вошли:

Ледяной уголь — разница температур в Арктике между морозным воздухом над льдинами и незамерзшей водой под льдинами. Глубоководный уголь — разница температур между холодной водой в глубинах океана и теплой на поверхности тропических морей. Прозрачный уголь — разница температур между нагретым воздухом у поверхности Земли и холодным на вершинах гор, и самый перспективный из всех красный уголь — температурный перепад при углублении в толщу Земли, в среднем 30 градусов на каждый километр. Простой расчет показывает, что шахта глубиной в 10 километров могла бы служить паровым котлом. Впрочем, таких шахт нет пока. Подземное тепло используют там, где скважины достают до нагретой  воды или в вулканических районах, где расплавленные вещества находятся неглубоко, а горячие пары, газы и воды выходят на поверхность.

Корпус № 4, где работали Новиковы, занимался проблемами голубого угля — энергии ветра.

Корпус № 5 исследовал желтый уголь — необъятную энергию Солнца. Гелиотехники с гордостью говорят, что почти все прочие виды энергии — это превращенные солнечные лучи. Ветер возникает потому, что Солнце неравномерно нагревает воздух. Белый уголь образуется из водяных паров — это часть энергии Солнца, затраченная на испарение воды. Черный уголь — консервы солнечных лучей, заготовленные давно вымершими растениями. Не зависят от Солнца только красный подземный уголь и еще один, который изучался в корпусе №6:

Атомный уголь — самый могучий, самый концентрированный, самый распространенный. Возможно — так утверждают атомщики, — что их уголь вытеснит все остальные. Ведь во всяком предмете, любом на выбор —в хлебе, кирпиче, песке, древесине, даже в наших мускулах и крови — таится огромный запас энергии — 25 миллионов киловатт-часов в каждом грамме. В одном грамме — суточная выработка солидной электростанции, побольше Днепровской! Мы еще не добрались до атомной целины, берем кое-что на поверхности. Из всех атомов отдают нам энергию только крайние в таблице Менделеева — самые тяжелые и неустойчивые: уран, торий, плутоний и самый легкий, тоже не очень устойчивый — водород. Первые водородные термоядерные электростанции уже сооружались во времена Новиковых. Их проектировали в шестом корпусе. Кроме того, там создавали атомные корабли, поезда, самолеты и даже атомную  ракету для полета на Марс.

Все это было отмечено в тетради Сергея. А на последней странице он написал:

«Таким образом, в нашем институте изучают все виды угля, за исключением двух древнейших и устаревших — зеленого (дров) и живого (мускульной силы человека и животных)».

— Любопытно, — сказал Валентин, возвращая записи. — Но я сомневаюсь, что ты перечислил все виды энергии. Наверное, можно придумать что-нибудь еще...

— Горный уголь, например? — спросил Сергей язвительно.

— Не обязательно. Энергия имеется повсюду, даже в пространстве. Например, космические лучи.

— Тоже источник — две частицы в минуту!

— Зато какая мощь у каждой частицы! Если тебе нужна  не работа, а сила удара, ты; прежде всего обратишься к космическим лучам.

— Да, но как собирать их?

— Не могу же я изобрести тебе в одно мгновение, по заказу. Может быть, сильнейшими магнитами. Кстати, запиши: земной магнетизм — это тоже энергия. У Куприна есть даже фантастический рассказ «В 2906 году». Там описано, как люди тридцатого века, обмотавши всю Землю проводами, получают готовый ток. Запиши, запиши — энергия там колоссальная!

— Стыдись, Валька! Вы с Куприным ошиблись. Чтобы получать энергию от магнита, нужно крутить вокруг него проводник. Мало обмотать Землю, нужно еще таскать провода вокруг света.

Валентин не сдавался:

— Хорошо, допустим магнетизм — не источник. А атмосферное электричество — молнии в частности. Ведь пробовали же ставить металлические сети и ловили десятки молний в год. Такая сеть дает триста тысяч киловатт-часов, хоть и работает меньше секунды в год. Дай тетрадку, я впишу молний — оранжевый уголь.

Сергей спрятал тетрадь за спину.

— Чепуха какая! Меньше секунды в год, тоже источник! Занимаешься молниями в своей лаборатории и суешь их повсюду.

...Так, обсуждая фантастические проекты, споря в шутку и всерьез, Новиковы приближались к идее, которая стала важнейшим делом их жизни.

5

Энергетический институт продолжал расширяться. 1 сентября в строй вступил еще один корпус, седьмой по счету, предназначенный для Отдела Дальних передач. По этому случаю в новом здании состоялся торжественный митинг.

В зале заседаний еще пахло масляной краской, столярным клеем и стружками. Стулья блестели лаком, жалко было садиться на них. За прозрачными стенами (голубыми, с бронзовыми полосками, символизирующими провода) еще виднелись кое-где неубранные леса. Но лаборатории были уже оборудованы, и на мраморных щитах сверкали полированные кнопки, готовые замкнуть ток и пустить в ход новую фабрику открытий.

Сергей запоздал. Он пришел на митинг, когда начались выступления руководителей отделов. Один за другим поднимались на трибуну видные энергетики, знакомые Сергею как авторы учебников. «И этот здесь? И этот тоже? Кто же остался в Москве?» — думал он.

Естественно, были здесь сторонники постоянного и переменного токов. Они продолжали свой вековой спор; каждый уверял, что будущее на его стороне.

Говорилось и о новых способах передачи, пока еще неосуществимых. О сверхпроводимости рассказывал инженер Глосев — о чудесном свойстве гелия и многих металлов не оказывать сопротивления току при температуре, близкой к абсолютному нулю. Если бы удалось избавиться от нагревания в проводах, окруженных жидким гелием, сохранить температуру минус двести семьдесят градусов, ток свободно циркулировал бы по всему земному шару почти без потерь.

Но как сделать, чтобы гелий не нагревался, — вот в чем вопрос.

О передаче без проводов рассказывал круглолицый, в круглых очках, добродушный на вид, физик Веретенников. Сам он занимался токами высокой частоты. Ему удавалось пересылать энергию на несколько метров. Если, например, он укладывал на дно речного канала высокочастотный кабель, по каналу могли плавать электрические катера. Веретенников утверждал, что в будущем, волнами высокой частоты можно будет передавать энергию как угодно далеко, хоть с Луны на Землю.

— Как угодно далеко, но по прямой линии. Земля, как известно, — шар, — шепнул Сергею сосед, видимо, противник беспроводной передачи.

Инженер Леонтьев из Казани показывал свои новые опыты. С помощью ультрафиолетовых лучей он превратил в проводник обыкновенный воздух и сумел на расстоянии трех метров от штепселя зажечь обыкновенную лампочку. Впрочем, на лучи он тратил больше энергии, чем передавал по воздуху.

Затем еще выступал худой и желчный, видимо больной, инженер Трубин. «Моя лаборатория, — сказал он, — приложит все усилия к тому, чтобы прочие лаборатории, как можно скорее, закрылись». Трубин работал над созданием карманных сверхаккумуляторов и, действительно, надеялся, что все передачи будут отменены, когда каждый человек сможет носить в чемоданчике десять или сто тысяч киловатт-часов.

После всех на трибуну поднялся Ахтубин, директор Энергетического городка.

«Вот он какой! — подумал Сергей. — Живая история советской энергетики. Сколько лет ему, а не подался ничуть».

Ахтубин не взял с собой ни папок, ни записок. Быстрым проницательным взглядом он окинул аудиторию, плавным жестом показал на красное полотнище.

— Вот, — сказал он, — я приказал повесить этот лозунг во всех корпусах: «Превратим институт в первоклассную школу советских энергетиков». Это для вас, молодежь. Не воображайте, будто учение заканчивается дипломом. Мы все собрались здесь, чтобы учиться... 

— Но слово «школа», — продолжал директор, — имеет и другое значение. Школа в смысле — коллектив мастеров, равных по силе друзей-соперников, которые, соревнуясь и обгоняя друг друга, вместе идут вперед. Загляните в историю, и вы найдете десятки примеров. В крошечных итальянских городишках эпохи Возрождения существовали особые стили — Сиенская школа, Болонская школа художников. Вспомните, наконец, о наших великих художниках, сколько их было в одной группе передвижников! Сколько великих музыкантов вышло из Могучей кучки! На равнинах не бывает снежных пиков. Величайшие в мире вершины — все до единой — находятся в горных странах. Величайшие в мире дворцы все до единого выросли в школах.

Мы поставили рядом семь корпусов, где люди занимаются несхожими, мало связанными и даже противоречивыми делами. Но корпуса поставлены рядом, чтобы вы были в курсе чужих дел, вмешивались, соревновались, критиковали и заимствовали опыт. И я не хотел бы, чтобы вы, сотрудники старых отделов, после сегодняшнего собрания разошлись, каждый в свою лабораторию, и оставили бы новых товарищей в покое и одиночестве. Дальние передачи — наше общее дело. Пока не решена проблема дальних передач, не имеет смысла строить ваших станций в Арктике, товарищи ветротехники, ваших станций в пустынях, товарищи гелиотехники, и ваших плотин на Лене, товарищи гидротехники.

Вы обязаны вмешиваться, я приказываю вмешиваться. Пока не. решена проблема дальних передач, мы не можем отдавать излишки зарубежным товарищам, нашим соседям. А кроме соседей, есть еще и такие страны, как дружественный Джанджаристан, который теперь не имеет с нами общей границы. Чтобы связаться с ними, нужны какие-то принципиально новые решения («Аккумуляторы!» — крикнул с места Трубин). Вот над чем надо вам поломать голову, молодежь.

И, сразу понизив, голос, директор добавил с улыбкой:

— Я нарочно сказал «молодежь», потому что больше всего надежд я возлагаю на самых молодых сотрудников. У них много времени впереди, они успеют решить самые грандиозные проблемы. А мы, старики,  — что? Длинный список заслуг, а в будущем ничего, кроме пенсии, не предвидится. Так, что ли?

Зал ответил шумным смехом. Кто-то крикнул: «Не прибедняйтесь!» В одном углу проскандировали: «Да здравствуют старики!», в _ другом закричали: «Ура, Юлию Леонидовичу!» Зал задрожал от рукоплесканий, а директор все стоял на кафедре, улыбался и жестами показывал, что он не кончил говорить.

6

Вечером, придя после работы домой, Сергей сел к столу и несколько минут невидящими глазами смотрел в окно на маленький палисадник, уже усеянный сухими листьями. Затем вынул из стола заветную тетрадь и приписал: «Наш городок — школа изобретателей. Судьба привела меня в школу — это везение или беда? Может ли обыкновенный инженер делать великие открытия?»

Хотя Сергей был отличником из отличников, сам себя он считал заурядным человеком. Свои успехи Сергей объяснял усидчивостью и полагал, что всякий терпеливый студент может сравняться с ним. «Класть кирпичи и помнить, что строишь дворец» — с таким девизом он приехал в Новосибирск. Тетрадка о «разноцветном угле была памяткой рядового каменщика — строителя дворцов. Сергей уточнял свое место в Новосибирском храме энергии. Он хотел радоваться общим успехам, выполняя скромное дело — обдувая модели ветродвигателей в аэродинамической трубе.

Но академик Ахтубин сказал: «Ты ошибаешься, Сергей Новиков. Модели — моделями, а мы привезли тебя строить дворцы. Вмешивайся в чужие задания, ломай голову над большими проблемами, дерзай, инженер Новиков!»

Сможет ли он стать изобретателем? Но вопрос поставлен не так. Сергей должен стать. Это его служебное задание. Иначе его надо отчислить из института как не справившегося.

Дерзать! Ломать голову! Вмешиваться! Но как?

В голове был сумбур. Прежде всего следовало навести порядок в мыслях. Сергей прибег к излюбленному способу — он составил таблицу на листке бумаги.

Доставка энергии
Способы  Затруднения и недостатки
1. Передача по проводам
A) Переменный ток Потери в проводах. Неустойчивость волны, увеличивающая потери.
Б) Постоянный ток Добавочные устройства для выпрямления тока и для превращения выпрямленного в переменный. Добавочные мощности.
B) Сверхпроводники Нужно создавать и поддерживать на всем пути температуру около 270 градусов ниже нуля.
2. Передача без проводов
А) Электромагнитные волны Распространяются по прямой. Рассеиваются. Большие потери в воздухе. К потребителю попадает только часть.
Б) Электризация воздуха Большие затраты на электризацию.
3. Перевозка на транспорте
А) Топливо Старый, самый отсталый способ. Трудоемок, медлителен. Требует сооружения дорог.
Б) Аккумуляторы Громоздки. Запасают мало энергии низкого напряжения. Емких, мощных и портативных пока нет. Любые аккумуляторы надо перевозить.

Таблица расставила проблемы по местам, но не прояснила мысли Сергея. Что он может предложить? Передача по проводам есть, без проводов есть, перевозка есть. Победить трудности, устранить недостатки? Но ученые всего мира десятки лет работают, чтобы устранить недостатки. Не получается пока.

Размышления Сергея прервал второй Новиков. Валентин шел в лабораторию на ночное дежурство. На собрание он не попал, но даже если бы и попал, едва ли речь Ахтубина потрясла бы его. Скромность не была присуща Валентину. Он всегда мечтал о великих делах, только не знал еще, на чем остановиться..

— Ага, тетрадка на столе! — воскликнул он: — Что такое? Сегодня новая таблица? И опять подведена черта? Все способы исчерпаны?

— Да, уж на этот раз даже ты ничего не придумаешь. Все предложено до тебя.

— Посмотрим. Про ионизацию воздуха записал? Молния так идет: сначала ионизирует воздух, потом бежит по заряженной дорожке.

— Опять про молнию! Энтузиаст своей лаборатории! Есть уже ионизация. Леонтьев занимается в Казани. Невыгодно. Энергии тратится много.

 — Энергию можно и не тратить. Вот в верхних слоях — в ионосфере — весь воздух электропроводен. Веди ток, куда хочешь — из Иркутска в Москву, из Москвы в Джанджаристан.

Мысли возникали у Валентина в споре. Он высказывал их, не взвешивая возможные возражения. Джанджаристан он привел для примера и только после этого подумал:

— И правда, хорошо получилось бы: ни границы, ни восстания — не помеха.

— Пустые фантазии! — проворчал Сергей. Он сердился. Ему казалось, что Валентин опошляет его серьезные мысли.

— Почему фантазия?

— Ток не пойдет. 

— Почему?

— Проводимость мала.

— Проводимость примерно, как у почвы. Толщина — десятки километров. 

— А вот я посчитаю. Цифрам ты поверишь?

— Посчитай, подсчитай. А я завтра зайду подразнить тебя.

На этом друзья расстались.

7

Сергей взялся за справочник с некоторым злорадством. Легкомыслие Валентина возмущало его. Изобрел тоже — пропускать ток по воздуху! Разве это мыслимо? Простейшая проверка, и выдумка Валентина лопнет, как мыльный пузырь... как прежние его идеи о горном угле и ветроэлектрических заборах.

Расчет был пустяковый — перевести квадратные километры в сантиметры, помножить на коэффициент проводимости, сравнить с металлом. Ответ был готов через минуту. Получилось, что ток... может идти.

То есть как это — может идти? Сергей не поверил глазам. Трижды он проверил несложный расчет. А нет ли опечатки в справочнике? Бывает, что вместо сотни проставлена тысяча, и получается заманчивая сказка.

Сергей позвонил в библиотеку. Пять минут спустя за полированными дверцами оказалась посылка с книгами. Нет, справочник не ошибался. Неужели Валентин все-таки прав? Не верится. Но, видимо, с маху не опровергнешь, надо почитать и подумать.

В чистую тетрадку Сергей выписал основные сведения из книги «Атмосферное электричество». 

«1. Область наэлектризованного воздуха — ионосфера — начинается на высоте 80 километров. В ней различают несколько слоев, в том числе слой Е — от 80 до 140 километров и слой Р — выше 180 километров. Во втором из них электричества больше. Но резкой границы между слоями нет. Вся ионосфера наэлектризована, где сильнее, где слабее.

2. Ионосфера открыта радиолюбителями. На заре радио все крупные станции работали на длинных волнах, а короткие были отданы всем желающим. И вдруг выяснилось, что любители передают сообщения дальше, чем самые мощные радиостанции. Но короткие волны распространяются по прямой линии. Каким же образом они огибают Земной шар? Единственный ответ — очевидно, над Землей есть слой, отражающий радиоволны, как зеркало. Но обычно радиоволны отражаются от проводника. Выходило, что воздух наверху электропроводен.

3. Воздух в ионосфере проводит электричество потому, что там имеются ионы — наэлектризованные атомы. Ионы создаются наиболее могучими из солнечных лучей, тяжелой артиллерией Солнца — ультрафиолетовыми и рентгеновскими лучами».

Прочтя несколько глав, Сергей отложил книгу и задумался. Да, воздух может проводить электричество, и нет в этом ничего чудесного. Выявилась еще одна заслуга Солнца — вездесущего желтого угля. Кроме всего прочего, Солнце создало на самом краю атмосферы провода, надежно изолированные от земли. Пропускайте ток, земные инженеры, если сумеете дотянуться.

— Что это со мной? — вслух спросил Сергей. — Мечтаю, наподобие Валентина. Надо еще поискать. Где-нибудь есть загвоздка.

Сергей не верил в «блестящие» идеи своего друга. Умные люди бывали и до Валентина. Вероятно, многим приходило в голову пропускать ток по ионосфере. Но, по-видимому, они нашли опровержение, «загвоздку», как выражался Сергей. И поняли, что ничего не выйдет.

В чем же эта загвоздка? Сергей разделил тетрадку пополам и беспристрастно выписал: слева — «непреодолимые» препятствия, справа — возможность их преодоления. И вот что у него получилось:

«Против — проводящие слои недоступны, они находятся высоко, слишком далеко от электростанций и заводов — потребителей тока.

За — ракеты с самопишущими приборами и спутники давным-давно летают в ионосфере. Начинают летать люди. Недоступные слои становятся доступными для людей.

Против — проводимость ионосферы не очень велика.

За — зато сама она обширна. Проводник неважный, но зато необъятно широкий и толстый.

Против — ионосфера — один провод. Вторым должна служить земля. Значит, обычный в технике трехфазный переменный ток не годится.

За — и по одному проводу удается передавать электричество. Постоянный ток идет по одному проводу, вторым служит земля или море. И переменный ток пробуют передавать по одному проводу. Этим занимаются и у нас в корпусе Дальних передач.

Против — проводимость в ионосфере непостоянна. Летом — больше, зимой — меньше. Больше всего — во второй половине дня, меньше всего — под утро.

За — это неприятно, но в плановом хозяйстве можно учесть особенности ионосферы, направлять ток по наиболее выгодным маршрутам.

 Против — ионосфера заряжена положительно, земля — отрицательно. Наша планета похожа на конденсатор. Изоляция между прокладками — атмосфера. Пробьешь ее, получится разряд — молния с напряжением в миллион вольт.

За — значит тут есть добавочный источник энергии. Ионосфера — особенный проводник, который сам повышает напряжение в цепи.

Против — техника еще не способна решить эту проблему. В свое время она будет поставлена и разрешена.

За — кому-то надо готовить будущее. Циолковский, например, создал теорию межпланетных путешествий раньше, чем техника подошла к их осуществлению. Он не откладывал, не ожидал пассивно, своими трудами приблизил будущее».

Еще вчера Сергей не написал бы многих «за». Еще вчера, перечислив столько «против», он закрыл бы тетрадку, считая, что легкомысленный Валентин посрамлен. Но Ахтубин сказал: «Дерзайте, молодежь, вмешивайтесь .в чужие дела, беритесь за большие проблемы!» Ахтубин сказал еще: «Мы все должны заниматься дальними передачами».

Под утро, вернувшись с ночного дежурства, Валентин застал друга за письменным столом.

— Ну, как моя ионосферная передача? — спросил Валентин.

Сергей посмотрел на него покрасневшими рт бессонницы глазами:

— А как ты думаешь сам? — спросил он. — Стоит посвятить жизнь этой проблеме?

Глава десятая ДВА ГОДА ВЗАПЕРТИ

1

Только неделю спустя, еще и еще раз взвесив все «за» и «против», друзья решились всерьез заняться проблемой ионосферной передачи.

Сергей со свойственной ему обстоятельностью составил подробный план работ.

— Но пока никому не надо говорить, — настаивал он. Он все еще искал «загвоздки» и боялся, что первый же специалист поднимет их на смех.

Друзья решили молчать. Так было условлено, так было записано в плане. Однако случилось иначе. Идею пришлось вынести на обсуждение в сыром виде.

В середине сентября Новиковых вызвал к себе ученый секретарь Института Голубого угля Федор Федорович Ленау.

Ленау был сух, подтянут, любил порядок и точность. Он с удовольствием занимался хозяйственными делами, радовался, если удавалось раздобыть новые стулья или готовальни, обязательно одинаковые для всех инженеров. Он любил многоцветные графики и большую часть времени проводил в кабинете, составляя месячные и недельные планы для каждого научного сотрудника. Пунктуальность была его религией. Он страдал, когда посетители нарушали его расписание, отрывая от бумаг. В душе Ленау был нелюдимом, но считал своей обязанностью ежедневно вызывать кого-либо из подчиненных. Это называлось у него «общаться с массами».

— Слышали, что говорил Юлий Леонидович? — начал он. — Наш Институт не учреждение, а школа. Вы уже не новички, работаете у нас полгода, пора подумать о росте. Учиться надо, друзья. Я вас записываю в заочную группу аспирантов. Темы лучше выбрать по профилю вашей работы. Вы, Сергей Федорович, можете писать «Опыт изучения моделей в аэродинамической трубе», вы, Валентин Николаевич, возьмите «Опыт испытания моделей током высокого напряжения».

Друзья переглянулись: Сергей кивнул головой, и тогда Валентин сказал:

— Позвольте нам предложить свою тему...

Он говорил об ионосферной передаче в самых осторожных выражениях, как о теоретическом предположении, как о возможности, которую хотелось бы проверить. Но осторожность не помогла. В середине рассказа Валентин увидел, что Федор Федорович, хмуря брови, поглядывает на часы. Надо было заканчивать.

— Мы можем показать материалы будущему, руководителю.

Ленау морщился. Он думал о том, что не успеет закончить график на октябрь из-за этих говорливых молодых людей.

— Товарищи, — сказал он, — я вижу вы начитались романов и хотите звезды с неба хватать. То, что я предложил, в ваших силах и будет полезно для других... молодых неопытных инженеров. Вы сами молоды... Вам нужно учиться... скромности, между прочим. А вы самонадеянно беретесь за проблемную тематику. И вообще, ионосфера не в русле нашего Института.

— Может быть, мы сумеем сочетать... — начал Валентин примирительно. .

И тогда, отодвинув уступчивого друга, Сергей сказал жестко:

— Мы не согласны под видом диссертации подавать служебный отчет. Мы не согласны тратить три года на переписывание старых инструкций только для того, чтобы вы могли поставить галочку в списке и рапортовать о стопроцентном охвате учебой. Мы считаем, что наша самостоятельная работа важнее.

Валентин поеживался. К чему такая прямолинейная резкость? Сам он действовал бы мягче, тоньше, хитрее.

Бледное лицо Ленау покрылось румянцем.

— В таком случае я доложу самому Михаилу Матвеевичу, — прошипел он. — По всей вероятности, вам придется покинуть Институт. Нам не нужны люди, не желающие учиться. — И повелительным жестом он указал Новиковым на дверь.

В коридоре Валентин пожал руку товарищу.

— Будем надеяться, что Михаил Матвеевич поддержит нас. Ведь он сам энтузиаст.

— Дело в том, что начальником отдела Голубого угля был наш старый знакомый Коренев — «дядя Ветер». Новиковы и без того собирались идти к нему за помощью, но не сейчас... через несколько месяцев, основательно подготовившись.

Но энтузиаст Михаил Матвеевич не поддержал энтузиастов Новиковых. Он без интереса выслушал горячую речь Валентина  и сказал, дружелюбно обняв молодых инженеров:

— Вот что, ребятки, немножко вы хватили через край. У нас с вами и так увлекательнейшее дело. Взять в упряжку арктическую пургу, тайфунами освещать города, метелями отапливать комнату — это же потрясающая задача, ее еще нужно обосновать убедительно. Нам полезны дальние передачи, но только — надежные дальние передачи, а вы со своими заоблачными токами подрываете доверие к нам. Ученые скажут: «Грош цена Институту ветра, где пишут такие диссертации». Нет, нет, ребята, это вредная затея. Если вы не хотите ссориться со мной, идите сейчас к Федору Федоровичу, извинитесь перед ним и берите дельную тему».

Извиняться Новиковы не пошли. Вместо этого они отправились в Корпус дальних передач и подали заявление о переводе. Секретарь предложил им изложить идею письменно. Ответ пришел довольно скоро. Руководитель отдела профессор Глебычев писал:

«Авторы должны были бы знать исходные Положения науки. Как установлено опытами, наиболее экономичной на дальних расстояниях является передача энергии по проводам постоянным током. На ближних же расстояниях экономичным оказывается переменный ток или же разрабатываемая в ряде научно-исследовательских институтов передача энергии без проводов направленными ультракороткими волнами. Предлагаемая авторами схема не может служить предметом серьезного обсуждения. Не считаю возможным тратить время на ее обстоятельное опровержение, отрывая сотрудников от основной плановой «работы...».

Ответ пришел на имя ученого секретаря. Ленау имел удовольствие передать его друзьям.

— Так что, будем артачиться? — спросил он. — Стыдно, товарищи! Склоку затеваете, затрудняете большого специалиста...

Новиковы, однако, продолжали «артачиться». Друзья надеялись доказать свою правоту на ежемесячном заседании Ученого совета. Но ждать не понадобилось. На следующий день пришло невероятное известие: строптивых инженеров вызывал к себе сам Ахтубин!

2

Директор семи институтов принял друзей в своем обширном кабинете, слишком просторном для одного человека. Вблизи Юлий Леонидович не казался таким молодцеватым, как на трибуне. Лицо его бороздили морщины, под усталыми глазами обозначались мешки.

— Захотелось познакомиться, — начал он с иронической усмешкой. — Говорят: попали к нам молодые люди, которые не хотят учиться. Вот я и решил посмотреть, откуда берутся такие оригиналы. Ну-с, слушаю ваши «уважительные» отговорки.

На этот раз рассказывал Сергей. Говорил он коротко, точно, но, по мнению Валентина, слишком невыразительно. На долю последнего досталась пассивная роль — следить за выражением лица академика. Валентин заметил, что сначала Ахтубин слушал с удивлением, поморщился несколько раз, а затем отвернулся и стал глядеть в окно, улыбаясь невпопад.

Сергей, не видя-этого, досказал все до конца. Академик молчал.

— Мы просим дать нам руководителя, чтобы мы могли обсудить все детали, — подсказал Валентин, полагая, что академик пропустил существо дела.

— Прошу прощения, — улыбнулся Ахтубин,— я немножко задумался. Я все понял. Вы не оригиналы, не лентяи и не нарушители. Вы только наглецы, вообразившие себя великими изобретателями. Но это не порок. Наглость ваша от наивности. Вы просто не знаете, как делаются открытия. Думаете, что открытие вроде бабочки, — взмахнул сачком и поймал. Ленау неправ: вас вовсе не нужно окорачивать. Препятствия только раздразнят вас, вы будете скулить и жаловаться, что вас затирают. Наоборот, нужно дать вам работать, и через месяц вы явитесь ко мне с длинным носом и грустными глазами, придете извиняться:  «Мы не знали, не предполагали, такие трудности, не выходит ничего...».

— И тогда, — Ахтубин встал из-за стола и голос его загремел, — тогда я прогоню вас. Почему не выходит с дальними передачами, я и сам знаю. Я даже могу догадаться, почему не выйдет ионосферная передача. Но никого .не интересует — «почему не выходит». Как добиться? — вот что важно... Ваше раскаяние никому не нужно, но всем нужна передача энергии без проводов, хоть какая-нибудь, пусть в ионосфере. Вы думаете, что беретесь за диссертацию. На самом деле вы замахиваетесь на подвиг! А подвиг требует подвижничества. Писать после службы — не серьезно. Из лаборатории я вас возьму, но только на таких условиях: рабочий день — пятнадцать часов в сутки. Никаких развлечении — два года не ходить в кино, не смотреть телевизор, не читать романов. Час в день — прогулка на лыжах. Знакомым девушкам напишите, что вы уехали в экспедицию на Южный полюс. Уж если браться за небывалое; так браться всерьез... На размышление даю три минуты. Колебание считаю отказом. 

3

«Дорогая Зина! Нам с Валентином повезло. Мы попали в хорошую школу, к настоящему учителю. Чувствую себя, как мальчишка, которому тренер пообещал сделать из него чемпиона. И радостно, и боязно. Вдруг сорвусь, не оправдаю ожиданий. Но доверие надо оплатить. Мы дали слово стать монахами на два года, забыть обо всем, кроме работы... и о тебе забыть, Зина...».

Нет, это письмо не было написано. Сергей слагал его в уме. Совесть не разрешала писать, а сердце подсказывало лазейки — ведь Ахтубин сказал: «Предупредите знакомых девушек, что вы уехали на Южный полюс». Значит, позже писать нельзя, а сейчас можно, даже рекомендуется.

Но условились же друзья, что Зина для них не существует. 

А нужен ли этот уговор Валентину? Разве он помнит о рыжеволосой крановщице? Ведь потом была первокурсница, которая плакала на вокзале. Надо быть взрослым человеком. Сейчас Сергей возьмет бумагу...

А рыжеволосой крановщице нужно это письмо?

4

Так можно работать только в молодости, и то недолго.

Подъем в шесть утра, когда окна еще синие, и глубокие тени лежат под деревьями. Проворно вскочивший Валентин тормошит заспавшегося Друга:

— Вставай, лежебока! Думаешь открытие — это бабочка? Взмахнул сачком — и тут оно...

Зарядка, душ, завтрак. Как только волшебные дверцы домашней почты уносят грязную посуду, друзья садятся за письменный стол.

Доставляя еду, посуду, книги, чистое белье, почта избавляла их от житейских хлопот... и от передышек тоже. Право, Новиковы не отказались бы пройтись по свежему воздуху в столовую или в библиотеку. Это было бы разминкой, приятной переменой. Но идти не было необходимости, требовалось только набрать номер и сказать дежурному библиотекарю:

— Пришлите мне «Вестник метеорологии» за 1964 год. 

Прогулка полагалась перед сном, в девять вечера. А в течение дня, через каждые два часа, устраивалась зарядка. Друзья приседали, потягивались, боксировали и, приоткрыв окно, жадно глотали морозный воздух.

— Будем гулять в форточку, — говорил Валентин.

Иногда терпение его лопалось. Он шумно вскакивал, швырял на пол книги...

— Нет, я не могу так! Я оброс мхом, у меня заржавели коленки. Брошу все, пойду на танцы.

— Стыдись, — говорил Сергей, — думаешь, открытие — это бабочка...

А под вечер, когда Сергей неудержимо зевал и осоловевшими глазами три раза водил по одной и той же странице, Валентин неожиданно хлопал его по плечу.

— Проснись, соня! Я сделал телефонный заказ, сейчас нам пришлют открытие на блюдечке с голубой каемочкой.

Первые месяцы они сидели только над книгами. Это называлось «изучать историю вопроса». Вопрос изучали по русской и иностранной литературе. Пришлось заниматься языками. Валентин взял немецкий и французский, Сергей — английский и итальянский.

Обилие литературы потрясло их. Сначала каждая статья казалась откровением. Сердясь на свое неумение конспектировать, они переписывали статьи чуть ли не дословно. Потом сведения стали повторяться. Выяснилось, что Стоубридж цитирует Мезье, а Мезье заимствовал у Гофмейстера, а Гофмейстер использовал теорию Пацци, Пацци же опирался на книгу Борисова, где приведены были таблицы измерений, полученные от шестого советского спутника. И знать надо было только эти таблицы — голые факты...

— Мозаика! — говорил Сергей, презрительно отодвигая толстый обзорный учебник...

— Увесистый факт! — радовался Валентин, встретив в коротенькой статье описание малоизвестного опыта.

Друзья находили все меньше и меньше неизвестного, но все же исправно читали специальные журналы, потому что для них могла иметь значение даже строчка или несколько цифр.

— Коэффициент полезного чтения у нас ничтожный, —  жаловался Валентин Ахтубину.

Академик утешал:

— Ничего, товарищи, одно нужное дело вы уже сделали: составили лучшую в мире картотеку по ионосфере.

Новиковы являлись к Ахтубину регулярно, раз в две недели, по вторникам. Академик принимал друзей у себя на квартире. Жена его поила их чаем с невкусными коржиками домашнего приготовления, слушала молча, но на ее лице выражалось одобрение или неодобрение.

— Я тоже так думаю, Юлик, — говорила она еле слышно.

За чаем Новиковы давали отчет: что изучали, что нашли нового, что придумали. Ахтубин слушал, делал замечания:

— Да, вы правы; конечно, Мезье ни к чему читать. Он компилятор; пересказчик, он, если хотите, клоп на теле науки. Наверное, клопы тоже считают себя людьми, потому что в их теле человеческая кровь. Нет, не жалуйтесь, время не прошло даром. Вы уже научились разбираться в науке без няньки. Можете самостоятельно жевать сухую пищу — отчеты об опытах. Опыты важнее всего. Вам тоже пора приступить. Значит, в следующие две недели вы должны успеть... записывайте...

— Помилуйте, Юлий Леонидович, где же нам справиться?

— Справитесь. Вас двое. Читать вы уже умеете, учитесь распределять работу. А как же иначе, как вы рассчитываете сделать открытие? Надеетесь на свою гениальность? Не советую. Ребята вы толковые, но ничего исключительного я в вас не вижу. Опередить всех на свете вы можете только одним способом — больше всех работать.

Первое время друзья с тревогой открывали иностранные журналы — боялись, что на другом краю света кто-нибудь уже начал покорять ионосферу. Тревога была напрасна. Никто не оспаривал первенства, успех зависел только от них самих.

Больше волнений доставляли соперники.

Прежде всего профессор Глебычев, их строгий рецензент из Института дальних передач. Он уже проектировал электропередачу постоянным током на две тысячи двести километров. Довольно успешно работал Веретенников с короткими радиоволнами. В том же направлении продвигались иностранные ученые Ямамото, в Японии, Блекпул в Англии. Трубин по-прежнему выступал только в популярных журналах, грозил, что скоро передачи будут отменены. Однако статей было слишком много. Чем больше обещаний, тем меньше верили Новиковы в технические удачи Трубина.

— Может, и нам поломать голову над аккумуляторами? — спрашивал Валентин. Он бескорыстно увлекался чужими идеями. К тому же новые пути казались ему заманчивее. Ведь на старом все препятствия известны наперечет -— ни одного не обойдешь, не перескочишь. А на новом — кто его знает? Вдруг выйдет в одну минуту: возьмешься, и сразу успех.

Но Сергей непоколебимо держался за ионосферу.

— С аккумуляторами другие работают, — возражал он. — А на ионосфере мы сидим одни, нам и нужно добивать. Если путь неправильный, хотя бы выясним это, чтобы другие зря не брались. 

Валентин ворчал, что ему не хочется работать на архив, но соглашался:

— Ладно, не будем ловить бабочек.

5

Друзья знали: корпение над книгами — это только самое начало работы, предварительная подготовка. В книгах они могли найти опровержение или подтверждение, но не доказательство. Доказать идею можно было только одним способом: подняться в ионосферу и пропустить там ток. Но чтобы подняться, нужно построить две громадные ракеты, затратить миллионы рублей и труд тысяч людей. Стоит ли тратить труд и деньги? Вот что должны были выяснить Новиковы.

Полгода они листали страницы, собирая сведения об ионосфере. Сведения показывали, что ток пойдет. Расчеты также показывали, что ток пойдет. Показывали, но не доказывали. Ведь сведения были неполны, добыты немногочисленными приборами. Приборы могли упустить что-нибудь важное и неожиданное.

«Определенных возражений нет», — вот и все, что сказали книги.

Покончив с чтением, друзья перешли к опытам на моделях.

Счастье их, что они работали в Новосибирске. В другом месте им пришлось бы самим придумывать приборы для каждого опыта. В Новосибирске они ходили из корпуса в корпус, из института в институт и выбирали подходящие лаборатории. Перед аспирантами Ахтубина открывались все двери — иногда, правда, с неохотой, но все же открывались. С полуночи до восьми утра лаборатории пустовали. Новиковы могли использовать любую.

Им нужно было сделать модель — нечто похожее на ионосферу. В ионосфере газы необычайно разрежены, с земной точки зрения, — это вакуум, почти безвоздушное пространство. И первые опыты Новиковы проводили в вакуум-камере атомного ускорителя, на беговой дорожке, где мчались электроны, безуспешно соревнуясь с мировым рекордсменом скорости — светом.

Ночная дежурная — исполненная важности двадцатитрехлетняя лаборантка со строгими бровями — провела их к пульту управления. Она прикоснулась к кнопкам, за прозрачной пластмассовой стеной задвигались стальные руки. Что-то они открывали, закладывали и вытаскивали. Вот заработали насосы, в камеру поступил прогретый ультрафиолетовыми лучами ионизированный газ. Новиковы с волнением следили за приборами. Они подсчитали заранее: если стрелка дойдет до второго деления, это означает, что они правы, ток в ионосфере пойдет. И вот стрелка нерешительно дрогнула, двинулась, перешла первое деление, качнулась назад... опять вперед, опять назад. Когда второе деление было пройдено, друзья обнялись. Они обнимались и хлопали друг друга по спине, кося глазами на прибор.

Идея была подтверждена... но не доказана. Аналогия, как известно, не доказательство. У модели было сходство с ионосферой, но было и отличие. И там и тут — разреженный газ. Но камера узка, заключена в твердые стенки, ионосфера обширна и стенок никаких у нее нет, там все может быть иначе.

— А, может, повторим для верности опыт? — опросил Валентин, оглядываясь почему-то на лаборантку со строгими бровями.

Сергей перехватил его взгляд.

— Мы уезжаем на, два года в Антарктику, — сказал он сурово. — Ты не забыл, Валентин? Ахтубин велел сообщить это всем знакомым девушкам.

Чтобы избежать влияния твердых стенок, Новиковы перенесли опыты на простор, в природу. Мелкое горько-соленое озеро на границе Казахстана избрали они своей моделью. Соленая вода играла здесь роль ионизированного газа. Дело было в начале лета. Над неправдоподобно синей водой висело такое же синее небо. Друзья раскладывали на белом песке металлические листы, служившие заземлением. Песок жег ступни, солнце опаляло плечи. Каждые полчаса Новиковы бежали к воде окунуться.

— Здесь надо провести побольше опытов, — сказал однажды Сергей, нежась в прогретой солнцем воде.

Валентин погрозил пальцем:

— В форточку гулять, в форточку!

В общем, ток пошел по озеру. И этот опыт подтвердил идею. Подтвердил, но не доказал. Ведь аналогия не доказательство. Есть сходство между водой и ионосферой, но есть и разница. Здесь — соленая вода, там — ионизированный воздух. Вода сравнительно однородна, в ионосфере облака ионов, слои с разной проводимостью, какие-то волноводы, по которым радиоволны проходят беспрепятственно на тысячи километров.

Еще две недели друзья провели в геологической партии. Здесь моделью была земля — горы, холмы, пласты пород. Вместе с геологами Новиковы прорубали в тайге просеку, укладывали гать, вытаскивали застревающую в грязи автомобильную электростанцию. Партия занималась электроразведкой, пропускала ток сквозь землю, искала, где проводимость наибольшая. Таким способом находят скрытые под землей руды металлов. Новиковы попутно делали свое дело — изучали, как идет ток в земле.

Ток шел беспрепятственно. Еще одно подтверждение, но не доказательство. Ведь земля — не ионосфера. Проводимость у них сходная, там и тут неоднородности, но неоднородности-то различные. В ионосфере все может быть иначе.

В отделе Белого угля Новиковы построили гидравлическую модель. Здесь роль ионосферы выполняла земляная плотина, роль тока — вода. Просачивание воды обозначало прохождение тока. Вода просочилась. Новиковы получили еще одно подтверждение, но не доказательство. Ведь электричество и водный поток — не одно  и то же. Они только сходны.

Наконец друзья решили сделать совершенно точную модель — математическую. Они свели в таблицы все, что было им известно об ионосфере,  составили несколько вариантов — зимняя ионосфера, летняя ионосфера, особо возбужденная (когда на Солнце много пятен) и т. д. Получилось несколько толстых тетрадей с цифрами. Делать расчет по этим таблицам было, нельзя — ста жизней не хватило бы. Опасаясь, что задача неразрешима, Новиковы явились в цех вычислительных машин. Их встретил сменный инженер-математик, молодая женщина, окончившая недавно университет. Она была всего на год старше Новиковых, но относилась к ним покровительственно: ведь они так мало понимали в машинных вычислениях.

Женщина составила программу расчета — как бы построила цифровую модель ионосферы. Получилось, что ток пойдет. Еще одно подтверждение и опять же не доказательство. Машина, конечно, не ошибалась в цифрах, решала задачу правильно, но ведь условия задачи диктовали ей Новиковы. В подлинной ионосфере могли быть неожиданности, не отраженные в таблицах.

Только полет в ионосферу, только опыт мог дать доказательство!

Но стоило ли тратить на полет труд и деньги?

Второй год работы был посвящен подготовке к решающему опыту. Самое важное — его уже можно было провести. Техника созрела.

Изделия рук человеческих проникли в ионосферу только после второй мировой войны. Это были военные ракеты, приспособленные для научных исследований. Они поднимались на сто, сто восемьдесят, четыреста километров... В них размещались приборы, фотоаппараты, спектроскопы...

Ракеты эти залетали в ионосферу лишь на несколько минут и сразу же падали. Люди знакомились с ионосферой как бы по моментальным фотографиям. И все же ракеты открыли много интересного, даже неожиданного. Некоторые догадки подтвердились, многие цифры пришлось исправить.

Но вслед за мимолетными гостьями появились в ионосфере и постоянные жители — наши советские спутники. Спутники проводили в ионосфере многие месяцы и годы, пронизывали ее насквозь, уходили выше, в безвоздушное пространство, и вновь возвращались. Мгновенные фотографии, отрывочные сообщения сменились обстоятельными докладами. Плотность ионосферы оказалась куда больше, чем думали, электропроводность — тоже.

На долгоживущих спутниках можно было ставить серию опытов, не считаясь со временем. Новиковы так и планировали: послать в ионосферу два спутника.

  Идея опыта была очень проста: летят два спутника, корпус одного заряжен положительно, корпус другого — отрицательно. В электропроводном воздухе между ними возникнет ток.

Схема была нарисована: два кружочка, в одном — плюс, в другом — минус. Но потом понадобилось дать эскизный проект. Тут и начались мучения!

Ни один самый великий изобретатель не изобретает все заново. Каждое открытие состоит из предыдущих, больших и маленьких, чужих находок, как речь состоит из слов, а здание из фундамента, стен, лестниц, крыши... Пароход — это паровая машина, поставленная на корабль. И паровой двигатель и корабль были созданы раньше, чем родился изобретатель парохода. Но это не умаляет его заслуг. Поставить паровую машину на корабль было трудно. Много лет ушло на подгонку и приспособление.

Подгонкой и приспособлением предстояло заняться и Новиковым.

Спутники были созданы без них, без них открыты законы электростатики и изобретены электростатические генераторы — машины, создающие электрический заряд. От Новиковых требовалось только поставить генераторы на спутники, один зарядить положительно, другой отрицательно. Задача проще простой.

Но генератор — это многоэтажная башня с громадным шаром. Спутник его не поднимет. Начинаются поиски — нет ли в  каком-нибудь институте генератора мощного, но небольшого. Такой не находится — при небольшом генераторе ток получается слабый. Идут поиски особо чувствительных приборов, отмечающих очень слабый ток. Мучительные раздумья — нельзя ли приборы сделать еще чувствительнее, а легкий генератор мощнее?

Затем встает трудная проблема питания. На Земле это несложно: питание дает электрическая сеть, поставил трансформатор, включил вилку в штепсель — и проблема решена. Но в ионосфере нет никаких сетей. Питание должен дать единственный двигатель, тот самый, который разгоняет ракету, выводит ее на орбиту. К нему надо пристроить турбину, к турбине присоединить генератор. Но турбина — добавочный груз, и топливо для турбины — тоже груз. Опять надо облегчить генератор, ток получится слабее, приборы нужны чувствительнее. Подходящие приборы где-то найдены... но радость кратковременна. Сергей делает проверочный расчет, и выясняется, что помехи могут быть сильнее полученного тока.

Наконец, аппаратура подобрана, все подогнано, расставлено, начерчено. Пишутся списки деталей, подсчитывается вес. Получается семь тонн лишних. Ракета не оторвется от Земли. Идет придирчивая проверка деталей — нет ли необязательных. Нельзя ли четырнадцать рычагов заменить четырьмя? Нельзя ли выкинуть крепление, станину или стойку? И нельзя ли обойтись без..? Извечный вопрос конструктора — «Нельзя ли обойтись?».

6

Но все же настал день, когда друзья положили на стол Ахтубину красную папку с тиснеными буквами: «К вопросу о возможности электропередачи через проводящие слои атмосферы»— краткое введение, обширный обзор чужих книг, отчет об опытах, четырнадцать сложенных гармоникой чертежей с размерами, перечнем деталей, подсчетом веса и стоимости — хоть сейчас шли заказ на заводы.

И учитель и ученики были настроены торжественно. Принимая папку, Ахтубин погладил шершавый переплет, провел пальцем по вдавленным буквам.

— Хорошо, — сказал он, — повезу в Москву, дорогой почитаю. Все проверили? И размеры на чертежах? А где подписи? Подписывайте сейчас же!

Друзья переглянулись, Сергей подтолкнул Валентина.

— Юлий Леонидович, — начал тот неуверенно, — мы толковали с Сергеем... По справедливости, если вспомнить, сколько вы давали ценных советов... все время направляли... одним словом, мы считаем, что на проекте должна стоять ваша подпись.

Ахтубин пристально посмотрел на Валентина, словно хотел прочесть невысказанные мысли.

— По справедливости? — переспросил он. — По справедливости, может быть, стоило поставить и мою фамилию и еще сто других — всех, чьи мысли вы использовали, начиная с Попова и Хэвисайда. Вообще, на свете не бывает книг, где излагались бы мысли одного автора. Но так уж принято... подписывает тот, кто писал. И я, извините, порядок менять не буду. Я человек пожилой и с предрассудками. Уж лучше я свое отдам, чем сяду к чужому столу. Разве я выдохся? Не настаивайте, а то обижусь.

7

— Буду наслаждаться жизнью, — сказал Валентин, выходя из квартиры Ахтубина, — спать по десять часов, загорать, купаться, читать только «Библиотеку приключений»! Об ионосфере и слышать не хочу! Отдых полнейший. И давай установим: кто произнесет слово «ионосфера», тот платит штраф — пять рублей.

В первый раз за два года им нечего было делать. Спать — рано, вечер только начинается. На землю уже набежала тень, потушила краски, на небе проступили звезды... только сиреневая дымка на западе напоминает об ушедшем дне.

— Вот тебе привет из ионосферы, — сказал Сергей. — Этот сиреневый отсвет оттуда.

— Штраф, штраф! — закричал Валентин.

Они пришли домой. Сергей снял пиджак и лег на диван. «Я решил ничего не делать», — было написано на его лице. Валентин взял трубку, позвонил в стол заказов библиотеки.

— Пришлите мне что-нибудь душещипательное, Лидочка. (И здесь он завел знакомство!) Какое-нибудь послеобеденное чтиво. На ваш вкус. Нет, оттисков не надо. А что, уже получили? Ну, присылайте, спасибо.

И, положив трубку, сообщил:

— Слышал, Сережка, вышел сборник материалов о полетах людей в ионосферу. Я велел прислать...

— Плати! — мрачно отозвался Сергей.

Штрафной фонд рос. На следующий день,

выложив десятый по счету штраф, Сергей возмутился: — Безобразие! Отстань от меня с этим запретом! Я хочу отдыхать в свое удовольствие, думать, о чем мне нравится, хотя бы об ионосфере.

Валентин молча протянул ладонь, сложенную лодочкой. Клади, дескать!

Вечером он -пришел с новым предложением:

— Нам надо переменить обстановку. Уедем от этих стен, пропитанных миазмами науки. Я записался на две путевки в туристский поход. Послушай только: Бийск — Телецкое озеро — Алтайский заповедник. Ты был в походе когда-нибудь?

— Выдумал тоже! Таскать по горам на себе мешок с продуктами! Я хочу выспаться.

— В горах совсем не хочется спать. Там воздух такой— заменяет сон. Прилег на минуту и встаешь свежий. А голова выключается совершенно. С утра до вечера ты в хлопотах: получаешь продукты, укладываешь рюкзак, снимаешь палатку,  расставляешь палатку, собираешь дрова для костра...

— Но это же каторга! — воскликнул Сергей.

— Отдыхать надо активно, Сережа. Представь себе: ночь в лесу. Вокруг черным-черно. Тишина. Дежурный раздал ужин, взывает: «Кому добавку, кому еще какао?» Дрова в костре трещат, искры летят к небу. Звенят песни: «Шагай в цепочке, шагай в цепочке!» Ты знаешь хоть одну туристскую песню?

— У меня нет голоса, — мрачно изрёк Сергей.



Но все же он дал себя уговорить. Дней через десять, сидя возле палатки на туристской базе, Сергей старательно перекладывал рюкзак: одеяло ближе к спине, чтобы было помягче, сухари — к карманам, банки со сгущенным молоком — в середину. Рядом стоял инструктор — тоненькая девушка в голубой выгоревшей майке и тяжелых, похожих на кувалды, ботинках.

Нет, так вы намнете спину, — говорила она. — Расправьте одеяло. Какой-то безрукий вы, Новиков!

Мимо пробежал долговязый парень в красной футболке с пятеркой на шине. Год назад он выступал в эстафете, выиграл приз и до сих пор носил счастливый номер.

— Где Новиков?—кричал он. — Новикову телеграмма. Нет, не в туркабинете, я захватил с собой.

Сергей развернул бланк и прочел:

«Срочно вылетайте Москву. Обсуждается полет.

Ахтубин»

Глава одиннадцатая УБИЙЦА ОБЕЗЬЯН

1

Кроме Священной Львицы, Священной Змеи и Священной Мартышки, жители Джанджаристана молятся еще и Джари — богу Солнца.

Лингвисты полагают, что Джари близок к древнеславянскому Яриле. Но Ярило был дружелюбным божеством, он заведовал весной, теплом, любовью, майской зеленью, плодородием. Бог Джари — жесток и беспощаден, потому что беспощадно южное солнце.

Оно не греет, а опаляет. Под его лучами глина становится твердой, как кирпич, а трава рассыпается в пыль. Горячий ветер не освежает; листья на деревьях скручиваются, и поникают оголенные ветки. И тогда приходит безмолвие, пашня превращается в пустыню, на ней шелестит пересыпающийся песок.

В других странах днем работают, в Джанджаристане в полдень ложатся спать, прячутся в тень, ждут вечера, изнывая от жары, обливаясь потом. Только на полях терпеливо гнут спину обожженные до синевы крестьяне с высохшими ногами — скелеты, обтянутые кожей.

Солнце — бич Джанджаристана и единственное богатство страны. Уголь и нефть здесь еще не найдены, водопады и пороги отошли к Гористану. Но солнце в изобилии, в иных районах — триста шестьдесят пять (иногда даже триста шестьдесят шесть) ясных дней в году, — полная возможность создавать солнечные электростанции.

Именно так и предусмотрено в плане электрификации Джанджаристана. План этот можно видеть в Новосибирске, в корпусе Желтого угля. Через десять лет пустыня Дхат станет энергетическим центром страны. Оттуда протянутся линии электропередач к городам, заводам, а главное — к насосным станциям, которые поганят в степи живительную воду.

Солнце будет работать против себя, накачивая воду в каналы, возвращая жизнь засохшей земле, отодвигая пустыню. Солнце победит Солнце.

Так будет через десять лет. А сейчас...

2

Сейчас на столе у президента Унгры лежит долгосрочный прогноз: «устойчивый антициклон над южной половиной страны. Суховеи из пустыни Дхат. Угроза неурожая...»

Сейчас благоденствие страны зависит от весенних ветров. Если в апреле они подуют с моря, урожай будет собран обильный, жрецы, купцы и прочие «непрошеные гости» получат свою долю, сыты будут даже крестьяне. Но если над страной устойчивый антициклон и ветер из пустыни подсушивает зеленые ростки — в августе на дорогах появятся голодные дети с протянутыми руками и похоронные телеги, свозящие на кладбище трупы умерших на мостовой.

Вот что означает «устойчивый антициклон над южной половиной страны».

Но мир велик. Когда в Джанджаристане засуха, в других странах — дожди. Хорошие виды на урожай в Аргентине. В Канаде пшеницы избыток, ее обливают керосином, топят зерном паровозы. И прозорливые дельцы Тутсхолд и Сайкл уже закупили в Канаде сто тысяч тонн пшеницы по дешевке, но пока не везут в Джанджаристан, держат в элеваторах.

— Деловой человек спешит вовремя, — говорит Тутсхолд компаньону. — Я знаю эту страну. В сентябре хлеб будет тут на вес золота. Надо дождаться сентября, иначе цены не успеют подняться.

Мир велик, в нем дуют разные ветры. Даже в одной стране бывает разная погода. Когда на земле джарисов — устойчивый антициклон, у джангов — проливные дожди, бурлят кофейного цвета ручьи, листья пальм, вымытые водой, блестят, как лаковые. На юге у людей грустные лица, а на севере довольные улыбки. Князей ждут подати, жрецов — подношения, чиновников — подарки, даже крестьяне надеются погасить долги.

А если сократить аппетиты нахлебников?

Но кого прижмешь? У князей — дружины. Они могут восстать, как Гористанский князь. Опять сражения, убийства, пожары. Сократить доходы купцов? Их представители сидят в кабинете министров; Чария будет проливать слезы, воздевать руки к небу. Урезать жрецов? Народ еще верит им. А за чиновников вступятся и жрецы и князья, скажут: «Не ходить же нам самим по хижинам за каждой монетой». И все вместе не разрешат урезать' армию («Как бы не было бунта!»).

Но есть еще один нахлебник — мохнатый и длиннохвостый. Он не говорит речей в парламенте, не откупается золотом — знай себе лущит колосья, набивает зерном защечные мешки. По подсчетам биологов обезьяны Джанджаристана съедают не меньше продуктов, чем люди. Не будь мартышек, можно было бы собрать двойной урожай, насытить северным хлебом скудный юг, не пустить голод в страну.

За мартышек — традиция, обычай, суеверие: противники могучие, но пассивные. Активно будут сопротивляться только жрецы Обезьяньего храма. Но между жрецами рознь. Что если сделать такой ход: пусть жрецы Солнца объявят, что бог Джари, жалея голодных обезьянок, берет их к себе на небо. И поручает людям, организовать переселение... Пускай даже с небольшими символическими посылочками: три джана, или три горсти орехов на каждую обезьяну.

Неприятно, конечно, устраивать избиение смышленых зверьков. Унгра сам охотно кормил мартышек в саду, смеялся, когда черные пальчики хватали его за полу. Даже передергивает, когда думаешь о массовом убийстве. Унгра жалостлив, крови он не переносит, мяса не ест совсем.

Но если президент будет жалостлив, через три месяца привычно равнодушные могильщики довезут на телегах штабеля безымянных трупов.

Не всякий имеет право на жалость.

 3

— Проклинайте убийцу, люди!

День клонится к вечеру, но зной не спал. Густо-черные тени путаются в ногах. Глазам больно от ярко освещенных белых стен. Жесткая пыль скрипит на зубах. Жара, но столица сегодня не спит. Жители стоят плечом к плечу тесными рядами по всей главной улице. И сквозь строй медленно продвигается процессия.

Впереди четыре трубача и четыре барабанщика. Их одежда состоит из желтых и красных лент. На головах — желтые тарелки величиной с колесо телеги. Так одеваются жрецы Солнца. Неудобно, но зато не похоже на простых людей.

Первый трубач трубит, барабанщик бьет в барабан и громко восклицает: «Проклинайте убийцу, люди!» Затем трубит второй трубач, гремит второй барабан и снова крик: «Проклинайте убийцу, люди!»

Убийца плетется сзади. Его седая голова не покрыта, и крупные капли пота текут по лбу. На груди его висит чучело мартышки, оно покачивается в такт шагам. Тяжко старику в знойный день тащиться по улицам. Но такова кара за убийство обезьяны.

Избиение мартышек еще не началось, к нему приступят завтра. Леса и поля будут очищены от прожорливых зверьков. Истребительные команды подготовлены и вооружены. Общий грех берет на себя, вымаливает у богов прощение старик с непокрытой головой — президент республики Унгра.

Прощение он получит на главной площади города. Там, на высоком помосте, ожидает его человек в парчовой одежде с пудовым золотым диском на голове — верховный жрец бога Солнца. Он допросит преступника, простит его и от имени бога Джари предложит переселить обезьян на небо.

Но к площади нужно еще идти и идти сквозь толпы людей, под унылый грохот барабана и выкрики:

— Проклинайте убийцу, люди! Побейте его камнями!

Мужчины молчат, стиснув зубы. Женщины шепчут послушно: «Будь проклят, будь проклят, Унгра!» Но камней не швыряет никто.

4

Зеркальные окна Национального банка «Чария и Компани» задернуты шторами. Не рекомендуется показываться — в любопытного могут полететь камни. Бывало и так. Но шторы шевелятся, глаза глядят в щелочку. Глядит в щелочку Тутсхолд, не удержался и Сайкл.

Тутсхолд заметно стареет. Под глазами у него мешки, на скулах багровые жилки. А Сайкл цветет — кровь с молоком. Молоко идет ему на пользу. 

— Почему не бросают камни? — удивляется Сайкл. — Будь я мальчишкой, я сам запустил бы... для интереса: попаду или нет? У этих черномазых душонки богомольных старух.

— О нет, не надо упрощать, Сайкл. Они умеют быть жестокими. Я сам видел лет десять назад, как одного охотника, нечаянно подстрелившего обезьяну, превратили в кровавое тесто. Но Унгра — другое дело. Он может позволить себе все. Чернь молится на этого хриплого комедианта. Опаснейший человек! А был когда-то простым конторщиком у моего отца. В своих воспоминаниях Унгра пишет, что отец не подавал ему руки. Был у папаши такой грех — не любил панибратства. Подумайте, пустая вежливость, два — три ласковых слова, подарок к Рождеству, приглашение к столу — и не было бы обиженного вождя — фанатика Унгры, не было бы независимой республики.

— Вы, Тутсхолд, неисправимый консерватор. Не в вежливости дело. Человеку нужна свобода — возможность завоевать свое место в жизни. А у вас туземец не мог стать офицером, не мог открыть банк, построить железную дорогу...

— О, некоторым мы разрешали, и они не злились на нас. Но кто знал, что нужно удовлетворить самолюбие именно этого конторщика. Бог скрыл от нас грядущее... Скрывает грядущее и от Унгры. Вот он разыгрывает кающегося, собираясь в кровавый поход против несчастных зверьков, и не знает, что это последняя комедия в его жизни, а в конце улицы — точка... и занавес.

— Тсс! Кто-то идет, — встрепенулся Сайкл.

— Не волнуйтесь, это наш друг Чария.



Директор банка дрожал мелкой дрожью. На нем лица не было: глаза выпучены, рот полураскрыт, на маслянистых щеках струйки пота. Побледнеть чернокожий Чария не мог; он стал серым, как пепел.

 — Господа, мы бессильны,— пробормотал он, задыхаясь, —Унгра — народный герой, больше того,— он святой. Только святой мог пройти невредимо через такое испытание. Никто не решается поднять на него руку. Я не могу один против всего народа. Я предупрежу его... Побегу и скажу, что на площади...

— Ну — ну, без глупостей! — закричал Сайкл, испуганно оглядываясь на старшего компаньона.



Но Тутсхолд лучше знал людей. Он понял, что Чария прибежал за поддержкой, хочет, чтобы его уговорили. И, похлопав купца по трясущемуся плечу, Тутсхолд сказал ласково:

— У вас нервы, Чария. В двадцатом веке не бывает святых. Там, за окошком, хитрый старик разыгрывает фарс. Еще десять минут он будет прикидываться святошей, а затем снова станет президентом. И тогда вам придется худо, Чария, но будет уже поздно. Старик проверил свою силу, он знает, что народ позволит ему все. Завтра он прикончит культ обезьян, через полгода отделит церковь от государства, через год — национализирует банки. И никто не помешает ему — спасителю от голода... Идите, предупреждайте, надевайте веревку на свою шею. Ваша свобода и власть кончатся на той площади, где жрец простит бывшего каторжника Унгру.

— И канадскую пшеницу придется вываливать в море. Сто миллионов тонн по самой низкой цене,  добавил Сайкл деловито.

— Решайте, Чария, — быть рабом или президентом?

Банкир нерешительно улыбнулся.

— Нет, я не отказываюсь, джентльмены. Но трудно, знаете ли... Мне никогда не приходилось... Нервы.

— Все от вина. Вино губит вас, — поддержал успокоенный Сайкл. — Мой дед пил только молоко и дожил до девяноста лет.

Тутсхолд меж тем подталкивал банкира к выходу:

— Спешите, Чария, вам надо быть на площади, рядом с Унгрой, на виду. И постарайтесь, чтобы у вас были синяки.

— Синяки незаметны на темной коже. Я попробую добыть царапины.

Он уже почти шутил, успокоенный соучастниками. Отер пот; поправил галстук и вышел танцующей походкой. Тутсхолд и Сайкл прильнули к шторе.

Процессия уже выходила на площадь. Верховный жрец встал со своего трона. Головной убор на нем вспыхнул, как настоящее солнце.

Двенадцать жрецов, подняв над головой камни, выстроились попарно и двинулись навстречу Унгре.

— Который?—шепотом спросил Сайкл.

Глава двенадцатая РЕШАЮЩИЙ ОПЫТ

1

За неделю до старта участников полета поселили в Серебряном бору на даче, всех четверых, и категорически запретили им приезжать на аэродром.

Они соблюдали строгий режим, под надзором врача: вставали в восемь утра, делали зарядку, за завтраком пили какао с молоком (привередливый конструктор Иринин, морщась, вылавливал пенки). Гуляли, читали, занимались гимнастикой, после обеда лежали в гамаках часа полтора, затем Сергей играл в шахматы с Ирининым, а Валентин с летчиком — в городки. В десять вечера ложились спать. Врач не разрешал им отлучаться, не разрешал звонить на аэродром, даже не подпускал к телефону.

— Но поймите, доктор, так гораздо хуже, — возмущался Валентин. — Мы сидим здесь взаперти и гадаем, что там напортят без нас. Я совершенно извелся.

— Не вижу, чтобы вы извелись, — отвечал врач невозмутимо. — Вы прибавили в весе восемьсот граммов и аппетит у вас превосходный. Полет готовят лучшие специалисты. Они прекрасно знают дело, вы обязаны им доверять. Сейчас мертвый час. Полежите в гамаке.

Вынужденный отпуск кончился 22 мая. На дачу пришли автомашины, присланные с аэродрома. Иринин, Туляков и Новиковы простились с врачом. «Кончилось ваше владычество, доктор»,— сказал неблагодарный Валентин.

Было это в середине дня. Флегматичный Сергей устроился на заднем сиденье подремать, а Валентин сел рядом с шофером, волнуясь немного и сердясь на себя за это. Он чувствовал себя, как артист, выходящий на сцену. На него устремлены все глаза, он подготовился, знает роль... а вдруг споткнется.

Пожалуй, это был величайший экзамен в Жизни. Два года в Новосибирске и почти год в Москве готовились они к сегодняшнему дню. Закроешь глаза, и в памяти мелькают отрывочные кадры. Вот Ученый совет — академики, профессора. Столько знаменитых людей собралось судить двух самонадеянных молодых инженеров. Глебычев выступает резко: «Мы не имеем права, товарищи, поддерживать своим авторитетом необоснованное предложение. Мы не имеем права, товарищи, уводить научную работу с перспективного пути, обманывать народ несбыточными надеждами...»

Но Глебычев оказался в меньшинстве. Ученый совет принял решение: «провести опыт... ассигновать на него...» Кровь бросилась в лицо Валентину, когда он услышал сумму. Такие средства — им! А если впустую? За всю жизнь не отработаешь. Легко было уверять Сергея: «Конечно, ток пойдет». Легко было отдать два года своей жизни. Но взять у народа такие деньги и обещать успех! Полно, уверен ли сам Валентин, что ионосфера не преподнесет неожиданностей?

Потом в их жизнь вошел знаменитый конструктор Иринин, худенький, большелобый, с седыми висками. Он просмотрел чертежи Новиковых — четырнадцать листов с перечнем деталей, подсчетом веса и стоимости, — болезненно морщась, как дирижер, услышавший фальшивую ноту. «А центр тяжести? — простонал он. — Вы же опрокинете ракету на старте».

Начались дни, вечера и ночи совместной работы. Иринин нервно давил папиросы в пепельнице, листал книги, барабанил пальцами по стеклу. «Никуда не годится! — вздыхал он. —Хитроумно и сложно! Все сложные машины непрочны. Конструкция должна быть проста, проста, как пушкинская отрока, так проста, чтобы любой дурак сказал: «Над чем же вы голову ломали? Так и надо было делать с самого начала».

— Никуда не годится, — вздыхал он через неделю. — Неуклюже! Топорно! Конструкция должна быть изящна. Некрасивые птицы не летают —это закон природы. И некрасивые самолеты тоже не летают, уверяю вас.

Наконец проект составлен. Но надо еще воплотить его. Новиковы познакомились с гулкими заводскими цехами, наполненными металлическим лязгом и запахом сварки. На одном заводе дело не ладилось. Цеховой инженер попросил Валентина выступить перед рабочими...

Рабочие им поверили, ученые поверили, тысячи людей из-за них трудились, народные деньги они истратили...

Неужели зря?

2

Вокруг ионоплана шла обычная предотлетная суета. Подъезжали и отъезжали грузовики-цистерны, сновали рабочие и техники, перекладывали какие-то ящики, что-то еще проверялось, исправлялось, перемещалось. И всей этой работой распоряжался широкоплечий басовитый полковник Рокотов. Это был известный полярный летчик, в прошлом герой рекордных перелетов. Сейчас он стал сед и грузен, из чемпиона превратился в тренера, сам не летал, но снаряжал все важные перелеты.



Рокотов ступал по земле уверенно, несколько тяжеловесно, говорил веско и коротко.

— Прошу в кабину, — сказал он Новиковым. Его «прошу» звучало, как приказание.

Небольшая цилиндрическая кабина была заполнена ящиками, баллонами, приборами, механизмами. Возле круглых окон стояли два вращающихся кресла. Перед ними располагались пульты с разноцветными кнопками.

— Термометры. Радиопередатчик. Локатор, Спектрограф. Счетчик космических лучей, — показывал Рокотов. — Вот справочники. Тут журнал наблюдений. Графы заготовлены, вам остается только заполнять их. Вот скафандры. Просим не снимать для безопасности. Рукавицы мягкие, в них можно работать. В ящичке — НЗ—шоколад, консервы, фруктовые соки, термос с бульоном, другой — с кофе. В этой коробке пирожки, жаренные в масле. Ваша тетя, Валентин Николаевич, сообщила, что вы предпочитаете домашние пирожки, и изготовила их лично сегодня утром.

Валентин густо покраснел.

— Я очень благодарен... Но зачем же такое беспокойство? Право, я мог обойтись...

Рокотов строго взглянул на Валентина, как будто хотел сказать: «Я вам не любезности делаю, молодой человек, а организую полет особой важности. У нас высокий класс обслуживания».

А у Валентина в голове все вертелось: вдруг полет отменят в последнюю минуту, вдруг обнаружится трещина и придется ремонтировать обшивку, вдруг у него поднимется температура и врач не разрешит лететь?

Только когда снаружи захлопнули герметическую дверь, и прочная металлическая стенка отделила Валентина от остального мира, он успокоился. Так или иначе, годы предположений кончились. Через несколько минут они будут в ионосфере и узнают наконец, пойдет ли ток или нет?

3

До старта осталось сорок секунд... тридцать. секунд... двадцать... десять... Голос диспетчера в наушниках смолк. Метроном отстукивал последние секунды: так, так, так... или это кровь стучит в ушах? Палец Тулякова потянулся к стартовой кнопке...

В путь!

Взревели газы, корпус мелко задрожал, кабина наполнилась грохотом. Валентина так и прижало к сиденью, как будто кто-то сильный бросил его на обе лопатки и завалил подушками. Ни подняться, ни пошевелиться, ни вздохнуть. Рот раскрыт, глаза вылезают...

Но тут Валентин вспомнил, что упускает драгоценные секунды. Самое интересное — старт.

Как и в многоместном пассажирском самолете, ощущения полета не было. Двигатель натужно ревел, как у грузовика, лезущего в гору. Земля проваливалась, здания превращались в кубики, в папиросные коробки... Горизонт расширялся — за плоскостью аэродрома показались вычерченные на зеленом фоне округлые линии дорог, шоссе, лес, похожий на брюссельскую капусту, отдельные деревья — клочки зелени на тоненькой, как спичка, ножке, — игрушечные автомобильчики, игрушечный поезд на прямой светлой насыпи. Валентин окинул взглядом всю эту пеструю картину, хотел все заметить, все запомнить, но не успел. Пестрый ландшафт выцвел, окутался дымкой и исчез. Струйки тумана, словно пряди седых волос, вились перед крылом. Ракета пронизывала облака.

На все это ушло несколько секунд. Мгла сгустилась... и тут же рассеялась. Валентин увидел чужую непривычную страну. Здесь как будто была зима. Облака, освещенные солнцем, сверкали, как снежные холмы в солнечный февральский день. На западе облачный этаж резко обрывался, и там виднелись в голубой дымке знакомые только по плану города извивы Москвы — реки и сеть московских магистралей, подобная паутине...

Валентин бросил взгляд на приборы. Все быстрее менялись в высотометре цифры: 8—9— 10 километров... Стремительно падала температура: минус 35, минус 40... «Здесь трескучий мороз, а внизу — жара; люди сегодня купались. Всего несколько километров от лета до зимы», — подумал Валентин.

После старта прошла лишь одна минута. Впоследствии он почти полчаса рассказывал о впечатлениях этой минуты.

Вторая минута была, пожалуй, однообразнее. Цифры на высотометре так и мелькали: 25, 30, 40 километров... Поле зрения становилось все шире, и почему-то казалось, что Земля вогнута. Подробности исчезли, ландшафт был похож на акварель, размытую водой: голубоватые, сиреневые, серые и розовые пятна. Трудно было угадать, что они обозначают. Ярки были только снежные облака, да все гуще, все насыщеннее становилась синева неба: сначала оно было ультрамариновым, потом вечерне-синим, лилово-синим, густо-лиловым, цвета засохших чернил и наконец бархатно-черным. Вскоре на нем проступили звезды, прокатился первый метеор. След его был виден в натуральную величину — светящаяся нить длиной в несколько километров. Казалось, кто-то острой бритвой полоснул по небосводу и на царапине проступила кровь...

4

К концу второй минуты ракеты были уже на высоте восьмидесяти километров.

Восьмидесятый километр обозначает любопытную грань. Считают, что здесь начинается ионосфера. Впрочем, ионы есть и ниже. Тут же проходит нижняя граница северных сияний. Температура воздуха на этой высоте минимальная, выше и ниже — теплее. В холодном пограничном слое возникают прозрачные, так называемые «серебристые» облака. Откуда берется здесь влага? Впрочем, ученые сомневаются: состоят ли эти облака из воды или же из вулканической или из метеорной пыли.

Но, подобно земным административным границам, нижняя грань ионосферы была незаметна на глаз. Ионоплан пересек ее, не сбавляя скорости. В ионосфере было такое же бархатно-черное звездное небо. Кажется, уменьшилось количество метеоров, впрочем Валентин не мог сказать точно — он пропустил торжественный момент вступления в ионосферу, следя за поворотом ракеты на восток.

Поворот этот проходил автоматически. Летчик Туляков и пальцем не шевельнул. По заранее рассчитанной программе моторы повернули ионоплан. Он накренился, а Валентину представилось, что дыбом встала Земля. Далекая, окутанная дымкой плоскость превратилась в крутой косогор, сливающийся с небом где-то вверху, в темноте. Так как двигатель ионоплана был куда сильнее земного притяжения, для путешественников низ был там, куда вылетали газы, в данном случае — на западе. Против косогора висели две грохочущие и ревущие ракеты. Казалось, что они не трогаются с места, как бы увязли в густой тьме. Земля была слишком далека, чтобы пассажиры могли заметить свою скорость. И на самолете также: чем выше он летит, тем медленнее кажется движение...



Между тем указатель скорости поравнялся с красной цифрой — 7,9. Ракета набрала первую межпланетную скорость — скорость искусственного спутника. «Выключаю», — сказал Туляков. Вой двигателя стал ниже, прерывистее, давление превратилось в отдельные толчки. Последний толчок был самым сильным, встряхнуло всю ракету. И басистый рев газов сменился ватной тишиной.

В ту же секунду непомерная тяжесть исчезла. Валентину показалось, что у него нет больше тела. Голова закружилась, он почувствовал, что падает, падает в бездонную пустоту...

Это пришла невесомость — неизбежная спутница межпланетных путешествий. А кругосветный полет длительностью в полтора часа и был небольшим межпланетным путешествием, прыжком с Земли на Землю по ионосфере.

Исчезла тяжесть! Валентин вспомнил страницы прочитанных в школьные годы романов. Теперь и он может испробовать все чудеса невесомости: полежать в воздухе, как в постели, вытряхнуть из термоса полулитровую каплю кофе, полетать птицей, словно в детских снах. Преодолевая слабость, Валентин отстегнул ремни, оттолкнулся от пола ногами. Но заставленная приборами тесная кабина не была предназначена для полета. Он стукнулся головой о потолок, локтем задел куб для проб воздуха, животом налетел на спектрограф. Приборы закружились, замелькали перед глазами. Валентин наощупь схватился за что-то круглое, прижался телом к стенке. Удалось остановить кружение. Куда же его занесло? Непонятно. Вокруг все незнакомое. Ах вот пустое кресло — его собственное. Как же оно попало на потолок? Нет, кресло на месте. Это Валентин сам упирается в потолок ногами, а руками держится за шлем летчика.

Надо, однако, доложить по радио, что все идет благополучно. Толчок ногами. Получилось. Руками схватился за приемник. Ничего, говорить можно и болтая ногами в воздухе, так даже интереснее. Только все ручки наоборот — крайняя левая находится справа — не перепутать бы.

Приемник, однако, не встретил Валентина приветливым гудением: Тока не было. Что такое, когда же приемник испортился? Чинить надо срочно, иначе не свяжешься с Сергеем. Валентин подтянулся, не без труда усадил себя в кресло. Разбираться в приемнике легче было, глядя на него из привычной позиции. Лампы с прозрачными стеклянными колпачками горели все, но о черных и матовых ничего нельзя было сказать. Пришлось проверить их прибором. Прошло несколько минут, прежде чем Валентин обнаружил испорченную деталь. Мысленно ругая радиозавод, контролеров, Рокотова и свое невезение, он потянулся за запасной лампой и выскочил из кресла. Усадил себя обратно, потерял лампу. Где она? Плывет под потолком. Лови ее, доставай! А тут еще шлем на голове — как гулкий котел, на руках неуклюжие рукавицы.

Летчик вылез из своего кресла, поплыл к Валентину. В руке у него белела записка.

«Шлем не снимайте, у нас утечка» было написано на листке.

— Утечка?!

В самом деле, гибкие скафандры вздулись шарами. Рукава стали круглыми и тугими, вот-вот лопнут. Наружное давление исчезло.

5

Утечка!!!

Холодок побежал по спине Валентина. Утечка! Лопнула хрупкая преграда, отделяющая их от мертвого, вакуума ионосферы. Воздух покинул кабину. Мороз уже вошел внутрь. Только тонкая ткань скафандра отделяет Валентина от смерти. А если царапина, прокол, плохой шов? И он еще хотел снять шлем и перчатки!

Как действовать при аварии? Это обсуждалось на Земле неоднократно. Все варианты промелькнули в голове у Валентина. Прыгать нельзя, за окном ионосфера. Снижаться, чтобы в пролом вошел воздух? Однако прежде, чем снизиться, надо гасить скорость, иначе сгоришь, как метеор. А погасив скорость, придется прекратить полет, отказаться от опыта, приземляться. Куда? Куда попало... Во тьму. В пустыню Такла-Макан, в безлюдные горы Северного Тибета... Сидеть в неведомом ущелье, неделями ждать помощи.

Туляков меж тем, покинув свое кресло, летал по кабине, отыскивал щель.

«Не могу найти — написал он немного погодя.— Возможно, трещина не в кабине, в баках или двигателе. Ну-ка, сядьте на место, я попробую включить».

Появилась тяжесть. Валентин упал в кресло. Снова нажатие кнопки, и опять тишина и невесомость.

— Двигатель в порядке, — сообщил летчик. — Можем приземляться сейчас, можем через час. Ваше решение?

Валентин уже обдумал:

— Вынужденная посадка так же опасна, как дальнейший полет. Давайте тянуть до аэродрома. Может быть, сумеем провести опыт.

— Мы над Северным Тибетом,— согласился летчик. — До аэродрома еще тридцать тысяч километров. Будем тянуть. Связывайтесь с Ирининым.

— Радио отказало.

— Прижмите шлем плотнее к приемнику.

Валентин мысленно обругал себя. Как он не сообразил? Ведь если в кабине нет воздуха, звука в приемнике не услышишь. Он прижался к приемнику шлемом, и тут же послышалось ровное гудение —радиоприемник работал. Валентин хотел сообщить о происшествии, передать привычное «Земля, Земля, слышите ли вы меня» Земля, перехожу на прием». Но даже если Земля и слышала, робкий голос ее потонул в нестройном грохоте ионосферы. Оглушительные свистки, мяуканье и завывание сменялись в наушниках. Время от времени слышался сильный треск, как будто рвалась натянутая материя. Изредка сквозь джазовый хор помех прорывались два — три чужеземных слова. И вдруг...

— «...достигли установленной высоты. Давай начнем опыт, Валентин. Перехожу на прием...»

Спокойный голос Сергея вселял бодрость и уверенность. Валентин радостно улыбнулся другу, мысленно пожал ему руку. Действительно, зачем терять время, надо приступить к делу.

6

Вот она пришла — долгожданная, все решающая минута. Пойдет ток или не пойдет? И все ли предусмотрено, или таится неприятная неожиданность в черном небе? Сейчас выяснится, кто такие Новиковы: проницательные ученые или беспочвенные фантазеры?

— Готов? — спросил Сергей по радио. — Готов! — ответил Валентин, нажимая кнопку «Заряд». Под полом завертелся электрогенератор, сотрясая кабину, и струей потекли бесчисленные электроны: из генератора на металлические щетки, со щеток на гибкую ленту, с ленты на стенку ионоплана, по блестящей полированной поверхности к остроконечному носу.

Дрожащие стрелки прибора отмечали, как увеличивается заряд. Цифры росли: от десятков к сотням, от сотен к тысячам: 1100, 1200,

1300... 1310... Потом стрелка качнулась вниз — 1290... 1270. В чем дело, почему заряд падает? Или ток уже пошел?

Валентин запросил Сергея по радио. «Нет, у нас идет нормально, — ответил тот, — ищи у себя».

Валентин заволновался. Попробуй найти причину и устранить неполадки в считанные минуты. До чего же ему не везет! Сначала возня с приемником, потом утечка воздуха, теперь с зарядкой не получается. Много ли осталось времени? Минут через сорок пять — пятьдесят кругосветный прыжок будет завершен, ионоплан пойдет на снижение. Опыт провалится из-за него, Валентина. А у Сергея, наверное, все в порядке.

Минуты бежали. Между звездным небом и глухо-черной Землей появилась сероватая полоса. Она становилась все определеннее, наливалась цветом: сначала золотистым, потом алым. И вдруг из-за горбатого края Земли выскочило, словно выброшенное пружиной, Солнце. Выскочило и начало энергично набирать высоту, заливая светом серую гладь Тихого океана. Краткая межпланетная ночь кончилась. Ракета вышла из земной тени. Полпути пройдено, половина времени пропала напрасно.

Валентин закусил нижнюю губу. «Спокойно! — сказал он себе. — Возможно, повреждение пустяковое, нужно только найти. В запасе еще целых сорок пять минут. Не суетись, не теряйся, действуй, товарищ Новиков, все зависит от тебя самого».

Мысленно он проверил всю схему зарядки.

Двигатель в исправности, это установлено Туляковым. Судя по счетчику оборотов, и генератор работает хорошо. Работает, но не заряжает. Скорее всего, соскочила с валиков гибкая лента — переносчик зарядов. Если так — не страшно. Лента находится под полом, до нее сравнительно легко добраться. Хуже, если заряд стекает снаружи. А почему стекает? Тут не угадаешь. Ионосфера все еще неведомый край. Всякие могут быть сюрпризы.

Валентин позвал на помощь Тулякова. Вдвоем они освободили люк, переместили ящики, сняли передатчики, не без труда подняли карболитовый пол. Именно тут и открылось непредвиденное: из люка полыхнуло светом. С полюсов генератора пачками слетали искры. Валентин успел заметить,- что резиновая лента не соскочила, и щетки прижимались к ней плотно. Но тут же все утонуло в холодном тумане.

— Ага, вот где утечка! — воскликнул Валентин.

Он сразу успокоился. Главное — причина нашлась. Все дело в утечке. Воздух почти весь улетучился... разреженные газы проводят ток... Между полюсами проскакивают искры, и заряд не накапливается. Получилось как бы короткое замыкание.

— Нужен воздух, — подумал Валентин.— Где взять воздух? Ах да, есть же кислород в баллонах.

И он потянулся к вентилю.

Голубые клубы поползли под пол. Кислород наполнил камеру, искрение прекратилось. Туман осел. На освещенной стене ракеты змеилась неровная щель. Сквозь нее проглядывали звезды,

«Наверное, метеоритик,— подумал Валентин. — Удивительное невезение».

Позже, разбираясь на Земле, ученые высказали другое предположение. «Усталость металла», — сказали они. Говорилось также о редком явлении — стратосферном дожде. Для ракеты, летящей со скоростью пять — шесть километров в секунду, каждая капля дождя все равно, что бронебойная пуля...

Но в тот момент Валентину некогда было раздумывать. Он прикрыл щель перчаткой. Руку тотчас же прижало к стенке, словно приклеило давлением кислорода. Потребовалось усилие, чтобы оторвать ее. Зато заплата — металлическая пластинка — сразу пристала к отверстию, как бы приросла к нему. Валентин обмазал края заплаты пастой.

Утечка прекратилась. Выбравшись из люка, Валентин схватил наушники. В микрофоне журчал унылый голос Сергея: «Что случилось, что случилось? Почему молчите, почему не отвечаете?».

«Возобновляю зарядку!» — крикнул Валентин.

Снова загудел генератор, тронулась лента. Вредного искрения не было. Дрожащие стрелки на приборах уверенно двинулись вперед, без задержки миновали роковую цифру 1310, перешли за 1500... 2000..

По расчетам Новиковых ток должен был пойти, когда стрелка укажет 2500. Заветная цифра была близка, но и времени оставалось в обрез. Уже исчез позади золотисто-зеленый массив Америки, сейчас за окном виднелась гладко-серая равнина — Атлантический океан.

Сергей запрашивал по радио:

— Слышите ли вы меня? Через шесть минут пора начинать торможение. Есть ли надежда провести опыт? Если есть надежда, Иринин согласен сделать второй круг. Сообщите, стоят ли делать второй круг?

Вторым кругом Сергей фамильярно называл второе кругосветное путешествие. Ведь оно не требовало добавочного горючего. Ионопланы летели со скоростью спутника и не могли упасть на Землю, способны были по инерции сделать сколько угодно кругосветных полетов.

2500! А ток все не идет! Вот уже и серая гладь океана позади. За стеклами плывет громадный остров с такими знакомыми очертаниями. Столько раз на уроках географии видел Валентин этот широкий подол, стройную талию и остроносую голову со странной прической.

Великобритания! Значит, кругосветный полет заканчивается. Пора тормозить.

— Сближайтесь! — сказал Валентин по телефону Тулякову. — Ток должен пойти.

Ионоплан Сергея летел несколько выше и правее. На фоне темного неба хорошо были видны желтые иллюминаторы и бледное прозрачное свечение возле остроконечного носа. Туляков взялся за рычаги. Снова взревел двигатель, опять тело Валентина стало весомым...

И тут зажглась радуга. Она возникла мгновенно — многоцветный пояс из волнующихся лучей — красных, зеленых, фиолетовых. От плюса к минусу, от ионоплана к ионоплану протянулась она широкой полосой, побежала поперек Млечного пути. Это прорвался через разреженный воздух электрический ток.

Ток шел! Опыт удался! Словно связанные разноцветной лентой, мчались ионопланы под бархатно-черным небом. И лента неслась вместе с ними над Данией, Швецией, Литвой, Белоруссией... В одном ионоплане знаменитый конструктор Иринин пожимал руку Сергею, в другом Герой Советского Союза Туляков поздравлял Валентина, а внизу, на подмосковном аэродроме, полковник Рокотов говорил Ахтубину:

— Значит, впервые в истории люди зажгли полярное сияние. Какие молодцы ваши Новиковы, какие молодцы!

7

Новиковы отмечали свой успех много раз. Одним из самых приятных был праздничный вечер у Ахтубина за чайным столиком с домашними коржиками. Старик развеселился, потребовал вина, а жена не хотела ему давать, боялась, что вино отразится на сердце.

— Нет, правда, Юлий Леонидович, не нужно, — поддерживал Валентин. — Зачем пить, когда и так радостно? Я, например, не люблю пить. Уважаю свои мозги, не хочу затемнять их алкоголем. Это Сергею требуется. У него тонус пониженный.

— Оба вы хорошие, — улыбался Ахтубин.

Тогда Валентин и задал нескромный вопрос:

— Как же вы угадали, что у нас получится? В Новосибирске три года назад. Пришли мы к вам оплеванные. Ленау жаловался, Глебычев высмеял. Почему же вы нас поддержали?

Ахтубин усмехнулся:

— Не трудно понять, ребята. Войдите сами в мое положение: дают мне новый отдел Дальних передач. Я обязан представить продукцию — новые открытия. Ставлю во главе института Глебычева. Но у Глебычева, хотя человек он знающий, уже семь лет ничего не получается. Копуша он, робкий, не в меру обстоятельный. Робость для руководителя — хуже всего. Приглашаю Веретенникова — не хочет уезжать из Ленинграда. Зову Трубина, но тот больше оратор — придумает на копейку, а напишет десять тысяч статей! Тут являетесь вы и предлагаете неиспробованный вариант. Отказать? Наверняка ничего не получим. Разрешить работать? Вдруг выйдет. Я ничем не рискую. Вы рядовые инженеры, обойтись без вас в лабораториях нетрудно. Я перевожу вас в аспирантуру, разрешаю работать, требую за это предельной нагрузки, и одновременно гоню все другие направления: с постоянным током, с ионизацией воздуха, с высокой частотой. Новиковы тужатся, чтобы обскакать Глебычева, Глебычев нажимает, чтобы не отстать от Веретенникова. А мне безразлично, кто придет первым. Главное — решить задачу любым путем.

— А мы — то волновались, мы — то горячились! — протянул Валентин разочарованно.

— Не слушайте его, молодые люди, он на себя наговаривает, — вмешалась жена Ахтубина. — Ему почему-то хочется прослыть жестким руководителем.

— Нет, это хорошо, что вы горячились,— продолжал Ахтубин. — Потому что сначала я слушал с сомнением. Думал: оригиналы и невежды хотят мир поразить. Осадить их надо. Я искал возражения — и находил, считал ваши ошибки — и потерял им счет. Потом вижу: в свое дело верят, горят, на подвиг рвутся. И думаю: пламя гасить не надо. Если горят, значит что-нибудь сделают, не обязательно в ионосфере. Даже, откровенно говоря, позавидовал по-стариковски, потому что в мои годы на горение сил уже не хватает. А когда горел, не те времена были. Ведь я учился в гражданскую войну. Для меня Шатура была мечтой, Волховстрой — невиданным достижением! А для вас Браток и Красноярск привычны, как телевизор в комнате. То, что для меня вершина жизни, для вас — самое начало. Куда вы придете — мне не увидеть, не угадать. Но придерживать я вас не буду. Летите, пока крылья несут!  

Глава тринадцатая КОГДА УНГРА НЕ МЕШАЕТ

1

Весь мир следил за кругосветным полетом Новиковых, но цель его знали немногие, среди них и министр культуры Джанджаристана, друг Ахтубина, профессор Дасья. В далекой южной стране он слушал радиосообщения, глядел на часы, перекалывал флажок на карте, следя, как стремительные ионопланы огибают земной шар.

Случилось так, что путешествие Новиковых совпало день в день с церемонией покаяния за обезьяноубийство. Дасью приглашали принять в ней участие, но он демонстративно отказался: не хотел поддерживать суеверие. Был ли Дасья безбожником? Пожалуй, нет. Он учился в Западной Европе и, как многие профессора-европейцы, пожимал плечами, слыша сказку о сотворении мира в шесть дней, но верил, что есть нечто, устанавливающее законы природы. Свое стремление к свободе и просвещению Джанджаристана Дасья называл религией. Конечно, это была не религия, но Дасья был сыном страны, где слова «безбожник» и «преступник» равнозначны.

В тот момент, когда ионопланы мчались над Южной Америкой, а Валентин, невесомый, плавая в ракете, латал трещину, на радиостанцию прибежал один из секретарей Дасьи.

— Ваше превосходительство, беда! Великого учителя нет. Что с нами будет, что будет!

В первую секунду Дасья был ошеломлен. Затем он с криком выбежал на улицу, к своей машине. Чиновник следовал за ним, дрожа и причитая: «Что с нами будет?» Только эти слова и звучали в мозгу профессора.

Унгра был для него другом, нет больше — руководителем, нет, больше — Унгра был учителем, судьей и образцом для подражания. Дасья составлял проекты, просил отпустить средства такому-то и такому-то институту, такому-то театру и строительству. Унгра говорил: «Хорошо», или «рано, увлекаешься, дорогой». Дасья просил, Унгра отмеривал и взвешивал. Дасья мог быть несправедлив: как физик он ущемлял литературу, как ученый ратовал за науку, забывая о дорогах и налогах. Он имел возможность увлекаться и быть пристрастным, потому что его проверял и направлял старик с сиплым голосом, думавший об интересах всей страны.

— Что же будет с нами?

Профессор и министр культуры Дасья чувствовал себя заблудившимся ребенком, щенком, которого выбросили за ворота.

Унгра лежал в вестибюле президентского дворца, на столе, где обычно раскладывали журналы для ожидающих просителей. Тело было укрыто с головой, чтобы не показывать изуродованное лицо, но на простыне проступили бурые пятна. Рядом, на столике, стояли зажженные свечи. Жрецы с унылыми лицами тянули заупокойную молитву. Дасья протолкался в первый ряд и упал на колени. Он плакал, всхлипывая, и, не стыдясь, утирал слезы рукой. Потом он почувствовал, что его поднимают и настойчиво выводят из толпы.

— Успокойся, друг, возьми себя в руки. На нас лежит ответственность за судьбы народа.

Это был Чария. Его и самого нужно было успокаивать. Губы и щеки у вице-президента дрожали, глаза блуждали, лоснящаяся кожа стала серой.

— Где ты был? Мы искали тебя по всему городу.

Маленький профессор прижался лбом к прохладным мраморным перилам.

— На радио, — прошептал он. — Следил за русским кругосветным полетом.

— За русским? В такой час!—Лицо Чарии выразило удивление и даже негодование.

— Этот полет очень важен для нашей страны.

Напрасно Дасья проговорился. Не знал он, сколько бед принесут его неосторожные слова, как будут расплачиваться за них Далекие чужестранцы Новиковы.

— Впрочем, это не имеет значения.—Чария великодушно готов был простить легкомысленного профессора. — Важно, что ты тут, с нами. Мы должны держаться вместе сейчас. Надо создать небольшое, но твердое правительство: я как вице-президент, затем командующий армией, начальник полиции, представители князей, жрецов, деловых людей, ты — от интеллигентных слоев общества. Оставим разногласия, будем верны памяти Унгры... Иначе Европа проглотит нас. Прежде всего надо выпустить воззвание, чтобы все оставались на своем посту.

Дасья кивал головой, соглашаясь. Ему хотелось горевать и не хлопотать ни о чем. Как хорошо, что есть этот энергичный и предусмотрительный Чария! Конечно, не надо бы жрецов и князей в правительство, и так он — Дасья — единственный от науки. Но Чария прав — сейчас надо держаться вместе и не спорить.

2

Дня через три Дасья приехал в тюрьму и попросил показать ему убийцу.

В сущности это было не его дело. Следствие вели полиция и прокуратура, а он ведал школами и институтами. Но в эти дни перед профессором встал вопрос, на который он не умел ответить: кто враг?

Казалось бы ясно: Унгру убил ударом камня один из жрецов, один из участников церемонии покаяния. Смерти президента желали жрецы храма Обезьяны, защитники суеверий и предрассудков, извечные противники Дасьи, министра культуры и просвещения.

Но сейчас вместе с ним в правительстве сидит верховный жрец Солнца — рядом с министром культуры — министр культов! Они раскланиваются, передают друг другу фрукты и шербет со льдом, совместно подписывают воззвания, призывая сплотиться против врагов. А может быть, жрец и есть главный враг, и не уступки нужны, не соглашения, а непримиримая борьба.

Хитсари — военный следователь по особо важным делам — принял профессора с презрительной почтительностью. Он не уважал «гражданских» и сокрушался, что приходится подчиняться людям без всяких званий. Но член правительства — лицо государственное. Хочешь — не хочешь, надо отчитываться.

—Мы работаем энергично, — сказал следователь. — Уже знаем биографию убийцы, выяснили его привычки и привязанности, установили имена родственников и знакомых. Его зовут Дхаттабубия. Сам он с юга, джарис, из зажиточной крестьянской семьи. Второй сын у отца. У них там принято второго сына отдавать в жрецы. В монастыре с одиннадцати лет. Был на плохом счету. Конечно, теперь наставники говорят, что он был на плохом счету, якобы не слушал старших, даже отлучался из монастыря. Но его прощали за терпение и выносливость. Их там учат переносить голод, боль и всякие пытки не жалуясь. Фанатик. Шел на верную смерть и еще радовался, что умрет.

— Это он говорил вам?

Хитсари пожал плечами.

— Разве вы не знаете наших жрецов? Стиснет зубы и молчит. Ни слова, скорее язык откусит. Мои  помощники бьются с ним третьи сутки. Конечно, в прежнее время умели развязать язык.., но мы просвещенные либералы, мы вежливые и мягкотелые. Вот если, бы нам разрешили ввиду случая особой важности...

— Нет, нет, господин Хитсари, не будем возвращаться к средневековью. Неужели нельзя добиться словами?

— Словами! Хотите, я провожу вас к нему, попробуйте воздействовать словами.

Идти пришлось далеко — дворами, лестницами, коридорами. В асфальтированных двориках, выстроившись попарно, заключенные гуляли — по. часовой стрелке и против часовой. Другие, закончив прогулку, сидели за решеткой, словно звери в зоопарке. В их камерах вместо передней стенки были прутья, чтобы снаружи, из коридора, караульный видел каждый уголок. Зато и сами преступники могли провожать глазами проходящих. Вслед профессору они кричали что-то грубое и насмешливое.

Наконец Хитсари толкнул тяжелую, чугунную дверь, и прямо перед собой Дасья увидел убийцу.

Изорванная одежда, худая жилистая шея, выпирающие ключицы, черное обросшее лицо... Под глазам синяк, рассеченная скула... и глубокие, горящие ненавистью волчьи глаза. Глаза горели, хотя сам преступник еле стоял на ногах. Конвойные поддерживали его.

— Будешь говорить, скотина?! —кричал младший следователь, стуча кулаком по столу..,

Молчание. Глаза горят, зубы стиснуты.

Следователь переменил тон:

— Тебе же стыдно должно быть. Ты жрец, тебе нельзя даже червяка раздавить. А ты камнем старика стукнул, слабого, беззащитного, все равно, что ребенка обидел. Совесть тебя не гложет?

Молчание. Стиснутые зубы.

Тогда вступил Хитсари:

— Имей в виду, что следствию все известно. Мы знаем, кто тебя подослал. Тебя, дурачка, обвели вокруг пальца, уговорили и подставили пор удар, свалили свою вину. Зачем же ты других заслоняешь, тех, кто предал тебя? Пускай лучше их накажут, а ты живи.

Молчание.

Дасья сел в сторонку, чтобы не мешать следователям, взял в руки газету. Это была местная газета, но на европейском языке, потому что джанги и джарисы до сих пор разговаривали между собой на языке изгнанных колонизаторов.

И вдруг Дасья заметил, что глаза преступника прищурились. Он явно старался разобрать заголовок.

— Ты знаешь иностранный язык? — спросил Дасья. У него даже мелькнула мысль: «Не шпион ли из Европы? »

Преступник молчал.

Хитсари усмехнулся.

— У них там целый университет в монастыре. Все знают: и языки, и историю. Даже стихи пишут. Вот посмотрите...

Он извлек из дела потертую, сшитую из отдельных листов тетрадь.

Поеживаясь под ненавидящим взором владельца тетради, Дасья развернул ее с любопытством. Молитвы? Нет, только язык и ритм древних молитв. А содержание совсем земное.

Убийца писал стихи:

о серых пустынях Джаристана, где почва, как потрескавшиеся губы, и поникшие пальмы подобны голодному ребенку у груди мертвой матери. Сердце не жалко вырвать, чтобы кровью смочить их пыльные корни;

о шалашах с соломенными протекающими крышами, где старики радуются, когда на кровать каплет дождь, потому что дождь — это урожай;

о чужеземных демонах, закоптивших страну, опутавших ее стальной паутиной рельсов;

о лесах — зеленых храмах природы, которые гибнут под ударами топоров, чтобы стать горьким дымом в печах изнеженных горожан...

Стихи были слабые, неумелые, но чувствовалась в них щемящая любовь к родной земле, и гордость обиженного хозяина, и мечта о самопожертвовании.

И этот человек убил Унгру — славу, честь, совесть Джанджаристана!

Дасья, смущенный, положил тетрадь на стол, рядом с раскрытым делом. В глаза ему бросился лист протокола, где говорилось, что некий послушник видел, как убийца беседовал через забор с незнакомым человеком, у которого был сломан нос.

— Вы нашли этого человека со сломанным носом? — спросил Дасья.

Младший следователь поспешно закрыл дело.

— Посторонним не разрешают... — начал он.

Хитсари остановил его.

— Перед тобой не посторонний. Это уважаемый министр, господин профессор Дасья.

В ту же секунду что-то тяжелое обрушилось на профессора. Он упал, ударившись головой о косяк, клещи сдавили его горло.

— Оттащите, он задушит его! — услышал Дасья, теряя сознание.  

Стало легче дышать. Профессор открыл глаза. Он лежал в углу... а. против него два солдата и два следователя прикручивали к стулу веревками рвущегося преступника.

— Ненавижу! — кричал тот. -— Всех бы вас одним камнем, отродье дьявола! На запад молитесь, продаете нас европейцам, губите страну, веру, изменники!

Потом жрец вспомнил свой обет молчания и закусил губу острыми зубами.

Два следователя почтительно подняли старика, поставили на ноги.

— Вы не ушиблись, ваше -превосходительство? Простите нашу неосторожность. Этот безумец будет примерно наказан. Карцер и смирительная рубашка...

— Не надо рубашки, — прохрипел профессор, потирая горло.

3

Дасья был ошеломлен. Не нападением и не ушибом, а неукротимой ненавистью, которую он вызывает, оказывается. Никогда в жизни к нему не обращались с такой лютой злобой.

У него были противники в политике и в науке. Были люди, которых он считал неучами и тупицами. Выступая против них, Дасья говорил: «В рассуждения моего знаменитого оппонента вкралось противоречие». Оппонент возражал: «Наш уважаемый профессор Дасья исходит из непроверенной предпосылки»... Спорили, расходились неубежденные, помещали в научных журналах «реплику в ответ на реплику».

Да, профессор уважал Запад, в особенности западных ученых, чтил Ньютона, Галилея, Гельмгольца и Кюри. Да, величайшей мечтой его было создание Академии наук Джанджаристана. Дасья работал за письменным столом: писал докладные записки об Академии. Он делал это для народа. И вдруг на него бросаются с воплем: «Продаете нас европейцам, губите страну... изменники! »

Легко сказать: «Безумный фанатик»! А может, он-то и есть представитель народа, а не Дасья с его докладными записками? Может быть, Дасья в тиши кабинета зарылся в бумаги, а народу бумаги не нужны? «За горло бумагомарателей! »

Мысли эти занимали профессора, пока он шел за стражником по коридору, где воришки галдели за железными решетками, затем через каменный дворик с уныло шагающими арестантами и еще по каким-то сырым закоулкам, темным лестницам и переходам.

— Что это мы идем долго? — заметил, наконец, Дасья.

— Через главный вход нельзя. Там толпа.

— Толпа? Почему?

— А кто знает? Орут что попало. Базарная чернь! — ответил стражник высокомерно.

Дасья не любил крикливой уличной толпы. Он жил для будущего Джанджаристана — образованного и чисто умытого. В другой раз профессор обошел бы сборище стороной. Но сегодня, выйдя из боковой калитки тюрьмы, он все же присоединился к толпе, пахнущей луком и потом. Люди стояли плотной стеной у ворот. Слабый голос начальника тюрьмы захлебывался в грозном гуле.

— Выдайте его, и мы уйдем! кричали люди.

— Кого выдать, кого? —- спрашивал профессор, близоруко оглядываясь.

Соседи недружелюбно  косились на Дасью.

— Кого, кого? — передразнил его ремесленник с закопченным лицом, наверное, кузнец. — Убийцу нашего Унгры. Богачи прячут его в тюрьме, чтобы увезти тайком.

— Богачи сами убили Унгру, проклятые спекулянты! Президент хотел, чтобы хлеба хватило всем, — добавил тощий старик, голый до пояса.

— Им джаны дороже людей!

— Им обезьяны дороже!

— Выдайте его.., и мы уйдем!

Толстая румяная торговка с корзиной помидор накинулась на Дасью:

— А ты что выспрашиваешь? Убирайся пока цел, шпион!

Она замахнулась, профессор попятился. Кто-то сунул ему кулаком в бок. Кто-то размазал по лицу помидор. Дасью спас университетский значок на тюрбане.

— Не хулиганьте! Это учитель. Они ничего там не знают в своих школах, — крикнул кто-то над его ухом. И профессор выбрался из толпы, помятый, но... благодарный.

Он был благодарен за то, что ему вернули уверенность тумаками. Народ стоял за Унгру, за новшества и даже за уничтожение  мартышек. Он, Дасья, в своем кабинете правильнее понимал нужды народа, чем сын крестьянина Дхаттабубия со всей его надрывной любовью к сохнущим пальмам. Заблудился, разошелся с народом ученик жрецов. Кто сбил его с пути?

Есть древнее юридическое правило — ищи, кому выгодно! Толпа обвиняет хлебных спекулянтов. Не спекулянты ли подослали того человека со сломанным носом? Сломанный нос! Может быть, правильнее — курносый! Но жители Джанджаристана все горбоносые, курносым мог быть только европеец. Ищи, кому выгодно!

И, добравшись до парламента, Дасья первым долгом позвонил по телефону следователю Хитсари:

— Поищите человека со сломанным или курносым носом в архивах колониальной полиции. Такого, кто бы безупречно говорил по-джарийски и мог выдать себя за уроженца страны. Вы же понимаете, что за европейцем преступник не пошел бы.

— Слушаюсь, — оказал следователь, не слишком довольный тем, что посторонний дает ему правильный совет.

— И выйдите на балкон, скажите толпе правду, — продолжал Дасья. — Скажите, что преступник еще не выдал сообщников и убить его — это значит спасти главных виновников.

— Слушаюсь!

4

День этот был полон контрастов.

Ненавидящие глаза преступника, коридоры с галдящими воришками, разгневанная толпа, готовая к расправе, а после этого зал заседаний, где хорошо одетые люди, вежливо, не перебивая, слушают друг друга.

Когда Дасья вошел в зал, Чария зачитывал декларацию. Профессор сел на низкий диван, поджал под себя ноги, закурил трубку с длиннющим чубуком. Душистый табак помог прийти в себя и сосредоточиться.

«Правительство будет продолжать работу в области народного благосостояния и просвещения, — читал Чария. — С этой целью будут открыты новые школы для сельских учителей, жрецов и фельдшеров... »

Дасья кивнул головой. Хорошо, что есть параграф о просвещении. Еще лучше, чтобы было указано точно — сколько школ и в какие сроки откроют...

Чария перевел дух, отер лоб и продолжал читать: «Уважая обычаи и нравы народа, правительство будет воздерживаться от неосторожных мер, могущих оскорбить достоинство жителей, их верования и привычки... ».

Начальник полиции кивнул, кивнул командующий армией, ордена звякнули на его груди, жрец наклонил свою золотую корону, радужный зайчик соскользнул с подоконника.

— Нет, позвольте.! —профессор вскочил с диванчика. — Что значит — уважать достоинство и верования? Мартышек мы будем уничтожать?

Чария уклонился от ответа:

— Стоит ли тратить время на мелкие детали? Мы пишем о принципах.  

— Это принципиальный вопрос. Боремся мы С голодом или нет? Следуем за Унгрой или нет?

— Народ раздражен и взволнован, — сказал начальник полиции, — надо отложить опасные эксперименты.

— Народ не готов к реформам. Он не одобряет крайностей покойного президента, — добавил Чария. — Могу вам сообщить не для огласки, что убийца из крестьян, простолюдин.

А жрец изрек:

— Унгру осудило небо. Молния не испепелила убийцу, и рука его не отсохла. Значит, такова воля богов.

— Я возражаю категорически! —закричал Дасья. — Я не подпишу декларации, если она отменяет путь Унгры. Я не войду в правительство, представляющее интересы обезьян...

— Ну стоит ли так волноваться, — сказал Чария примирительно. — В свое время мы это обсудим, не торопясь...

Дасья хлопнул дверью.

Нет, не придется ему мирно заниматься развитием физики под руководством этого энергичного и предусмотрительного Чарии. Нет, не сумел он усидеть вместе со жрецами и князьями, покуривая трубку...

5

Кажется, много ли народу было на заседании. И протоколы как будто хранились в закрытом сейфе. Но на другой день во всех газетах, кроме правительственной, появились статьи о Дасье:

«Дасья не войдет в кабинет! »

«Красный профессор не сумел развалить правительство! »

«Дасья изменил святому делу Унгры! »

«Взрыв самолюбия или подрывная деятельность? » 

«Дасья — тайный агент красных! »

Последняя статья изобиловала грязными намеками: где был Дасья, когда убили Унгру? На радиостанции, ждал известий из Советского Союза. Известия будто бы о кругосветном полете. Но среди них могли быть шифрованные инструкции. Газета весьма прозрачно намекала, что Дасья знал об убийстве президента (если не сам организовал его) и получал указания из Советского Союза, как ему действовать дальше.

«Вот бы показать эту статью убийце, — подумал профессор с горечью. — Оказывается, Дхаттабубия хотел задушить своего сообщника! »

Но эта клевета предназначалась для внутреннего употребления. Буржуазные газеты на Западе писали в ином тоне, не скрывая своего удовлетворения:

«Джанджаристан переходит на сторону западного мира».

«Крайний левый Дасья изолирован. Путь к свободе открыт! »

«Самопожертвование во имя культуры и цивилизации» (в этой статье убийца изображался как поборник прогресса, почти герой).

«Перспективы делового подъема в связи с событиями в Джанджаристане».

«Нет, право же, надо показать газеты преступнику, — думал Дасья, — пусть видит, кого он обрадовал».

И он позвонил в тюрьму, вызвал Хитсари: Следователь пригласил профессора приехать. Едва ли он не знал о вчерашнем заседании. Но формально Дасья был еще министром. И вообще Хитсари не желал принимать во внимание склоки этих «гражданских»...



— Мы тут развернули бешеную деятельность, — сказал он, — перерыли все архивы колониальной полиции. Знающих джарийский язык оказалось только восемнадцать человек. Приезжайте, проведем испытание.

Видимо, Хитсари хотелось блеснуть своим мастерством.

 И снова перед профессором стоял арестант с ненавидящими глазами. Лицо его еще больше поблекло и опухло. На пожелтевшей коже резко выделялись небритые черные волоски.

— Раскрой рот, скотина! — кричал на него следователь. — Будешь ли ты говорить?

Впрочем, это была только психологическая сценка. Младший следователь разыгрывал грубияна, Хитсари — справедливого защитника обиженных, поборника законности.

— Не надо кричать на человека, — говорил Хитсари. — Ведь мы все знаем теперь. Подстрекатель находится здесь же, в тюрьме. Его фотография у меня, вот в этой пачке. Ты думаешь я обманываю тебя, Дхаттабубия? Смотри сам.

-Хитсари поднес к лицу убийцы первую фотографию.

— Этот?

Преступник молчал.

— Этот?

— Этот?

— Этот?

Вытянутое, длинное, как будто обиженное лицо. Утиный нос. Печальные глаза. Торчащие уши...

— Ну?

 У Дасьи екнуло сердце. Зрачки преступника расширились на миг, только на миг. И тут же глаза спрятались за веками.

— Этот! — воскликнул Хитсари, торжествуя. Он не следил за глазами, пользовался более точным указателем. К руке- преступника был прикреплен аппарат, измеряющий кровяное давление. Стрелка указателя дрогнула.

— Молчишь? — продолжал Хитсари. — Молчи, молчи! Могу сообщить, кого ты выгораживаешь. Вот тут написано: «Вилли фон Гинценберг, владел поместьем в Восточной Пруссии, офицер войск СС, воевал в России. После разгрома Гитлера бежал в Западную Европу, служил в иностранном легионе, затем в колониальной полиции. Хорошо знает джарийский, джангийский и гористанскйй языки. Выполнял особые поручения князя Гористани, был инструктором в его армии. После национального освобождения служил разъездным агентом в банке «Чария и Компани»... Вот кого ты избрал своим наставником, голубчик: колониальный шпион, наемник без родины, бывший фашист.

Молчание. Зубы стиснуты. Но стрелка на приборе так и пляшет.

— Что молчишь? Спасаешь шпиона? Ничего, другие скажут. Завтра привезем сюда твоего соседа по келье. Он видел, как ты разговаривал с этим самым Вилли фоном..

— Все ложь! — прохрипел Дхаттабубия. — Написать можно, что угодно. Привыкли лгать народу.

Следователи переглянулись. Преступник выдал себя. Значит, именно этот агент вложил камень в его руку.

Но тут Дасья, задетый последними словами, вскочил с места.

— Все ложь? — воскликнул он. —-Что же ты полагаешь, весь мир старается тебя провести? И вчерашняя толпа, которая требовала выдать тебя на растерзание, комедию разыгрывала? И иностранные газеты — читай, читай, ты же образованный — тоже издаются, чтобы тебя обмануть? Вот «Биржевой вестник» — «Самопожертвование во имя культуры... ». Гляди, кто тебя восхваляет, — биржевики. «Новый бизнесмен» пишет: «Перспективы делового подъема. Акции поднимаются. Джанджаристан отроет границы нашим товарам... Крайний левый Дасья изолирован». Гордись, Дхаттабубия, дельцы рукоплещут, угодил ты бизнесменам!..

Профессору не хватило воздуха. Он кинул газеты к ногам преступника и сел, держась рукой за грудь. Ныло сердце, и комок стоял в горле. Хотелось забыть всякую политику, оказаться за письменным столом, аккуратным почерком выписывать бесстрастные уравнения квантовой механики.  

— Больше не приду к вам, — сказал он усталым голосом. — Ухожу из правительства. Буду заниматься наукой.

Хитсари, пыхтя, нагнулся, собрал газеты с полу и протянул конвойному:

— Уведите арестованного. Газеты передайте ему. Пусть разберется, на кого он работал.

Преступник двинулся к двери. Что-то надломилось в нем. Он не держался так прямо, как раньше, и в глазах уже не было сосредоточенной злобы. Шагнув раз, другой, он схватился за дверной косяк...

— Погодите...

Его блуждающие глаза остановились на лице Дасьи.

— Старик, ты ненадолго переживешь меня. Жизнь уходит из твоего тела, ты с трудом удерживаешь ее. Скоро мы встретимся там, где никто не смеет лгать. Скажи, глядя в глаза: вы не обманывали меня сегодня?

— Нет, Дхаттабубия, мы не обманывали тебя.

— Клянись всеми своими будущими жизнями, клянись счастьем детей и внуков, клянись их бессмертием!

— Я не верю в будущие жизни. Но клянусь тебе светлой памятью Унгры, моего друга и учителя.

— Старик, ты убил меня. Не палач, а ты. Я не боялся плахи, пошел бы на нее с улыбкой. Во мне говорил голос бога, ты заставил его замолчать. Значит, я напрасно отказался от синего неба, от пыльных пальм над звонким ручьем. Зевака теряет кошелек в толпе, а у меня украли эту жизнь и все будущие. И не богом я стану, а червяком, и тело мое, чирикая, расклюет воробей.

В Джанджаристане верили в переселение душ. Считалось, что хороший человек после смерти становится львом, герой сливается с божеством, а человек злой и вредный начинает новую жизнь в образе паука, мухи или червя.

И старый профессор Дасья, автор трудов по квантовой механике, поклонник Ньютона и Гельмгольца, ответил серьезно:

Ничего не поделаешь, ты будешь червяком, Дхаттабубия.

6

На следующее утро Дасья проснулся в хорошем настроении. Спросил себя: «Почему? » И вспомнил: предстоит приятное — никаких заседаний, никаких делегаций. У себя в кабинете, за столом, он будет заниматься чистым делом — вопросом о квантовом характере движения мезонов в атомном ядре.

В Джанджаристане принято вставать рано, потому что продуктивно работать можно только на заре: с полудня не позволяет жара. Дасья завтракал в шесть утра, но уже к чаю ему принесли газеты и почту. Оказывается, поведение Дасьи интересовало всех. Студенты физического факультета приветствовали его твердую позицию, профсоюз кожевников предлагал поддержку. Женский комитет городов Джаристана прислал телеграмму: «Спасибо, что вы подумали о наших детях».

— И откуда они узнали так быстро? — вслух удивился профессор. — Ведь в газетах писали совсем другое.

Старый слуга, подававший ему чай, усмехнулся:

— Народ знает. Сегодня весь базар говорит, как вы ловко отбрили их: дескать, не хочу служить мартышкам против людей.

Профессор был польщен. И, даже перейдя в кабинет, не без труда заставил себя думать о квантованных орбитах.

— К вам пришли, господин. Целая делегация — человек пятнадцать.

Дасья с неохотой оторвался от стола. Но нельзя же, чтобы пятнадцать человек ждали одного.

— Проси, — проворчал он.

Посетители прошли в кабинет. Что за странная компания: два члена парламента из умеренных, декан физического факультета, три студента — все трое учились у Дасьи, затем владелец магазина из соседнего дома, преуспевающий врач и еще несколько незнакомых, судя по одежде, — учителя, чиновники, служащие частных контор.

Вперед выступил парламентарий. Кланяясь и прижимая руки к груди, он начал цветисто извиняться за то, что ранним вторжением они отнимают драгоценное время высокочтимого, увенчанного мудростью...

Дасья терпеливо слушал, ожидая, когда же оратор дойдет до сути дела. Наконец минут через десять тот заговорил о том, что на следующей, неделе состоятся выборы президента.

— Не выборы, а вступление в должность, — поправил Дасья. — Пустая формальность. По закону президентом становится вице-президент Чария. А выборы будут через три года.

Парламентарий, однако, внимательнее прочел законы. В конституции Джанджаристана он разыскал разъяснение к параграфу о вице-президенте. Оказывается, составители ее предусмотрели возможность покушения. Только после естественной смерти президента его заместитель вступал в должность механически. В случае же насильственной или внезапной смерти парламент должен был утвердить полномочия вице-президента, при этом голосующие против могли выдвинуть и другую кандидатуру. И вот они, посетители, все считают, что Чарию надо провалить. Он неподходящий человек—-нетвердый и пристрастный. Вообще Чария не государственная величина... и они настойчиво просят... умоляют... так мечтают, чтобы профессор согласился выставить свою кандидатуру.

— Нет, господа, мне неудобно...

Владелец магазина грохнулся на колени:

— Не погубите! — крикнул он. — Задыхаемся, банки опутали долгами. Одно было спасение — закон против ростовщиков. А придет к власти Чария — сам банкир, сам закон—задушит обеими руками.

— У него в правительстве жрец, — вступил врач. — Мракобесы у власти. В клиниках запрещают вскрывать трупы. Студенты учат анатомию по картинкам. В деревнях черная оспа, потому что нельзя брать коровью кровь для вакцины.

— Отстаем на пятьсот лет... Твердим школьникам, что Солнце — бог, а астрономия под запретом, — добавил декан.

Все заговорили наперебой, надвигаясь на профессора, хватая его за рукава и полы халата. Слова растаяли в общем шуме. Выделялся только хриплый бас студента:

— Вам неудобно?.. А в Джаристане люди дохнут!

Профессор посмотрел на него с улыбкой.

— Разве студенты тоже хотят, чтобы я был президентом? Вы же сами год назад на митинге кричали, что я предаю народ...

— А вы не предавайте! — ответил тот не смущаясь. — Разоблачайте Чарию. Ему от голода прибыль, он спекулянт, откровенный враг. А с вами мы можем и поспорить и договориться.

— Стыдитесь! — крикнул торговец. Другие тоже набросились на студента: «Нельзя же так — профессор рассердится... »

Дасья. поднял руку улыбаясь:

— Нет, я не обижаюсь. Будем спорить и договариваться. Только не на семинарах по теоретической физике.  

Он вспомнил, что два года назад этот самый студент спорил с ним на занятиях, доказывая явную ересь: будто скорость света не предел скоростей.

7

Убийцу казнили на той же площади, где он поднял руку на президента. На помосте, там, где верховный жрец Солнца ожидал процессию, возвышалась теперь мрачная виселица. И из тех же окон, прячась за шторами, смотрели с любопытством на толпу Тутсхолд и Сайкл;

— Сегодня еще больше народу, — сказал американец.

— Зрелище волнующее, — заметил Тутсхолд цинично. — В тот раз могло и не быть убийства, а сегодня покажут наверняка.

Ровно в полдень на площадь вступил массивный слон, покрытый черной попоной. В траурном паланкине восседал закованный преступник. Держался он спокойно, даже рисовался спокойствием, с высоты посматривая на площадь.

— Артист, — усмехнулся Тутсхолд. — Вилли так и описывал его — местный Геростратишко. Готов сжечь себя, лишь бы на него глазели.

Сайкл зябко передернул плечами.

— А вы уверены, что ваш Вилли уехал?

Тутсхолд посмотрел на него с презрением:

— Пейте ром, Сайкл, от вашего молока расстраиваются нервы. Вилли сел на самолет за два часа до смерти Унгры. А иначе он был бы сейчас на слоне, рядом с убийцей.

Слон между тем остановился у эшафота. Возница, нагнувшись, передал преступника палачу, словно тюк с тряпьем. Палач повернул его лицом к толпе.

— Что он говорит? Что принято говорить перед казнью? —спросил Сайкл с жадным любопытством.

— Не знаю. Не слышно. Молится, наверное.

А полезно было бы компаньонам услышать. Тогда, они не стали бы мешкать у окна, а бежали бы, что есть мочи.

— Люди Джанджаристана, — кричал Дхаттабубия. — Простите, если можете! Я, как ребенок, спаливший дом отца, наделал такое, что и смертью не исправишь. Не петли я боюсь, а ваших укоризненных взоров, джанги и джарисы. Для вас я пошел бы на подвиг, но рука лжеца направила мою руку. Он мазал лицо ореховым соком, говорил по-джарийски, как джарис, а был на самом деле европейцем и служил в банке Чарии. Люди, моя осмысленная жизнь кончилась, сейчас я стану червяком под вашими ногами. Но вы остаетесь жить и думать, подумайте, почему служащий банка желал убить президента?

— Ну, и хватит! — сказал палач и накинул преступнику платок на глаза.

Тутсхолд и Сайкл не слышали речи. Они удивились, почему толпа после казни не расходится. «Никак не налюбуются», — заметил Сайкл. Потом послышался звон разбитых стекол — в окна банка полетели камни. Над решетчатой оградой показались сердитые лица. Распахнулись ворота. Какие-то парни выворачивали руки монументальному швейцару. «Я же только сторож! » — жалобно повторял он.

Теперь ясно слышны были крики: «А где тут европейцы, показывай! Нам они расскажут правду».

Тутсхолд метнулся к телефону. «Полиция! Грабят банк, ломают двери! Парламент? Сообщите вице-президенту: налетчики громят его банк! Комендатура! Штаб главнокомандующего! Бунт! Восстание!! »

Сайкл бегал по комнате, ломая руки:

— Это все вы с вашей страстью к интригам. «Восток, восток! Жизнь тут не ценится! » Расхлебывайте теперь. Я так и скажу: «Это все вы».

— Не смейте, идиот! Ни слова, иначе нас растерзают на месте. Они же не знают ничего!

— Ничего! А если Вилли что-нибудь сказал лишнее этому проклятому убийце.

— Сайкл, ни слова!

Послышались удары. Снаружи били по двери столом. Отскочили филенки, беспомощно звякнули ручки, и в банковский кабинет ворвались гневные люди — те, что воздвигали это здание и после уже сюда не допускались — каменотесы, возчики, землекопы, ремесленники. Впрочем, и владелец магазина — тот, что приходил к Дасье, тоже был здесь.

— Ага, вот вы где попрятались!



— Стой, стрелять буду! — хрипло крикнул Тутсхолд. 



Дюжина рук схватила его. Упал на ковер изящный карманный пистолетик.

— Не бейте! Ай, не бейте!

Но тут за окном послышались звуки горна, цокот копыт. Полицейские теснили людей лошадьми, стреляли из автоматов. Воинственный офицера прыгая через убитых и раненых, вбежал в кабинет...

Тутсхолд, выпятив нижнюю губу, рассматривал себя в разбитом зеркале. По подбородку у него текла кровь. Сайкл сидел на ковре и ругался на чем свет стоит:

— Пусть буду я проклят навеки веков самым страшным проклятием, если останусь в этой проклятой богом стране!

Старший компаньон поглядел на него сверху вниз:

— Ничего не дается даром, Сайкл. Нельзя всю жизнь сосать кровушку у людей и не отдать ни капли своей. Увы, в этой стране бывают недоразумения, Минуту назад я боялся, что вы не доживете до девяноста лет, как ваш дедушка, хотя вы тоже пьете только молоко.

— А будьте вы прокляты с вашим остроумием!

8

Впрочем, Сайкл нарушил клятву — не уехал из «проклятой богом страны». Как мог он. оторваться от волшебной кубышки, которая уже принесла ему три доллара на доллар и обещала трижды три? Кем был бы он в Америке? Заурядным миллионером, даже не придворным в свите Рокфеллера. Ему хотелось, чтобы Тутсхолд уговорил его, и он поддался на уговоры.

— Потерпите! — говорил Тутсхолд. — Через несколько дней наш друг Чария станет полновластным хозяином в стране и наведет здесь порядок.  

Газеты придерживались того же мнения. Газеты приводили расчеты: в парламенте 620 человек. Владетельные князья (56 голосов) и независимые (32 голоса) проголосуют за Чарию. «Независимыми» называли себя жрецы. Они утверждали, что им не подобает считаться с партийными интересами, но неизменно голосовали за реакцию.

Дасья мог рассчитывать на одиннадцать голосов коммунистов, на девять левых социалистов, на профсоюзы и Крестьянскую партию (еще 42 голоса). Главная партия парламента — Союз освобождения, партия, которую создал Унгра и поддерживал деньгами Чария-отец, должна была отдать Чарии-сыну все свои 427 голосов. И мелкие правые партии были за него.

62 из 620 — так оценивались силы Дасьи.

И вот настал день голосования. В стране было неспокойно. Бастовали портовые рабочие, бастовали железнодорожники, бастовали студенты университета. По улицам городов ходили демонстранты с плакатами «Долой банкира Чарию! » У дверей парламента дежурили пикетчики. «Не отступайте от пути Унгры! »— требовали они.

В круглом зале парламента места были расположены амфитеатром. Первые ряды, занятые знатью, блистали золотом и серебром. Середина шуршала белым шелком национальных тюрбанов и халатов, в задних рядах сидели люди в серых пиджаках — главным образом левые журналисты и адвокаты. А над ними, на балконе, шумела публика, по-южному горячая и бесцеремонная.

Впрочем, были и почетные гости, например иностранцы. Они сидели в ложах, возле президиума, и могли наблюдать, как по проходам зала лились потоки—золотой, белый и серенький. Это шли к урнам члены парламента, чтобы подать свой голос.

Перед началом подсчета Чария забежал в ложу своих компаньонов-сообщников, поправил перед зеркалом цветной тюрбан и ордена на шелковом халате.

— Я так нервничаю, так нервничаю, — сказал он скороговоркой. — На улицах какие-то личности собираются в толпы. На парламент оказывают давление. Это не конституционно.

Тутсхолд похлопал его по плечу:

— Друг мой, не волнуйтесь. Здесь, на скамьях, сидят почтенные люди, и они, как все люди, понимают, где их выгода. Вы обеспечиваете прибыль и порядок. Они — за прибыль и порядок. Я вижу: первый голос подан за вас. Это хорошее предзнаменование. Идите, через полчаса вы будете президентом.

Действительно, начала работать счетная машина. Она зарегистрировала первый бюллетень и над столом президиума, на экране, появились цифры:

Чария— 1, Дасья — 0.

— Ну, я иду! — воскликнул, бодрясь, будущий президент и, одернув халат, вышел на сцену.

Мелькали на экране цифры — 10 : 0, 20: 0, 30 : 0... Ни одного голоса за Дасью! В первых рядах нарастал смех. Ха-ха-ха! Провалился красный профессор! Ни одного голоса! Кончена твоя карьера, голубчик. Вот, что значит идти против всех! 50 : 0, 60 : 0!!!

И Сайкл хохотал, тыча кулаком в бок компаньона.

— Утерли нос, а? Идем с сухим счетом!

Расплывшийся в улыбке Тутсхолд пытался умерить восторги американца:

— Дальше будет несколько хуже, Сайкл. Сейчас идут бюллетени из первых рядов. Галерка проголосует за красного. Сухого счета не получится. Мы выиграем скромно — 500 : 120.

Вскоре ноль исчез. 80 : 1. Кто-то из белых халатов проголосовал за Дасью. Триумфальное шествие кончилось, началась борьба. 100 : 12, 120 : 38, 150 : 75, 180 : 114, 200 : 137.

Сайкл уже не хохотал, и Тутсхолд не улыбался. Напряженно морща лоб, он подсчитывал в уме: «Нам нужно, набрать 311, натянуть еще сотню с небольшим, а Дасье — «почти две сотни. Но последние ряды — человек пятьдесят — все за него».

210 : 155, 220 : 179, 230 : 201.

На двести пятьдесят четвертом голосе Дасья вышел вперед.

Красный от стыда и обиды, Чария бочком удалился с трибуны. Он знал механику подсчета и понимал, что надежды нет. Впереди галерка — полсотни надежных сторонников Дасьи. Провал, позорный провал! Почему же партия белых халатов, все эти купцы, фабриканты, чиновники изменили Чарии? Голос неба? Кара за соучастие в убийстве? Да-да, он соучастник: он знал... и не предупредил. И утирая жестким занавесом слезы, Чария вздыхал и кусал губы.

Он стоял, кутаясь в занавес, одинокий, ненужный. Его не искали, проходили мимо, не замечая. Незнакомый голос сказал:

— Я сам предприниматель и все же голосовал за Дасью. Нужно учитывать настроения рабочих. Только Дасья может спасти нас от революции.

— А Чария просто глупец, — отозвался другой. — Надо же, накануне выборов устраивает побоище у своего банка! Нельзя так беззаветно любить деньга. Мы живем в трудное время. Во главе правительства неудобно ставить жандарма.

«Жандарм! —вздыхал про себя Чария. — Докатился! А все проклятые чужаки. Не надо было слушать их. Было же предчувствие... хотел предупредить Унгру... ».

 260 : 274, 270 : 294, 283 : 311.

Триста одиннадцать! На один голос больше половины! Дасья победил!

Между тем «проклятые чужаки» тоже сводили счеты в ложе сбоку от сцены. Гневный Сайкл наседал на растерянного Тутсхолд а:

— Проиграли! Провалились! А все вы — великий специалист по Востоку. «Я знаю, куда и как ударить! Я понимаю душу страны».

— Кто же мог предполагать, что этот Дасья такой ловкач, — оправдывался Тутсхолд. —При Унгре он был в тени, даже не выступал совсем.

— И я, как идиот, смотрел вам в рот, — сокрушался Сайкл. —Вы просто индюк, надутый индюк! Знаете, куда ударить! Как бы не так! Ваши единомышленники в Индии угробили богомольного старца Ганди. А что получили взамен? Энергичного и решительного Неру. В Бирме они убили Аунг Сингха. Что изменилось? Бирма все равно свободна, и Индия свободна. Ну, вот, мы старались, рисковали жизнью, устранили Унгру. Что получили? Красного профессора! Почему так произошло, объясните, вы, знаток человеческих душ? Молчите? Я сам отвечу.

Если бы Сайкл спросил нас с вами, мы бы сказали примерно так: «Когда нация борется за свободу, она выберет генерала, стоящего за свободу... и отстранит того, кто предложит капитуляцию, будь он хоть семи пядей  во лбу».

Но Сайкл не был бы капиталистом, если бы он рассуждал так. Для него люди были стадом баранов. «Еще бы не бараны — столько лет позволяли стричь себя! За вожаком они пойдут куда угодно», — думал Сайкл. Он спорил с Тутсхолдом только о методах воздействия на вожака.

— Вот вы издевались над моим дедом, — говорил он. — Верно, дед мой не кончал Оксфорда, но в его пятке было больше ума, чем в голове ваших лощеных предков. Дед говорил: «Не ругай покупателя, за уши в лавку его не втащишь. Лучше ты бей конкурента, чтобы не было других лавок в окрестности. Тогда покупатель сам к тебе прибежит».

— Вы хотите объявить войну Советскому Союзу, Сайкл? По-моему, это не в ваших силах.

— Тутти, не притворяйтесь дурачком. Я знаю, чего хочу. Нам нужно, чтобы у президента глаза не косили влево. Унгра ждал электричество из России. Мы подняли Гористан, разорвали электропередачу — это был ход. Дасья слушает радио из Москвы — он надеется на какие-то там опыты. Надежду у него надо отобрать — не жизнь, а надежду. Поняли меня, старый индюк?

А Новиковы праздновали победу и не подозревали, что их успехи тревожат каких-то банкиров в далекой стране.

Часть вторая РОЖДЕНИЕ ДЕЛА

Глава четырнадцатая ПРОБЛЕМА ПРОМЕЖУТКА

1

Всякое изобретение начинается с мечты.

Мечтатели мечтают, не считаясь с человеческими силами и возможностями. Им так хочется, вот и все основания.

Мечтают, выдумывают сказки о том, как седые волшебники возвращают молодость старикам, выращивают яблоки в январе или показывают под землей клады. И делают это с помощью заклинания или волшебной палочки — средствами явно непригодными. А люди солидные, пожимая плечами, пишут трактаты о том, что молодость вернуть нельзя, это противно религий и философии и сквозь землю видеть нельзя, потому что земля твердая, плотная и вследствие этого непрозрачная.

Солидные опровергают, а несолидные мечтают. Время между тем, идет, разбиваются наука и техника, люди подчиняют пар, электричество я атомную энергию, и в один прекрасный день какой-нибудь молодой ученый говорит:

— Помилуйте, довольно опровергать! Ведь старую сказку можно осуществись с помощью Х-лучей, У-витамина или Z-процесса.

Мечта превращается в предложение.

От предложения к практике долгий путь лежит через опыты. Химики -смешивают цветные жидкости в пробирках, врачи заражают и вылечивают морских свинок, инженеры строят модели в сотую, десятую и пятую долю натуральной величины, испытывают, улучшают, видоизменяют. Так продолжается вплоть до генеральной репетиции. А после нее, на другой же день, газеты с удивлением сообщают, что мечта стала явью, практическим делом.

2

Глаза человеческие устроены так, что ближайший километр кажется нам самым длинным. Вблизи мы видим все кочки, различаем каждый камень на ухабистой дороге, а даль, подернутая дымкой, манит нас многообещающей неизвестностью. «Только бы добраться до перевала, — думаем мы, — а там и до вершины рукой подать». Выкладывая последние силы, с трудом доползаем до заветной черты — и что же? Вершина стала круче, выросла, даже отошла как будто... и путь к ней преграждает отвесная пропасть. И мы, цепляясь за корни, сползаем вниз, твердя себе в утешение: «Лишь бы спуститься, дальше пойдет легче... ».

Два года Новиковы готовили полет в ионосферу. «Лишь бы доказать, что ток пойдет. Дальше будет легче», — думали они. Ток пошел. И тут выяснилось, что это не главная вершина, так — пригорок на пути. Вроде, никто и не сомневался, что ток пойдет. Как подать его в ионосферу— вот в чем трудность! Стокилометровая непроходимая пропасть отделяет проводник — ионосферу — от земных электростанций. Попробуйте перейти ее. А до той поры идея остается приятной мечтой, увлекательной, но бесполезной.

Как же перекинуть мостик через пропасть?

Новиковы рассуждали примерно так.

Есть у нас Земля и ионосфера — два проводника, не связанные между собой. Требуется их соединить.

Первое, что приходит в голову — протянуть провод от Земли к ионосфере. Не такой уж длинный — километров на сто.

Но вот вопрос: к чему его подвесить? К пустоте?

Вариант с подвешенным проводом отпадает сразу.

А не подскажет ли нам что-нибудь природа? Ведь она так многообразна. Как правило, воздух не проводит электричества, но нет правил без исключений. Иногда ток бежит по воздуху. Это «удивительное» событие называется молнией.

Грозовая туча, подобно ионосфере, насыщена электрическими зарядами. Иногда их собирается столько, что они начинают ионизировать окружающий воздух и стекают с тучи. Слабо светящийся комок зарядов — «лидер» — продвигается толчками со скоростью около ста километров в секунду. Но вот «лидер» коснулся земли. За ним тянется струя разбитых ионизированных молекул. Эта струя — невидимый провод. И встречный поток зарядов мчится из земли в тучу, потом обратно — из тучи в землю. Так повторяется несколько раз, хотя весь этот сложный процесс длится меньше секунды.

Так или иначе, природа подсказывает путь. Нужно сделать острие, накопить заряды и послать искусственный «лидер» в ионосферу. За «лидером» потянется цепочка разбитых атомов, и но ней, как по лестнице, ток пойдет вверх.

Сергей так и предложил записать: «Изучение молний, естественных и искусственных, — основная задача лаборатории».

А Валентин предлагал не заниматься молниями вообще.

3

Новиковым предоставили небольшой спортивный самолет. Каждую неделю друзья летали из Новосибирска в Москву и обратно. В Москве шли административные хлопоты: утверждались расходы и штаты, а в Новосибирске создавалась лаборатория. По мысли Ахтубина, она должна была подчиняться непосредственно ему, а находиться при отделе Дальних передач. Институт отводил Новиковым три комнаты и отдавал часть работников.

Сергей и Валентин получили трех инженеров, шесть лаборанток и секретаршу Таисию Ильиничну —грузную даму в шелковом платье с румянами на щеках. Она вылезала из-за стола с большим трудом, и друзья стеснялись давать ей поручения. Как же так—они, почти мальчишки, будут посылать эту солидную женщину за справками в архив?  

Несмотря на строгие приказы Ахтубина, Глебычев — директор, отдела Дальних передач — передал Новиковым работников похуже — неопытных и несамостоятельных. Так пришел к ним недавно принятый в институт инженер Лузгин — пожилой человек с утомленным лицом. Он уверял друзей, что всю жизнь мечтал о больших изобретениях, таких, как ионосферная передача.



Но конструктором он оказался посредственным, без инициативы. Впрочем, в лаборатории и он нашел свое место: с увлечением занимался мелочами — распекал чертежниц и уборщиц, ездил на склады, привозил новейшие чертежные комбайны или письменные столы, именно такие, как у Ахтубина, и настольные лампы точь-в-точь, как в горисполкоме.

У него была страсть к канцелярским выражениям. «Вырвем с корнем», «сосредоточим на одном направлении», «перестроим радикально»— такие фразы он говорил на совещаниях. На каком направлений сосредоточить, что именно вырвать с корнем, — Лузгин никогда не уточнял, а если допытывались, обижался, говорил о подрыве авторитета и присоединялся к мнению, Новиковых. Самостоятельности в нем не было ни на грош. И друзья часто удивлялись, почему Лузгина увлекла дерзкая мысль о покорении ионосферы. Не потому ли, что у него вовсе не было научной дерзости?  

Вопрос о первенстве почему-то интересовал Лузгина. Оставшись как-то наедине с Валентином, он спросил:

— А все-таки, Валентин Николаевич, кто первый высказал идею? Чей замысел — ваш или Сергея Федоровича?

— Идея-то моя, — ответил Валентин откровенно. — Но это не имеет значения. Идея — пустяк. Осуществить ее — вот что трудно.

Два дня спустя Лузгин и Сергея спросил о том же.

— Сейчас нелегко припомнить, — ответил Сергей. — Все время жили вместе, обсуждали все, что угодно. Мысль-то высказал Валентин, но я выбрал тему, предложил ее разрабатывать.

— Вот как, выбрали тему, — удивился Лузгин. — А по рассказам Валентина Николаевича, я понял, что вы только разрабатывали.

— Валентин говорил так? —переспросил Сергей с раздражением.

— Я так понял, во всяком случае. А у вас, оказывается, все поровну. Интересно, кого же поставят начальником? Может быть, кого-нибудь третьего.

 На что намекал Лузгин? Не хотел ли он сам стать третьей силой, арбитром в спорах Новиковых? Но такое решение не стоило обсуждать всерьез.

Однако в дальнейшем Лузгин не претендовал на руководство. К Новиковым он относился почтительно и за глаза говорил со снисходительной нежностью:

— Мои гении без меня пропали бы совсем. Простой накладной выписать не умеют. Творческие личности!

— Пустослов, — говорил о нем Сергей.

— Просто неудачник, — отзывался Валентин, более терпимый к людям.

Но в общем они были довольны, что Лузгин не лезет в науку, и охотно предоставили ему заботиться о штепселях и пылесосах.

4

А Володю Струнина друзья пригласили по своей инициативе.

Познакомились они в Москве, во время очередной поездки в министерство. Получилось это так.

Не раз, выходя из дому, друзья замечали высокого юношу, без шапки, с черными курчавыми волосами. То он стоял у подъезда, то возле их машины, то шел за Новиковыми по улице, Друзья даже проделали опыт — прошлись от магазина до площади и обратно. Курчавый юноша исправно следовал за ними, не таясь и не приближаясь.

Наконец Валентину надоела эта игра. Резко повернувшись, он подошел к парню:

— Я вам нужен?

— Нет, что вы... — смутился он. — То есть, да. Я хотел спросить только... Вы — Валентин Николаевич, я знаю, я видел вас по телевизору. Меня зовут Струнин, Владимир. Я учусь в Электромеханическом институте.

Сбиваясь и заикаясь от волнения, Володя рассказывал, как он искал Новиковых. С трудом доставал билеты на лекции, но подойти не осмеливался — людно.

Володя разыскал их московские адреса. Однако явиться на дом не решался, ждал на улице. И все стеснялся остановить, — неудобно как-то: «Здрасте, это я».

— Так что вы хотите? —спросил подошедший Сергей.

— Видите ли, у меня идея. То есть, не идея — это сильно сказано. Мысль, или лучше сказать, вопрос. Вот вы летали в ионосферу. Воздух там электропроводен. А нельзя ли по нему пропустить ток... скажем, из Москвы на Дальний Восток? Вы не могли бы попробовать при следующем полете?

Друзья переглянулись.

— Идея носится в воздухе, — шепнул Валентин. — Не мы, так другие...

— Как же вы хотите подать ток в ионосферу? — спросил Сергей.

На этот счет Володя не мог сказать ничего определенного. Он обещал придумать что-нибудь.

Говорил он так чистосердечно и самонадеянно и как-то знакомо. Сергею казалось, что они уже спорили где-то. Где же он видел эти курчавые волосы и выпяченные губы?

— Валька, да это же твой портрет, — шепнул Сергей. — Ты сам, только на шесть лет моложе. Я считаю, что мы должны взять парня к себе. Он не виноват, что родился чуть позже.

А вслух он сказал Володе:

— Не вы первый высказываете эту мысль. Она приходила в голову многим. Но открытие — не бабочка: махнул сачком и поймал. Главное — воплощение. Боюсь, что вы не представляете всех трудностей...

Володя заверил, что не боится трудностей. И совсем не воображает о себе, готов обмотки на реостатах перематывать, даже мешки таскать, лишь бы прикоснуться хотя бы одним пальцем к великому делу.

Решено было, что Струнина вызовут в Новосибирск, как только он окончит институт.

5

Что нужнее — дерево или топор?

Казалось бы, и то и другое. И все же этот вопрос вызвал бесконечные споры между друзьями.

— Люди научились строить деревянные дома, когда появился топор, — говорил Сергей.

— Нет, топор появился потому, что людям понадобились деревянные дома, — утверждал Валентин.

В этом праздном с виду споре был свой смысл. Речь шла о том, как направить работу лаборатории.

Сергей предлагал оборудовать ее электрофорами и заняться изучением молний.

— Так или иначе, молния—мощный топор. Это инструмент. Мы найдем ему применение, — говорил Сергей.

— Нам нужен не какой попало топор. Мы хотим прорубить окно в ионосферу.

— Но, изучая молнии, мы будем делать полезное дело. Разве лучше сидеть на диване и листать журналы?

— Эти журналы — каталог топоров. Я выбираю подходящий, — возражал Валентин.

Спор о топорах и молниях продолжался много дней — в лаборатории и дома, в Новосибирске и в Москве, наедине и в гостях у Ахтубина. И в тот вечер, когда Сергей проверял мотор самолета на темном берегу Куйбышевского моря, между Москвой и Новосибирском, спор шел о том же.

Огни плотины не были видны за мысом. Угрюмое море расстилалось под черным небом. Звездный купол сиял над Новиковыми — не такой сверкающий, как в ионосфере, но по сравнению с мутным московским небом великолепный. Падающие звезды то и дело вспыхивали на черном бархате, словно тонкие штрихи, нанесенные светящимся карандашом.

— А я скажу начистоту: ты просто лентяй, — говорил Сергей. — Давай начнем работать, мысли появятся.

— Слушай, а ведь это топор, — сказал Валентин неожиданно.

— Какой топор?

— Метеоры — топор. Они оставляют за собой ионизированный след — электропроводную ниточку. А в метеорной частице нет ничего особенного. Это простая пылинка. Значит, нам нужно разгонять пылинки, и мы пробьемся к ионосфере.

Скептический ум Сергея тотчас же нашел опровержение.

— Скорость метеорных частиц — десятки километров в секунду. Но даже они не пробивают атмосферу насквозь. Нет у нас ружей и пушек, дающих такую скорость.

— Пусть метеоры не пробивают. Возьмем космические лучи. Да, да, космические! Сережка, танцуй, мы нашли! Нам нужен ускоритель частиц, какой-нибудь новейший космотрон. Надо запросить атомщиков. Вероятно, у них есть что-нибудь подходящее.

Сергей помолчал, потом сказал сердито:

— Пиши, запрашивай, на это времени у тебя хватает. Воображаешь себя гением, а на деле ты иждивенец в науке: там запрашиваешь, тут заимствуешь. Сам ты сделал что-нибудь? Порхаешь, как мотылек, собираешь чужой мед.

Они нередко разговаривали в таком тоне, со школьных времен сохранив мальчишескую грубость. Однако на этот раз Валентин обиделся. В голове у него мелькнуло: «Порочит идеи, свое значение раздувает».

— Я порхаю? —крикнул Валентин. — А ты ползаешь, голову поднять не хочешь. Тащишь, что попало, как муравей, лишь бы схватить и тащить. Ты из тех директоров, которые выполняют план по капиталовложениям. Всегда у тебя второстепенные соображения впереди. То ему малые дела нужны, то собственной головой надо думать. Кто собственной головой думает, тот и чужие уважает.

«На что он намекает? » — подумал Сергей. И в памяти всплыло: «А по рассказам Валентина Николаевича я полагал, что вы только разрабатывали». Да, невысокого мнения о нем Валентин.

Сергей помрачнел:

-— Пожалуй, я подам заявление об уходе. Посмотрим, как ты справишься один.

И тогда Валентин положил на откинутый капот самолета руку с часами.

Молча следили они за секундной стрелкой. Морщины сходили со лба, в углах рта появились улыбки.

— Ты прав, — сказал Сергеи вздохнув. — Мы топим дело. Тебе без меня будет трудно, мне без тебя — тоже.

И самолюбие было изгнано, а дружба осталась.

6

Проблема «воздушного промежутка» потребовала еще двух лет работы.

Новиковы опять захотели установить свой стоический режим: пятнадцать часов в лаборатории, зимой час в день — лыжи, летом — лодка, остальное — сон. Они вошли во вкус целеустремленной жизни, им понравилось трудиться самоотреченно. Сергей развесил в своем кабинете цитаты: слова Маяковского о том, что тринадцать часов в сутки он ищет рифмы; норма Джека Лондона — шестнадцать часов за столом, тридцать пять тысяч знаков в день; изречение Жюля Ренара: «Талант — это труд. Гении — волы, способные работать по восемнадцать часов в сутки»; и строки Брюсова: «Вперед мечта, мой верный вол! ».

Но на этот раз Новиковы были не одни. Себя можно было так нагружать, но не подчиненных. Двое инженеров из трех их покинули, менялись все время лаборантки и техники, ушла пышная секретарша. Из первоначального состава лаборатории остались только беззаветный энтузиаст — вызванный из Москвы Володя Струнин, хлопотливый Лузгин и еще Люся Вершкова — тихонькая чертежница с большими, как бы удивленными глазами. Валентин дразнил Сергея, что Люся влюблена в него; Сергей же предполагал, что Люся влюблена в Валентина и только поэтому не покидает лабораторию.

Тайна открылась несколько лет спустя, когда Люся вышла замуж за Володю Струнина.

После того,. как пришлось заменить десятого сотрудника, Новиковых вызвал к себе Ахтубин.

— Друзья, не зарывайтесь! — сказал он. — У нас существует кодекс законов о труде, шестичасовой рабочий день. Будьте добры, укладывайтесь!

— А как же иначе? — спросил Сергей. — Ведь опередить всех на свете можно только, работая больше всех.

— Открытие не бабочка, — добавил Валентин, — Взмахнул сачком и поймал.

Ахтубин засмеялся, услышав собственные слова:

— Вам я не препятствую. Трудитесь сколько влезет. Но запрещаю переутомлять сотрудников. Вводите двухсменную работу, если справитесь.

7

Источник искусственных метеоров — ускоритель частиц — они получили в готовом виде в одном из атомных институтов. Но больше года ушло на «доводку». То не хватало дальнобойности, то мощности, то поток рассеивался слишком рано. Проектировали, пробовали, опять проектировали...

А потом пришла победа. После удачной генеральной репетиции Новиковы делали доклад в министерстве. Сидели за одним столом с академиками, краснея, слушали аплодисменты, по очереди отвечали на вопросы.

Вопросы сыпались, как из рога изобилия. Шутка сказать — впервые удалось передать ток через ионосферу на две тысячи километров — из Новосибирска на Урал! Какие были помехи? Какие потери в цепи? Какие затраты на выпрямление? Как регулировалась передача?

Первым взял слово иностранный гость, смуглый человек в тюрбане. Старательно выговаривая русские слова, он сказал, что его родина — Джанджаристан и сам президент Дасья с особенным интересом относятся к передаче без проводов. Они просят, чтобы самая первая, опытная передача была направлена из Советского Союза в Джанджаристан.

— Может быть, не первая, лучше вторая, для верности, — улыбнулся председатель.

Нет, гость настоятельно просил, чтобы первый ток пошел в Джанджаристан. Их страна хочет принять участие в исследовательской работе. Сколько же раз проверять? Опытная передача уже состоялась.

И дальше пошел деловой разговор: откуда выгоднее взять ток, где имеется свободная энергия, где ставить вышки, когда успеет изготовить космотроны наша промышленность. И, подводя итоги довольно короткому обсуждению, председатель сказал Новиковым:

— Итак, энергию вы получите в Мезени, на новой электростанции, пока еще не загруженной. Там идет ледяная стройка. За одну зиму обещают соорудить плотину, к весне пустить турбины. Валентин Николаевич пусть едет туда, готовится принимать ток. А Сергею Федоровичу придется отправиться на юг, к нашим гостям, в Джанджаристан.

 Стояла зима. Пухлый снежок падал на выскобленные тротуары. Новиковых поджидала машина у подъезда, но они отпустили ее, пошли пешком, подавленные радостью и ответственностью. Шутка сказать, передача энергии за границу — государственное дело! И это поручено им, Сережке и Валентину, вчерашним школьникам с московской окраины... Впрочем, школа была не вчера — давным-давно, десять лет назад.

Сергей шагал молча, солидно, как бы боялся расплескать торжество. А Валентина распирала радость. Он снял шапку, подставил снежинкам разгоряченный лоб, потом разбежался и вслед за мальчишками прокатился по замерзшей луже.  

— Сережка, мне хочется что-нибудь выкинуть. Давай играть в снежки!

— Стыдись, ты же солидный ученый, деятель международного масштаба.

— А все-таки молодцы мы с тобой!

— Только не смей зазнаваться.

— Все равно, я зазнаюсь. Я обязательно зазнаюсь!

Глава пятнадцатая СПОР О НАСИЛИИ

1

Поутру была зима. Сергей простился с другом на снежной равнине подмосковного аэродрома, садясь в самолет — ярко-белую остроносую птицу с узкими крыльями, отогнутыми назад, и приподнятым хвостом. Со старта она не тронулась, а рванулась, как бы прыгнула в небо, разом выскочила за облака и понеслась над пышными клубами, похожими на взбитые сливки. За облаками тоже была зима. Но обедал Сергей уже на юге. Снега там не было, зима, холод остались позади. Южане в узорчатых тюбетейках ели жирные наперченные блюда в привокзальном ресторане. На голубом небе сияло ласковое солнце, оно заметно грело лицо.

Снова в пути. Под крыльями — горы с полосками тумана на голых склонах, с молочными струйками пенных потоков, с голубой дымкой над долинами. Мелькнула серебристая лента реки. Сергей знал, что это граница. Внизу еще теснились неровные глыбы гор, словно обломки взорванного дома, но это были уже чужие, княжеские горы. Под самолетом плыли скалы и воды князя Гористани — обездоленная страна, где владельцам электрических лампочек отрезают носы и уши, а монтеров вешают за ноги на проводах.

И горы ушли назад, потянулась просторная степь. Сергей все ждал, что начнутся тропики, непроходимые джунгли с тиграми и слонами. Джунглей не было. Внизу лежала плоская равнина с разграфленными прямыми линиями дорог и каналов. Там и сям мелькали группы деревьев. Но это были не рощи, а селения. Мы на севере привыкли к тому, что деревня выгрызает в лесах поляну. Здесь деревни были зелеными островами в степи, только возле домов, возле колодцев и каналов могли расти деревья.

И, когда впереди показался большой лес, Сергей догадался, что это город. Так и было. Самолет камнем ринулся вниз. Улицы, дома, сады завертелись, как на колесе смеха. Давление заметно повысилось. Казалось, «на уши нажали пальцами. И Сергей очутился на аэродроме в столице Джанджаристана. Ему пожимали руку, приветствовали на непонятном языке, и какой-то проворный юноша накинул ему на шею тяжелый венок из роз. Розы были обильно смочены водой, за шиворот потекли теплые струйки. Это было непривычно, но приятно, потому что вечер был душный, а Сергей имел неосторожность выехать в зимнем костюме.

2

На другой день Сергей проснулся с радостным нетерпением: с таким чувством когда-то он шел заниматься с Зиной. И сегодня ему предстояло! свидание с южной красавицей — столицей Джанджаристана, о которой он так много читал и слышал.

«Нарядно! — думал Сергей, глядя из окна на пальмовую аллею. — Вот бы Валентин разахался!»

Валентина рядом не было, роль восторженного зрителя выполнял Володя Струнин. Он был благодарным спутником, всю дорогу находил объекты для восхищения, удивлялся, всплескивал руками и так радовался, что Сергей чувствовал себя польщенным, как будто он для Володиного удовольствия создал горы, города и тропические сады.

— Пальмы похожи на стройных девушек в длинных узких юбках, — оказал Володя. — А листья, словно руки, выгнутые для танца..

По всей вероятности он подбирал сравнения для письменного отчета Люсе Вершковой.

Пока Сергей завтракал, за ним зашли провожатые: техник Рамия с красивыми застенчивыми глазами и переводчик Бха — тот расторопный молодой человек, который накинул на Сергея мокрый венок на аэродроме. Бха изъяснился по-русски и еще на шести языках прескверно, но с отчаянной храбростью. Рамия, видимо, знал русский язык не хуже, но не решался сам обращаться к Сергею.

— У меня только один день в распоряжении. Покажите все самое замечательное, — попросил Сергей.

— Уже составлен план, — объявил Бха. — Мы поведем вас в центр города, вы увидите дворец президента, Джарскую крепость и храм Солнца, элеватор, автосборочный завод...

— И родильный дом, — добавил техник.

Сергей предложил поправку. Элеватор и родильный дом можно отменить, но обязательно он хочет пойти в Старый город.

— На базар? Это же уходящее... не характерное, — запротестовал переводчик.

Сергей понимал, что Бха и Рамия хотят показать свой город с самой лучшей стороны. Пожалуй, и сам он в Москве не водил бы приезжих по задним дворам и церквушкам. Но Ахтубин так красочно описывал Старый город!

Они осмотрели дворец, храм Солнца и Джарскую крепость, переходя от здания к зданию по пустынным аллеям тропического сада. В саду цвели розовые олеандры, лопоухие бананы шевелили листьями, похожими на зеленые простыни, чернели тени под многоствольными баньянами.

— А где купить орехов? — осведомился Сергей. — У вас тут принято кормить мартышек.

И тут же он понял, что сделал промах. Переводчик откровенно рассмеялся, в глазах техника отразилась обида.

— Вы не найдете мартышек в нашем прекрасном городе, — сказал Бха. — Вот Рамия может вам рассказать... Говори, Рамия, я переведу.

Да, Рамии было, что рассказать. Прошлое лето — три месяца подряд — они, студенты техникума, провели в истребительных отрядах. Очищали рощу за рощей, продирались сквозь колючие заросли, вязли в гнилых болотах. В лесах еще было проще, труднее приходилось в садах. Не все жрецы согласились отпустить мартышек к богу Солнца. В иных деревнях студентов встречали камнями и палками. Рамия просил пистолеты для защиты, ему отказали, велели воевать убедительными словами.

— И как же вы убеждали?

— Мы показывали фотокарточки. «Вот ребенок Ахмад, семилетний мальчик, джарис. Засуха сожгла поле его отца. Кого пощадить, кого накормить — ребенка или мартышку? Ахмад не умрет с голода, если мартышка не будет дергать колосья на вашем поле. И отец Ахмада накормит вас, когда случится неурожай на севере».

— Пожалуй, всякий согласится.

Техник, мягко улыбнувшись, показал на свой лоб, рассеченный шрамом:

— Не всякий.

— Им не даром давали девятку, — переводчик ткнул пальцем в грудь Рамии. В петлице у техника белел эмалевый значок с цифрой «9»,

— Что значит — девять?

— Девять предрассудков, — объяснил Бха. — Предрассудок первый: кормить мартышку раньше, чем ребенка. Когда отряды молодых победили его, Дасья сказал: «Рано расходиться. Продолжайте борьбу. На очереди второй предрассудок: начинать жизнь в самревло и кончать в Долине Костей. Потом есть еще третий, четвертый... Президент назвал девять...

О Долине Костей Сергей слыхал. Еще в 20-х годах в центральной Азии немощных стариков или больных, которые не выздоравливали недели две, относили умирать в уединенные долины. Собаки и волки были там могильщиками, а иногда и палачами. Видимо, и в Джанджаристане существует такой обычай. А что такое начать жизнь в самревло?

— Глупое суеверие глупых людей! — сердито фыркнул Бха. — Деревенские думают, что первые сорок дней мать и ребенок — во власти злого духа. Поэтому женщина идет рожать в самревло — такой сарайчик возле дома — и сорок дней никто не может к ней подойти, только воду и рис ставят ей на окошко.

— Моя мама умерла в самревло, — грустно сказал Рамия. — Но больше так не будет. Вот мы уже открыли первый родильный дом.

И Сергей отказался от Старого города, не пошел смотреть пестрый базар, ковровщиц и резчиков по слоновой кости. Вместе с Рамией он восхищался черненькими младенцами в белых пеленках, таких же чистых, свежевыстиранных, стерильных, как в любом родильном доме Советского Союза.

3

Утро — в Москве, вечер — в чужом государстве! Вокруг света в 88 минут! Техника двадцатого века резко сократила расстояния, земной шар съежился, стал крошечным. Путешествия вымирают, превращаются в командировки. Бери чемоданчик, и в тот же день ты в любой части света.

Но, избавив путешественников от хлопотливого пути, самолет избавил их и от путешествия. Непроходимые горы, знойные пустыни, тенистые леса, шумные города, бурные моря — все превратилось в немой узорный ковер под сугробами облаков.

В свое время Сергей облетел вокруг света за полтора часа. Он пронесся над Тибетом, Индонезией, Австралией, Перу... Увидел множество стран и не побывал ни в одной. Что он узнал о них? В Тибете темно, над Южной Америкой — облака, между Англией и Францией виден пролив. Не путешествовал, а перелистывал географический атлас.

От столицы Джанджаристана до строящейся электростанции было километров четыреста — полчаса полета. Но Сергей предпочел потратить на путь целый день, чтобы ближе увидеть страну, где ему предстояло работать. Он должен был лететь самолетом, но в последнюю минуту передумал. Вместо себя послал Володю Струнина, а сам поехал на автомашине, взяв с собой Бха в качестве переводчика и шофера.

Страна была бедной и голодной. Сергей увидел это на первых же километрах пути. Выезжать пришлось через Старый город. Рядом с Новым он выглядел совсем ветхим. Но и шумные лавчонки Старого города были роскошными покоями по сравнению с лачугами пригорода, слепленными из фанерных ящиков, ржавого железа, циновок и тряпья, или с глинобитными домишками деревень, крытыми соломой.

Дорога шла степью. От ветра ее ограждали бамбуковые заросли — «соломинки» высотой в десять метров и больше. У полувысохших речек ютились хижины. Женщины с кувшинами на голове толпились у колодца. В пыли возились голые ребятишки. Костлявые, черные от солнца старики дремали в тени. Мужчины ковыряли сухую землю какими-то корягами. Сергей с трудом догадался, что перед ним соха.

У каждого колодца, где Бха останавливал машину, народ сбегался посмотреть на живого «русью». Сергею совали в руки фрукты и цветы, низко кланялись, рассматривали каждый шов на одежде.

После третьей остановки Сергей оказал Бха:

— Говорите им, что я швед или немец. К чему эти приветствия? Ведь я лично ничем не заслужил их.

На перекрестках, у колодцев, при въезде в села, как и на всех дорогах мира, стояли плакаты. Были среди них и рекламные, но чаще попадались с цифрами: «1 000 000 и 1 000 000».

Встретив их в десятый раз, Сергей' осведомился у Бха, что это за миллионы. «Миллион тонн стали и миллион орошенных наделов будет у нас в конце десятилетия! » — с гордостью отчеканил Бха.

Сергей приехал из страны, где производилось около ста миллионов тонн стали, не считая заменяющей металл пластмассы. Миллион наделов в Джанджаристане — это примерно полтора миллиона гектаров. На родине Сергея было орошено уже десять миллионов гектаров в Заволжье, десять миллионов гектаров в Средней Азии. На очереди стоял проект переброски сибирских рек на юг — еще девяносто миллионов гектаров орошенных земель. Но Сергей сдержал снисходительную улыбку. Не годится смеяться над начинающим ходить ребенком, упавшим на гладком полу. Все мы были детыми когда-то, потом выросли.

Чем дальше на запад, тем пустыннее становилась земля. Посевы встречались все реже, выделялись только яично-желтые квадраты горчицы. По горным отрогам ползали овцы. На голых скалах, как утесы, возвышались замки. Когда-то здесь проходила граница страны, эти замки охраняли ее от кочевников, принимая первый удар, как Великая Китайская стена.

— Кто живет сейчас в замках? —поинтересовался Сергей.  

— Как и прежде — князья, свита, прислуга, — ответил Бха. — Мы против насилия. Пусть каждый хранит достояние своих отцов. Когда у нас будет миллион наделов, желающие смогут уйти от князей, переселиться на государственные земли. До той поры надо потерпеть.

«Князья-то потерпят, им не к спеху», — подумал Сергей. Но вслух не сказал ничего. Он приехал сюда как инженер — поставщик электричества, не для того, чтобы рассуждать о политике.

Впрочем, нельзя было не спорить с Бха. Переводчик настойчиво расспрашивал Сергея о советской жизни, расспрашивал подробно, пристрастно и все пытался уличить Сергея в противоречиях:

— Вы оказали, что у вас все могут учиться, а в институтах конкурсные испытания. Значит, не все?

— Вы сказали, что у вас изобилие машин, а за пятилетку увеличиваете производство вдвое. Значит, нет изобилия?

— Вы сказали...

Сергей наконец возмутился.

— В чем дело, Бха? Почему вы так упорно ищете у нас недостатки?

— Мы ищем недостатки у всех, — объявил Бха, — сравниваем американский путь и ваш, чтобы найти свой собственный. Когда я учился, мы в студенческих спальнях спорили до утра. Мы еще не выбрали...  

— Понимаю, —сказал Сергей. — Ваша страна на распутье. Февраль уже прошел у вас, Октябрь задержался.

— У нас никогда не будет Октября, — заявил Бха. — Мы против насилия...

Тут уж Сергей не выдержал.

— Уважайте Октябрь, Бха! Может быть, ваши угнетатели оказались сговорчивее именно потому, что они помнили об Октябре. Может быть, в Октябре у Зимнего дворца русские рабочие проливали кровь и за вашу свободу...

4

Спор кончился неожиданно. Заглох мотор... Машина стала.

Мотор капризничал давно, почти от самой столицы. И Бха последними словами клял механика, который вчера осматривал машину. Впрочем, Сергей подозревал, что Бха виноват сам. Он был хорошим шофером в столице, где на каждом перекрестке мастерские обслуживания.

День кончался. Заходящее солнце раскрашивало небо роскошными тонами. Над равниной повисла златотканая парча, такая же яркая, как в лавках Старого города: с багровыми, огненными, оранжевыми полосами. Темнело по-южному быстро. Краски меркли, парна выцветала, тени ползли поперек дороги...

И вдруг совсем близко, в зарослях, раздался истошный крик... Казалось, вопил схваченный зверем ребенок.

Сергей рванулся к зарослям. Переводчик крикнул:

— Осторожнее, там, наверное, змеи...

— Но надо же помочь...  

— Не надо. Это шакал кричит...

Ночь. Змеи. Шакалы. А львы? Бывают и львы. Недаром все деревни, все скотные дворы окружены непроходимыми колючими зарослями. Оружия нет... Еды с собой не взяли, надеялись к ужину добраться до стройки... Людей нет, встречных машин нет... Пустая безлюдная дорога. Ночевать придется в машине. А завтра? Идти пешком? Сколько? Километров сто тридцать, кажется, осталось. Идти в жару, по пустыне... без воды...

Наступила ночь. Над головой повисла серебряной лодочкой лежачая луна. Млечный путь поднялся мостом через весь небосвод от горизонта до горизонта. По сравнению с искрящимся звездным небом притихшая земля казалась мрачной и угрожающей. Все еще истерически вопили шакалы. Но их вой уже не пугал Сергея. Страшнее были непонятные шорохи, какие-то бормотания...

Вдруг за горизонтом вспыхнула мигающая зарница и, отрезая небо от земли, осветила черные силуэты кустов. Потом на шоссе показались две яркие точки. Фары! Люди! Помощь!

Сергей и Бха выскочили наперерез и замахали руками. Через несколько минут возле них остановилась широкая, приземистая, как бы припавшая к земле, машина.

В ней сидели двое — пассажир-европеец и шофер-джанг с пестрым тюрбаном на голове и черной бородой, заплетенной в косицы. Сергей знал уже, что на севере близ Гористана живут племена, которые считают стрижку и бритье смертным грехом. Но именно эти бритвоненавистники проявляли интерес к технике, из их числа вербовались шоферы, механики, мотористы, танкисты...

Европеец держался сдержанно, но с полной готовностью помочь. Он приказал шоферу осмотреть заглохший мотор, тот вылез и, прихрамывая, поспешил к машине Бха. Сам же европеец предложил Сергею рюмку коньяку. Он назвался Тукером, сказал, что закупает шерсть по поручению торговой фирмы, объезжая местных скотоводов.    '

— А вы кто? Немец, датчанин, голландец?

— Русский я, — сказал Сергей.

Владелец машины заулыбался.

— Русски карашо, — выговорил он. — Русские славные парни, я знал ваших в Иране еще в ту большую  войну. Вы молодцы! Умеете работать, умеете строить. Дряхлеющая Европа отстала от вас. Мы вынуждены снять шляпу перед младшим, более энергичным братом. И сюда вы приехали строить? Вероятно, электростанцию в пустыне?

У Сергея не было оснований скрывать цель поездки.

— Вам придется тяжко, — продолжал европеец, доверительно понижая голос. — Верьте честному слову, я прожил двадцать лет в этой стране. Здешних людей трудно понять. Голова у них устроена совсем не так, как у нас с вами. «Запад есть Запад, Восток есть Восток, — как сказал Киплинг, — и с места они не сойдут... » Они дремали тысячу лет и хотят дремать еще. Превыше всего на Востоке — лень. Вспомните их религию: идеал ее — неподвижный полусон. Жара гасит мысли, а природа щедра — одна пальма может прокормить семью. Как в раю — протяни руку и клади в рот. Работать идут только голодные и то — на время. На Западе, чтобы удержать рабочего, платят ему побольше, здесь надо платить, поменьше. После хорошей получки они разбегаются. Убегают, чтобы полежать в тени несколько дней. Электростанция? Блажь правительства, оно хочет подражать вам. Народу нужны пальмы, а не динамо-машины.

 Сергей слушал даже с некоторым любопытством. Впервые он разговаривал с, откровенным убежденным колонизатором. Да, да — именно так должны рассуждать завоеватели: «Запад есть Запад, Восток есть Восток! Люди Востока ленивы, нужно обобрать их,, чтобы заставить работать. Техника — наша привилегия, их дело — собирать для нас орехи. Мы завоевали их, чтобы облагодетельствовать, а они, злодеи, уклоняются. Запад есть Запад, Восток есть Восток... »

Между тем сын востока привел машину в порядок. Бха сел за руль, включил зажигание, мотор завелся. Бородатый шофер прислушался, что-то подкрутил еще и с удовлетворением захлопнул капот. Сергей поблагодарил Тукера. Хоть и колонизатор, а все же остановился помочь. Приземистая машина, рванувшись с места, исчезла за поворотом. Бха выехал с обочины на шоссе; свет упал на дорожное полотно. Словно кусок веревки лежала на нем раздавленная змея. Насекомые ринулись навстречу, они мчались на свет и сотнями разбивались о стекло, усеивая его желтыми и красными брызгами.

Сергей не удержался и пересказал беседу с европейцем. Негодованию переводчика не было предела.

— Зачем же вы терпите этих людей? — спросил Сергей.

Бха снова завел свою пластинку:

— Мы против насилия... Предпринимателей тоже не надо обижать. Пусть каждый хранит достояние своих отцов. Не следует отнимать то, что заработано честно.

Дорога между тем пошла под уклон. В ложбине переводчик остановил машину.

— Кажется, журчит, — сказал он прислушавшись. — Надо долить воды в радиатор. А то впереди пустыня.  

Он взял ведерко и двинулся в темноту, светя под ноги фонарем, чтобы не наступить на змею. Сергей тоже вылез из машины. Почему он вылез? Кажется, у него затекли ноги, хотелось потянуться. Или в кабине было душно, пахло бензином. Так или иначе он вылез и только это спасло его.

Что-то плотное и могучее с силой толкнуло Сергея в спину. Грохот слился с ослепительной вспышкой. Сергей перелетел через канаву и лбом ударился оземь.

— Господин Новиков, вы живы? Господин Новиков, где вы? — кричал испуганный Бха.

Голова трещала, болела вывихнутая шея. Сергей ощупал себя. Как будто все на месте. Огонь с треском метался по кабине автомобиля. Пузырилась, лопалась краска. Мотор был расколот, капот скручен.

— Подумайте, бензин взорвался! Боги против нас. Это предостережение свыше! — причитал Бха.

«Предостережение? — подумал Сергей. — Пожалуй, да. Но не свыше. Очевидно, в Джанджаристане не все против насилия».

Ночь. Кромешная тьма. Змеи, львы, пустыня. До электростанции свыше ста километров!

Тому, кто хочет познакомиться с чужой страной, не следует летать на самолете...

Глава шестнадцатая ПИСЬМА ИЗ МЕЗЕНИ

1

Сергей, дружище, здравствуй!

Ты удивлен, конечно, получив от меня письмо на неделю раньше условленного срока. Ведь только утром мы расстались. Но я должен поделиться с тобой, и меня не устраивает узкий бланк фототелеграммы.

Началось с того, что я заблудился. Скорость ветра я не учел что ли, но железная дорога осталась левее, Двина — левее, уже давно мы должны были прилететь, а внизу все тянулся невеселый зимний пейзаж — белые поля да черная тайга. Когда <на поля набежали синие вечерние тени, Геннадий Васильевич заволновался. Пришлось сознаться, что мы попали в магнитную бурю, радиосвязь отказала, компас бунтует. И поскольку встречный ветер снижает нашу скорость, мы, возможно, не долетим до аэродрома и сядем где-нибудь па таежной речушке, потому что без радио и без компаса трудно ориентироваться.

А тьма наступала быстро. Ведь мы летели на север, в страну многомесячных ночей. На небе одна за другой зажигались звезды. Снега и леса внизу, под крыльями, смешались в нечто единое, темно-серое, бесформенное. Потом мы увидели свет, но не на юге, где зашло солнце, а на севере, как будто там, за горизонтом, уже начинался новый день. Геннадий Васильевич засуетился и передал мне записку: «Слева свет, вероятно, Северострой».

Минуты через две свет стал ярче, словно над горизонтом поднялось освещенное солнцем облако. Потом из облака потянулся широкий луч соломенного цвета. Мгновение — и по всему небу заходили лучи, вспыхивая и угасая, расходясь и собираясь в пучок, как прожекторы в день салюта. Это продолжалось минут пять. Потом появился занавес, сотканный из прозрачных лучей, бледно-желтых и зеленых, с багрово-красной бахромой. Складки его волновались, как будто наверху дул сильный ветер, желто-зеленые и малиновые полосы пробегали по сугробам. А впрочем, что тебе рассказывать о полярном сиянии.

Пока я любовался небесным пожаром, впереди показались и огни стройки. Сели мы не на аэродроме, а прямо на знаменитую ледяную плотину, о которой мы слышали еще в Москве.

Почувствовав твердую почву под ногами, Геннадий Васильевич накинулся на меня. «Как вы смели, — кричал он, — так легкомысленно лететь во время магнитной бури? Как вы смели так легкомысленно относиться к самому себе? Да понимаете ли вы, кто вы есть? Вы незаменимый человек, ученый всемирного масштаба. (Это я-то! ). Да если бы с вами что случилось, меня расстреляли бы... Да-да! Или я сам на себя наложил бы руки!»

Неправда ли, у нашего Геннадия Васильевича есть какая-то старомодная чудаковатость? Подобных типов видишь в старых пьесах. В наши дни так не относятся к начальству, верно?

Мы попали в самое сердце стройки и, выйдя из самолета, сразу увидели, как работает конвейер, сооружающий ледяную плотину.

Впереди шли тяжелые ледоколы — они давили лед, раздвигали его, расширяли полынью. Далее, опустив чугунные хоботы в воду, двигались землесосные снаряды — по-видимому, они готовили основание для плотины, выбирая со дна илистый грунт. Смешанная с водой земля с шумом выливалась из труб прямо на плотину и, стекая, замерзала, превращаясь в мерзлый монолит. Ближе ко мне этот монолит наращивали чистым льдом. По свободным ото льда каналам пыхтящие буксиры подтягивали к плотине огромные ледяные поля. Здесь на них накидывали крюки и втаскивали на специальные баржи со срезанной кормой. Затем на палубе производилась разделка льда, она напоминала разделку туши на китобойном судне. Специальными скребками со льдины счищали снег и тут же распиливали ее круглыми, раскаленными докрасна пилами. Пилы с громким шипением погружались в льдины, нарезая ровные кубы и плиты. Ледяные блоки не задерживались ни на миг. Очередные укладывались на скользкий лед, обильно политый водой, и вскоре смерзались с нижним рядом. На многие километры по обеим сторонам плотины стояли краны, вытянув над водой железные руки. И повсюду колыхались в воздухе ледяные кубы, плиты и балки, окрашенные полярным сиянием в зеленый и красный цвет.  

А цветной занавес еще трепетал над нашей головой, зеленые и красные отсветы соперничали с желтыми электрическими огнями, и отдаленный треск ломающихся торосов покрывался стуком моторов, шипением пил, рокотом кранов, гудками буксиров.

Если бы я был художником, я запечатлел бы это на полотне и назвал картину «Атака на Арктику».

2

Дорогой Сережа!

Посылаю тебе полный отчет за истекшие десять дней.

Мы подыскали место для вышки на Абрамовском берегу. Абрамовским берегом называется все побережье от горла Белого моря до Мезени. За Мезенью идет уже Конушинский берег, а еще дальше Канинский. На нашем участке есть прочный холм, а рядом осушная котловина. «Осушная» — это значит обнажающаяся во время отлива. Мы ее загородим, засыплем солью и превратим в лиман. У нас получится очень хорошее заземление площадью в два квадратных километра. Вышка будет стандартная — девяносто метров высотой, из сборных керамических плит. Кабель прокладываем по воздуху, чтобы не долбить мерзлый грунт. В связи с этим меняем изоляцию... (Далее следуют на трех страницах технические подробности и расчеты).

Дело движется медленно, потому что начальник стройки не дает рабочих. Сейчас сильные морозы, вода замерзает быстро, производительность наивысшая, и каждый рабочий на счету. А к весне, когда закончится ледяное строительство, мне дадут комсомольскую бригаду монтажниц — самую знаменитую на стройке. Она состоит из одних девушек. Я уже ходил знакомиться, и угадай: кого я встретил? Ни за что не угадаешь, а может, и не припомнишь. Речь идет о Зине с Ветростроя, о Зине, из-за которой мы с тобой чуть не поссорились. Сейчас она здесь, работает также крановщицей, ничуть не изменилась, такая же краснощекая, с блестящими глазами, так же сыплет словами и так же жестока со своими поклонниками. Меня она вспомнила с некоторым трудом, а тебя — представь себе — сразу. Оказывается, ты сказал ей что-то очень мудрое. Как будто так: «В нашей стране человек получает все, чего он достоин, и, если он предпочитает танцульки и наряды умным книгам, никто в этом не виноват». Одним словом, твое изречение записано в сердце девушки, и каждый день, садясь за письменный стол (Зина учится заочно в институте), она доказывает себе, что ты ее напрасно обидел. Впрочем, она взяла у меня твой адрес и, вероятно, сама напишет. Вот таким путем, Сережа, производят впечатление на девушку. Ты ее разозлил, и она не может тебя забыть. А я и развлекал ее, и смешил, и в вальсе крутил, и в кино приглашал, а в результате я только однофамилец того Новикова, о котором она думает каждый день.

3

Здравствуй, Сережа! Шлю тебе пламенный полярный привет! (Может ли полярный привет быть пламенным? )

Первого числа, наконец, нам дали рабочих и монтаж идет полным ходом. Вышка для ускорителя уже готова. Вчера мы установили на верхушке аппарат. Послезавтра опробование.

Зина кланяется тебе. По-прежнему провожу у них в общежитии все вечера и возвращаюсь оттуда, как будто из дому. Какая-то хорошая атмосфера у них, дружная, легкая и веселая. Кажется, что это одна семья, сорок две сестры. Когда ни придешь — страстные дебаты. Вчера распределяли роли в драмкружке, сегодня с таким же азартом обсуждают ремонт моторов, завтра выдают замуж электрика Клаву — и все принимают горячее участие. А Зина — главный заводила и самый авторитетный советчик.

Я спросил, почему все девушки обращаются к ней. Она говорит: «Я комсорг. А другого выберут — к нему пойдут».

Но, конечно, Зина скромничает. Как говорит она сама: «Сорок две проволочки — это еще не канат, сорок два камня — не стенка, сорок две девушки — не бригада». Немало труда надо потратить, чтобы из сорока двух характеров создать коллектив. Возможно, Зина сама не замечает своей организационной работы. У нее это получается естественно, между прочим. Вот примеры.

Прорабом на монтаже работает Полина Дмитриевна — очень дельный инженер. Она знаток механизмов и на работе, не стесняясь, засучив рукава, берется за гаечный ключ, чтобы показать, как надо работать. Девушки ее уважают, но не любят, может быть, потому, что она всегда сурова. Вероятно, боится, что иначе не будут слушаться. Вчера Зина притащила ее на вечер самодеятельности, и оказалось, что суровый инженер ноет смешные песенки под гитару.

Сменный инженер Валя Полякова — в другом роде. Это скромная белокурая девушка — избалованная единственная дочь. Дома она даже не стелила своей постели. Она относится к числу тех девушек, которые так трогают нашего брата своей беспомощностью, так нуждаются в сильной мужской руке. Валю слушают плохо, потому что у нее есть знания, но нет уверенности в себе. И Зина специально договорилась с прорабом, чтобы Вале чаще давали самостоятельные задания.

Лучшая подруга Зины — Клава. Клава грубовата на язык, нам всем щедро достаются колкости. У нее смуглые щеки, черные брови и длинные ресницы. Клаву считают красавицей, она знает это и кичится, смотрит на подруг свысока.

В минуту раздражения она может больно оскорбить. Зина постоянно напоминает, чтобы Клава «не гордилась», и та дала торжественное обещание сдерживать себя.

Есть еще Маша, Маруся и Маня, Римма, Галя Беленькая и Галя Черная, Лена, Леля, Люда и три Люси. В общем, сорок два человека, все разные, со своими достоинствами и недостатками. И из этих сорока двух человек наша Зина создает образцовый комсомольский коллектив. Я хожу к ней учиться и наблюдать. Ты не подумай чего-нибудь, я хожу только наблюдать.

4

А о встрече, которая, произошла на следующей неделе, Валентин постеснялся написать даже закадычному другу.

Произошло это в субботу вечером. Не застав Зину в клубе, Валентин отправился разыскивать ее и нашел в общежитии в обществе Клавы. Красивая и самоуверенная Клава как-то сразу невзлюбила Валентина. Всякий раз они пикировались и дразнили друг друга. Но на этот раз Клава даже не ответила на приветственную шутку, сразу встала и вышла за дверь.

— А я говорю тебе — не бойся! — громко сказала Зина, провожая подругу.

— Кто испугал нашу воинственную Клаву? — спросил Валентин, когда Зина вернулась к столу. Зина промолчала.

... -— Неужели жестокая Клава влюблена и боится сказать ему?



— А ты не смейся, — сказала Зина наставительно. — Дело серьезное. Решать надо не как-нибудь, а на всю жизнь. Человек он хороший, инженер, и любит ее. А все-таки боязно. Вот она и плачет, потому что не решается.

Валентин вздохнул. Последнее время он часто думал о любви. Его растрогала насмешница Клава, которая, оказывается, так серьезно относится к браку.

— Конечно, нелегко решиться, — сказал он. — Помню, я читал где-то или слыхал древнюю индийскую легенду, будто люди когда-то были двойниками. А потом злые боги разрубили их и разбросали по белу свету. И вот разрозненные половинки ищут друг друга, иногда отыскивают, иногда проходят мимо, иногда ошибаются. Из-за этих ошибок происходят ссоры, несчастья и разочарования. Интересно, сумела ли Клава найти свою настоящую половину? А еще интереснее, где твоя половина, Зина? Ты уже знаешь это?

Но Зина не поняла намека или пропустила мимо ушей.

— Мне совсем не нравится эта сказка. Получается, что люди вроде лотерейных билетов. На счастливый номер выигрываешь сто тысяч, а на прочие — двести рублей. Если ты всерьез так думаешь, никудышный ты начальник, прямо в глаза тебе скажу. Как ты полагаешь, почему наша бригада третий месяц держит Красное знамя? Может быть, люди у нас необыкновенные? Нет, девушки как девушки. Но учились, старались и выучились, стали мастерами своего дела. Хорошую семью тоже можно сделать, я так и сказала Клаве.  

— А если муж виноват?

— Я про то и говорю, что муж не облигация с номером, а живой человек. Марусю знаешь? Та же Клава учила Марусю и сделала из нее дельного электрика. Неужели она своего инженера не сможет сделать хорошим мужем?

Валентин усмехнулся.

— Хотел бы я посмотреть, как ты будешь воспитывать своего мужа.

— Зависит, кто он будет, каков из себя.

— Ну, например, если такой, как я.

— Такого, как ты, я бы пилила, — объявила Зина решительно. — Я бы пилила тебя с утра до вечера, потому что ты лентяй и тратишь время на глупые разговоры с девушками.

Так шутками кончился этот серьезный разговор. Но в этот вечер Валентин ушел с радостным сердцем, как будто его очень расхвалили.

 К ночи мороз стал крепче, и в ночной тишине далеко разносились ухающие удары — это громоздились торосы и сталкивались льдины в открытом море. В ответ раздавалась пальба. Торосы угрожали зданию электростанции, и, не дожидаясь их приближения, специальные команды взрывали их. Люди против льда — артиллерийская дуэль грохотала над заливом. Когда в воз-

дух взлетали звенящие осколки, Валентину хотелось смеяться и хлопать в ладоши, хотелось кричать по-мальчишески: «Ура, наша берет! »

— А что я радуюсь, собственно? — спросил он себя. — Зина сказала, что будет пилить меня. Что же тут хорошего — пилить?

Но это говорил язык, а в душе все пело и смеялось: «Пилить она намерена, пилить с утра до вечера, всю жизнь пилить тебя, тебя, Валентин, тебя одного!.. »

Воображение тотчас нарисовало ему вечер в уютной комнате, лампу под зеленым абажуром, круг света на чертежной доске. На диване, обложенном вышитыми подушками, Зина с учебником на коленях. На ее круглом румяном лице выражение преувеличенной серьезности.

— Сядь, Валентин! —говорит она. — Думать надо с карандашом в руке.  

— Но мне пришло в голову...

— Опять новая идея? А старую ты довел до конца?

Тут же — Сергей. Он пришел в гости... со своей супругой... нет, вероятно, один. Сергей сухарь и закоренелый холостяк. Вряд ли он когда-нибудь женится. Впрочем, если Зина возьмется за дело, вероятно, и для Сергея найдется какая-нибудь девчушка, которая будет его водить на цепочке, как ручного медведя. Любопытное зрелище!

Развеселившись, Валентин поставил валенки в третью позицию, как учили его когда-то в танцевальном кружке и сделал два-три круга вальса в тени забора.

— Кто идет? —крикнул сторож. — Пропуск...

Глава семнадцатая ЖЕЛТЫЙ УГОЛЬ 

1

Природный атомный котел, который мы называем Солнцем, находится на расстоянии ста пятидесяти миллионов километров от нас.

Где-то в недрах его, в глубине, идут атомные реакции. Там невероятная, невообразимая для нас температура — около двадцати миллионов градусов. Жара достаточная, чтобы «испарить» громадное небесное тело, превратить его в сплошной ком ослепительного «огня».

Снаружи Солнце остывает, теряя энергию. Ее уносят лучи. Они летят в пространство во все стороны, в частности на Землю. Наша планета подбирает одну двухмиллиардную долю солнечных потерь. Эти крохи имеют мощность сто семьдесят триллионов киловатт. Физики говорят, что энергия имеет массу. Можно подсчитать, что Куйбышевская электростанция дает меньше десятой доли грамма в час, вся Земля получает от Солнца примерно семь тонн, а излучает оно пятнадцать миллиардов тонн в час. Капля из большого озера — вот что такое Куйбышевская ГЭС по сравнению с Солнцем.

Большая часть солнечной энергии уходит на отопление нашей планеты — согревание воздуха, океанов и морей. Примерно треть тратится на водоснабжение суши.. Солнце испаряет воду в океанах, поднимает влагу ввысь, там она сгущается, образуя облака. Из облаков выпадает дождь, дающий воду рекам. И малую, совсем малую долю энергии, затраченную на испарение, превращаем мы в ток на гидростанциях.

Из-за неравномерного нагревания воздуха возникает ветер. На это уходит приблизительно два процента энергии Солнца.

Гораздо меньше — около одной тысячной доли лучей — потребляют растения, чтобы изготовить свои стебли, листья и плоды. И одну сотую долю от этой тысячной поедаем мы, люди, за завтраком, обедом и ужином.

Каждое дерево — аккумулятор солнечных лучей. Пища и дрова — солнечные консервы. Каменный уголь, торф, сланцы — тоже солнечные консервы, но заготовленные много миллионов лет тому назад. Мы едим Солнце, одеваемся Солнцем, Солнцем приводим в движение машины. Поистине, «человек вправе величать себя сыном Солнца», — сказал Тимирязев.

 Сто семьдесят триллионов киловатт! Конечно, не может быть и речи, чтобы всю энергию превращать в электричество, лишая Землю тепла и света. Можно подбирать только излишки, безрассудные растраты нерасчетливой природы, — например, ту энергию, которую Солнце теряет в жарких пустынях, накаляя голый песок.

В полдень на юге на квадратный километр поступает около миллиона киловатт — это мощность крупной гидростанции. Правда, есть еще вечерние и утренние часы, когда Солнце светит скупо. Есть облачные дни и есть темные ночи. Нужно также учесть неизбежные потери в машинах, так сказать, «утечку и усушку» лучей. Пожалуй, собрать больше ста тысяч киловатт с квадратного километра трудно.

Не чересчур щедро, но и не так мало.

Бесплодные и бесполезные пустыни имеются и о наших городах. Это крыши домов — обыкновенные железные кровли. Ведь на них ничего не растет. И летом они только накаляются зря, создавая лишнюю духоту... Подсчитано, что на крыши домов Москвы падает достаточно лучей, чтобы обеспечить бытовые нужды столицы — электрические лампы, утюги, кухни, телевизоры, холодильники. Кое-что останется на трамвай и троллейбус. Заводам, конечно, не хватит.

Итак, каждый песчаный бархан в пустыне — это будущая турбина. Небольшая пустыня способна удвоить производство электроэнергии в Советском Союзе. А большая пустыня Каракум может выдать нам раз в двадцать больше энергии, чем мы получаем сейчас. Я уже не говорю о всех прочих пустынях — о гибельных песках Кызылкум, о просторах китайского Синьцзяна, об африканской Сахаре, индо-пакистанской пустыне Тар, о монгольской Гоби, джанджаристанской Дхат и многих других.

Энергия есть. Вопрос в том, как поймать лучи и как превратить их в электричество.

2

Почти два века размышляли ученые над этой проблемой и наметили четыре направления.

Путь первый — «горячий ящик» — стеклянная ловушка. Дело в том, что обыкновенное оконное стекло прозрачно не для всех лучей. Видимый свет оно пропускает беспрепятственно, невидимые инфракрасные лучи задерживает. Среди солнечных лучей значительная часть — видимые. Проникая сквозь стекло, они нагревают дно ящика. Нагретое дно излучает невидимый инфракрасный свет, который уже сквозь стекло выйти не может.

«Горячий ящик» находит применение для подогрева воды, в солнечных банях например. Для высоких температур он не годится, ибо разогретое стекло само начинает излучать. Ловушка превращается в сито, лучи ускользают.

Путь второй — зажигательное стекло. Линзами или зеркалами мы собираем свет с большой площади и направляем его в одно место, где плавится металл, кипит вода для опреснителя или для парового котла.

Здесь тепла больше, температура выше. Зато система эта громоздка. Много тяжелых зеркал, и все их надо поворачивать вслед за Солнцем, например возить на поезде по круговым рельсам, как на Армянской солнечной электростанции. А помимо того, зеркала ловят только прямой свет, идущий от Солнца. Рассеянный свет неба они не собирают и в пасмурный день работать совсем, не могут.

Третий путь — подражание растениям. Улавливая солнечный свет, растения создают различные вещества, которые можно сжечь и использовать захваченную энергию. Путь многообещающий, но сложный и с неизбежными потерями. При поглощении лучей — потери, во время преобразования — потери, при сжигании материала — потери, в паровом двигателе — потери.

И наконец четвертый путь — непосредственное превращение энергии света в электрическую. Для этого нужны вещества, в которых под влиянием света и тепла начиналось бы движение электронов. Такие вещества есть — они называются полупроводниками. К их числу принадлежат селен, германий, а также кремний, один из самых распространенных на Земле элементов.

Окись кремния — кварц — входит почти во все горные породы. Песок в основном состоит из кварца.

Итак, вся задача в том, чтобы взять песок в пустыне, освободить его от кислорода, уложить на солнце кристаллы кремния и собирать возникающий ток. На этот путь и встали строители солнечной электростанции Дхат, куда с такими приключениями добирался Сергей Новиков.

3

Два цвета господствовали на станции: желтый и синий — цвет песка и цвет неба. Южные краски были ярки и откровенны, как на детском рисунке: небо густо-синее, песок яично-желтый. Северянину Сергею они казались крикливыми и аляповатыми.

Но желтого цвета с каждым днем становилось все меньше. Его вытесняла стеклянная голубизна солнцеуловителей. Квадратные ячеистые щиты с полупроводниками укладывались рядами. Длинные параллельные полосы их взбирались на холмы, уходили за горизонта Между полос, осторожно неся спесивые головы, шествовали верблюды с двуколками — они везли очередной щит.

Обычно на электростанциях порядок такой: сначала годы труда, потом уже продукция.

 Мощность нарастает рывками: три-четыре года — ничего, а там сразу — сто тысяч киловатт, через месяц — еще сто тысяч, и еще, и еще. На солнечной станции дело шло иначе. Сегодня вы привозили стандартный щит, укладывали на песок, к вечеру включали в сеть, а утром всходило солнце — и сто ватт поступали в провода. Уложен щит — зажглись сотни две лампочек, десять щитов — освещена деревня, покрыт щитами гектар— включается цех, еще гектар — начинает работать насос, и мутная вода бежит по канавкам; нежная зелень вторгается в желтое и синее.

Укладывать щиты было нетрудно — четыре человека за день включали четыре щита. Сколько прибывало щитов, столько и вступало в строй. Темп строительства диктовал завод-поставщик. А заводу для плавки песка и изготовления кристаллов требовался ток. Ток для получения тока.

И с первых же дней Сергею задавали вопрос: скоро ли придет русское электричество?

Южнее станции, у окраины пустыни, протекала река. Из будущего миллиона наделов орошались первые тысячи. В министерстве земледелия Джанджаристана лежали толстые пачки заявлений с оттисками больших пальцев вместо подписей — просьбы безработных, безземельных, малоземельных, арендаторов, уставших от произвола. Самые грамотные и пронырливые толкались в коридорах учреждений, писали прошения и давали взятки, мелкие чиновники шли к большим, большие к министру, хлопотали за чьих-то родственников, просили надел в первую очередь и вне очереди. Земли-то хватало, но не было тока, чтобы подать воду на поля. И полз слух из кабинета в кабинет, из уст в уста: «Наделы дадут, когда придет русское электричество».

— А когда придет русское электричество? — спрашивали ежедневно Сергея. И он отвечал терпеливо:

— Ничего нельзя сказать с уверенностью. Первый опыт мы проведем 1 мая, когда вступит в строй Мезень.

... Дорожные приключения Сергея кончились благополучно. Он отделался испугом и насморком. Ночь в пустыне оказалась неожиданно холодной. И до утра, дрожа от холода у сгоревшего автомобиля, Сергей и Бха раздумывали, как же они без воды будут добираться по пустыне до станции — километров сто с лишним — пешком.

Но взошло солнце, и положение оказалось не таким страшным. Днем по оживленному шоссе то и дело проходили грузовики. Без труда удалось найти попутный; за два джана шофер посадил их в кабину, и через несколько часов Сергей отдыхал в новеньком бамбуковом домике, отведенном для советских инженеров...

Приемная вышка уже строилась. Из окна своей комнаты Сергей видел ее огромный силуэт. Ноги вышки стояли в воде — в небольшом соленом озере, которое должно было служить заземлением. Тяжелые низкие волны заплескивали на фундамент, оставляя белый налет соли. Говорили, что в этом озере нельзя утонуть: слишком плотна соленая вода. Сергей хотел проверить, но не нашел подходящего места. Озеро было ему по колено, не глубже.

Вышка строилась неторопливо, но за сутки все же подрастала метра на два. И каждый день поутру Сергей отправлялся на стройку, чтобы проверить, правильно ли идет работа, ибо переводчик Бха, это случалось с ним не однажды, мог перепутать, дать Рамии неверные, даже прямо противоположные указания.

Обычно на полдороге к озеру Сергея встречал и сам Рамия с книгой подмышкой. Техник любил и знал стихи, часто цитировал целые строфы из старинных сказочных поэм.

— Стихи —это засушенные цветы из темных ущелий прошлого, — говорил он. — Сидящий над книгой вдыхает их аромат, он любит и мыслит во всех эпохах. Счастлив понимающий мой родной язык. Он читает поэмы, писанные в ту пору, когда предки англичан и французов каменными топорами убивали диких быков. Все философские системы, все откровения вы найдете в наших книгах, но на тысячу лет раньше, чем в Европе.

Бха подсмеивался над техником. Впрочем, он на всех людей смотрел свысока.

— Почему ты не стал поэтом, Рамия? — спросил он как-то. — Ты типичный книжный червяк.

И техник ответил с убеждением:

—Не время, господин Бха. Увы, наши деды слишком усидчиво корпели над древними текстами, заложив уши хлопковой ватой. А жизнь шла вперед. И не так просто догнать ее сейчас. Нашей стране нужен металл и свет. Когда в каждой хижине сытые поселяне зажгут электрические лампы, придет час стихов.

Сам Рамия не закладывал уши ватой. Жадными, широко раскрытыми глазами смотрел он на мир, вопрошая по-детски наивно и глубокомысленно. И на многие его вопросы Сергею хотелось ответить, как ребенку: «Вырастешь — узнаешь». А на иные он и не мог ответить сразу, не заглянув в справочник.

— Не изменит ли солнечная станция климат пустыни? — спрашивал Рамия.

— В первое время, конечно, не изменит, — говорил Сергей. — Только через много лет, когда тысячи квадратных километров будут покрыты щитами, влияние их скажется. Здесь станет несколько прохладнее. Но незначительно. Ведь коэффициент полезного действия солнечной электростанции — всего лишь десять процентов. Значит, она поглощает десять процентов солнечного тепла. Все остальное возвращается в воздух.

— А где взять ток, когда вся пустыня будет застроена?

— Это случится очень нескоро. Одна эта пустыня может дать Джанджаристану раз в десять больше, чем производят все электростанции Советского Союза. Десятки лет, возможно, целые столетия уйдут на то, чтобы освоить такие мощности. Наконец в крайнем случае можно устраивать плавучие станции в океане.

— А не стоит ли выйти в межпланетное пространство?

«Вот еще второй Валентин на. мою голову! »— думал Сергей, но терпеливо отвечал:

— Да, Циолковский писал об этом. В межпланетном пространстве очень много солнечной энергии —  два миллиарда раз больше, чем подучает Земля. Но практически рано ставить этот вопрос.

Слушая объяснения Сергея, рабочие тоже стали задавать вопросы, правда не научные, а житейские: «Сколько лет Сергею? Когда он стал ученым? Кто его отец? Неужели рабочий на заводе? И за обучение не надо было платить совсем-совсем ничего? Вот как, даже стипендия каждому? Ну, так не может быть, наверное, не каждому. И пенсия старикам? Не чиновникам, не офицерам, простым землекопам, таким, как они? Откуда же берутся деньги на это? И еще важный вопрос: верит ли он в богов и переселение душ? Совсем не верит? А если ему захочется убивать и грабить, что же его остановит? Или пьянствовать с утра до вечера? Ведь деньги у него есть и он сам себе господин».

Вопросы удивляли Сергея. И сами рабочие казались такими чужими — загорелые до синевы, с грязным тюрбаном на голове и повязкой, накрученной на бедра. Тощие тела, медлительная походка, несмелые речи, уклончивые взгляды. «Запад есть Запад, Восток есть Восток». Сначала Сергею казалось, что этих людей ему никогда не понять. Так было сначала. Потом в каждом рабочем Сергей начал подмечать что-то знакомое, уже виденное. Тот, кто спросил о пьянстве, — болтливый старик, пустой хвастунишка, вроде мастера Данилушкина с Ветростроя. Ученьем интересовался молодой паренек, бойкий, даже отчаянный, лучший из верхолазов — вылитый Вася-монтажник. А про переселение душ спрашивал десятник, человек молчаливый и настойчивый. Ни дать ни взять —отец Сергея со своими рассуждениями о сути вещей. Сергей отвечал им по-разному: как Данилушкину — с насмешкой, как Васе—с дружелюбным задором, как отцу — вдумчиво, всерьез.

А похожих на Зину не находилось. Здесь, на юге, работницы; были молчаливо-послушны, глаз не Поднимали, прятали лицо за покрывалом. Рассказы Сергея они слушали жадно, но сами не раскрывали рта. Только один раз самая юная  решилась задать вопрос.

Бха захохотал.

— Глупая девчонка спрашивает, как вы нашли жену.

Но Сергей ответил вежливо и подробно. Не о своей любви — о товарищах-ровесниках. Он понимал, что не сам по себе Сергей Новиков интересует рабочих. Для них он не Сергей, не электрик, не изобретатель — он представитель нового мира. Черты нового мира ищут в нем — Бха с недоверием, Рамия с восторгом, рабочие с надеждой. «Как вы женились? » — спрашивает девушка. Это означает: «Расскажите, как любят, как находят счастье, как строят личную жизнь люди нового мира. Мы хотим быть похожими на них».

В тот вечер Сергей долго сидел у окна и глядел на звезды, придирчиво допрашивая себя: достойный ли он представитель нового мира? Приехал он как инженер, а оказался на трибуне. Его ощупывают десятки глаз — любопытных, недоверчивых и доверчивых, дружеских и враждебных. По его жестам, словам и поступкам судят о новом человеке. А как должен выглядеть новый человек, как должен он держаться, одеваться, высказываться? Подобно Сергею или как-нибудь иначе — тоньше, умнее, благороднее?

4

«Меня она вспомнила с величайшим трудом, а тебя, представь себе, сразу. Оказывается ты сказал ей что-то очень мудрое... Одним словом,

твое изречение записано в сердце девушки, и каждый день... она доказывает себе, что ты ее напрасно обидел. Впрочем, она взяла у меня твой адрес и, вероятно, напишет сама», — сообщал Валентин из далекой Мезени.

А что сделает представитель нового мира, узнав, что девушка помнит о нем, собирается написать? Подождет письма, посмотрит, что будет в нем? Но ведь девушка не заговорит о чувствах первая. Она пришлет письмо вопросительное, сдержанное, вежливое, только чтобы возобновить знакомство. Так чего же ждать? Представитель нового мира должен быть решительным и честным. Если не. любит, не будет смущать девушку, а любит, не станет играть в прятки. Итак:

«Дорогая, Зина! »

Нет, «дорогая» надо зачеркнуть. Он не имеет права назвать ее «дорогой». С какой стати сразу лезть с чувствами? Может, Зине и не нужны его чувства, она хочет просто по-товарищески рассказать о своем учении. Ведь и тогда, на Ветрострое, никакого разговора о любви не было.

Надо подождать ее письма.

Подождать? Но сколько? Зина взяла адрес давно, ее письмо могло бы прийти одновременно с письмом Валентина. Может быть, она передумала? Решила: зачем писать этому человеку, который уехал, не простившись, и не пытался разыскать?

Стук в ставни, настойчивый, тревожный...

И нет севера. Растаял, как иней на окне. Снова Сергей на юге. Душная ночь, густая тьма...

За окном — Бха и Рамия. Техник говорит что-то взволнованно и многословно, забывая, что Сергей не понимает его. Перебивая Рамию, Бха кричит:

— Ушли... все... рабочих нет!

Куда ушли? Зачем?

— Совсем ушли... с вещами, с детьми... Говорят: «Не хотим строить эту вышку».

Не хотят строить? Те самые рабочие, которые с таким интересом внимали Сергею. Бросили все и ушли! Вот и пойми людей после этого! Где логика? Неужели прав тот высокомерный европеец: «Запад есть Запад, Восток есть Восток».

— А вы не обижали рабочих, Рамия? Вы им вовремя платили? И жилье было, как полагается, и еда?

— Надо догнать рабочих и поговорить с ними, — убеждает Рамия. — Но пусть русья едет с нами. Русью они послушают.

— Дураки! Темный народ! — ругается Бха.

«Отказались строить вышку! — думает Сергей. —Как удержишь? Люди вольные, не хотят — уходят. Конечно, можно искать других, обучать новых монтеров и строителей. А вдруг и те уйдут? Надо разобраться сначала».

Рамия бежит за машиной, машина в гараже, ключ у старшего шофера, надо еще найти его и разбудить.

Столько времени потеряно, скоро рассвет! Но рабочие плетутся со скарбом и детишками. Пешком они не могли далеко уйти. Километров двадцать для них — целая ночь утомительной ходьбы, а для машины — полчаса.

Фары освещают отпечатки босых ног в теплой пыли. Сергей сидит рядом с Бха и спрашивает себя: «О чем думали беглецы? Что сказать им убедительного? Как можно удержать уходящих рабочих? Советские инженеры не сталкиваются с такой проблемой».

Да, рабочие не ушли далеко. Вот из сумрака выплывает колодец, возле него — табор: узлы, мешки, ручные тележки. Люди вскочили на ноги. Смотрят на машину выжидательно, готовые бежать.

Бха так долго сдерживал возмущение, слова фонтаном вылетают из его рта. Судя но интонации, по отдельным знакомым Сергею выражениям, Бха угрожает и ругается. Толпа молчит. И Сергей не узнает знакомых лиц. Нет «Данилушкина», нет задумчивого «Новикова-отца». Все лица одинаково тупы и бессмысленны.

— Дураки, идиоты! — кричит Бха.

Нет, Бха ничего не понял. Эта тупость — маска хитрого раба, человека, который спорить боится, а слушаться не хочет. К крику они привыкли. На них кричали князья, купцы и колонизаторы. Кричали и били. Теперь кричит этот грамотей. Беглецы боятся возражать, прикидываются дурачками.

Сергей хватает за руку ретивого переводчика.

— Успокойтесь, Бха. Спросите десятника, почему они ушли.

Вдумчивый десятник отвечает уклончиво:

— Мы хотим вернуться в деревню, на землю наших предков. Разве нельзя? Разве в вашей стране рабочих держат силой?

Лицо его неподвижно, голос глуховат, а в глазах насмешка. Дескать, поддел я тебя. Нечего возразить.

Ропот прокатывается по толпе. И кто-то незнакомый, со злыми глазами, кричит, воздевая руки к небу. В потоке чужих слов Сергей улавливает имена богов. Боги против строительства? Вот как!

В толпе Сергей находит глазами своего любимца, того расторопного парня, которого он мысленно называл «Васей-монтажником».

А ты куда уходишь, юноша? Ты же горожанин. У тебя нет земли предков.

Оглядываясь по сторонам в поисках поддержки, «Вася» кричит что-то. Бха переводит, запинаясь:

— Парень говорит: «У него нет предков и нет земли. Он пришел на стройку, потому что ему обещали надел. Он видел своими глазами, как ток движет насосы и вода превращает пустыню в поле. Но, оказывается, их обманули. Весь ток возьмет русский, чтобы стрелять молнией в небо, в жилище богов».

— Кто вам сказал эту глупость?

К общему удивлению рабочий указывает на Бха.

Переводчик смущенно оправдывается... Его неправильно поняли. Он только говорил, что электростанция будет работать на Сергея два месяца, а потом...

— Опомнитесь, Бха! Не два месяца, а через два месяца. И ток придет тут же, сразу, в мгновение ока.

Сергей подыскивает самые простые слова, пытается объяснить рабочим, почему нужно пробиваться к ионосфере. «Я сам был там, за облаками, и спустился благополучно, — уверяет он. — Богов и духов там нет. Никто не сердился, не обижался на нас. У меня есть фотографии и кинофильм, я покажу вам хоть сегодня вечером».

Непроницаемые глаза... Недоверчивое молчание... Десятник говорит упрямо...

— Мы хотим в деревню. Разве у вас рабочих удерживают насильно?

На слова надо возражать не словами, как-ни-будь более убедительно. Но Сергей не может показать, что такое ионосферная передача. В его распоряжении только обещания.

— Уходите, — говорит он наконец. — Никто вас не держит. Наоборот, это даже хорошо. Вы разойдетесь по всей стране и всюду расскажете

о нашей электростанции, как она строится и для чего. Но только говорите чистую правду. Скажите: «На станции работает русский, он хочет доставить нам много-много электричества из своей богатой страны, чтобы перекачивать на поля целые реки. Но мы ему не поверили. А почему не поверили, сами не знаем. Никогда этот русский не обманывал нас. » Идите, но только говорите правду, а не повторяйте слухи.

Толпа молчит. Десятник напряженно думает: ему нужно неторопливо взвесить новые слова. И вдруг из рядов выходит «Вася-монтажник». Задрав подбородок, гордый своей смелостью и всеобщим вниманием, не оборачиваясь, он шагает по дороге... назад... на стройку.

— Держите его! Предатель!

Протягиваются руки, чтобы схватить парня.

Но вот еще двое молодых, вскинув узелки на плечи, выходят на дорогу. И пожилой рабочий с женой и усталыми детьми. И еще... и еще....

Крикун, растопырив руки, выскакивает вперед. Но теперь уже нечего стесняться с ним.

— Ты кто такой? На каком участке работаешь? — кричит ему Сергей. — Десятник, скажи, разве это рабочий?

И, втянув голову в плечи, представитель богов, прихрамывая, обращается в бегство. Где видел Сергей эту прихрамывающую походку? Припоминать некогда... Ловить? «Не надо насилия», — шепчет Бха. Пусть так. Подстрекатель сам себя разоблачил бегством.

— Едем назад, Рамия. Теперь они все вернутся.

И только на обратном пути Сергей вспомнил, где видел он эти узкие глаза и неровную походку. Так прихрамывал шофер Тукера — тот, который чинил им мотор на дороге. Но тогда у него была густая черная борода и нестриженая грива.

5

Волнующий день передачи приближался.

В конце марта из Советского Союза прибыл ускоритель, источник могучих лучей, которые должны были пронзить воздушную броню вплоть до ионосферы. Оставалось достроить вышку и поднять аппарат наверх. А до той поры он хранился на складе запасных частей, под охраной. Сергей настоял, чтобы охрана была вооруженной.

В марте в пустыне началась жара. Обжигающий ветер вздымал тучи мелкого песка. Даже пальмы поникли от зноя, бессильно свесили громадные листья. А прошлогодняя трава и колючие кусты высохли так, что при малейшем прикосновении рассыпались пылью. Сергей изнывал от зноя днем, не отдыхал и ночью. Ночная прохлада исчезла. Накаленный песок обдавал жаром, как натопленная печь. Трескались и кровоточили губы, высыхал язык. Сергей пил непрестанно, даже ночью.

И в ту ночь он проснулся не от шума. Просто ему захотелось пить. Не зажигая света, он протянул руку к графину. За окном полыхали зарницы. В голове мелькнуло: «Гроза? Хорошо бы! Но какая же гроза в пустыне? » — И тут он услышал лязг гонга, крики, разобрал знакомое слово «горит».

Где горит? Одним прыжком Сергей оказался у окна. Снаружи метались тени, стучали ведра и багры. К окну подбежал Володя Струнин в трусах, с топором.

— Сергей Фёдорович! Пожар у складов!

— У складов!? А там — ускоритель!

Подхватив висевшую у двери лопату, Сергей побежал по пыльной дороге, соревнуясь с самыми легконогими. Даже Володя Струнин отстал от него.

Горели заросли в пойме высохшей реки. Сухие кусты вспыхивали, как бумага, огонь метался с гулом, опаленные листья вылетали, словно из трубы, по спирали взбираясь к звездам. Дождем падали искры и тлеющие сучья. И если они попадали на сухой дерн, тотчас же появлялся дымок, обугленное пятнышко расползалось кляксой, а там уже вспыхивали огоньки на отдельных травинках, только успевай затаптывать.

Мечущиеся языки пламени создавали тревожное, мигающее освещение. Лица то меркли, тонули во тьме, то выделялись кроваво-красными отчетливыми пятнами. Сергей не вглядывался, не искал знакомых, он торопливо топтал тлеющий дерн. Ему удобнее было делать это, чем босым рабочим.

Рядом послышалось тяжелое дыхание. Сергей услышал голос Бха.

— Я здесь. С трудом нашел вас. Командуйте, буду переводить!

— Не надо командовать. Гасите огонь.

Рабочие забрасывали пламя землей, копали канавы на его пути, засыпали траву песком. Воды не хватало. Ведь сюда, в пустыню, ее привозили за десятки километров только для питья и приготовления цемента... Стало так жарко, что сухие листья загорались сами собой, даже без искр... Люди сражались с огненным фронтом, а язычки пламени возникали за спиной, словно вражеские автоматчики, просочившиеся в тылы.

Занялась крыша цементного склада. Искры сыпались на нее дождем, и некому было гасить их. Здесь для огня немного пищи, но рядом — склад лесоматериалов, а за ним та пристройка, где хранится ускоритель! Сергей выхватил у кого-то багор, вонзил в угловую стойку. Пламя опалило брови, запахло горелой шерстью. Верный Бха уцепился за черенок багра, рядом легли еще чьи-то руки. Отворачиваясь от огня, Сергей налег,... Раз-два, взя-ли! Непрочная стойка накренилась, и подгоревший навес рухнул, вздымая клубы цементной пыли... Огонь притих на мгновение, как будто удивился... Потом, собравшись с новыми силами, гудя, полез наверх, по наклонным доскам... При вспыхнувшем свете Сергей увидел «Васю-монтажника».

Почти голый, с блестящим, мокрым от пота телом, он прыгал по рухнувшей крыше, отдирая

 доски. На закопченном лице сверкали белки и зубы. Он радостно кричал, захваченный азартом борьбы, смеясь над опасностью, прыгал среди огня. Озаренный малиновым цветом, верткий и гибкий, он сам казался языком пламени.

Эта ночь была похожа на сон: набор отрывочных картинок без всякой связи. Вот десятник, схватив за горло «Данилушкина», трясет его что есть силы. «Лодырь несчастный, как ты смеешь отдыхать в такой час? » Двое рабочих несут Володю Струнина. Рука у него свесилась и чертит по песку, кудрявые волосы сгорели: огонь остриг техника под машинку; его красивое лицо стало маленьким и детским. Катается по земле женщина в загоревшейся одежде, кажется та, которая спрашивала, как женятся советские люди. Десять рабочих тянут за багор... Э-эх! И склад заваливается... Вулкан искр вздымается над ним.

Неожиданно загорается пристройка, где стоит ускоритель. Склад леса удалось отстоять, а пристройка позади него так и полыхает. Непонятно, как это произошло. Но выяснять некогда. Сергей в ужасе. Он уже представляет себе, как умнейшая машина превращается в груду покоробленного железа, как чадит горящая резина, каплями стекает расплавленная медь. Он видит, как сам он, поникнув головой, стоит у телефона, а с того конца провода, за пять тысяч километров, кричат: «Вы понимаете, что вы наделали? Вы представляете, что значит изготовить второй такой аппарат?! »

— Скорее, скорее, Бха! Зовите людей побольше! Водой пусть обливаются, водой... На головы — мокрые тряпки! Скорее!

Двери выломаны, но наличник горит, надо нырять под огненную арку. Аппарат весит тонны две, его не вынесешь в одиночку. Внутри нестерпимая жара; люди прикрывают лица руками. Молодцы рабочие, они не боятся! Вот и десятник  рядом, и Рамия, и «Вася-монтажник». А колеблющихся Бха бесцеремонно толкает коленкой. Набралось человек тридцать. Пожалуй, хватит. Взяли! Дружно! Пошли! От тяжести шатает, заплетаются ноги. Только бы не уронили, а то сами себя искалечат. Искры колют спину и плечи. Руки заняты, лицо нечем прикрывать. Сергей сзади, там, где труднее и опаснее всего. Скорее, скорее бы! Хорошо еще, что железо не успело накалиться. Рабочие держатся, никто не отпускает рук. Еще шаг, еще... Пылающий наличник навис над ними... Что-то горячее падает на волосы, Сергей стряхивает угольки головой, руки заняты. Еще чуть... Кажется, нет уже опасности. Все! Опустите! Опустите! Осторожно! Все одновременно!

И в ту же минуту горящий склад рушится, как будто держался до той поры, пока там были люди.

Все-таки ускоритель слишком близко стоит к огню, и головешки падают вокруг. Аппарат прикрыт чехлом, надо набросать на него землю. Земли! Земли! Лопатами! Сергей кричит, но его никто не понимает. Где Бха? Когда нужно, его, конечно, нет на месте. Бха, сюда!



Сергей оглядывается. Вот он, переводчик. С искаженным от ярости лицом Бха бьет какого-то связанного человека. Бьет не кулаком, а растопыренной ладонью, по-женски, взвизгивая, чуть не плача от злости.

— Бха, перестаньте! Господин Бха, что это значит?

И убежденный противник насилия, задыхаясь от ярости, кричит:

— Что с ним нянчиться? Этот поджигатель, эта падаль, этот навоз, червь сует мне деньги, чтобы я его отпустил. За кого он принимает меня?

Поджигатель весь трясется, озирается, втянув голову в плечи. Сергей узнает старого знакомого. Это опять тот бородатый шофер, который хотел взорвать его с автомашиной, он же и безбородый проповедник, пытавшийся увести рабочих со стройки.

— Спасите меня, — шепчет диверсант Сергею по-европейски. — Вы же цивилизованный человек. Прикажите дать стражу, а то эти дикари устроят самосуд.

... И после всего этого приходит письмо про Маню, Марусю и Машу, про гордую Клаву и прораба с гитарой. Сергей читает со снисходительной улыбкой и, пожимая плечами, думает: «Как дети! Легко им живется у себя дома».

Глава восемнадцатая НЕБО СОПРОТИВЛЯЕТСЯ

1

Все решилось в один день — 11 апреля.

Накануне Валентин получил вызов к начальнику строительства на совещание в 11. 00. Он еще обратил внимание на сочетание цифр — 11-го в 11 часов — четыре единицы подряд.

В это утро он проснулся рано. Светало. Из полутьмы доносился монотонный шум волн. Над морем висела латунная луна. Валентин поглядел на нее и улыбнулся: «Гуляешь, голубушка? Погоди, запрягут тебя, будешь крутить роторы, освещать полярную ночь, обогревать арктические города».

Эти слова должны были сбыться через двадцать дней — 1 мая, когда приливная станция обязалась дать ток. Ведь приливы, как известно, зависят от влияния Луны.

Потом Валентин вспомнил о вчерашнем визите к Зине. Зине поручили сделать доклад о приливных электростанциях, она просила подобрать литературу. Валентин достал с полки несколько книжек, гораздо больше, чем нужно, но подумал, что прочесть их Зина не успеет — слишком долго и трудно. И по собственному почину решил составить тезисы для доклада. Он взял чистый лист бумаги и написал:

1.  Прежде всего рассказать о всемирном тяготении. Все тела притягивают друг друга: Солнце — Землю, Земля— г Луну, а Луна со своей стороны — Землю.

Чем ближе тела, тем сильнее притяжение. Против Луны надо нарисовать земной шар. Естественно, сильнее всего, Луна притягивает ближайшую, обращенную к ней поверхность, несколько слабее — центр земного шара, еще слабее — противоположную поверхность. Суша прочно связана с центром планеты, океанская вода самостоятельней. И там, где Луна ближе всего, вода стремится приподняться; там, где от Луны дальше всего, вода отстает, она притягивается слабее, чем дно. В результате и там и тут образуются водяные бугры — приливы.

2.  Так, регулярно, дважды в сутки Луна подымает воду во всех океанах, в среднем на полметра. Работа эта колоссальна. Чтобы подсчитать ее, нужно помножить на полметра количество воды в океане. В поднятой воде таится огромный запас энергии, который мы называем «синим углем», энергией прилива.

3.  Если бы вся Земля была покрыта океаном, приливные бугры равномерно двигались бы вокруг земного шара с востока на запад. По океанам катилась бы широченная плоская волна полуметровой высоты. Но материки, острова и заливы видоизменяют движение приливной волны. Она задевает за дно и за берега, застревает в узких проливах и особенно возрастает в постепенно суживающихся заливах, глубоко вдающихся в сушу. В некоторых заливах вода поднимается метров на десять — пятнадцать.

4.  Приливы совсем незаметны в таких морях, как Черное и Балтийское. Моря эти связаны с океаном узкими проливами, через которые проникает слишком мало воды. Своеобразно получается в Белом море. Подходя с севера, приливная волна попадает здесь в коридор между Кольским полуостровом и полуостровом Канин.

 Чем дальше на юг, тем уже коридор. Приливной волне становится тесно, она растет в вышину и в узкое горло Белого моря входит огромным валом четырехметровой высоты. Однако, пройдя горло, вал попадает на просторы Белого моря.

И здесь приливная волна растекается в разные стороны. Бугор рассасывается, приливы почти незаметны.

5.  Принцип приливной электростанции очень прост. Нужно отгородить бассейн в конце узкого залива, проделать в плотине водоспуски, поставить в них турбины и пропускать через турбины воду четыре раза в сутки: во время прилива из океана в бассейн, во время отлива — из бассейна в океан. Количество энергии, которую можно получить, равно площади бассейна, умноженной на высоту прилива. Мезенская электростанция будет давать до сорока миллиардов киловатт-часов в год.

6.  Затем на очереди у нас еще более мощная станция в горле Белого моря. Но здесь свои трудности. Поставив плотину в горле, мы превратим Белое море в закрытый бассейн. Однако бассейн этот слишком велик — один прилив не успеет его заполнить. Даже к концу прилива уровень воды в море гораздо ниже, чем в горле. Поэтому Беломорская станция может сработать с пользой только во время прилива, а во время отлива — вхолостую. Возможно стоит вообще не спускать прилив в Белое море, поставить в горле вторую плотину, наполнять приливной водой не все море, а только горло. Но две плотины — это вдвое больше работы.

2

Валентин исписал несколько больших листов, приготовив материал, по крайней мере, на два доклада. Но времени до одиннадцати часов оставалось еще много, и Валентин решил, как легко догадаться, навестить по дороге Зину, благо она работала сегодня в вечерней смене. Да и предлог был подходящий — привез книжки и тезисы.

Валентин внимательно оглядел себя в зеркало, решил, что брюки помялись и подправил складку электрическим утюгом, выпрошенным у соседки.

Он сдал ключ от комнаты и зашел к Геннадию Васильевичу сказать, чтобы тот подъехал на машине к общежитию девушек к половине одиннадцатого.

Лузгин сидел в полосатой пижаме у стола, что-то писал. В комнате его было по-холостяцки не прибрано, пахло табаком и спиртом, постель была скомкана, на столе среди бумаг стоял открытый патефон и полупустая бутылка коньяку.

Увидев входящего Валентина, Лузгин сложил недописанный лист бумаги и сунул в ящик стола.

— Что это вы прячете? Письмо к любимой? — пошутил Валентин.

На лице Геннадия Васильевича мелькнуло смущение, потом появилась усмешка и снова смущение, на этот раз какое-то нарочитое, наигранное. Но Валентин ничего не заметил. Он был слишком занят мыслями о Зине и настроения странноватого помощника мало интересовали его.

— Развлекаюсь в неслужебное время, — сказал Лузгин. — Захотелось вспомнить молодость, кое-что написать. Когда-то я питал слабость к литературе. Нет, не просите, это лирика — не для постороннего глаза. Вам будет неинтересно.

— Почему лирика неинтересна? Наоборот,

 мне приятно узнать, что и у вас были лирические переживания, Геннадий Васильевич.

Глаза Лузгина сузились. На лице появилось что-то злое.



— Ничто человеческое мне не чуждо, — сказал он. — В десять лет я болел корью, в двадцать— любовью. А когда выздоровел — увидел рядом с собой обыкновенного человека, чуть пониже ростом, чуть поменьше весом, чуть глупее меня, чуть хитрее и гораздо беспомощнее, слишком беспомощного, чтобы стоять на своих ногах и потому желавшего ездить на мне верхом... К счастью, я вовремя заметил это и успел убежать.

Валентин был оскорблен до глубины души. А он-то приготовился выслушать исповедь, посочувствовать неудачливому влюбленному.

— И больше вы не болели, небось?

— Ничто человеческое мне не чуждо, — высокопарно повторил Лузгин. — В тридцать лёт я болел честолюбием. Мне хотелось стать великим человеком, например видным изобретателем. Потом я узнал, что слава предпочитает преждевременно умерших, а умирать меня не тянуло. Сейчас мне далеко за сорок. Я научился ценить коньяк, музыку и покой. И я совершенно здоров.

Валентин больше не мог сдерживаться.

— Это дешевая поза! — крикнул он. — Поза людей равнодушных и никчемных. Вы презираете любовь, потому что не умеете любить, презираете славу, потому что не умеете заслужить ее. Так можно докатиться черт знает до чего — до равнодушия к Родине даже. Покой, коньяк и патефон! А какой вы научный работник, если наука вас не волнует? Не нужны такие люди в институте.  

Лузгин испугался. Он залепетал какие-то извинения, начал оправдываться, ругать слишком крепкий, коньяк, уверять, что Валентин не так его понял. Валентину стало неловко, даже стыдно. Зачем он смешивает личную неприязнь и служебные отношения, показывает власть, чуть ли не угрожает выгнать человека? Лузгин — хронический неудачник. Пусть утешает себя, «что виноград зелен». Конечно, он не ученый... Но человек старательный, исполнительный.

— Вы заезжайте за мной в десять тридцать. Я буду у монтажниц, — сказал Валентин и вышел за дверь. Он вышел с неприятным осадком, но тут же подумал о Зине, и на душе у него опять стало солнечно.

3

День был ясный, морозный, и комнатка Зины вся была залита солнцем; золотым огнем сияли рамы и медно-красные кудри Зины. Казалось, что и девушка светится — так ярко пылали ее щеки, так блестели глаза. Она шумно обрадовалась Валентину, кинулась расспрашивать, звонка хохотала при каждой шутке.

— Ты что такая... праздничная сегодня? Весна действует?

Зина почему-то смутилась.

— Не знаю, с самого утра так. Проснулась — солнце в глаза, на стене зайчики. Радостно, так душа и поет! Лежу и распеваю, девчонки надо мною смеются. А почему радостно, не знаю. А впрочем, может, и знаю. Мы с тобой друзья, и я расскажу честно. Много лет назад у меня была одна встреча... знаешь, бывают такие люди, которые запоминаются на всю жизнь. Вот и этот человек, я с ним говорила всерьез один раз, потом он уехал, не простившись. А разговор я запомнила, и все годы тот человек жил рядом со мной. Прочту что-нибудь и ему рассказываю. Не знаю, как поступить, спрашиваю себя, что он сделал бы на моем месте. Если похвалят меня — хвастаюсь: «Видишь, — говорю, — какая я, а ты не понял, — уехал не простившись». Конечно, сама себе говорю, потому что я даже не знала, где он живет. И вот представь, вчера я получила письмо. Оказывается, все время он тоже думал обо мне и так же со мной мысленно разговаривал. Как ты думаешь, хорошо это? Можно так дружить на расстоянии, или мы выдумали оба?

Валентин мрачно смотрел на свои брюки со складками, прямыми и острыми, как нос парохода;

— Так, — вымолвил он, — стало быть, так. Ну, я пошел, пожалуй.

— Куда же ты, посиди, — сказала Зина гостеприимно и вместе с тем равнодушно. — Ах да — у тебя работа с утра.

Уже выходя в коридор, Валентин обернулся и сказал непонятно зачем то, что не выговаривалось так долго:

— В общем я пришел сказать, что люблю тебя. Но сейчас это не имеет значения... никакого значения.

На лице Зины появилась болезненная гримаса. Ей неприятно было сделать несчастным человека в такой праздничный день ее жизни. Разочарование Валентина бросало тень на ее радость. Получается, как будто она виновата, как будто счастлива за чужой счет. И угораздило же его влюбиться!

— Да нет, это неправда, — произнесла Зина с убеждением, — это тебе показалось. Просто ты скучаешь здесь. Вечные морозы, тьма и тоска. И живешь ты в гостинице третий месяц, а у нас всегда весело и по-домашнему. Нет, я уверена, что тебе показалось. Про любовь ты все выдумал. У тебя с Клавой и Валей Поляковой такие же отношения. И знаешь, ты очень нравишься Вале. Ты не смотри, что она неумелая, робкая. На самом деле она замечательный человек. Очень добрая и душевная. Ты приглядись к ней внимательно.

— Хорошо, пригляжусь, — процедил Валентин и вышел за дверь.

4

Геннадий Васильевич заехал за им на машине. После утреннего разговора он чувствовал себя виноватым, суетился, заглядывал в глаза. А Валентин терпеть не мог угодничества. И он нарочно сел за руль, чтобы не разговаривать с Лузгиным. Он был очень зол на Зину и еще больше на самого себя:

«Нет, каков! Брюки утюжил, тезисы писал, чтобы предлог был поехать в гости в десять утра. Сергея жалел: «Сергей — сухарь и закоренелый холостяк, как он будет жить бобылём, бедняжка! » Все будет в точности, исполнители те же, только роли иные: Зина на диване, Сергей без пиджака ходит по комнате, а Валентин у стола чинно пьет чай. Ему сочувствуют — он одинокий, несчастный, не нашел себе подруги. Зина из жалости сватает ему Валю Полякову.

Затем, когда он уйдет, получив чайную ложечку чужого счастья, Зина скажет мужу: «Ты знаешь, он был влюблен в меня». И на лице у Сергея появится самодовольная усмешка».

И Валентин, скрипя зубами, нажимал на газ, словно хотел убежать, умчаться от боли.

Но подъехав к управлению строительства, Валентин взял себя в руки. Прочь любовные бредни! Он инженер, хозяин большого дела, и, кроме дела, его ничто не интересует.

Начальником строительства был знаменитый изобретатель профессор Чернов, впервые применивший лед для постройки набережных, плотин, для перевозки грузов и для подъема затонувших судов. Профессор был многосторонним ученым, занятым и деятельным, он дорожил временем, своим и чужим, и принял Валентина ровно в одиннадцать часов, минута в минуту.

— Говорят, скучаешь, жалуешься, что нет работы? — сказал он, протягивая руку.

— Работы, действительно, нет. Сижу у моря и жду тока, — ответил Валентин.

—  Когда можешь принять ток?

— Да хоть сейчас!

— Это для красного словца сказано или всерьез?

Валентин вопросительно взглянул на профессора.

— Обстановка такова, — сказал Чернов. — Мы перекрыли плотиной почти весь залив. Остался проран — ворота около пятисот метров шириной. Весь прилив и отлив идет сейчас через ворота. Течение там бешеное, вода грозит подняться выше проектной отметки, а в море, как ты знаешь, плавающий лед, и мы не хотим, чтобы льдины елозили взад и вперед по плотине. Требуется срочно сомкнуть плотину, запереть эти ворота, — Чернов сложил указательные пальцы. — Чтобы сделать это, следует утихомирить течение, чтобы утихомирить его, надо открыть готовые водоспуски. Но во многих уже стоят турбины. Зачем же им крутиться вхолостую, если они могут давать ток? Поэтому я и спрашиваю: действительно ты можешь принять ток сейчас же?

Валентин подумал.

— Передаточная станция готова. Мне нужно два часа на последнюю проверку, нужно, кроме того, предупредить юг, чтобы там приготовились к приему. Вышка там тоже закончена, ускоритель установлен. Я запрошу Сергея Фёдоровича

по радио. Если у него все в порядке, мы можем принять ток сегодня в четырнадцать часов.

— Для верности, скажем, — в шестнадцать часов, —решил профессор. — Значит, так и договорились. Отсюда ты едешь на радиостанцию, и через час я жду окончательный ответ.

В этот день Валентин был сух, деятелен и . точен. Хотя вся работа по передаче энергии была продумана до мельчайших деталей и передаточная станция проверена три дня тому назад, Валентин, получив от Сергея согласие на прием тока, еще раз осмотрел вышку, заземление, всю аппаратуру.

Он работал энергично, но без радости. Ему казалось, что над ним нависли черные тучи. А на небе были светлые облака, и даже изредка проглядывало солнце. То и дело пробивались неуместные мысли о Зине, и тогда Валентин сжимал кулаки, напрягая мышцы, как будто хотел раздавить ненужную любовь.

В стороне от передаточной станции, примерно за километр от вышки, был построен бетонный блиндаж, где одну стену занимал мраморный щит с приборами и рубильниками. В блиндаже было тесно сегодня — здесь собрались научные сотрудники, инженеры из штаба строительства, корреспонденты из Москвы, Архангельска и Мезенской многотиражки. Войдя, Валентин поздоровался и взглянул на часы. Все сразу вздернули левые рукава. Было без двенадцати минут четыре.

— Геннадий Васильевич, позвоните на обсерваторию. Спросите, не появляются ли хромосферные вспышки, — распорядился Валентин.

— Я звонил только что. Пасмурно. Не видно, что творится на Солнце.

— Пусть еще раз измерят количество ионов. Результаты доложите мне.

Когда заместитель вышел, Валентин обратился к присутствующим.

— Товарищи, —сказал он, — сейчас будет проведен важный опыт. Мы хотим передать ток на пять тысяч четыреста километров. До сих пор на такое расстояние передавать энергию не удавалось ни по проводам, ни тем более по воздуху. Ровно в шестнадцать часов я нажму кнопку и введу в действие ускоритель — генератор искусственных космических лучей. Мы создадим ионизированный мостик от Земли до ионосферы. Наши друзья на юге создадут такой же мостик и тем самым замкнут цепь: Мезень — ионосфера — потребитель — Земля — Мезень. По этой цепи ток пойдет (Валентин взглянул на часы) через семь минут.

Корреспонденты окружили его, засыпали вопросами. Валентин отстранил их жестом.

— Товарищи, я рассказал вам, сколько успел. Подробные объяснения — после шестнадцати часов.

Вошел Геннадий Васильевич, шепнул что-то Валентину. Тот кивнул головой и записал цифру.

— Сидите у телефона и держите связь до последней минуты, — сказал он. — Пусть продолжают измерения.

Семенили стрелки; несогласно тикали полтора десятка часов. Ровно в шестнадцать ноль-ноль, секунда в секунду, на мраморном щите медленно стала краснеть контрольная лампочка. Потом донесся гул выстрелов. Это береговые батареи салютовали первому мезенскому току. Луна послушно выполняла заданный урок.

Когда лампочка засветилась полным накалом, Валентин повернул рукоятку реостата, нащупал пальцем кнопку, вздохнул и нажал ее.

В первую минуту ничего не произошло, только дрогнули стрелки приборов на мраморной доске. В блиндаже, для безопасности, не было окон, вышку приходилось наблюдать с помощью коленчатой трубы, вроде перископа.

— В темноте мы видели бы светящийся столб над вышкой, — сказал Валентин корреспондентам. — Впрочем, это от вас не уйдёт. Вечером полюбуетесь.

И вдруг...

Позже очевидцы вспоминали, что они вздрогнули от яркого света. Свет был так силен, что даже через перископ он сумел озарить весь блиндаж. Затем возникла молния... но какая! Столб ослепительного огня сошел с неба на Землю. Не искра, не зарница, а целый водопад электричества! Как шапочка, с вышки слетела обитая целиком верхушка. Она была еще в воздухе, когда до блиндажа долетел звук невиданной силы: гром, гул и рев взрыва, грохот рухнувшей горы, рычанье разбуженного вулкана. За первой молнией последовала вторая, третья, потом несколько десятков вторичных обыкновенных молний. Но раскаты обычного грома уже не казались страшными после первого удара.



— Что это, почему? — послышались голоса, похожие на шепот. Потрясенные свидетели жались к стенкам. Геннадий Васильевич забился за щит. И только один из корреспондентов, со смелостью неведения, взялся за дверь.

— Запрещаю выходить из блиндажа! — отчетливо сказал Валентин. Он был ответственным здесь и первым должен был опомниться.

— Диспетчера мне! — крикнул он в телефонную трубку. — Говорит Новиков. Срочно отключите электропередачу. Опыт сорвался. Катастрофа. Доложите начальнику строительства. Алло! Станция? Дайте мне телеграф. Посылайте молнию, срочную, правительственную. Кто говорит? — Я, Новиков. Диктую: «Джанджаристан. Пустыня Дхат. Новикову». Текст: «Опыт кончился неудачей. Выключайте ионосферу до выяснения». Чья подпись? Моя. Новиков Валентин.   

Придерживая телефонную трубку плечом, Валентин одновременно застегивал на себе защитный металлический комбинезон. Если взорвался ускоритель, воздух мог быть насыщен радиацией. Еще раз повторив запрещение покидать блиндаж,

Валентин один, без провожатых, вышел наружу.



Вышки не существовало. На месте озера вздулся холм с рваными краями, как будто земля лопнула изнутри. Чадя, догорал кабель. Дымились горячие пузыри, оставшиеся от расплавленных стоек. Мачты электропередачи были скручены винтом и согнуты.

Так небо отбило первую попытку людей подчинить его силы.

6

«Дорогой Сережа!

Плохо, очень плохо, хуже быть не может. И две беды сразу — личная тоже. Не знаю, с каким лицом я приеду теперь в Москву и к нашим — в Новосибирск. Все надо начинать заново, это хуже, чем сначала. Надо с репутацией неудачников искать оправдания, бороться с предубеждением. Опять мы услышим: преждевременно, неубедительно, ненадежно. Придется сдавать позиции, пятиться, возвращаться от практики в лабораторию. А что если и лабораторию закроют? Как жить тогда? Для чего жить?»

Брошенная ручка катилась по столу. Нет, Валентин не отправит письмо, такое не стоит посылать. Просто хотелось высказать горечь, хоть на бумаге отвести душу. Но мысли были тяжелее слов. Когда потеря легка, раздумье приносит утешение. При тяжелой утрате, наоборот, не сразу понимаешь всю глубину несчастья. Взять себя в руки, продолжать работу? Как продолжать? Готовить повторный опыт? А дадут ли разрешение? Валентин уже видел перед собой сконфуженного Ахтубина, растерянного иностранца-заказчика, укоризненного Коренева и многозначительную усмешку в глазах важного Глебычева. «Я с самого начала предсказывал неудачу», — будет уверять он. Новиковых спросят, конечно, есть ли гарантия, что дело опять не кончится взрывом? А что ответит Валентин? Он и сам не знает, почему опыт привел к катастрофе. Произошло короткое замыкание ионосферы. Она разрядилась, сопротивление воздуха оказалось меньше, чем думали. Почему? Кто ошибся: атомщики, сделавшие слишком мощный аппарат, или метеорологи, неправильно подсчитавшие проводимость воздуха? Так или иначе, за все отвечает он.

— Геннадий Васильевич, самолет готов?

— Путевка не оформлена, Валентин Николаевич.

— Дайте, я подпишу... Кто там звонит?

— Вас спрашивает какая-то Зина,

— Скажите, что я вышел... что я улетел.

Ох, как давно это было — солнечное утро, рыженькая девушка со своей маленькой радостью! Валентин самонадеянно мечтал завоевать любовь и небо. И любовь и небо надсмеялись над ним. Но все-таки почему же? Хорошо бы слетать к Сергею, только далековато. Интересно, когда он получит телеграмму. Лучше бы поговорить по радио, но почему-то радио не работает. Почему? Вряд ли из-за молнии. Обычно радио отказывает, если в ионосфере непорядки.

— Геннадий Васильевич, почему радиосвязь нарушена?

— Не знаю, Валентин Николаевич. В этом проклятом крае всегда помехи.

— А северное сияние есть?

— Нет, не было как будто.

— Похоже на хромосферную вспышку. Что вам ответила обсерватория, Геннадий Васильевич? Покажите мне журнал. Вы не записали телефонограмму? Почему? Вы же обязаны были записать? Ну, хорошо, идите на аэродром, я сам позвоню им.

7

Десять минут спустя запыхавшаяся Зина прибежала в гостиницу. Она еще не знала, что скажет Валентину, но понимала, что нужна ему именно сейчас, когда случилось такое несчастье и рядом нет друзей, никого, кроме нее.

— Да вы не тревожьтесь, они не уехали еще, — сказал усатый дежурный. — Ключ не сдавали мне. Вот его дверь, в самом конце коридора.

Зина на цыпочках пробежала по коридору и робко постучала. Но, хотя из щели пробивался свет, никто не ответил. Зина подождала и постучала громче, потом еще решительнее — кулаком. Под ударами дверь тихонько приоткрылась, и Зина увидела Валентина, который спал, положив голову на стол.


Но почему он заснул в такой неудобной позе? Что это он писал?.. «Две беды — личная тоже... все надо начинать заново... для чего тогда жить? » И что это красное, похожее на канцелярские чернила, течет по столу на неоконченное письмо? И что это лежит на полу под свесившейся рукой — черное, металлическое.

Зина схватилась за голову:

— Что ты наделал, Валентин, что ты наделал!

Глава девятнадцатая ХИРУРГ КУДИНОВА

1

Заканчивалось последнее действие. Сраженная деревянным кинжалом тучная певица умело упала на доски. Ревнивец заломил в отчаянии руки и горестно запел: «Арестуйте меня, пред вами ее убийца... ». Прозвучали последние аккорды, и тяжелый тканый занавес скрыл пеструю толпу хористов. «Какое все-таки дикое отношение к женщине! —подумала Кудинова. — Не хотел отдать игрушку, разбил ее и плачет».

Загремели аплодисменты. Ожившая певица, держа за руку убийцу, вышла кланяться. Кудинова закрыла глаза, ей не хотелось портить впечатление. Она предпочла бы посидеть молча, вспоминая музыку. Но вокруг кричали и хлопали зрители —благодарили за пережитое волнение. Кудинова захлопала тоже. И тут же всплыло профессиональное: «Вряд ли удар был смертелен. Вероятно, в нашем институте Кармен вернули бы к жизни. Тогда не умели делать таких операций, как сейчас».

— Товарищи зрители, минуточку внимания! Кудинову Марию Васильевну просят пройти в дирекцию.

Что такое? Почему ее зовут на сцену? Кудинова не ожидала услышать здесь свою фамилию, даже не поняла сначала, что это относится к ней. Но худенький человек с рупором, выбежавший к рампе, выкрикивал снова и снова:

— Товарищ Кудинова из хирургической клиники, Мария Васильевна Кудинова, вас просят срочно в дирекцию. Товарищи, пропустите доктора Кудинову!

Зрители расступились. Она прошла по проходу, ни на кого не глядя, — красивая, самоуверенная женщина, привыкшая к тому, чтобы на неё оборачивались, научившаяся не замечать любопытных и восхищенных взглядов. Человек с рупором подал ей руку на лесенке, сказал скороговоркой: «Вас вызывают к телефону, срочно, очень важно, пройдите сюда, за кулисы. И дайте мне ваш номерок, я принесу пальто».

— Что случилось? Кто заболел?, Неужели профессору Бокову хуже? Но утром он чувствовал себя совсем хорошо.

Пересиливая волнение, она приложила трубку к уху.

— Кудинова слушает.

— Это ты, Маруся? —Кудинова с облегчением узнала голос профессора Бокова, своего учителя, знаменитого хирурга, основателя и директора клиники, где она работала.

— Маруся, —сказал он, — предстоит трудная операция. Сейчас же выходи из театра, бери такси и поезжай на Внуковский аэродром. Там тебя встретят и посадят в самолет. Полетишь на Северострой, Дежурный врач со всеми аппаратами уже выехал во Внуково.

— Но я в вечернем платье, — возразила Кудинова. — Мне нужно заехать домой- переодеться.

— Ни в коем случае! Положение тяжелое. Молодой человек стрелял в себя, пуля осталась где-то около сердца. На Северострое очень беспокоятся о нем. Это талантливый конструктор, изобретатель. Может быть, помнишь — Новиковы, Валентин и Сергей, В газетах о них писали. Участники кругосветного полета на ракетах. Не помнишь? Впрочем, не в том дело. Поезжай, Маруся. Жизнь человека в твоих руках.

— Александр Иванович, но я не смогу одна. Я оперировала только под вашим наблюдением. Нет, я не решусь.

В голосе профессора послышались сердитые нотки.

— Маруся, не говори глупостей! Я сам поехал бы, но меня не выпускают из комнаты. Доктор Севастьянов сейчас в поезде, едет в Сочи отдыхать, а мой заместитель нужен в клинике.

Кудинова молчала. Боков добавил уже не сердито, а ласково:



— На всякий случай я буду сидеть у телефона. Но лучше не звони По телефону все равно ничего не поправишь. Действуй! Я в тебя верю, как в самого себя. Ты настоящий хирург!

На улице шел весенний дождь. Мутные ручейки бежали вдоль тротуаров. На мокром асфальте дрожали желтые и голубые огни. Деревья еще не распустились, стояли голые, но в теплом воздухе по-весеннему пахло набухшей землей. Кудинова с удовольствием подставила ветру горящие щеки, глубоко вздохнула всей грудью.

Какой чудак захотел покинуть этот замечательный мир?

2

«Что ты наделал, Валентин, что ты наделал? »

Стремительный самолет с отогнутыми назад крыльями несся над казахской степью с ее причудливыми каменистыми холмами, над сибирской равниной, усеянной бесчисленными озерками, над мохнатым Уралом с колючими вершинами, поросшими тайгой, с частоколом заводских труб, цепью выстроившихся вдоль хребта. Сергей рассеянно глядел вниз. Земля бежала под ним, как пестрый ковер. Он видел краски, но не понимал, что они означают. Голова была занята одной единственной мыслью: «Что же ты наделал, Валентин! »

Сергей получил телеграмму через полтора часа после катастрофы, по местному времени— поздно вечером. Он отключил вышку немедленно и тотчас же вылетел на Северострой. С промежуточного аэродрома попробовал связаться по телефону, узнать, что, собственно, произошло. Ему неожиданно ответили: «Состояние Новикова тяжелое, жизнь в опасности». Что значит «жизнь в опасности? » Обычно, на запросы родных и знакомых принято отвечать, смягчая правду. Если говорят «в опасности» — значит, жизнь висит на волоске. Валентин может умереть завтра, сегодня... может быть, его нет уже...

Сергей твердил слово «смерть», но никак не мог представить себе, что Валентин может не существовать. Валентин был другом, Валентин был соратником, он был частью самого Сергея. Нельзя жить с половиной головы и половиной сердца, чудовищно представить себе, что ты потерял половину самого себя.

Слабые люди умеют плакать; горе выходит у них со слезами. Люди болтливые умеют жаловаться — они разменивают тоску на слова. Поэты рифмуют «печаль» и «даль», им становится легче, когда несчастье зарифмовано. Сергей не умел жаловаться ни в стихах, ни в прозе. Он был сильным и скупым на слова человеком. Сергей смотрел правде в глаза, видел ее во всей неприглядности, боролся с горем один на один и не мог совладать с ним сразу.

Сергей был цельным человеком — человеком одной дружбы, одной любви, одной идеи. А Валентин — нет. Он дружил со всеми, всем интересовался. Сергей говорил, что Валентин скользит по поверхности, разбрасывается. Потом понял, что разбросанность — от богатства мыслей. У Валентина было много предложений, поэтому он не цеплялся за каждое в отдельности, легко отказывался, принимал чужие советы, придумывал новое. Он всегда готов был придумать новое, потому и вносил так много в общую работу. Сейчас Сергею казалось — большую часть.

Потерянные минуты — самые драгоценные, утраченная любовь для нас самая лучшая, погибший друг — лучший из наших друзей. Сейчас Сергей не помнил о недостатках друга. Он думал только о его таланте, доброте, о быстром уме, об изобретательности.

Как же ты смел, Валентин, поднять руку на такого человека? Как ты омел покинуть нас в самую трудную минуту, убежать с работы, как трус, как дезертир? Как ты смел лишить нас своих способностей, своих идей, как ты смел отнять у нас Валентина Новикова?

3

Сергей и Зина встретились в больнице.

Они сидели рядышком в приемном покое, поджидая дежурного врача. В комнате было много света — от высоких окон, от голубовато-серых стен, еще пахнущих масляной краской, от ярко освещенного снега за окнами. По углам сидели коротко остриженные пациенты в голубовато-серых, под цвет стен, халатах. Они разговаривали шепотом с посетителями, а те смотрели на больных серьезно и жалостливо.

Зина показалась Сергею очень красивой, красивее, чем он представлял ее. Но сейчас обоим казалось неуместным говорить о своих отношениях. И они сидели молча, стесняясь, даже несколько тяготились встречей. Сидели рядом и думали о Валентине.

— Скажите, Валентин Николаевич писал вам про наши встречи, о том, как он относился ко мне? — спросила Зина, набравшись храбрости.

— Да, писал, я все знаю.

— Как вы думаете, не могло это повлиять?

Очевидно, Зина строго допрашивала себя: не виновата ли она в чем-нибудь? Оттолкнула человека; в такой тяжелый момент он оказался один. Никто не поддержал, не утешил, не отговорил.

Наконец, пришел дежурный врач — небольшого роста старичок, в очках, с острой бородкой. Он долго присматривался из-под очков к Зине и пытливо выспрашивал, кем она приходится больному — сестра, жена, невеста?..

— Нет, просто знакомая, — сказала Зина краснея...

Из этого допроса Сергей понял, что дела Валентина совсем плохи.

— Да не тяните же, — сказал он с раздражением. — Что с ним, он умирает?

— Нет, нет, мы не теряем надежды, — поспешил уверить доктор. — Организм молодой и может оправиться. Конечно, общий характер ранения не слишком... не совсем благоприятный. Пробита нижняя доля левого легкого, внутреннее кровоизлияние, возможно, задето сердце. Мы обратились в Институт сердечной хирургии, к профессору Бокову. Вы, конечно, знаете Бокова? Это тот, что делал опыты по пересадке сердец. К сожалению, сам профессор нездоров, но его ассистент, доктор Кудинова, уже прилетела. Сейчас идет консилиум. Решается вопрос относительно операции.

— А больной дал согласие?

— Больной, к сожалению, без сознания... и поскольку родственников тут нет — только знакомые, нам придется взять ответственность на себя... тем более, что общее положение настолько серьезное, что тут... (он замялся, подыскивая слова) тут риска нет никакого.

— А вы подумайте, -— сказал Сергей строго. — Валентин Новиков — выдающийся ученый. Его необходимо спасти. Это ценный человек,

 — Каждый гражданин у нас ценный, — возразил доктор сердито. — А для вашего друга мы вызвали доктора Кудинову. Вам эта фамилия ничего не говорит? Напрасно.

Но в это время к Сергею подошел какой-то человек и отозвал его в сторону.

4

Это был высокий юноша в белом больничном халате и сапогах, свежий, румяный, со светлым хохолком. Сергей никогда не видел его и удивился, что незнакомый обратился к нему по имени и отчеству.

— Разрешите вас на минутку, Сергеи Федорович.

— По какому делу?

— Я заехал за вами на машине.

В раздевалке незнакомец снял халат, на плечах у него оказались погоны лейтенанта. Машина стояла тут же, у подъезда, но, в сущности, можно было идти и пешком, потому что проехали они не больше нескольких сот шагов — от больницы до штаба строительства.

В жарко натопленном кабинете, на втором этаже стандартного бревенчатого дома, их ожидал пожилой рослый генерал. Не без удивления Сергей узнал Рокотова, того, который организовывал их полет в ионосферу. В отличие от юноши-лейтенанта, державшегося с подчеркнутой строгостью, генерал обратился к Сергею приветливо.

— Извините, что беспокою, — сказал он. — Я возглавляю комиссию по расследованию этого... несчастного случая. Нам хотелось бы знать ваше мнение, какие могли быть причины?

— Но я ни с кем не разговаривал. Прямо с аэродрома проехал в больницу.

— Пусть это будет предварительное мнение, — сказал генерал мягко, но настойчиво.

— Что же я могу сказать предварительно? Дело новое, могут быть всякие каверзы со стороны природы. Вероятнее всего, произошло короткое замыкание ионосферы. Ведь воздух — не идеальный изолятор. Иногда электропроводность его может быть очень велика. По-видимому, и на этот раз она неожиданно повысилась; произошел пробой, как на проводах, когда изоляция испорчена и весь заряд ионосферы ушел в землю. Остальное сделал атомный ускоритель, когда свалился с вышки и разбился.

— А почему электропроводность могла повыситься? Какое-нибудь загрязнение, примеси?

— Нет, дым, пыль, даже самая сильная гроза не могли нам повредить. Большей частью наши неприятности связаны с Солнцем. Электризация воздуха повышается, когда на Солнце крупные пятна, факелы и особенно вспышки в хромосфере. По-видимому, вчера была вспышка. В такой день ставить опыт трудно, почти рискованно.

— Почему же вы назначили опыт на этот день?

— О вспышках нельзя знать заранее. Известно только, что в этом году их много. Приходится опасаться. Года через два пятен будет меньше, тогда вспышки исчезнут.

— Но почему вы не отложили все-таки опыт, когда вспышка появилась?

— Лично я не знал об этом. У нас солнце уже зашло, и атмосфера была благоприятная.

— А Валентин Николаевич?

— По всей вероятности, знал. Это основа. Начиная работу, мы запрашиваем обсерваторию о состоянии Солнца и земной атмосферы.

— Может быть, он волновался, и поэтому упустил?

— Нет, это просто невозможно.

— Почему же? Бывают ошибки по рассеянности. У Валентина Николаевича было много обязанностей. Его могли отвлечь, он мог забыть...

— Нельзя забыть, как тебя зовут, — сказал Сергей сердито. — Если я бегу на поезд, тороплюсь и волнуюсь, я могу забыть пальто, бумажник, даже билет... но я никогда не забуду, что еду на вокзал. Прежде чем включать ток, мы обязательно поворачиваем рукоятку реостата. Перед рукояткой цифры. Поворот делается в зависимости от проводимости воздуха. Чтобы повернуть рукоятку, нужно вычислить сопротивление. Без этого мы не начнем.

— Значит, по-вашему, Валентин Николаевич знал, что день неудобный, трудный, рискованный, как вы говорите... и все-таки рискнул. Почему же он пошел на это?

Сергей молчал.

— Кажется, вы давно знаете Валентина Николаевича, расскажите нам, что он за человек.

Естественно, Сергей только хвалил. Недостатки друга казались ему такими ничтожными сейчас.

— Мы таким и представляли его, — сказал генерал. — Но все-таки, были у него какие-нибудь слабости? Может быть, он любил выпить?

— Никогда. Он ненавидел пьянство. Говорил, что уважает свою голову и не хочет затемнять ее вином.

— Может быть, он нуждался в деньгах, любил дорогие вещи?  

— Да что вы, нас поставили в исключительные условия.

— А кем водил знакомство ваш друг? (Сергей назвал несколько десятков имен). Не было ли среди его знакомых людей, которые не вызывали у вас доверия?..

Сергей вспылил.

— Послушайте! — крикнул он. — Я вижу, куда вы гнете. Это бессмыслица. Валентин не мог испортить нарочно. Вся жизнь его была в этой работе. Испортить работу! Это было бы самоубийством.

— Но ведь он пришел потом к самоубийству. Значит, были на то причины.

— Причины! Провал работы — достаточная причина? Человек он впечатлительный, преувеличил неудачу. В конце концов бывают в жизни ошибки. Помните, Маяковский написал, что «в этой жизни умереть не трудно», а потом кончил так же, как тот, кого он упрекал.

— Маяковский жил и умер раньше, чем родился Валентин Николаевич Новиков. Его травили враги советской литературы. Кто травил Валентина Николаевича? Провал, неудача! Разве вы, я, разве любой по-настоящему советский человек уйдет из жизни из-за того, что провалилась работа? 

— Не знаю, все сложилось вместе: Валентин очень нервничал, у него была неудачная любовь...  

— Разве вы, я, разве любой по-настоящему советский человек уйдет из жизни из-за неудачной любви?

Сергей замялся.  

— Я не знаю, товарищ генерал. Валентин чист и честен, в этом я уверен. Он мог ошибиться, все мы ошибаемся. Вот все, что я могу оказать. Может быть, я сумею выяснить еще что-нибудь, когда поговорю с людьми, работавшими здесь, в Мезени, прежде всего с заместителем Валентина — Геннадием Васильевичем.

— Вы еще не говорили с ним?

— Нет, не говорил. На аэродроме он не встречал меня почему-то.

— А что за человек, этот Геннадий Васильевич?

5

Сергей недолюбливал Лузгина. Но здесь, на комиссии, не считал возможным руководствоваться симпатиями.

— Геннадий Васильевич — хороший работник, — сказал он, — деловой, исполнительный, точный, превосходный администратор. Вне службы я с ним не встречался. Кажется, он холостяк, живет один, ни с кем не дружит особенно, любит балет... ну, вот и все, что мне известно.

— Он был заместителем Валентина Николаевича? Может быть, переговоры с обсерваторией вел он?

— Это могло быть, но лучше спросить у него.

А он мог допустить ошибку? Забыть, перепутать?

Сергей улыбнулся.

— Совершенно исключается. Забывают люди, у которых голова забита идеями. У Геннадия Васильевича вообще не бывало идей. Он образец точности, ходячая пунктуальность.

— А как он поступил в ваш институт?

— Это было в самом начале нашей работы. Он служил в Новосибирском энергоинституте, узнал о создании нашей лаборатории, попросил, чтобы его перевели к нам. Говорил, что его увлекает борьба с ионосферой. Мы даже удивлялись, как в его прозаической душе могла жить такая романтика.

— Значит, он казался вам странноватым?

— Да нет, не очень. — Сергей мысленно представил себе Лузгина и придирчиво оценил все его поступки. — Откровенно говоря, я считал, что он работает без души. Возможно, я несправедлив. По мнению Валентина, он просто не очень способный человек.

— Стало быть, Геннадий Васильевич вне подозрений?

— Нет, подозрений у нас не было. Мы бывали недовольны, делали замечания, он старался исправить...

— Вы не знаете, где он в данное время?

— Здесь, в Мезени. Вероятно, где-нибудь около вышки. Прямо от вас я поеду разыскивать его.

Генерал пытливо смотрел на Сергея.

— Вам не стоит тратить времени на розыски, — сказал он негромко. — Вчера поздно вечером Геннадий Васильевич вылетел в Москву.

Путевку подписал Валентин Николаевич, очевидно, это было его распоряжение. Самолет стартовал минут за двадцать до того, как нас известили о самоубийстве. Позвонила одна девушка из гостиницы. В Москву самолет не прибыл до сих пор. Но вот пограничники сообщили, что ночью, часов в десять, какой-то самолет пролетал возле мыса Канин Нос. Это в стороне от трассы, и тут же морская граница. Пришлось снарядить погоню.

— Догнали... посадили? — спросил Сергей, задыхаясь.

Генерал развел руками.

— Догнали... но посадить было некуда. Наши пограничники открыли огонь. Самолет был подбит, загорелся и упал в воду. Очевидно, Геннадий Васильевич хотел улететь за границу. Возможно, он был иностранным агентом.

Сергей широко раскрыл глаза. Вся работа Лузгина предстала перед ним в новом свете. Странное стало подозрительным, подозрительное получило объяснение.

— Слушайте! — вскричал Сергей. — Но может быть, это он стрелял в Валентина. И никакого самоубийства не было!

— Мы тоже так думаем, — сказал генерал. — И врачи говорят, что выстрел произведен с расстояния в два-три метра. Пистолет был бесшумный, не нашего образца. К сожалению, Валентин Николаевич сейчас без сознания и не может ничего рассказать. Я вынужден просить вас изложить письменно ваше мнение о возможных причинах катастрофы. Это поможет выяснить обстоятельства дела.

Глава двадцатая ВТОРОЕ СЕРДЦЕ

1

Сидя в номере гостиницы, Сергей писал заявление для комиссии. С виду он был спокоен. Рука его двигалась неторопливо, но безостановочно, как будто Сергей писал под диктовку, и чистые ровные строки с закругленными буквами ложились на широкий лист служебного блокнота. Кто бы мог подумать, что в этих аккуратных строчках столько горечи!

«... на основании предварительных данных, причиной катастрофы послужила повышенная электропроводность воздуха, вызванная хромо-хромосферойвспышкой на Солнце. Вспышка наблюдалась в Западной Европе, но в Мезени ввиду пасмурной погоды не была видна. Однако метеорологическая станция отметила повышенную ионизацию воздуха, о чем было сообщено по телефону в 15 часов 52 минуты, за восемь минут до начала опыта.

Допускаю, что иностранный агент, известный нам под именем Лузгина, скрыл эту телефонограмму от Валентина Николаевича Новикова, желая вызвать катастрофу, подорвать доверие к нашему изобретению, сорвать снабжение дружественной страны и международную торговлю электричеством.

В первые часы после катастрофы Валентин Новиков был занят ликвидацией ее последствий. Прежде всего необходимо было обезопасить местность от излучений ускорителя, свалившегося с разбитой вышки. Возможно, что в дальнейшем В. Новиков занялся расследованием причин катастрофы. Боясь разоблачения, агент стрелял в него и пытался скрыться на самолете.

Агент не мог увезти ценное оборудование — оно осталось на месте катастрофы. Чертежи деталей, возможно, были в его распоряжении, но они не представляют особого интереса, а принцип дальних передач без проводов опубликован и известен физикам всех стран...

По-видимому, диверсант хотел дискредитировать ионосферную передачу, показать ее ненадежность. Вероятно, он с самого начала рассчитывал использовать хромосферную вспышку, но так как вспышки появляются неожиданно, заранее знать время диверсии он не мог. Только случайно вспышка совпала с началом опыта. Она могла появиться через неделю или две, и тогда диверсия принесла бы ещё больше вреда, оставив без тока уже работающие станки... »

Как случилось, что шпион пролез в их лабораторию? Сергей отложил перо и, сжав голову руками, в десятый раз вспоминал тот несчастливый день. Они упивались победой, молодые инженеры, неожиданно поставленные во главе большого дела, были счастливы и великодушны. И тут пришел, к ним хмурый, болезненный человек, неудачник, которого Глебычев чуть не уволил как не справившегося с порученной работой. Лузгин уверял, что он увлечен и заинтересован их идеей. Теперь понятно, что его интересовало! Он за все годы не предложил ничего ценного. Естественно, ведь он пришел не помогать, а портить. Друзья ценили его за старательность и  терпение. Терпение! Шпион должен быть терпелив, как кошка, подстерегающая мышь.

— Подстерег-таки!

«... Будучи руководителем отдельной лаборатории, я отвечаю за подбор кадров, виноват я, и я несу ответственность за проникновение агента в лабораторию. Никаких доводов в свое оправдание привести не могу, готов к суровому наказанию».

Ах, как хотелось Сергею прожить жизнь безупречно! Как хотелось бы за каждый час своей работы отчитываться с гордостью, никогда не краснеть за себя, ничего не скрывать от детей и внуков, с высоко поднятой головой говорить: «Я всегда поступал так, как нужно».

Сергей был честен, не гонялся ни за личной славой, ни за деньгами. Он очень хотел быть по-настоящему полезным человеком. И вот не вышло. С виду пустяк — неуместное великодушие, ошибка, небрежность. Можно сказать: «Со всяким бывает». Но Сергей знает: ему нет оправдания. Человек не всегда имеет право ошибаться. Если вы толкнули прохожего на улице — это неловкость. Извинитесь и идите дальше. Но когда шофер сбивает машиной прохожего, его судят. Тут извинениями не отделаешься. Если вы уронили пепел и прожгли себе рукав, обругайте себя растяпой и идите в комбинат бытового обслуживания штопать дырку. Но когда вы курите и роняете пепел возле бочки с бензином, вы не растяпа, а преступник.

Сергей ошибся, допустил оплошность, не разгадал чужого человека. Но из-за этого сорвана передача энергии из Мезени, под угрозой жизнь Валентина. Никому, и Сергею в том числе, не нужны жалкие слова о нечаянной небрежности. Не к чему искать оправдания, напоминать, что не он один виноват, что и другие, специально занимавшиеся проверкой людей, не нашли ничего подозрительного в личности и бумагах Лузгина. Виноваты многие. Но Валентину это не поможет. И твердой рукой Сергей пишет на служебном блокноте:

«Я несу ответственность... я готов к суровому наказанию».

Одно смущает Сергея. Его накажут и, вероятно, отстранят от работы. Валентин при смерти. В лучшем случае он будет долго лечиться. А теперь, как никогда, работа требует не только руководителя, но энтузиаста, горячего защитника, готового жизнь отдать за успех! Если бы только Валентин выздоровел...

И в десятый раз за этот день Сергей снимает телефонную трубку.

— Справочная? Как здоровье больного Новикова? Что? Кудинова будет оперировать? Сейчас я приеду, я хочу с ней поговорить.

2

Сергей приехал в больницу утром и несколько часов провел в приемной. В одном углу комнаты висел  плакат: «Мухи — источник заразы», в другом — «Берегите детей от кори». И шагая из угла в угол, от плаката к плакату, Сергей выучил наизусть каждый волосок на спине мухи, каждое пятнышко на коже ребенка.

По настоятельной просьбе Сергея дежурный врач — знакомый уже нам старик с острой бородкой — вызвал в приемную Кудинову. Поджидая ее, Сергей представлял себе полную высокую седую женщину с большими сильными руками и озабоченным лицом. Так выглядела женщина-хирург в районной поликлинике в Москве, когда Сергей последний раз лечился там, лет десять назад.

И когда Кудинова вошла, Сергей был разочарован, даже возмущен. Оказалось, что ассистентка профессора Бокова совсем молода (ей было не больше двадцати восьми лет) и даже красива. У нее был высокий белый лоб, черные волосы, соболиные блестящие брови. Чернота волос подчеркивала нежный румянец.

Сергей заметил также, что Кудинова очень хорошо одета. Из-под белоснежного халата виднелось глухое темно-зеленое шелковое платье с кружевным воротничком, в ушах висели малахитовые серьги. Разочарование Сергея переросло в беспокойство. Можно ли доверять жизнь Валентина этой холеной женщине, которая так много думает о своей внешности.

Дежурный врач познакомил их. Кудинова спросила: «Больной — ваш брат? » Этот привычный вопрос Сергей воспринял сегодня как оскорбление. У Валентина есть в Москве двоюродные сестры — Галя, Валя и Нина. Формально Валентин им брат, а на самом деле Сергей ему ближе, чем все сестры, вместе взятые.

Узнав, что Сергей и Валентин — не братья, Кудинова оставила не свойственную ей мягкость, сказала четко и коротко:

— Положение больного угрожающее. Операция начнется через десять минут. Возможно, мы пойдем на самые решительные и даже рискованные методы.

— Пожалуйста, не рискуйте, — возразил Сергей. — Не забывайте, что Новиков крупный ученый. Недаром враги хотели отнять его у нас. Подумайте, прежде чем рисковать.

— Боюсь, мне некогда будет советоваться, — холодно ответила Кудинова и ушла, не подавая руки.

Сергей задержал дежурного врача и шепнул ему на ухо:

— Слушайте, доктор, неужели необходимо, чтобы оперировала эта особа? Какой это врач — ни внимания, ни жалости. На операцию надела серьги! Это же артистка какая-то, кинозвезда, а не хирург. Может быть, вы сами будете оперировать? Пусть она консультирует.

Врач осторожно похлопал Сергея по плечу.

— Друг мой, — ласково сказал он, — не волнуйтесь. Серьги Кудинова не надевала, она просто не сняла их, потому что из театра ее привезли на аэродром. Я тоже могу делать операции, но я рядовой хирург, на все руки мастер, а Кудинова — специалист, артистка, как вы справедливо заметили, когда дело касается полостных операций. Вы же мужчина и крепкий человек. Как мужчине, я вам говорю откровенно: у вашего друга только один шанс на жизнь, и шанс этот — Мария Васильевна Кудинова. Сейчас без четверти двенадцать. Позвоните часа через три и все будете знать.

3

«Ты настоящий хирург, Маруся, я верю в тебя, как в самого себя», — так сказал Боков по телефону.

«Как в самого себя! » — приятно слышать похвалы, но Кудинова знает: далеко ей до учителя.

Все годы после окончания института старый профессор был для нее идеалом врача и человека. Кудинова мечтала с такой же точностью оперировать сосуды и нервы, с такой же уверенностью вести больного по грани жизни и смерти, как Боков, без колебания идти на риск, побеждать смерть мастерством и хладнокровием.

Но хладнокровный профессор совсем не был равнодушным человеком. Он отзывчиво выполнял все просьбы, иные злоупотребляли этим. Перед получкой Боков, как правило, сидел без денег; в его кабинете постоянно ночевали чьи-то родственники, а сам профессор писал свои труды в библиотеке. О больных нечего и говорить. Ночью, зимой, в любую погоду, Александр Иванович отправлялся на окраину, или даже за город, по просьбе знакомого врача, лаборантки, уборщицы, бывшего студента, всякого человека, позвонившего по телефону. Боков любил художественную литературу, но пропускал страницы, где описывалась смерть. «Зачем смаковать страдание? » — говорил он. Боязнь страданий у хирурга! Это противоречие удивляло Кудинову... Потом она поняла, что Александр Иванович страстно ненавидит боль и смерть. И поэтому он сражается с болью там, где она сильнее, со смертью, где она ближе всего.

Кудинова не обольщает себя — ей далеко до Бокова и как хирургу, и как человеку. Она бывает нетерпелива, равнодушна, даже высокомерна, особенно с мужчинами. Ее раздражает, что все они видят прежде всего ее брови, губы, щеки. Поверхностный народ! Любуются внешностью, не думают, что перед ними хирург. И какой — настоящий!

Нет, все-таки Боков перехвалил ее, видимо, хотел подбодрить. Настоящий хирург в дороге спал бы всю ночь, чтобы прийти на операцию свежим, отдохнувшим, полным сил. А она, как студентка перед экзаменом, припоминает детали виденных операций, листает свои заметки, как будто в каких-нибудь конспектах описан тот больной, которого ей предстоит спасать.

Рана в сердце! Не так давно это считалось верной смертью.

«Раненные в сердце выживают только чудом», — говорили доктора.

«Врач, который возьмется лечить такую рану, недостоин своего звания», — это было написано в прошлом веке. И все-таки, нашлись смелые люди, которые пытались лечить поврежденные сердца. Хирург Джанелидзе насчитал свыше  пятисот таких опытов за два десятилетия. Кудинова хорошо помнит его книгу — лаконичные истории болезни так часто кончались словами: «Больной умер на восемнадцатый день», или же «на восьмой день», или «на операционном столе... » Все же смерть отступала. Оказалось, что даже остановка сердца — не конец. Профессору Неговскому удавалось вернуть к жизни больных, у которых перестало биться сердце в результате шока, потери крови, удушья, электрического разряда. Было доказано, что умершего еще можно оживить через пять-шесть минут после смерти, если снова привести в движение сердце. А потом появилась новая медицинская техника, и профессор Боков начал свои операции. Кудинова помогала ему несколько раз, но самостоятельно не оперировала ни разу. И вот пришел час испытания, а она, как школьница перед экзаменом, шепчет: «Аорта, венечные сосуды, блуждающий нерв... »

Пусть не изменит ей память, не спутает и не собьет ее. Пусть не захватит у нее дыхание, пусть не дрогнет рука! От этих рук зависят жизнь Валентина...

4

«Позвоните часа в три», — сказал дежурный врач. Нелегко дались. Сергею эти три часа. Он не ушел из больницы и три часа провел в приемной, шагая из угла в угол, от плаката «с корью» к плакату «с мухой», в то время, как наверху шла борьба за жизнь Валентина, и каждая минута могла окончиться трагически.

В просторной, светлой операционной собрались почти все медики Мезенского строительства — пришли посмотреть редкую операцию. Пока готовились инструменты, врачи с интересом рассматривали аппаратуру Кудиновой: портативные электроножи и электроотсосы с крошечными моторчиками, помещающимися в кармане халата, сверкающий никелем насос с двумя поршнями — большим и маленьким — и стеклянные банки с физиологическим раствором и кровью. В одной из них пульсировало человеческое сердце. Это сердце, пережившее своего прежнего владельца и без него прилетевшее из Москвы в Мезень, больше всего привлекало внимание врачей.  

Валентина принесли около двенадцати часов; и вслед за ним в операционную вошла Кудинова, держа на весу руки с растопыренными пальцами. Лицо у нее было закрыто марлей, лоб туго затянут белоснежной косынкой, в промежутке между косынкой и марлей виднелись черные брови и черные глаза.



Она вошла неторопливо и уверенно, как будто все опасения оставила за дверью операционной. Возможно, она играла в спокойствие, как многие врачи, — немножко для больного, немножко для окружающих, а больше всего — для самой себя. Врач и генерал должны выглядеть уверенными, чтобы их распоряжения не вызвали ни тени сомнения.

Зрители отступили, очистив полукруг у стола для Кудиновой, ее ассистента и сестры. Валентин был без сознания, лежал вялый, с полузакрытыми глазами. Нос у него обострился, глаза ввалились, кожа туго натянулась на скулах. Пожалуй, он не узнал бы себя, если бы мог увидеть свое отражение на металлическом колпаке рефлекторной лампы.

Ему прикрыли лицо наклонной занавеской, обложили грудь и живот простынями и салфетками, оставив только небольшой квадрат на груди, густо смазанный йодом. Кудинова взяла в руки нож и, нахмурив брови, прикоснулась к желтой от йода коже. Врачи затаили дыхание. В наступившей тишине слышен был только один звук — мертвящее жужжание электрических моторчиков.

Кудинова, казалось, работала неторопливо, но на самом деле очень проворно. Ее гибкие кисти все время находились в движении. Правая рука еще работала, а левая уже тянулась за следующим инструментом. Кудинова порывисто произносила: «Нож... расширитель... тампон... салфетку... зажимы! ». И не оглядывалась, когда сестры вкладывали ей в руку нужный инструмент, резала, расширяла, перекусывала ребра, закрывала сосуды блестящими серебряными зажимами...

Она вырезала в груди довольно большой квадрат, откинула лоскут с прилегающими мышцами, словно отворила окошко в грудную полость. Внутри все было затоплено кровью. Сердце билось очень часто, то показывая свою глянцевитую поверхность, то скрываясь в крови. Кудинова осушила кровь и очень ловким, точным движением вывела сердце из грудной клетки. Теперь оно билось у нее на ладони — единственный живой кусок в неподвижном теле Валентина, как бы последнее средоточие жизни...

И вдруг сердце остановилось. Оно перестало трепетать, словно не захотело жить у всех на виду. Жизнь ушла...

5

Это произошло в 12 часов 26 минут. Кудинова взглянула на часы. Она потратила одну секунду на это именно потому, что секунды сейчас решали все. Остановка сердца, прекращение дыхания носит название клинической смерти. Человек уже мертв. Но, жизнь вернется к нему, если дыхание и работу сердца врач сумеет восстановить. На все это отведено пять-шесть минут. Через пять-шесть минут после остановки сердца начинает умирать мозг. Тогда уже окончательная смерть -— неотвратимая.

Все врачи видели, что сердце остановилось. Единый вздох нарушил тишину.

— Адреналин! — потребовала Кудинова.

 Адреналин — гормон надпочечной железы — возбуждает сердце. Когда мы волнуемся, в нашей крови избыток адреналина. Иногда он помогает при остановке сердца: дает нужный толчок.

Не очень твердыми руками, молоденькая сестра вручила Кудиновой заранее заготовленный шприц. Кудинова повторила впрыскивание несколько раз, но адреналин не помогал. На это ушла одна минута.

В некоторых случаях полезно вливать кровь небольшими порциями. Повторные толчки пробуждают сердце, как бы напоминают: «надо работать». Вливания заняли полторы минуты. Напрасно!  

Иногда помогает массаж сердца: легкое сжатие или поглаживание. Смысл тот же: возбудить сердце, ввести его в привычный темп.

На массаж ушла третья минута и начало четвертой.

Никто не проронил ни слова. Медики молча следили за этой роковой борьбой: Кудинова против смерти — один на один. Все лица застыли. Только глаза двигались: взгляд на часы, на руки хирурга, опять на часы. Дежурный врач, стоявший у стены, вздохнул и опустил голову. Он знал, как часто раненные в сердце кончают жизнь на операционном столе. Неужели ему придется идти сейчас вниз в приемную, сообщать грустную правду Сергею.

— Еще раз адреналин! — сказала Кудинова хрипловато.

А четверть минуты спустя, когда и это впрыскивание не помогло, она метнула быстрый взгляд на часы, на неподвижное сердце и сказала громко:

— Осталось полторы минуты. Откладывать нельзя! Включайте насос, сестра!

Никелированный насос пришел в движение. Большой поршень с чавканьем потянул из сосуда консервированную кровь. Кудинова соединила один шланг с артерией, другой с веной, и кровь пенистой струей побежала в стеклянную банку — искусственное легкое. Банка наполнилась ярко-алыми пузырьками.

И все увидели, как начали розоветь неестественно бледное лицо и синеватый кончик носа. А еще через минуту вздрогнули губы, напряглись мышцы шеи, словно Валентин хотел глотнуть. Приоткрытым ртом он втягивал воздух.

... Странные вещи творятся с Валентином: он лежит на столе без дыхания, но живой, и жизнью его заведует никелированный аппарат с двумя поршнями, большим и маленьким, механическое электросердце системы профессора Бокова.

В организме человека сердце занимает особое место. Это единственный из внутренних органов, у которого ткани такие же, как у мускулов. Подобно мускулам, сердце выполняет главным образом механическую работу — сжимается и разжимается. Именно поэтому создать искусственное сердце заметно легче, чем искусственный желудок или печень.

По существу сердце — насос, даже двойной насос. Одна половина гонит испорченную кровь в легкие для очистки, другая — чистую кровь в организм для питания клеток и тканей.

Электросердце профессора Бокова представляло собой тоже двойной насос, который черпал кровь и глюкозу из специального резервуара.

Но, хотя многие машины сложнее сердца, сердце превосходит любую машину своей прочностью и работоспособностью. Ни одна металлическая машина не способна работать беспрерывно десятки лет без чистки, смазки, без остановки для ремонта, делая зимой и летом, днем и ночью около восьмидесяти движений в минуту. Поэтому блестящее, красивое на взгляд, металлическое электросердце осуществляло вспомогательную задачу — поддерживать жизнь, прежде всего, жизнь мозга, пока не возьмется за работу отдохнувшее, починенное сердце Валентина.

В помощь искусственному сердцу работали и искусственные легкие. Они были устроены очень просто. В большую стеклянную банку сверху поступала отработанная кровь, а снизу вдувался кислород. Стекая по кислородной пене, темная кровь очищалась, становилась светло-красной, обогащалась кислородом, а потом металлическое сердце всасывало ее из стеклянных легких и направляло в аорту.

Аппараты вернули жизнь Валентину, и Кудинова получила передышку. Она могла, не торопясь, починить сердце, зашить его и вложить в грудную клетку.  

Но зашитое сердце не шевелилось, хотя сквозь него беспрерывно текла свежая кровь. Можно было подумать, что оно нарочно дожидалось, пока явится Кудинова, и, истратив последние силы, остановилось, сложило с себя ответственность за жизнь Валентина, передало ее врачу.

А в распоряжении Кудиновой были те же самые противоречивые средства: либо возбуждение сердца — нагнетание крови, массаж, адреналин, либо полный покой в надежде на то, что предоставленное самому себе сердце, отдохнув, начнет сокращаться.

Но через сколько минут начнет? Кудинова знала: это может случиться не скоро. Бывали операции, когда сердце оживало через час. В опытах с животными — еще позже.

«Неужели целый час я буду с тревогой глядеть на сердце и гадать: оживет или не оживет? » — подумала Кудинова.

И все же она начала с лечения покоем. Всегда лучше, если организм справляется с бедой самостоятельно. Пятнадцать минут она ожидала,

держа на весу руки в окровавленных перчатках и поглядывая то на часы, то на сердце. Но сердце бездействовало.

Кудинова применила массаж... Без успеха... Адреналин — впустую...

Крайнее средство — электрический разряд... Никакого результата.

Еще двадцать минут полного покоя... Сердце лежало неподвижно...

Все чаще слышались сдержанные вздохи врачей. Они понимали Кудинову, сочувствовали ей. Больной, очевидно, безнадежен, но, несмотря ни на что, врач обязан снова и снова пытаться спасти его теми же не оправдавшими себя средствами. И все ниже опускал голову добродушный дежурный врач, которому предстояло утешать Сергея..

Кудинова выглядела деловито-спокойной, но в душе ее все кипело. Какая нелепая беспомощность! Упрямое сердце отказывается жить, а она не может заставить его работать, не умеет пустить в ход.

... Уже прошел час, начинается второй... Валентин дышит, лицо его порозовело. Но все это держится на механическом насосе. А в насосе кровь разрушается постепенно, все время нужно добавлять новые и новые порции. Чтобы поддерживать жизнь Валентина в течение суток, надо влить в насос полсотни стаканов — кровь пятидесяти доноров. И кроме того, насос — это машина, не столь безупречная, как сердце. Вот и сейчас в нем слышится какой-то присвист. Надо бы остановить, показать технику. Но это значит остановить жизнь Валентина...

Адреналин! Массаж! Повысить давление!

При повышенном давлении проступает кровь. Значит хирургия не помогла, остались разрывы внутри тканей.

Но тогда не остается ничего, кроме...

Кудинова берет в руки стеклянную банку, где бьется чужое сердце — единственное сердце, которое бьется спокойно и бесстрастно в этой комнате...

— В сердце больного необратимые изменения, — говорит Кудинова вслух. — Оно нежизнеспособно. В таких случаях показан радикальный метод профессора Бокова — замена испорченного сердца чужим, здоровым. Я считаю, что это единственный выход.

Единственный и, к сожалению, самый опасный. Ведь Валентин был ранен в грудь, рана еще должна зажить. Оперируя, Кудинова вскрыла грудную клетку — нанесла еще несколько ран. Перерезаны сосуды — это травма, вливание чужой крови — тоже травма. Чтобы спасти человека, врач вынужден добавлять все новые и новые повреждения. Пересаживая чужое сердце, Кудинова нанесет еще несколько ран, и самое главное: сердце должно еще прижиться. Именно это не получалось у всех хирургов до Бокова. Организм воспринимал чужое сердце, как комок бактерий, и, собравшись с силами, рассасывал его. Значит, после операции предстоит большая работа по сближению белков. Организм Валентина должен перестроить чужое сердце, понемногу заменить в нем чужеродные белки своими. Это связано с кропотливым лечением, с ежедневными уколами в сердце, с новыми ранами.

Но прежнее сердце Валентина не хочет работать. Иного выхода нет.

Много путей связывают сердце с организмом: аорта, которая несет кровь из сердца; полые вены, несущие кровь к сердцу; легочные вены и артерии, связывающие сердце с легкими; вены и артерии, снабжающие кровью сердечные мышцы, и наконец два главных нерва, не считая второстепенных. Один — ускоряющий работу сердца при волнении, другой — замедляющий. Все эти важные пути Кудинова должна была восстановить, чтобы связать организм Валентина с его новым сердцем. В сущности надо было сделать несколько сложных операций. Из них самой опасной была первая — сращивание аорты.

... Чужое сердце хорошо улеглось в груди Валентина; лишь когда Кудинова брала его в руки, оно на секунду замерло, как бы испугалось. Но, чтобы соединить это сердце с аортой Валентина, нужно было на полминуты прекратить движение крови — лишить питания и сердце и мозг. Кудинова уложилась в срок, применив аппарат для сшивания сосудов. Ей не нужно было работать иголкой и ниткой, а только вложить кончики сосудов в аппарат, нажать рукоятку — и металлические скобки прочно соединяли разрезанные сосуды.

Так, один за другим, прошли все этапы операции, в том числе самый сложный — соединение нервов. Впрочем, в отличие от сосудов, которые включались в работу сразу, нервы должны были еще срастаться много недель.

Все это заняло около трех часов. Уже в начале четвертого, бросив последний взгляд на ровно бьющееся сердце, Кудинова закрыла грудь тем же лоскутом кожи. Самое страшное позади. Она чувствовала себя неимоверно усталой. У нее дрожали руки и колени. Очень хотелось присесть, хотя бы на минутку...

Но вот, наконец, шов наложен. Сестра прикладывает марлевую наклейку на желтую кожу.

Валентин лежит с полузакрытыми глазами, дышит еле-еле, но лицо у него розовое, потому что его второе сердце работает отлично, усердно гонит кровь по сшитым венам и артериям.

Кудинова в изнеможении садится на стул.

— Будет жить, — говорит она усталым голосом. — Теперь главное — сон. Пусть спит двадцать часов в сутки. Старайтесь не давать снотворных. Темнота, тишина, черные занавески, ковер на полу. Никаких впечатлений, никаких разговоров — сон, сон, сон...

Говоря о сне, она прикрывает веки. У нее слипаются глаза. Врачи жмут ей руку, но она не слышит поздравлений. Больше всего ей хочется спать.

Сестра бережно и почтительно ведет ее под руку в комнату дежурного. А вокруг толпятся мезенские медики:

— Мария Васильевна, вы должны сделать доклад об этой операции!

— Каким образом вы сохраняете сердца?

— Можно ли выписывать их от вас?

— Сколько лет можно прожить со вторым сердцем?

И Кудинова отвечает всем сразу:

— Доклад я прочту. О сохранении сердец расскажу. Жить можно сколько угодно, как с нормальным сердцем. Выписывать от нас нельзя, мы сами получаем из клиник. Правда, один изобретатель обещает изготовлять заводские сердца — металлические или пластмассовые с гарантией на два года. Такие сердца были бы доступны всем. Но мы не знаем, сумеет ли он связать свои аппараты с живыми нервами. Пока это только проект, мечта.

— Еще один вопрос, Мария Васильевна. Шесть минут — по-прежнему предел? Для нас, практиков, это неудобно. Мы не всегда успеваем приехать за шесть минут. По существу, ваш метод пригоден только для умерших на операционном столе.

— К сожалению, пока еще шесть минут — предел, — терпеливо отвечает Кудинова.

— Скажите, Мария Васильевна, а можно все-таки...

— Товарищи, дайте же отдохнуть нашему гостю.

 Дежурный врач старается оттеснить своих коллег.

Все возбуждены удачной операцией. Стоя в коридоре, врачи аплодируют. Победа Кудиновой — это их победа, победа медицинского искусства!

Наконец Кудинова остается одна в пустой палате. Сестра постелила чистую простыню на диван, принесла чаю, можно отдохнуть. Но Кудинова медлит. Она выходит в коридор и заглядывает в соседнюю палату, где окна занавешены черными шторами. В палате только один больной. Он дышит неровно. Лицо его, как маска, руки лежат недвижно.

Но Кудинова смотрит на окаменевшее лицо Валентина почти с нежностью. Этому человеку она подарила жизнь. Он все начинает сначала. Сейчас он беспомощнее ребенка — умеет только дышать. Потом у него Появятся робкие движения, он начнет шевелиться, позже научится слышать, видеть, понимать, говорить. Все это произойдет постепенно, как у растущего ребенка, только гораздо быстрее... и в заключение с постели встанет живой и сильный человек, изобретатель Валентин Новиков, творец какой-то сложной, непонятной для Кудиновой техники... Интересно будет следить за его успехами...

И Кудинова с теплотой и гордостью думает о своих больных: ученых, колхозниках, мужчинах и женщинах — обо всех, которым она, как мать, подарит жизнь.

6

«Виноват я, и я несу ответственность. Никаких доводов в свое оправдание привести не могу, готов к суровому наказанию»...

Вернувшись в гостиницу, Сергей подписал свое заявление. Но строки, написанные с такой душевной болью несколько часов назад, сейчас не казались безнадежными. Да, он будет отвечать... но операция прошла благополучно. Он понесет суровое наказание... но Валентин будет жить. Дело не заглохнет, есть на кого оставить труд, есть кому исправлять ошибки и вносить новые предложения. Валентин будет жить. Сколько прекрасного он откроет и предложит!

Он, Сергей, будет наказан. Возможно, его отстранят от должности, передадут работу другому. Но и Сергей будет жить и трудиться. Как бы сурово его ни наказали, никогда не лишат его чудесного права быть полезным. Он всегда будет сдавать работу в срок, с него будут требовать качество, спрашивать, почему он медлит, будут стоять над душой, возмущаться недоделками. Где бы он ни работал, ему поручат нужное дело. И от него уже зависит, выполнять задания, как следует.



— Чему же вы улыбаетесь? —спросил Рокотов, внимательно прочитав заявление Сергея.

— Операция прошла благополучно.

— Вы очень любите вашего друга?

— Да, пожалуй, люблю, если это слово означает мужскую дружбу. И еще одно: Валентин не оставит дела...

Генерал внимательно посмотрел на Сергея и, сложив заявление пополам, провел несколько раз пальцем по сгибу.

— Вы написали: «Готов к суровому наказанию», — сказал он после длительной паузы. — Правильно, вас нужно наказать безжалостно. Какой вы руководитель? Вы шляпа, разиня, слепец! Столько работали рядом с врагом, советовались с ним, беседовали, пожимали ему руку и не могли понять, что перед вами не наш человек! У вас есть заслуги, достижения, но эти достижения вы своими же руками вручили врагу: «Нате, пользуйтесь, крадите и вредите! » Конечно, вас надо снять с работы.

Сергей крепко сжал кулаки, чтобы подавить волнение. Что поделаешь? Действительно, виноват!

— Я совершенно согласен с вами, товарищ генерал. Кому я должен сдать дела?

— Новый руководитель лаборатории еще не назначен. Но есть более срочный вопрос. Прежде всего надо выполнить задание. Мы обещали ток. В Джанджаристане ждут потребители, они подготовили электрическую сеть. Не хотелось бы обманывать наших друзей на юге. До первого мая есть еще время. Сможете вы организовать передачу?

Сергей не поверил своим ушам.

— Значит, продолжать... мне?

— Тут есть особые обстоятельства, и Москва учла их, — сказал генерал. Теперь он уже не казался таким суровым. — Когда ваш друг выздоровеет, можно будет разобраться во всех подробностях. Возможно, что Валентин Николаевич  сам разоблачил врага. Все это будет взвешено. Но самое главное — вовремя доставить ток. Даже есть такое предположение: поскольку вышка в Мезени все равно разрушена и новую построить в одну неделю не удастся, не стоит ли передавать ток не отсюда, а с Камчатки? Там, кстати, вступает в строй новая электростанция на сопке Горелой... А вышкой может служить сама сопка. Одним словом, приступайте! Цените доверие и не потеряйте его окончательно.

Выйдя от генерала, Сергей еще раз позвонил в больницу.

— Больной Новиков спит, — ответили ему. — Температура тридцать пять и четыре. Дыхание слабое. Но сердце бьется.

Сергей с облегчением вздохнул полной грудью... Сердце бьется!.. Впереди долгие годы, еще можно работать, думать, еще можно исправить ошибку, принести пользу родной стране.

Сердце бьется! Жизнь продолжается!

Глава двадцать первая ВУЛКАН В УПРЯЖИ

1

Первый Международный конгресс энергетиков, собравшийся в 1913 году, накануне мировой войны, поставил перед собой задачу — подсчитать энергетические запасы Земли.

Результаты получились неутешительные. Выходило, что нефти на земном шаре хватит лет на сто-двести, угля — примерно на тысячу лет.

А что дальше? Затихшие заводы, ржавеющие котлы, брошенные паровозы, мороз, запустение, одичание?..

Теперь мы знаем, что расчеты эти были близоруки, а, может быть, и недобросовестны. Они оправдывали империалистическую войну за сырье. На самом деле запасы угля и нефти гораздо богаче. С тех пор открыто множество новых месторождений и с каждым годом открываются все новые. Атомную энергию в 1913 году вообще не учитывали. О ее существовании тогда только подозревали... Но другие источники были известны. И право же, смешно говорить о топливном голоде нам, живущим на тонкой земной коре, между жаром солнечным и жаром подземным.

С солнечной энергией Сергей имел дело в пустыне. На Камчатке ему пришлась познакомить- ся с подземной.

Давным-давно известно, что в шахтах температура повышается с глубиной, в разных местах по-разному, а в среднем градусов на тридцать на каждый километр. Оказывается, под землей не бывает зимы, там всегда тепло, и чем глубже, тем теплее. Тридцать градусов на километр, на десять километров — триста градусов, на сорок километров — тысяча двести градусов. Там даже камни плавятся, текут, как растопившееся масло...

Какая же температура в центре Земли, на глубине 6300 километров? Сотни тысяч, миллионы градусов? Нет, на этот раз мы не угадали. На больших глубинах температура растет медленнее, нигде не превосходя двух-трех тысяч градусов.

Итак, земной шар —это громадный раскаленный камень, остывший только снаружи. Раскаленный камень дает меньше тепла, чем уголь, примерно раз в десять. Но зато каков размер нашего камня! Тепловых запасов планеты человечеству хватит не на тысячу, не на две, а на многие миллионы лет.

Однако близок локоть, да не укусишь. Чтобы извлечь тепло из-под земли, нужно прежде всего построить глубокую шахту. Пока что трехкилометровые шахты и семикилометровые буровые скважины — рекорд для нас. Допустим, с этой трудностью мы справимся, шахту выстроим. Но что делать дальше? Еще в конце прошлого века ученым пришло в голову лить в шахту воду. Падая, вода будет крутить турбины и давать энергию. В глубине вода нагреется, закипит.

Пар, поднимаясь вверх, будет крутить паровые турбины и тоже даст энергию. Но ведь раскаленный камень остывает, когда на него льют воду. Остынет и подземный паровой котел, а нагреваться он будет медленно, потому что горные породы слабо проводят тепло, как и всякая каменная стена. Выходит, что шахта, построенная с таким трудом, через короткий срок перестанет давать энергию.

Поэтому решено было первую большую подземно-тепловую электростанцию строить на Камчатке, там, где природа помогла нам, пробив в земной коре шахту, как бы проделала ворота в недра, где сами собой подавались наверх горячие газы и расплавленный камень — источники подземного тепла.

Эта даровая, природой сооруженная шахта называется вулканом.

2

Шахта! Ворота! Даже неудобно такими обыденными словами называть могучий гневный вулкан. К этим «воротам» и близко подойти страшновато.

Вот, например, рассказ очевидца о рядовом извержении:

«Слышался глухой шум, точно рев водопада, низвергающегося в глубокую долину. Гора, не переставая, колебалась. Люди не чувствовали под собой твердой почвы, воздух был охвачен пламенем... Пораженный ужасом народ бросился в церкви, к ногам святых, хватался за образа и кресты, многие в диком смятении метались по городу, оглашая воздух воплями. Но природа не внимала мольбам: новые отверстия появлялись в вулкане, и со страшной силой и ревом вырывались новые потоки лавы. Огненный поток с яростью несется по крутым склонам и достигает цветущего города в виде реки в две тысячу футов шириной. Из лавы, над крышами залитых ею домов, поднимались столбы черного дыма и огромные огненные языки, точно молнии. С шумом падали дворцы и церкви, и страшно гремела гора».

Нет, не похоже все это на шахту. Подальше от таких шахт!

И все же ученые, народ пытливый и любознательный, настойчиво наблюдали грозные вулканы, искали закономерности их капризного настроения. Откуда берется расплавленная лава? Сколько ее вытекает при каждом извержении? Сколько вылетает жгучего пепла? В какие сроки, как и почему начинаются извержения?

Нельзя ли их (предсказывать, предупреждая людей заранее?

Иногда удавалось найти закономерность. Например, извержения Горелой сопки, одной из крупнейших на Камчатке, повторялись через каждые семь лет. Раз в семь лет гора прорывалась с грохотом, из пролома вылетали горячие газы, пепел и камни, затем лилась лава. Огненная река текла месяцами, иногда больше года, наконец иссякала, начинался период затишья.  И вот у инженеров возникла мысль: нельзя ли отрегулировать вулкан, как мы регулируем реки. Извержение — это огненное подобие наводнения, затишье — как бы засуха. На реках копят воду паводка, чтобы постепенно спускать ее жарким летом. Нельзя ли из вулкана выпускать лаву постепенно, чтобы не было затишья, но не было и огненного половодья. «Прочистим вулкан, — сказали инженеры. — Устроим лавопровод к подножью, как бы кран для выпуска лишней лавы, устроим в кратере паропроводы — это будут газовые клапаны. Пусть горячие газы выходят беспрерывно и полегоньку, а не раз в семь лет со взрывом. Успокоим извержения, введем их в часовой график, снимем «пики» и «простои» вулкана, тогда можно будет и запрячь его. Пусть газы отдают свою энергию турбинам, а лава греет воду для теплоцентрали. И остывшую лаву можно использовать, получится каменное литье — строительные детали, плиты для мостовых, кубы для химических заводов».

Таков был замысел покорения вулкана. К огненному сердцу горы пробивались скважины от вершины — для паропроводов и штольня от подножья, чтобы лава стекала вниз. Паропроводы бурились электрическими бурами, лавопровод прокладывал подземный комбайн [1].

3

Знойная пустыня Джанджаристана — Мезень — Камчатка. Такие концы приходилось проделывать тому, кто задумал рассылать энергию по всему свету. Вчера Сергей изнывал под слепящим солнцем в желто-синей пустыне, сегодня он мчится над тундрой в мутной мгле. А потом, за кипами облаков, встают перед ним сахарные головы камчатских вулканов.

Таких гор Сергей еще не видал. Он знал зубчатые цепи Вейтау и ступень Крыма — гигантское крылечко Русской равнины. Вулканы напоминали терриконы, правильные холмы пустой породы, которые высятся возле каждой шахты в Донбассе. И на самом деле, вулкан и есть террикон. Ведь он вырастает возле естественной шахты. Вулкан — это громадная куча отвалов, поднявшаяся выше облаков. Для Новиковых она была особенно удобна.  Сама природа воздвигла для них постамент в четыре с лишним километра высотой, избавила от необходимости пробивать быстролетящими частицами нижний, наиболее плотный слой воздуха.




... Сергей со своими помощниками расположился в городке бурильщиков, на высоте более четырех километров. Здесь лежали вечные снега, даже в июле ртуть не поднималась выше нуля. Вода в кастрюлях кипела при восьмидесяти градусах, и повар жаловался, что приходится варить пищу вдвое дольше, чем полагается по инструкции, и все-таки она полусырая...

Конечно, можно было бы создать для повара нормальные условия — построить герметическую кухню и поддерживать в ней привычное давление, температуру и влажность. Можно было создать нормальные условия и в домах бурильщиков. Но ведь должен кто-то, работая снаружи, собирать из бетонных блоков дома, электростанции, устанавливать мачты, монтировать паропроводы, турбины, генераторы. Должен же кто-то доставлять и блоки, и мачты, и лопасти турбин но снежным склонам, вести тракторы-тягачи с прицепами, выгружать, перемещать, сваривать, укладывать...  ,

Герметические домики были запроектированы, но оказалось, что резкие переходы от привычного давления к пониженному, и наоборот, действуют неприятно. Предлагалось также проводить рабочий день в высокогорном воздухе,

а вечер и ночь в нормальных условиях. Но допустим, нужно во время работы зайти в контору. И как быть инженеру, который выходит из конторы по десять раз в день? А вечером сидеть взаперти? А если тебе хочется навестить друга в соседнем домике, если нужно провести комсомольское собрание, собрать кружок, устроить шахматный турнир? Жители высотного городка распахнули настежь герметические окна и двери... решили приучить себя жить и работать в условиях пониженного давления и привыкли в конце концов.

4

В кабинете начальника строительства — инженера Кашина висела схема. На ней был изображен вулкан в разрезе. Пласты пород были отмыты бледно-серыми и коричневыми тонами, их пересекали жирные линии готовых паропроводов. Когда Сергей приехал, черные линии уже сближались. Словно копья, нацеливались они на огненное сердце вулкана.

Рано утром 30 апреля на вершину горы прилетел на вертолете инженер Кашин. Он долго ходил по строительной площадке, прикладывая руку к сердцу, потому что был уже немолод и неважно чувствовал себя здесь, на высоте. Бурильщики доложили, что до проектной глубины осталось пятнадцать метров. Бур работал на дне трехкилометровой скважины, но трубы хорошо проводили звук, и на поверхности слышен был гул и рев запертых в подземелье горячих газов. Кашин наклонился над скважиной — резкий запах сернистого газа ударил в ноздри... Инженер закашлялся и сказал:

— Немедленно прекращайте работу и эвакуируйте людей. Нельзя играть с опасностью. Взрывать надо!

Ломать — не строить, — говорят строители. То, что сооружалось неделями, было снято за несколько часов. Домики разобрали, буры извлекли на поверхность, буровые вышки положили наземь, развинтили и погрузили на тракторные прицепы. На место вышек лебедки подтянули целые пакеты широкогорлых труб, которые должны были подводить пар к турбинам.

Затем приступили к работе подрывники. Они уложили в ящики похожую на серую муку взрывчатку, вставили радиовзрыватели и осторожно спустили заряды в скважины. Не так просто было благополучно доставить ящики на трехкилометровую глубину.

Подготовка заняла весь день. Наконец, наступила долгожданная секунда, завершающая труд нескольких тысяч строителей, инженеров, ученых...

В укрытии, предназначенном для наблюдателей, собрались руководители стройки. И Сергей тоже был здесь — главный потребитель тока. Кашин, краснея от волнения, нажал сигнальную кнопку и, забывая о правилах безопасности, первый выбежал из землянки.

На фоне темнеющего неба смутно синела вершина. Трубы нельзя было различить. Как это обычно бывает, первые секунды показались томительно длинными, и Сергей успел удивиться: «Почему нет взрыва? Не оборвались ли шнуры? » А взрыв уже произошел, но газы и пепел еще неслись вверх по скважине.

Но вот блеснул огонь. Косой язык оранжевого пламени взвился над одной трубой. За ним — второй, третий... Густой черный пепел заклубился, набирая высоту. Это летели из пробитого вулкана кусочки раздробленной породы.

— Первое в мире искусственное извержение! — произнес кто-то.

До укрытия донесся рев вырвавшихся на волю подземных газов. Разбуженный вулкан рычал свирепым, гневным басом.

Через несколько минут оранжевые языки стали короче. Огонь как бы уходил в землю. При его меркнущем свете клубы пепла казались ржавыми. Только они и светились над темно-голубой горой.

Тогда Кашин решительным движением включил заслонки турбин. Ржавый свет исчез, словно его отрезали ножом. Горячие газы ринулись на лопатки. Зрители ждали минуту, другую, сдерживая дыхание, затем кто-то тихонько ахнул. Гора внезапно осветилась.

Вдоль и поперек по темному массиву возникли цепочки огней, как бы светящаяся схема дорог, идущих по склонам к кратеру. Близкие фонари сияли спокойным желтым светом, дальние рассыпались мерцающим бисером, мелкой звездной пылью. Укрощенный вулкан прилежно трудился, накаляя нити электрических ламп.

С минуту Кашин любовался этой картиной, затем взялся за телефонную трубку.

— Коммутатор, дайте мне лавопровод. Кто в лавопроводе?.. Кашин говорит. Наверху полный порядок. А вы готовы? Ка-ак? Почему не работает комбайн? — В голосе начальника послышались угрожающие нотки. — Сейчас прилечу, посмотрю в чем дело!

5

Вулкан не пожелал подчиниться людям, стать рядовым работником Единой Электрической Сети, терпеливо крутить турбины, превращая в киловатт-часы свое жаркое дыхание. Вулкан капризничал, стряхивал хомут, и Сергею Новикову не давали тока.

Строители улетели на вертолете исправлять аварию. Сергей остался в землянке один. Электрическое ожерелье дорог погасло. Буровые скважины пришлось закрыть заслонками. Не следовало выпускать газы из вулкана, пока не начнет работать лавопровод, потому что с выходом газов давление внутри вулкана упало бы и поднявшаяся лава могла закупорить каменными пробками с таким трудом пробуренные скважины.

Темнело. Голубые тени на снегу стали синими, затем лиловыми. Громада горы, заслонявшая половину небосвода, казалась угрюмой, мрачной, таила таинственную угрозу. Сергей, волнуясь, шагал по землянке. Несколько раз он пытался дозвониться в контору к Кашину, Секретарша с раздражением отвечала: «Начальник сам позвонит. Ждите!»

Что мог предпринять Сергей? Терпеливо ждать — и только. Его судьбу решали другие люди где-то далеко внизу, в толще горы, у него под ногами.

Захрипел телефон. Сергей схватил трубку.

Нет, это был не Кашин. В трубке слышался далекий голос Бха. От имени директора Солнечной электростанции переводчик справлялся, почему задерживается ток. «Уже три часа дня, скоро вечер», — сказал он.

— Ждите! — распорядился Сергей.

Всю ночь, если понадобится. Скажите нашим инженерам, чтобы не уходили, были готовы к приемке. А Струнин пусть сидит на радиостанции. У нас тут небольшие неполадки.

Бха был настолько нетактичен, что выразил неудовольствие.

— Постарайтесь не задерживаться, — сказал он. — Тут все спрашивают, когда придет с севера ток. Собрались в праздничных костюмах, с трубами и барабанами. Неудобно отменять праздник. Это произведет плохое впечатление...

— Зачем же вы растрезвонили? — рассердился Сергей. — Вы же знаете, что мы производим опыт. Могут быть неудачи. Ждите, я сам позвоню.

Лиловые тени стали непроглядно черными. Черная гора слилась с черным небом. Тьма и тишина надвинулись на землянку. А Сергей все ждал, вышагивая из угла в угол; ждал у подножья горы и Кашин, давя и ломая папиросы; в далекой южной пустыне ждал, суетясь и нервничая, Бха. Изнывая под знойным небом, ждали наши друзья — рабочие... и недруги ждали, поглядывая с удовольствием на часы...

Опять не вышло с током без проводов!

Сергей сердился. Зря послал его Рокотов на этот ненадежный вулкан. Соблазнились высотой — вышку не надо строить, можно успеть к намеченному сроку! А на деле получилось хуже, подвели сами себя. Ток надо было взять от старой, давно работающей станции, Куйбышевской например. Новатор Сергей, сам того не замечая, непоследовательно возражал против новаторства. Ему хотелось свою новую идею обеспечить старыми, давно проведенными тылами.

Мысленно он уже сочинял записку в Министерство— не то жалобу на Рокотова, не то просьбу о надежных тылах:

«После неудачи первого опыта недопустимо было ставить ионосферную передачу в зависимость от капризов вулкана. Кажущееся преимущество высокогорного района, которое позволило удовлетвориться низкой вышкой и ускорителем неполной мощности, сведено на нет... »

— Контора? Контора, алло! Дайте же мне Кашина.

На узком экранчике телевидефона показалось надменное лицо секретарши с ярко-черными губами.

— Товарищ Кашин ничего не сообщит вам нового. Сейчас в лавопроводе аварийная команда. Я подключу вас, смотрите сами.

6

Щелкнул рычажок, и лицо секретарши исчезло. На экране появилась бесконечная, уходящая вдаль труба. Где-то у рамки она превращалась в точку. Цепочка фигур в белых жаронепроницаемых костюмах колыхалась в трубе, не приближаясь и не удаляясь. Очевидно, один из этих людей, шагающих гуськом, нес на спине телепередатчик. Кто именно, нельзя было узнать. Скафандры обезличивали людей, по лавопроводу шли круглоголовые существа высокого, среднего и малого роста. Навстречу им наплывали гладкие, везде одинаковые, стены. Казалось, что стены плывут, а люди топчутся на месте.

В лавопроводе было жарко. Кое-где висели предупреждающие плакаты: «Берегись, стены обжигают!», «Берегись, не отстегивай шлема!», «Не снимай рукавицы, обваришься!» Возле плакатов прикреплены были термометры, и каждый показывал больше предыдущего — 150, 170, 200 градусов! А люди все шли и шли, понурив головы, — прямо в сердце страшного вулкана.

Но вот впереди замелькали огни, стала видна массивная машина. Перед ней копошились такие же круглоголовые фигуры, задевающие шлемами за кровлю. Одна из них кинулась навстречу прибывшим.

— Отчего так долго? Лава уже в трубе! К комбайну нельзя подойти!

Сергей слышал каждое слово. Очевидно, в костюмах людей были и небольшие радиопередатчики.

Теперь было видно, что произошло в лавопроводе. Неожиданно лава проплавила стенку забоя и проникла в комбайн. Машина была затоплена наполовину, как бы вросла в камень. Станина, рычаги, зубчатые колеса, валы и тяги тонули в твердеющем базальте. Комбайн напоминал начатую скульптуру, очертания которой еще спрятаны в камне и угадываются с трудом.

Темная лава казалась прочной и безвредной. Но когда один из рабочих с силой воткнул в нее ломик, пробитая дырка засветилась раскаленным угольком. Температура «под тонкой корочкой была около тысячи градусов.  

— Надо срочно взрывать. Через час будет поздно, — сказал старший подрывник. — Разрешите приступить, товарищ инженер?

— Приступайте!

— А как добраться до машины?

— Свяжем шесты, подсунем заряд поближе.

— Шесты коротки... Здесь метров десять, не меньше!

Трудность состояла в том, что нужно было не только взорвать комбайн, но и очистить дорогу лаве. Сильный взрыв мог принести только вред — обрушить свод и закупорить лавопровод. Следовало произвести множество небольших взрывов, раздробить комбайн на мелкие куски, чтобы прорвавшаяся лава без труда вынесла их. Но как сделать это, если к машине и подступиться нельзя?

Инженер был в явном затруднении. Десять метров лавы, пышущей нестерпимым жаром, отделяли людей от механизмов. Положить заряд перед лавой на расстоянии десяти метров от комбайна? Получится ли нужный эффект? Связать заряд и бросить его вперед, как бомбу? Но при броске могут выскочить взрыватели или, еще хуже, взрыв произойдет прежде, чем успеют отойти люди.

Внезапно один из рабочих, тот у которого на спине был телепередатчик, вскочил на застывшую лаву. Бросок! Короткая перебежка. Вплотную к экрану приблизилась дверца комбайна. Видимо, смелый прыжок удался. Лишь в одном месте лава была продавлена, на ней виднелся огненный, медленно затухающий след. Если бы не асбестовый костюм, смельчак остался бы без ноги.

Только одному рабочему удался такой бросок. Старший подрывник пытался последовать за ним, но провалился по щиколотку. Неудачника подхватили под мышки и вытащили из лавы.

— Не надо! —крикнул первый. — Справлюсь один.

Волей-неволей все остальные вынуждены были только помогать. Подрывники с помощью шестов подталкивали к смельчаку пакеты жароустойчивой взрывчатки, похожей на безобидные бруски мыла, а он перелезал через рычаги, распределял их, привязывал к валам, шкивам, стойкам, щитам...

Инженер велел всем молчать и один отдавал приказания.

— Возле наличника две шашки! Пусть лопнет по диагонали. В углы по четыре шашки! Углы — самое прочное место. На рычаги одну шашку, тут и одна разнесет все вдребезги.

— Шнур отрезай ровно! Не оставляй лохматых концов! Вставляй в капсюль осторожно! Тяни на станину. Подложи асбеста, чтобы шнуры не загорелись, — добавлял старший подрывник, тот, которого вытащили из лавы.

На тесном экране едва умещались громоздкие детали машины. Ползая по комбайну, рабочий, естественно, не думал о телепередатчике, и Сергей видел то пол, то, потолок, то стальные ребра машины, то продавленное лавой слюдяное оконце.

Наконец взрывчатка была распределена. Инженер распорядился: «Ставь стрелку на сто пятьдесят и заводи». Сто пятьдесят минут — два с половиной часа было дано подрывникам, чтобы выбраться из лавопровода. Надолго задерживать взрыв не стоило. Лава могла сжечь проводку.

Опять на экране появилась дверца комбайна. Детали резко уменьшились, как бы отпрыгнули.

Сергей понял, что смелый подрывник вторично форсировал лаву. Все обошлось благополучно, он занял свое место в ряду белых фигур. Цепочка их заколебалась, удаляясь от комбайна.

7

Несколько часов подряд, почти не отрываясь, глядел Сергей на экран, волнуясь сначала за судьбу вулканоэлектрической станции, потом за жизнь людей в лавопроводе. Но все кончилось благополучно: препятствие устранили, люди вышли вовремя. А тока все не было. Когда же дадут ток? И снова Сергей начал сочинять мысленно жалобу — не то генералу Рокотову, не то на генерала Рокотова.

Вдруг в непроглядной тьме затеплились красноватые огоньки... Постепенно они желтели, набирали яркость и силу. Вновь черная громада вулкана опоясалась электрическими гирляндами.

Телефонный звонок. На этот раз и звук у него приятнее, не хриплый, а чистый, звонкий, торжествующий. На проводе начальник строительства: «Давайте, товарищ Новиков. У нас полный порядок».

Программа действий давно разработана. Сергей звонит на обсерваторию сам. Трижды проверенные люди следят за состоянием атмосферы...

И вот наступает долгожданный момент. Дрожащим пальцем Сергей нажимает заветную кнопку.

Что произойдет на этот раз? Грянет ли с неба молния, искорежит приборы, разрушит надежды?..  

Или ионизирующие частицы не пробьются сквозь толщу воздуха, не достигнут ионосферы?

Сергей бросается к окошку. Гигантский светящийся столб вырос над горой, ушел в темное небо.

С ионосферой соединились! Но пойдет ли ток?

— Бха, Володя, кто там на проводе? Передайте, чтобы включали...

Пойдет ли ток? Сергей напряженно смотрит на стрелку магнитного прибора. Дрогнула, кажется?

А нужно смотреть не на стрелку, на небо следует смотреть, потому что невооруженным глазом видно, как на звездном фоне бегут, переливаясь, травянисто-зеленые, оранжевые, соломенно-желтые, перламутровые струи искусственного полярного сияния.

Ток идет! Горит многоцветная лента над Охотским морем, над Даурской тайгой, над пустынями и горами... В далеком Джанджаристане краснеют спирали плиток и лампочек; гудят моторы; в электрических ваннах плавится руда, растекаясь, как тающий воск; хлопают насосы, толчками выливая воду на иссохшую почву. Получайте наделы, безземельные, безработные, многосемейные, изголодавшиеся, обиженные!

Пришел русский ток!

Глава двадцать вторая НЕ РАСПРЯМЯТСЯ СПИНЫ!

1

В первые годы своего существования независимый Джанджаристан жил на суровом лимите.

Был лимит на электричество. Из-за нехватки энергии покойный Унгра не разрешил строить Атомный институт. В городах выключали свет с девяти до десяти вечера — это был час экономии. В каждой квартире на счетчике стоял ограничитель. Если зажигаешь лампы слишком часто— щелк! —и сиди в темноте до первого числа. Профессора университета писали просьбы: «Ввиду государственной важности проводимого мною исследования прошу сверх лимита отпустить мне 5 (пять) киловатт-часов в месяц».

Из-за лимита электрического сохранялся и лимит на воду. Механических насосов не было. Скрипучие деревянные колеса поднимали воду из мутных рек на поля. Крестьяне ревниво следили за робкими струйками, спорили, плакали, дрались, калечили друг друга из-за воды. Земли и солнца хватало в Джанджаристане. Урожай зависел только от воды.

Из-за водяного лимита держался и лимит продовольственный. Цены были такие, что ремесленник и даже служащий никогда не наедались вволю. Только люди зажиточные могли позволить себе роскошь быть сытыми каждый день.

И вот электрический лимит исчез. С севера хлынул поток энергии — широкая электромагнитная река. Столько времени потратил президент Дасья, разрешая тяжбы между городом и фабриками, трамвайной компанией и компанией «Свет на дому» — яростные споры из-за скудного электрического пайка. И только теперь впервые Дасья почувствовал себя щедрым хозяином богатой страны. Просьба о постройке трамвайной линии? Пожалуйста, тока хватит. Электрометаллургический завод? И завод обеспечим. Атомные лаборатории? Обсудим, за энергией дело не станет. Лампочки в деревню? Да, это важное государственное дело, готовьте проект. Установка такая: через десять лет лучина должна быть забыта. Насосы? Насосы — в первую очередь!

Большое удовольствие получил Дасья, принимая Тутсхолда. Европейцу не сиделось, он ерзал на подушках; попросив разрешения закурить, ломал спички и давил сигареты. Президент ждал, глядя на неуверенные движения рук Тутсхолда с набухшими венами и толстыми пальцами сердечно больного. Эти стариковские пальцы столько лет держали за горло страну. Все начинания наталкивались на эти загребущие руки. «Тутсхолду надо платить за уголь, Тутсхолду надо платить за нефть, Тутсхолду надо платить проценты». И железные дороги не строились, орошение задерживалось, не открывались школы и лаборатории. Страна сидела на лимите, чтобы не переплачивать Тутсхолду за топливо, чтобы расплатиться с тем же Тутсхолдом за топливо.

Европеец начал издалека. Он говорил о своих дружеских чувствах к народам Джанджаристана, о честности и принципиальности в торговле и о том, наконец, что из чистой дружбы, не желая наживаться на старинных клиентах, компания Тутсхолду и Сайкла, не дожидаясь договорного срока, предлагает снизить цены... скажем, на пятнадцать процентов.

Дасье захотелось расхохотаться. Попалась, старая лиса! Прижали тебя ионосферным током. Ишь ты, «не дожидаясь договорного срока!» Понимает хитрец, что договор не будет возобновлен...

Но долг вежливости — прежде всего. Нельзя смеяться в лицо гостю. Дасья ответил такой же высокопарной речью. К сожалению, страна испытывает большие затруднения. Всюду строительство, оно поглощает такие огромные средства. Он лично рад бы... Тутсхолд и Сайкл — постоянные поставщики... традиционные связи— глубокое уважение. Но договор может быть продлен только в том случае, если цены будут решительно пересмотрены, скажем... уменьшены вдвое...

И Дасья испытующе посмотрел в лицо старому коммерсанту. Неужели согласится? Едва ли. Простится, встанет, хлопнет дверью. Ну, скатертью дорога! Теперь обойдутся без него.

Но Тутсхолд не уходит, мысленно подсчитывает расходы. Кое-что ему все-таки останется. Обидно получать кое-что там, где твой отец загребал золото лопатой. Ничего не поделаешь, времена не те.

— Мы с компаньоном обдумаем ваши условия, — говорит он. — С кем я должен вести переговоры о деталях?

Проводив гостя, Дасья усаживается поудобнее и, улыбаясь, потирает руки. Государственный человек должен быть сдержан, ему не пристало ликовать. Но как же приятно быть сильным и щедрым! В два раза больше энергии за ту же цену. В два раза больше!

И, придвинув к себе папку, на которой написано: «План орошения пустыни Дхат», Дасья исправляет цифру: не сто тысяч, а двести тысяч наделов в текущем году.

2

Хорошо быть сильным и щедрым!

Как было раньше? Существовал план государственного орошения, план наделения землей безземельных — миллион семей за десятилетие. В кабинете министров, в парламенте, на площадях висели красиво раскрашенные карты. Их вывешивали на торжественных митингах. Слушатели мечтательно смотрели на карты и вздыхали. Когда еще будет? И будет ли когда-нибудь?

Министерство земледелия раздавало около десяти тысяч наделов в год. Десять тысяч наделов это капля в море народной нищеты. Вокруг желанных наделов бурлила борьба — сильные отталкивали слабых, богатые давали взятки, влиятельные просили за родичей, хитрые выдвигали подставных лиц. Дасья сам утверждал список счастливчиков, но не мог же он лично обследовать десять тысяч семей. Списки составляли чиновники, у чиновников были друзья, знакомые, друзья знакомых. То и дело вспыхивали процессы о взятках, незаконной перепродаже, спекуляции наделами.

Но все это — в прошлом. Сейчас на площадях и перекрестках стоят плакаты: «Переселяйтесь на новые земли! » На базарах повсюду вербовщики. Сидя на корточках, они водят указкой по планам, разложенным на земле. «Люди, выбирайте любой! Кто хочет у самой реки — к воде ближе, кто хочет — поодаль, где берег не подмывает». Князья приказывают челяди ловить на дорогах незнакомых людей с бумагами, гнать палками прочь. Но ведь слуги — тоже крестьяне и тоже безземельные. Поймав вербовщика, они выспрашивают шепотом: «Правда ли, что воду дают даром? А налоги какие? И на сколько лет рассрочка? »

... У подножья достроенной ионосферной вышки собрался митинг. Техник Рамия читает вслух указ: «Желающим дается земля и вода. Каждый может получить надел при условии, что через месяц он засеет его».

Рамия читает торопливо, он думает, что ему не дадут кончить, бросятся расхватывать наделы. Но он дочитывает в глубоком молчании. Потом рождаются вопросы: «Будут ли давать участки женщинам? Какие назначат подати? Как расплачиваться за семена? Где взять орудия и буйвола? » И кто-то, так ничего и не поняв, спрашивает тоненьким голоском:

— Кто будет князем той воды?

Еще не бывало в Джанджаристане воды без владельца.

Никто не подходит к столу, никто не спорит из-за участков. Сказываются века угнетения. Неграмотный крестьянин недоверчив. Подпишешь, наденешь ярмо, как потом выкрутиться? Неужели вода даром? Наверное, какая-нибудь хитрость.

— А подати не увеличат через год?

— Я сам поеду с вами, — говорит Рамия.

Ему не нужна земля. Он техник-электрик и

на орошенных землях будет электриком. Работа там однообразная — насосы и насосы. Но так надо. Недаром на груди у Рамии цифра девять. Он борется с девятью предрассудками и с десятым, не вошедшим в описок: считать, что джанджаристанцы — отсталый, беспомощный, навеки нищий народ.

— Если ты будешь князем той воды, Рамия, пожалуй, мы пойдем за тобой.

Никак не возьмут в толк, что можно жить без князей.

Ночью в бараках никто не спит.

Блестят возбужденные глаза, мелькают жестикулирующие руки. Спорят, надсаживаются, перекрикивая друг друга. Среди своих джанги и джарисы не стесняются, на нарах нет молчаливых. А утром приходит к Рамии усталый землекоп с женой и тремя детьми, тот, кто из первых поверил Сергею и возвратился на стройку.

— Скажи по-честному, кто нас зовет на землю? — допытывается он. — Дасья зовет? Этому я верю. Пиши меня, авось, голоднее не будет.

Потом подходят другие, толпа все гуще и гуще. Просит надел одинокий старик, которого Сергей назвал «Данилушкиным». Нельзя сказать, что его тянет к земле. Он просто лентяй. Лентяй всегда надеется, что на другой работе легче.

Приходит вдумчивый десятник, за ним народ валит валом. Среди последних бойкий Джаниджа («Васей-монтажником» называл его Сергей). Всегда такой расторопный, сегодня он медлителен и растерян. Ведь он горожанин, работа на земле ему чужда. Но другие уговаривают Джаниджу: свое поле, свой дом, свой погреб. В погребе молоко и вино, свои лепешки от жатвы до жатвы. И крыша над головой. Нет нужды платить за каждую ночевку. Молодую жену приведешь в собственный дом...

Джаниджа несмело улыбается. Есть у него девушка на примете. А жить было негде. У самого место на нарах — две доски, пол-одеяла.

Вновь орошенные земли не так далеки от электростанции — километров полтораста. Строительство дает грузовик. В кузов набивается человек тридцать — делегаты, которые будут выбирать участки. Зной, скрипучая пыль на зубах, Рамия стоит в кузове, держится за плечи соседей, трясется и подскакивает на ухабах со всеми вместе.

— А жить будем, как русские, или по старым обычаям? — спрашивает Джаниджа.

Рамия объясняет: «До русских нам далеко. У них все общее — земля и вода, на полях большущие машины, на всякое дело — своя. Пахать — машина, полоть — машина, убирать — машина. Но и по старым обычаям жить незачем. Дома новые, чистые. Никаких самревло! Построим родильный дом, как в столице, пригласим грамотную акушерку. Как-нибудь прокормим сообща. Мы же дружный народ, все свои — со стройки. От электрических насосов можно взять ток. Лампочки зажжем в каждом доме. Построим клуб. Кино будет два раза в неделю, как в городе».

— Сначала молитвенный дом, — вставляет почтенный десятник.

Машина высаживает их на обрывистом берегу. Быстрая река пропилила глубокую долину, катит внизу мутные воды, подрезает и рушит глинистые берега. Наверху гладь, ровная-ровная, с тощими кустиками, с пучками пожелтевшей травы. Где же наделы? Вот они — эта самая голая пустыня...



Рамия видит, как тускнеет взор Джаниджи, вытягивается лицо у ленивого старика. И у самого техника на сердце кошки скребут. Сразу видно, как далек его электрический мираж с клубом, школой и родильным домом.

Десятник придирчиво рассматривает нумерованные колышки — границы ничьих наделов; трет в рукаве сухие комья земли, нюхает, лижет пыль языком.

— А вода? —требует он.

Внизу, у самой реки, бамбуковая будка насосной станции. По просьбе Рамии машинист включает насос. Из горловины широкой трубы на мягкую пыль льется пенистый поток. Рождается мутный ручеек, он пробирается между кочками назад, к реке. На вкус вода препротивная, пахнет грязью и гнилью.

«Побольше лекарств захватить, — думает Рамия, — тут и холера и дизентерия».

Десятник тоже наливает кружку, отпивает, смакует, дает отстояться, потом тычет пальцем в осадок.

— Очень грязная вода, — говорит он с удовлетворением. — Стоит селиться. Будет урожай.

3
Нежный зеленый клюв пробил скорлупу земли.
Росток увидел два неба— внизу и наверху.
Кто опрокинул на землю небесную голубизну,
Пыльную пустыню отодвинул за горизонт?
Спины с налетом соли от высохшего пота.
Обугленные солнцем руки, черные до синевы.
Они поймали молнию, как буйволу одели ярмо,
Пыльную пустыню отодвинули за горизонт,
Наземь опрокинули небесную голубизну.
Ростку показали два неба — внизу и наверху.
    Пусть же наполнятся руки, пустые с начала времен!
    Пусть распрямятся спины, горбатые с начала времен!

Рамия хочется добавить еще про электрические лампочки, про будущую школу и кино. Технические термины с трудом укладываются в традиционную форму джарийского стиха. Но как мечтать без стихов? Рамия пишет на пороге своей землянки в лучах заходящего солнца. На юге сумерки коротки. И вот уже темно, придется кончать завтра.  

Мечты далеки, но жизнь все-таки налаживается. Тогда, в первый день, Рамия растерялся. Самому не верилось, что можно освоить такую пустыню. Выручил десятник, он первый сказал: «Вода очень грязная. Будет урожай». И крикнул загрустившему Джанидже: «Эй, малый! Ты хотел работать по-русски? Бери корзину, тащи ил с реки. Будем строить дома сообща, всем по очереди».

Из грязи лепили плоские кирпичи, обжигали на солнце, без огня. Сложили стены, соорудили крыши из камыша, грязью замазали щели... Издали не заметишь деревню. Пыльные бугры на пыльной равнине.

Потом огородили поля валами, проложили арыки и ответвления от арыков. Заработал насос... и пустыня исчезла.

На ее месте возникли ряды квадратных прудов. Словно какой-то великан разложил по берегу зеркала, и небо отразилось в них.

«Кто опрокинул на землю небесную голубизну? »

Переселенцы посеяли рис. Прошло не так много времени, и пруды превратились в болота, заросли светло-зеленой травой. Щуря от блеска глаза, с радостной усмешкой смотрели новые землевладельцы на свежую зелень. Не надоедало подсчитывать урожай: если будет хотя бы сам-десять, значит, сразу же можно отдать долг за семена, засыпать фонд для следующего посева, расплатиться за воду, обеспечить семью. Помещиков нет, обезьян нет, налоги государство пока не берет. А южная природа щедра: в Джаристане снимают три урожая в год. Второй можно уже везти на рынок. Буйвола купить? В одиночку, пожалуй, не купишь. Джаниджа подбивает сложиться, приобрести на всю деревню трактор. «Давайте помогать друг другу, — твердит он. — Будем жить по-новому».

А Рамия мечтает об электричестве. Не так трудно сделать проводку от насоса. Женщины просят, настоящие дома — с бамбуковой верандой. О молельне упорно твердит бывший десятник. Нет, молельня подождет! А вот школа уже есть. Небо в пустыне безоблачно, дождя можно не опасаться, и школьники не рискуют промокнуть. Ребята нашли черную базальтовую плиту. На ней пишут известняком «вызванные к доске». Прочие за неимением тетрадей чертят палочками в пыли. Главное, есть учитель — Рамия. А учеников хоть отбавляй: и мальчики, и девочки, и взрослые, и седобородые. Все чертят замысловатые джангийскйе слоговые знаки, повторяют хором: джа, джан, джей, джар...

Был бы урожай! Школу выстроят.

А урожай обеспечивают насосы...

«... поймали молнию, как буйволу одели ярмо».

— Господин Рамия, разреши потревожить твое раздумье.

Вот как раз пришел погонщик молний, машинист насоса.

— Что тебе нужно, голубчик?

— Господин Рамия, не тянет Не сосет!

— Что же ты наделал, ленивая собака! Два месяца было, чтобы починить насос. Загубил урожай! Под суд, ленивый червь! Червяк и сын червяка!  ;

В первый раз в жизни так кричит и ругается мягкосердечный Рамия. Но нет прощения машинисту. Испортить насос в такой важный момент, оставить рис без полива, погубить первый, самый нужный урожай, растоптать надежду переселенцев!

— Они же все бросят, уйдут прочь. Многие с голода умрут!

— Я не виноват, господин Рамия, не кричите. По всей реке так. Моторы не тянут. Тока нет.

— Тока нет?!

... Не наполнятся руки, пустые с начала времен.

Не разогнутся спины, горбатые сначала времен.

Глава двадцать третья УТЕЧКА В ЦЕПИ

1

Весна в тот год была дружной. Снега держались до конца апреля, а потом как хлынули на поля озерами желто-коричневой воды! И работа Новиковых, которая столько лет неторопливым ручейком просачивалась через кабинеты и лаборатории, хлынула на простор, словно в распахнутые ворота шлюза.

30 апреля пошел ток с Камчатки в Джанджаристан. В конце месяца восстановили вышку в Мезени, начали снабжать энергией приливов Москву и Ленинград. В июле решено было включить в ионосферу Уральскую термоядерную станцию и часть ее энергии передавать в Ташкент. Затем добавили Иркутский энергетический узел, чтобы Восточная Сибирь поддерживала в часы пик Москву и сама получала ток от Москвы в свой часы пик.

Итак, шесть новых вышек. На каждую нужно послать инженеров, инструктировать их и проверять. Возникает четыре потребителя и четыре передатчика —шестнадцать направлений тока в ионосфере. Ток надо регулировать, иначе близкие потребители получат много электричества, а дальние — мало.

Рассчитать все подробности взаимосвязанных движений невозможно даже математику-специалисту — не то что Сергею. Нужно поручить это вычислительной машине и составить для нее программу. Нужно изучить, как влияют токи на компасные стрелки, и вычислить новые таблицы для самолетовождения. И выяснить, как отражается на животных и растениях постоянная ионизация воздуха над вышками. Один ученый-медик уверял, что Сергей — преступник, а ионосферные вышки — опаснейший очаг лучевой болезни. Другой считал, что вышки благодетельны. Они создают горный воздух, ионизированный, обеззараженный, способствующий усиленному росту деревьев, урожайности и долголетию.

Дело росло. В него вовлекались, все новые люди — не лаборантки и чертежницы, а солидные инженеры, математики, метеорологи, агрономы и врачи. Любой из них был старше Сергея, казался опытнее и умнее, но все были его подчиненными. Человек нескромный на месте Сергея загордился бы, сказал: «Я перевернул науку». Сергей же только удивлялся: «За что? » И чувство у него было такое, как будто могучая волна подхватила его и возносит на головокружительную высоту.   

Сергей считал себя инженером, конструктором, отнюдь не руководителем. В Новосибирске он слушался Ахтубина, беспрекословно выполнял все указания академика. Но сейчас Ахтубин был тяжело болен. Его оберегали от волнений, даже любимых учеников не допускали. И Сергею стало легче, когда у него появился другой солидный начальник — генерал Рокотов, бывалый человек, к которому можно было обратиться за советом и помощью.

Сергей не знал, что Рокотова поднимает та же волна. Когда-то в молодости тот был просто летчиком. Потом он стал пожилым, здоровье не разрешало летать. Ему поручили подготовку опытных полетов в ионосферу. Не всякий образцовый солдат способен стать офицером. Лихо скакать, махая шашкой, — одно дело, командовать ротой — совсем другое. Рокотав сумел перейти этот рубеж. Боевой летчик сделался полезным распорядителем. Его выбрали членом Ионосферного комитета, потом председателем. Комитет снаряжал экспедиции в ионосферу. Для Рокотова это было понятное дело — он-то знал, что необходимо летчику в небе. Но потом появились Новиковы, и комитет вынужден был заняться хозяйственной деятельностью — передачей и распределением электроэнергии. Не всякий образцовый офицер способен стать полководцем. Жизнь потребовала от Рокотова перехода на новую ступень. Пожилой генерал учился, как никогда в молодости. Ночами он сидел над книгами по энергетике, электротехнике, экономике. И все больше уважал Новиковых, которые сумели сделать открытие в таких сложных науках.

— Наделали вы хлопот государству, — говорил он порой Сергею.

2

— Наделали вы хлопот! — сказал он однажды в середине июля. — Были у нас границы морские, воздушные, сухопутные. Теперь из-за вас появится электрическая граница. Ведь в ионосфере нет преград. Как вы собираетесь охранять наше электрическое богатство?

Сергей высказался в том смысле, что охранять, собственно, не приходится. Ионосферными передачами занимаемся только мы, другие страны не интересовались этим делом, кроме Джанджаристана, который у нас же покупает энергию.

— И намного за границей отстали от нас?

— Мы работали года четыре, им надо начать и кончить. Значит, года на четыре отстали.

— Наивно! — усмехнулся Рокотов. — Вы плыли четыре года, потому что никто не знал, куда вы плывете. Теперь «Америка» открыта, и это всем известно. Вопрос в том, чтобы доплыл второй корабль. Он будет снаряжен не позже чем через год. За границей есть ускорители и есть физики. Не следует считать их беспомощными только потому, что вы опередили их. Да и мнимый Лузгин, вероятно, успел сообщить кое-что своим хозяевам. Ждите соперников не позже чем через год. И наверху... — Рокотов сделал выразительную паузу... — Наверху решили созвать Всемирную конференцию по использованию ионосферы. В организационный комитет войду я. Бумагами вас загружать не будем. Но основной доклад подготовьте. Подумайте, набросайте тезисы. Вот так...

Сергей ушел, улыбаясь, с радостным удивлением. Несет волна, несет! Вот уже подняла над всем миром. А началось так буднично — с кропотливой работы над грандиозной идеей. Но ведь каждый молодой инженер может высказать грандиозную идею и кропотливо работать над ней. Ионосфера электропроводна, не передавать ли по ней электрический ток? — простейшая мысль. Все остальное пришло извне — специальная ракета для полета в ионосферу, ускоритель, ионизирующий воздушный промежуток... чьи-то трансформаторы, изоляторы, реле... Когда Новиковы сложили чужие изобретения и чужие наблюдения, образовалась гора до самой ионосферы. Чем выше они поднимались, тем больше рук поддерживало их... И вот они уже не сами карабкаются, а руки поднимают их... так подняли, что весь мир увидит Новиковых.

Не рассказать ли эту историю на конференции: о том, как во всяком изобретении сливаются труды тысяч и тысяч?

Нет, не стоит! Пожалуй, это будет нескромно — на весь мир говорить о себе, даже если хочешь сказать, что твои заслуги не так уж велики.

Может быть, сделать простой технический доклад об ионосфере, ее строении, свойствах и использовании? Начать, как водится, с определения: «О чем мы говорим? Ионосферой называется та часть атмосферы... »

Но ведь на конференцию приедут крупнейшие знатоки. Что такое ионосфера, знают все. Значит, первую часть доклада будут слушать скучая или вылавливая ошибки. Лучше сразу заговорить о цели конференции: «Товарищи»... — скажет он.

Опять не точно. Там будут не только товарищи, но и господа — капиталисты. Ну, что ж, можно так и начать, с полной откровенностью:

— Товарищи и господа, друзья и гости! Все мы собрались, чтобы обсудить общее дело. Мы с вами жители одной планеты, так сказать жильцы одного дома, и, нравится нам или не нравится, наши квартиры расположены по соседству. Мы можем ссориться, сделать существование друг другу невыносимым, можем договориться — жить в тесноте, но не в обиде. В тесноте — оказал я. Да, благодаря технике планета наша, наш общий дом, становится все более тесной. Мы живем в отдельных квартирах — странах, но у нас общий коридор — океан, где всякий может плавать, выполняя правила судоходства. У нас есть коммунальные реки — Дунай например, коммунальные земли у Южного полюса, общее межпланетное пространство, общее Солнце, общий воздух и общая Служба погоды. Все знают, что погоду в Западной Европе нельзя предсказывать без сведений из Советского Союза.

И вот возникло еще одно общее дело. Четыре общих океана было у нас: Атлантический, Индийский, Тихий и Ледовитый. Пятым океаном называют воздух летчики. Теперь есть возможность создать вокруг планеты всемирный электрический океан, шестой по счету. Мы будем питать его электрическими притоками всех цветов радуги — голубым углем, белым углем, желтым углем, черным углем, красным углем — можем питать изо всех частей света и поить все части света. Так как же, договоримся... или похороним в спорах полезное дело?

3

Подготовка к конференции шла полным ходом. Красивые конверты с приглашениями рассылались во все страны по алфавиту — в Австралию, Австрию, Албанию, Алжир, Англию, Андорру... А почему не пригласить Андорру? Потому что она мала? Но разве над Андоррой нет ионосферы? Разве жители Андорры не нуждаются в электричестве?

Многие страны отозвались охотно, сообщили списки делегатов. Другие задерживали ответ, нельзя было понять, почему. Присылали запросы: уверены ли советские ученые, что пришло время созывать конференцию? Не стоит ли отложить на два-три года? Надежна ли ионосферная передача, обеспечена ли от случайностей? Имеет ли она практическое значение или только лабораторное?

— Вот тебе на, с Луны свалились! — сердился Сергей. — Имеет ли практическое значение! Передача работает уже третий месяц безукоризненно...

Рокотов покачивал головой:

— Не спешите, неспроста это написано: «Обеспечена ли от случайностей? » Передача работает совсем не безукоризненно. В последние недели поступают жалобы из Джанджаристана. И трамваи у них не берут с места, и моторы не запускаются в вечернюю смену. Вы бы проверили, в чем дело.

Рокотов, к сожалению, оказался прав. На следующий день, не успел Сергей подняться в свой кабинет, на лестнице его встретила взволнованная секретарша:

— Сергей Федорович, вам надо пройти в экспедицию, прослушать радиописьмо.

Радиописьмо — записанная  на  магнитную пленку радиопередача — было уже вставлено в магнитофон. Вслед за позывными Сергей услышал срывающийся от волнения мальчишёский голос Володи Струнина:

— Товарищи, так же нельзя! —возмущался  Володя. — Начинается второй полив на рисовых полях. Момент критический, а мы не додаем ток. Нужда крайняя! Урожай может погибнуть. В стране на три дня остановлены заводы, не ходят трамваи, в городах выключен свет. Брошен лозунг: «Горожане, терпите, надо спасать урожай! » В столице темнотища. Вечером люди ходят с карманными фонариками, как будто светлячки летают по улицам. И все потому, что энергия поступает неравномерно. Иногда получаем не более тридцати процентов. Проверьте, что там на Камчатке с этим недисциплинированным вулканом.

Сергей запросил «недисциплинированный» вулкан. Камчатка ответила: «Даем полную мощность».

Камчатка дает полную мощность, а в Джанджаристан поступает меньше трети. Семьдесят процентов теряется в пути.

Теряется! Где, как, почему? Семьдесят процентов, в данном случае семьсот тысяч киловатт — примерно Днепровская гидростанция развеивается в ионосфере, просачивается между пальцами! На мгновение Сергей ощутил непрочность своей заоблачной электропередачи. Неужели иностранцы, писавшие о непредвиденных случайностях, намекали на какое-то препятствие? Или «предвидели» только непредвиденные помехи? И вот помехи возникли. Но какие именно?  

В пути потерялся Днепрогэс! Куда ушла такая прорва энергии? Проще всего предположить, что сопротивление ионосферы в эти дни было больше обычного. Но почему именно сейчас, в сентябре, оно больше, чем в мае, июне, июле и августе? Обычно нарушения в ионосфере вызываются возмущениями на Солнце. Но Служба Солнца не сообщает о хромосферных вспышках. Притом вспышки, наоборот, усиливают ионизацию, они должны уменьшать сопротивление, а не увеличивать.

Можно предположить другое: ионизация воздуха выше нормы, и где-то в пути ток из ионосферы стекает на Землю. Но шутка сказать — «стекает»! Если ток стекает, должны быть невиданные грозы, необычайные молнии. Однако никаких сообщений о молниях и грозах нет.

А, может быть, почему-либо ток пошел узким пучком, и от этого возросло сопротивление?

А, может быть, ток просачивается на Землю незаметно, малыми порциями? Невиданных гроз нет, а на большом пути — крупные потери.

А, может быть, сильные токи вызывают в ионосфере какие-то новые, неведомые процессы, с которыми мы не в силах бороться?

Но Сергей тотчас же подавил трусливую мысль о бессилии. Неведомое можно понять, понятое — исправить. Вот первый шаг: все догадки распадаются на две группы. Недостача тока объясняется или потерями в ионосфере или утечкой. При потерях в цепи падает, напряжение, при утечке — сила тока. Но ведь напряжение и  силу тока мы в состоянии измерить.

Сергей приказал запросить данные. Оказалось, что на приемной станции напряжение близко к расчетной норме, а сила тока заметно меньше.

Итак, нужно искать утечку. В таких случаях монтеры внимательно осматривают провода и ищут, где испорчена изоляция. Значит, и Сергею следует осмотреть весь «провод», от Камчатки до чужеземной пустыни; чтобы найти, в каком месте пробита изоляция ионосферы.

Не откладывая дела, Сергей вызвал секретаршу, чтобы заказать самолет для полета на Камчатку. А секретарша уже стояла в дверях:

— Сергей Федорович, вас вызывает к себе Рокотов.  

— Как дела, товарищ Новиков? Все ли в порядке у вас? —встретил Сергея генерал. Голос у него сегодня был начальственный, не отеческий.

— Нет, к сожалению, не все. Обнаружена большая утечка тока.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Вылетаю сегодня на трассу. Буду искать причину.

— Хорошо, организуйте экспедицию. Если нужны новые вышки, новые сооружения, можете рассчитывать на поддержку.

— Нет, пока ничего не понадобится. Это довольно просто, товарищ генерал. Я полечу по трассе один, возьму с собой магнитный прибор. Помните, по физике правило правой руки? Если положить пальцы на проводник по направлению движений тока, оттопыренный большой палец покажет, куда отклоняется магнитная стрелка. Я буду лететь вдоль трассы и следить за магнитной стрелкой. Таким образом я измерю силу тока по всей линии и найду место утечки.

— Хорошо. Действуйте! —оказал генерал. В голосе его послышалась ласковая нотка. — О результатах немедленно сообщите мне. И если понадобится — вы сами поймете, понадобится ли, —немедленно прилетайте в Москву для личного разговора.

4

Сергей вылетел из Москвы в девять часов вечера и, пробыв в воздухе двадцать два часа, приземлился в Москве же. Сам он не сел к рулям, взял с собой летчиков, чтобы иметь возможность следить за приборами. Два летчика, сменяясь, вели самолет во тьме и при свете, над тайгой и над бушующим морем, на бреющем полете и высоко в стратосфере, повинуясь указаниям прихотливого пассажира, который все эти часы сидел в кабине, неотрывно глядя на колеблющийся кончик магнитной стрелки. Но хотя он глядел только на магнитную стрелку, каждый час для него был наполнен переживаниями, сомнениями, разочарованиями, недоумениями и радостными открытиями. И все эти чувства были связаны только с дрожащей стрелкой.

Поднявшись над аэродромом, самолет нырнул в густую тьму, словно повис в пространстве между звездным небом и электрическими созвездиями Земли. Земные созвездия были не ярче, но прихотливее по узорам. Звездными мережками тянулись дороги и цепочки бакенов на судоходных каналах. Села были похожи на кучки звезд, наподобие Плеяд; крупные города выглядели, как обширные звездные скопления.

... Москва, Камчатка и Джанджаристан образуют громадный неравносторонний треугольник. Сергей находился в вершине этого треугольника (если считать Москву вершиной), а изучать ему нужно было основание. Откуда начинать— с юга или а Камчатки? Сергей решил лететь по медиане (читатель помнит, что так называют линию, которая делит пополам противолежащую сторону) и выйти на трассу тока примерно на полпути между Камчаткой и Джанджаристаном, чтобы сразу узнать, где утечка — в южной части или над Камчаткой. Благодаря этому в первые часы полета Сергей мог мирно дремать. Он должен был терпеливо ждать, пока самолет не окажется под трассой тока...

Это случилось в середине ночи, неподалеку от Байкала. В черном небе показались нежно-зеленые струйки. Один взгляд на компас, несложный расчет... и Сергей уже знал, что утечку надо искать на северной половине.

Следующие два часа доставили много волнений. Несколько раз магнитная стрелка начинала метаться. Вот она, утечка! Но магнитная стрелка вела себя нелепо — показывала и увеличение тока, и уменьшение, и даже движение в обратную сторону на небольших участках. Очевидно, самолет встречал на своем пути магнитные аномалии.

Самолет летел на восток со скоростью около восьмисот километров в час. Он спешил навстречу утру, и ночь эта получилась короткой, короче, чем хотелось Сергею. В сереющем небе померкли перламутровые переливы. Уже нельзя было ориентироваться по цветным струйкам ионосферного сияния. Зато черная бездна под крыльями расцветилась — стали видны шерстистая тайга, пропиленная глубокими долинами рек, и дымчатые гряды сопок впереди — Дальневосточный хребет Джугджур. А утечки все не было.



И вот уже самолет над морем. Внизу темная гладь с подвижными кружевами.

Море бушует. Но неустанный говор моторов заглушает грозный рокот валов. Самолет часто проваливается в воздушные ямы, и тогда комок подкатывается к горлу, а магнитная стрелка мечется, как будто  над аномалией. Но проходит минута, другая, стрелка успокаивается, и снова Сергей видит: все-таки утечки нет.

Позади — семь тысяч километров. Половину ночи и утро Сергей следит за синеватым острием. От беспрерывного напряжения воспалены веки, трещит голова после бессонной ночи. Но сейчас не до сна. Беспокойство забивает усталость. Сергей приперт к стенке, не знает, что предпринять. Маршрут почти пройден, впереди за свинцовым морем уже белеют низменные тундры Западной Камчатки. До вулкана не более четырехсот километров. Где же утечка? Сергей был так уверен, что без труда найдет ее на трассе. Неужели ток теряется на коротком пути от вулкана к ионосфере? Но ведь это рядом с электростанцией, и специалисты-электрики не могли прозевать таких потерь.

Ничего не поделаешь, приходится признать поражение, искать новые методы проверки. Какие? Даже в голову ничего не приходит.

Но тут Сергей заметил, что синяя стрелка передвинулась на четверть деления.

5

В этом районе не было ничего необычайного: ни огненных столбов, ни смерчей, ни сверкающих молний. Под самолетом тянулась однообразная тундра, постепенно переходящая в ряды снежных сопок на горизонте. Тундра была пустынна: ни дорог, ни селений, не на чем глазу остановиться. Но стрелка упорно утверждала, что ток теряется именно здесь.

— А ты не путаешь меня, голубушка? — спросил Сергей стрелку, довольный, что утечка все-таки обнаружена...

Стрелка ответила на своем языке: за две минуты она продвинулась еще на два деления.

Тогда Сергей постучал в кабину пилота и передал записку: «Держи на юг».

Летчик сделал вираж и направил самолет вдоль гор. Он был не очень доволен. До аэродрома у Вулканограда оставалось не больше тридцати летных минут, и вдруг — поворачивай на юг!

Сергей хотел прежде всего очертить границы района утечки. Затаив дыхание, немигающими глазами он следил за движениями стрелки. Синенькое острие сообщало удивительные вещи:

обычно электрический поток в ионосфере суживался, подходя к питающей электростанции, но на западном берегу Камчатки он почему-то расширялся;

обычно в ионосфере ток растекался, потому что вся она — сплошной проводник. Но плотнее всего ток шел по кратчайшему направлению — в  середине потока. Здесь же намечалось два уплотнения — от вулкана на Джанджаристан и еще второе — гораздо восточнее.

Какие же физические, климатические, электромагнитные явления в Охотском море отвлекли семь десятых тока? Сергей запретил себе, делать догадки и все повторял: «Подождем, посмотрим, сначала очертим контур».

Он приказал пилоту вести самолет вдоль второго электрического потока. Минут через двадцать стало ясно: ток широкой струей уходит по направлению к Курильским островам. Почему к Курилам? Неужели там стоит какая-нибудь не известная Сергею вышка? Но кто же мог поставить вышку без его ведома? И снова Сергей твердил себе: «Посмотрим, подождем, не надо гадать».

Пустынный берег Камчатки остался позади. Слева выросли вулканы Курильской гряды. Они возвышались над гладким морем, словно стога сена на ровном поле. Потом вулканическая гряда отодвинулась за горизонт, растаяла в океане. Самолет несся между морем и небом. Он летел, как пуля, но Сергею представлялось, что самолет повис между небом и водой. Неизменный бледно-серый купол над головой, неизменная вогнутая водная чаша внизу. Небо и море были одинаковы на всем пути, поэтому казались неподвижными. И магнитная стрелка застыла. Она утверждала, что ток с Горелой сопки идет в Тихий океан, идет уверенно, как по проводам, без всяких потерь и утечек.  

Так продолжалось свыше двух часов. Затем впереди, над морем, возникли голубоватые очертания гор, очень бледные, чуть намеченные акварелью. Летчик прислал записку: «Куда сворачивать? »

— Разве это Япония? — написал ему Сергей. Летчик ответил: «Нет, Япония в стороне. Это Лагнэг. Все равно чужая земля».

Почему же ток идет над чужими островами? И куда он направляется? У Сергея мелькнуло новое предположение: где-нибудь на юге, в Меланезии например, произошло извержение, вулканическая пыль поднялась до ионосферы и получился проводящий электричество столб. Но извержение должно быть небывалое, такое не могло пройти незамеченным.

Сергей приложил к карте линейку и прочертил прямую линию: Вулканоград — остров Лагнэг. Линия эта, пересекая остров, выходила вновь в океан, западнее американской базы. Сергей отметил направление стрелкой и написал летчику: «Обходите остров стороной, а затем—на прежний курс».

Повернули на запад. Стремительная серебряная стрелка неслась над морем, то ныряя в облака, то вспыхивая на солнце. Гористый берег разворачивался сбоку, демонстрируя виды один красивее другого. Но Сергеи, как и прежде, смотрел только на синенькое острие, только на деления. Самолет обогнул двойной мыс, крайнюю оконечность острова. За мысом стоял густой туман, южный берег скрылся в молочной мгле. Опасаясь заблудиться в тумане и попасть на чужую территорию, летчик прислал записку Сергею: «Разрешите взять западнее».

— Хватит ли у вас горючего до Москвы? неожиданно ответил Сергей.

6

На другой день в кабинет к генералу Рокотову пришел посетитель в меховой куртке. В ожидании своей очереди он задремал, и секретарю пришлось его будить, потому что генерал приказал принять этого человека вне очереди.

— Не ждал вас так быстро, товарищ Новиков, — сказал генерал здороваясь. — Вы же собирались лететь ка Камчатку.

— Я там был вчера утром. Есть результаты, товарищ генерал.

— Слушаю вас.

— На Камчатке обнаружено ответвление электрического потока. Оно идет на юго-запад. И заканчивается над островом Лагнэг.

— Заканчивается там? Вы уверены в этом?

— Да, уверен. Вокруг наших приемных станций всегда бывают радиальные токи, текущие к центру со всех сторон. Обходя Лагнэг, я обнаружил эти радиальные токи. На острове есть приемная станция. Я думаю, что у нас воруют энергию, товарищ генерал.

— Я тоже так думаю, — сказал Рокотов просто.

Он порылся в ящике стола и вынул из папки иностранный журнал большого формата с иллюстрациями, напечатанными коричневой краской. В глаза бросились крикливые заголовки:

«Громовержец нашего века!

Он держит молнию в своем кулаке!

Открыт неисчерпаемый источник энергии за облаками! »

— Открыли источник! — проворчал генерал. — Советские электростанции — действительно неисчерпаемый источник. Залезли в карман и хвастают на весь свет: вот какие мы ловкачи! Что же теперь делать, товарищ Новиков? Значит, не зря я ставил перед вами вопрос, как охранять наши энергетические границы? Жду вашего слова.  

Сергей молчал. Он не был готов к ответу.

— Тогда подумайте! — сказал генерал.

Глава двадцать четвертая РАЗГНЕВАННОЕ НЕБО

 1

Сайкл уехал из Джанджаристана, как только русский ток пришел туда. Вести переговоры он предоставил Тутсхолду.

— Валяйте, Тутти, кланяйтесь, — сказал он. — Вы сумеете, у вас гибкая спина.

Сам он еще не научился извлекать выгоду из поражения, побеждать отступая. У него тактика была проще: заплатить подороже, скупить по любой цене, стать единственным хозяином и тогда диктовать условия. Сейчас Джанджаристану нельзя было диктовать, требовалось уговаривать и договариваться. Сайкл предпочел свалить эту неприятную миссию на компаньона.

Впрочем, он не был удручен. В его душе жила уверенность, что сайклы в конце концов победят. Все в мире в руках божьих, а бог, конечно, за Сайкла, не за безбожников же! Значит, нужно ждать терпеливо и сохранять бодрость.

Главное—режим. Вставать в шесть утра; стакан молока натощак; кросс или перчатки. Ничто не поднимает так настроения, как хороший удар в челюсть. Когда ты ударишь, конечно, а не тебя ударят. Раз-раз-раз! Жалко, что этот Дасья не рискнет выйти на ринг. Он получил бы хороший хук левой...

Пословицы наши гласят: «В чужой монастырь со своим уставом не суйся», и еще «С волками жить, по-волчьи выть». Сайкл оставался Сайклом во всех странах. Всюду он возил свой сайкловский мирок: ботинки с шипами, перчатки, тренера и даже корову. Корова, впрочем, не вынесла путешествий в самолете, перестала давать молоко. Тренер оказался выносливее: он не отказывался драться на Аляске зимой и в Джанджаристане в разгаре лета. Это был призовой боксер, сошедший с ринга на склоне лет. Держась за выгодное место, он умело разыгрывал пантомимы — падал от мнимого нокаута, чтобы потешить самолюбие хозяина. Но делал это не слишком часто: три раза поддавался, два раза бил в полную силу. Так что «победы» доставались Сайклу не даром, и, потирая шишки, он говорил тренеру:

— Бокс — это нелегкий бизнес. Но если мне не повезет на бирже, я составлю себе состояние перчатками, не правда ли?

По четным числам — бокс, по нечетным — кросс. Согнув руки в локтях, Сайкл пробегал свои полмили в Лондоне, Джанджаристане и Лагнэге. За ним бежали розовощекие английские дети в башмаках, черноспинные джанги босиком, смуглые лагнэжские мальчишки в сандалиях из акульей кожи. Кричали, передразнивали, издеваясь над чудаком по-английски, по-джангийски или по-лагнэжски. Не замечая или не понимая насмешек, Сайкл бежал по стриженным английским лужайкам, мимо древних кирпичных стен Джарской крепости, заросших змееподобными лианами, по коралловым пляжам и кокосовым рощам Лагнэга, бежал, дыша размеренно через нос, чтобы набраться сил и твердости для своей работы. Работа эта заключалась, как известно, в том, чтобы перекладывать в свой карман местные деньги — фунты, джаны и лаги, а потом превращать их в доллары.

Сайкл полагал, что волки обязаны выть по-английски, и для всех монастырей хорош один устав — биржевой.

2

Лето кончалось, небо было по-осеннему прозрачное, акварельно-зеленого цвета. При солнечном свете такими сирыми и грустными казались голые горы Лагнэга, крошечные поля, с трудом отвоеванные у скал, одноцветные синие халаты крестьян.

По-видимому, в тот августовский день было четное число. Сайкл не бегал, а занимался боксом. И к раннему посетителю он вышел, придерживая у распухшего носа платок, запятнанный еще не побуревшей кровью.

«Тронутый этот богач, — подумал посетитель насмешливо. — Платит деньги, чтобы его били по носу. Я бы выбрал другое, более приятное развлечение».

Вслух он ничего не сказал, конечно. Наоборот, поклонился с подчеркнутой почтительностью.

Это был светловолосый человек с длинном носом и тусклыми глазами. Лицо его выражало беспросветное уныние. Пожалуй, Сергей Новиков узнал бы этого человека. Полгода назад он называл себя Геннадием Васильевичем Лузгиным. В день мезенской катастрофы он исчез, и вместе с ним — самолет Новиковых — премия за первый полет в ионосферу. Но Сергею говорили, что самолет был сбит, загорелся и упал на лед... Как же спасся Лузгин? Впрочем, здесь его, вероятно, называют иначе.

— Алло, Вильсон! — приветствовал посетителя Сайкл, рассматривая окровавленный платок. — Подождите меня. Сейчас я приму душ и позавтракаю. Хотите стакан холодного молока? Не пьете? Напрасно! Мой дед пил только молоко, он прожил девяносто лет и нажил девяносто миллионов. Я доживу до ста лет и буду стоить в сто раз больше. Режим! Рано ложиться, рано вставать... Утром кросс или перчатки. Вам нужен режим, Вильсон, у вас мешки под гл