КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398173 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169244
Пользователей - 90555
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Рац: Война после войны (Документальная литература)

Цитата:

"Критика современной политики России и Президента В. Путина со стороны политических противников, как внешних, так и внутренних, является прямым индикатором того, что Россия стоит на верном пути своего развития"

Вопрос - в таком случае, можно утверждать, что критика политики Германии и ее фюрера А. Гитлера со стороны политических противников, как внешних, так и внутренних, является прямым индикатором того, что Германия в 1939 году стояла на верном пути своего развития?...

Или - критика современной политики Украины и Президента Порошенко (вернемся чуть назад) со стороны политического противника Путина, является прямым индикатором того, что Украина стоит на верном пути своего развития?

Логика - железная. Критика противников - главный критерий верности проводимой политики...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Студитский: Живое вещество (Биология)

Замечательная статья!
Такие великие и самоотверженные советские ученые как Лепешинская, Студитский, Лысенко и др. возвели советскую науку на недосягаемые вершины. Но ублюдки мухолюбы победили и теперь мы имеем то, что мы имеем.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Положий: Сабля пришельца (Научная Фантастика)

Хороший рассказ. И переводить его было интересно.
Еще раз перечитал.
Уж не знаю, насколько хорошим получился у меня перевод, но рассказ мне очень понравился.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Lord 1 про Бармин: Бестия (Фэнтези)

Книга почти как под копир напоминает: Зимала -охотники на редких животных(Богатов Павэль).EVE,нейросети,псионика...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Соловей: Вернуться или вернуть? (Альтернативная история)

Люблю читать про "заклепки", но, дочитав до:"Серега решил готовить целый ряд патентов по инверторам", как-то дальше читать расхотелось. Ну должна же быть какая-то логика! Помимо принципа действия инвертора нужно еще и об элементной базе построения оного упомянуть. А первые транзисторы были запатентованы в чуть ли не в 20-х годах 20-го века, не говоря уже о тиристорах и прочих составляющих. А это, как минимум, отдельная книга! Вспомним Дмитриева П. "Еще не поздно!" А повествование идет о 1880-х годах прошлого века. Чего уж там мелочиться, тогда лучше сразу компьютеры!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

Вот Вам еще одна книга о «подростковом-попаданчестве» (в самого себя -времен юности)... Что сказать? С одной стороны эта книга почти неотличима от ряда своихз собратьев (Здрав/Мыслин «Колхоз-дело добровольное», Королюк «Квинт Лециний», Арсеньев «Студентка, комсомолка, красавица», тот же автор Сапаров «Назад в юность», «Вовка-центровой», В.Сиголаев «Фатальное колесо» и многие прочие).

Эту первую часть я бы назвал (по аналогии с другими произведениями) «Инфильтрация»... т.к в ней ГГ «начинает заново» жить в своем прошлом и «переписывать его заново»...

Конечно кому-то конкретно этот «способ обрести известность» (при полном отсутствии плана на изменение истории) может и не понравиться, но по мне он все же лучше — чем воровство икон (и прочего антиквариата), а так же иных «движух по бизнесу или криманалу», часто встречающихся в подобных (СИ) книгах.

И вообще... часто ругая «тот или иной вариант» (за те или иные прегрешения) мы (похоже) забываем что основная «миссия этих книг», состоит отнюдь не в том, что бы поразить нас «лихостью переписывания истории» (отдельно взятым героем) - а в том, что бы «погрузить» читателя в давно забытую атмосферу прошлого и вернуть (тем самым) казалось бы утраченные чуства и воспоминания. Конкретно эта книга автора — с этим справилась однозначно! Как только увижу возможность «докупить на бумаге» - обязательно куплю и перечитаю.

Единственный (жирный) минус при «всем этом» - (как и всегда) это отсутствие продолжения СИ))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Михайловский: Вихри враждебные (Альтернативная история)

Случайно купив эту книгу (чисто из-за соотношения «цена и издательство»), я в последующем (чуть) не разочаровался...

Во-первых эта книга по хронологии была совсем не на 1-м месте (а на последнем), но поскольку я ранее (как оказалось читал данную СИ) и «бросил, ее как раз где-то рядом», то и впечатления в целом «не пострадали».

2-й момент — это общая «сижетная линия» повторяющаяся практически одинаково, фактически в разных временных вариантах... Т.е это «одни и теже герои» команды эскадры + соответствующие тому или иному времени персонажи...

3-й момент — это общий восторг «пришельцами» (описываемый авторами) со стороны «местных», а так же «полные штаны ужаса» у наших недругов... Конечно, понятно что и такое «возможно», но вот — товарищ Джугашвили «на побегушках» у попаданцев, королева (она же принцесса на тот момент) Англии восторгающаяся всем русским и «присматривающая» себе в мужья адмирала... Хмм.. В общем все «по Станиславскому».

Да и совсем забыл... Конкретно в этой книге (автор) в отличие от других частей «мучительно размышляет как бы ему отформатировать» матушку-Россию... при всех «заданных условиях». Поэтому в данной книге помимо чисто художественных событий идет разговор о ликвидации и образовании министерств, слиянии и выделении служб, ликвидации «кормушек» и возвышения тех «кто недавно был ничем»... в общем — сплошная чехарда предшествующая финалу «благих намерений»)), перетекающая уже из жанра (собственно) «попаданцы», в жанр «АИ». Так что... в целом для коллекции «неплохо», но остальные части этой и других (однообразных) СИ куплю наврядли... разве что опять «на распродаже остатков».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Человек без лица (fb2)

- Человек без лица (пер. Лия А. Лунькова) 1.08 Мб, 557с. (скачать fb2) - Дэвид Моррелл

Настройки текста:



Дэвид Моррелл ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА

Мартину Е.Уингейту — «скале», славному другу и доброму учителю


Нет лучше маски для прикрытья лжи, чем правда,
И лучше всех замаскирован тот, кто ходит голым.

Уильям Конгрив «Обманщик»


Но что такое ложь, в конце концов? Не более, чем истина под маской.

Лорд Байрон «Дон Жуан»

Пролог Мексика, 1562 год

Не прошло и сорока лет после появления испанских завоевателей на Американском континенте, а систематическое истребление туземцев уже шло полным ходом. Этот геноцид почти не требовал усилий, ибо в Новом Свете привычные для европейцев болезни, такие, как оспа, корь, свинка, грипп, известны не были, и они стали быстро косить туземное население, не обладавшее иммунитетом к ним. Те, кто не погиб от болезней (а выжило, по-видимому, не более десяти процентов населения), были с жестокостью покорены и обращены в рабство. Города были разрушены, а жители согнаны в невольничьи лагеря. Все средства, и в первую очередь пытки, были пущены в ход, чтобы заставить оставшихся в живых туземцев отказаться от собственной культуры и принять культуру покорителей-европейцев.

На юго-восточной оконечности Мексики, на полуострове Юкатан, миссионер-францисканец по имени Диего де Ланда был шокирован, обнаружив, что религиозные верования индейцев майя включают в себя поклонение змее и человеческие жертвоприношения. Преисполнившись решимости искоренить это языческое варварство, Ланда принялся за разрушение храмов, уничтожение скульптур, фресок и вообще любых предметов с намеком на культовую принадлежность. При этом он не только отнял у майя их религиозные символы, но и лишил современных историков возможности отыскать ключи к расшифровке сохранившихся иероглифов, рассказывающих об исчезнувшей древней цивилизации.

Апофеозом разрушительной деятельности Ланды стали события в городе Мани, где он обнаружил огромную библиотеку рукописей майя. Эти невосполнимые тексты, сложенные гармошкой, «не содержали ничего иного, кроме явных суеверий и дьявольской лжи», как сообщал Ланда. «Мы все это предали огню».

Мы все это предали огню.

В наши дни любитель древности стонет в отчаянии перед безапелляционной и ограниченной самоуверенностью, выраженной в этих словах. Во все времена сжигатели книг походили на Ланду и выражением лица: те же поджатые губы, прищуренные глаза, выдвинутая вперед челюсть — мина абсолютной убежденности в своей правоте. Но Ланда ошибался.

Он ошибался в нескольких отношениях.

Помимо того, что Ланда называл ложью, рукописи содержали еще и бессмертные исторические и философские истины.

К тому же не все рукописи оказались уничтоженными. Три из них были привезены в Европу и ныне признаны бесценными.

Они известны как Дрезденская, Мадридская и Парижская рукописи и находятся соответственно в библиотеках в Дрездене, Мадриде и Париже. Четвертая, называемая рукописью Гролье, попала из Мексики в США и хранится в одной из частных коллекций.

Однако ходят упорные слухи, что существует еще и пятая рукопись, что она является подлинником, содержит больше истин, чем какая-либо другая, и среди них одну истину — самую главную.

Современный человек может задать себе вопрос, какова была бы реакция брата Ланды, если бы можно было вызвать его из преисподней и сделать свидетелем кровопролития, которое если не по масштабам, то по степени насилия ничуть не уступает тому, что творил он сам в XVI веке, кровопролития, которого могло и не произойти, если бы Ланда либо вовсе не начинал своей инквизиторской деятельности, либо действительно был профессионалом, каковым себя считал, и довел свою сатанинскую работу до конца. Мани, название города, где Ланда нашел и уничтожил рукописи, на языке майя означает «кончено».

Но на самом деле все только начиналось.

Глава 1

1

— Я отлично понимаю, что всем вам хочется услышать о человеческих жертвоприношениях, — сказал профессор, придав своему взгляду подходящий к случаю озорной блеск, который как бы говорил слушателям, что изучение истории вовсе не требует от них отказываться от чувства юмора. Всякий раз, начиная читать этот курс — а занимался он этим вот уже тридцать лет, — профессор неизменно произносил одну и ту же фразу, в ответ на которую неизменно получал одну и ту же реакцию (он на нее и рассчитывал): по аудитории прокатывался смех, студенты одобрительно переглядывались и усаживались поудобнее.

— О том, как у девственниц вырезали сердца, или как их сбрасывали со скал в колодцы, и тому подобном.

Он сделал отметающий жест рукой, который должен был показать, насколько хорошо он знаком со всеми подробностями человеческих жертвоприношений и как ему уже наскучил этот предмет. Глаза его вновь озорно блеснули, и смешки в аудитории стали громче. Профессора звали Стивен Милл. Ему было 58 лет, он был невысок, худощав, у него были редеющие седые волосы и тонкие усики цвета соли с перцем, он носил бифокальные очки в тонкой квадратной металлической оправе и коричневый шерстяной костюм, пропахший трубочным табаком. Его любили и уважали и коллеги, и студенты, и теперь, когда начался отсчет последних семидесяти минут его жизни, утешением — если вообще уместно говорить об утешении в подобном случае — могло служить то, что он умрет, занимаясь делом, которое доставляло ему самую большую радость, — рассказывая о предмете, целиком его поглощавшем.

— Впрочем, майя не очень любили приносить в жертву девственниц, — добавил профессор Милл. — Большая часть скелетов, извлеченных из священных колодцев, которые, кстати, называются сенотами, — вам пора уже начинать вплотную знакомиться с нашей терминологией, — принадлежат людям мужского пола, причем главным образом детям.

На лицах студентов появились гримасы отвращения.

— Разумеется, майя вырезали сердца жертв, — сказал профессор Милл. — Но это самая неинтересная часть ритуала.

Некоторые из студентов нахмурились и стали вопросительно переглядываться: «неинтересная»?

— Обычно майя поступали так: поймав врага, они раздевали его догола, красили голубой краской, вели на вершину пирамиды, там ломали ему позвоночник, но так, чтобы не убить его сразу, а лишь временно парализовать, потом вырезали у него из груди сердце, и вот тогда пленник умирал, но не раньше чем верховный жрец поднимал вверх и показывал всем еще трепещущее сердце жертвы. Сочащаяся из сердца кровь размазывалась по лицам богов, вырезанных на стенах храма. Кое-кто считает, что верховный жрец сам съедал сердце. Доподлинно же известно то, что вслед за этим труп жертвы сбрасывали вниз по ступеням к подножию пирамиды. Там один из жрецов снимал с жертвы кожу, надевал ее на себя и в таком виде исполнял ритуальный танец. Присутствовавшие на церемонии расчленяли тело и зажаривали его куски на угольях.

В этом месте студенты делали глотательные движения, словно борясь с дурнотой.

— Но к этому скучному материалу мы вернемся позднее по ходу семестра, — объявил профессор, и студенты снова засмеялись, на этот раз с облегчением. — Как вы знаете, этот курс читается для нескольких специальностей. — Он с мастерской легкостью перешел на другой тон, заговорил более серьезным голосом и, отбросив личину шутника, превратился в классического лектора.

— Некоторые из вас изучают историю искусства. Другие избрали для себя профессию этнолога или археолога. Цель нашего курса — изучить иероглифы майя, научиться читать их и использовать полученные знания для реконструкции культуры этого древнего народа. Прошу вас открыть семьдесят девятую страницу в книге Чарльза Галленкампа «Майя. Загадка и второе открытие исчезнувшей цивилизации».

Студенты повиновались и сразу же озадаченно нахмурились, увидев перед собой похожую на тотемный столб таблицу из двух вертикальных колонок, образованных изображениями искаженных, гримасничающих лиц в обрамлении линий, точек и закорючек. Кто-то испустил стон.

— Да, понимаю, это производит устрашающее впечатление, — продолжал профессор Милл. — Вы уже говорите себе, что никогда не научитесь разбираться в этой путанице из бессмысленных на первый взгляд символов. Но я уверяю вас, что вы сможете прочитать и эту надпись, и множество ей подобных. Вы сможете озвучить эти знаки, сможете читать их, как если бы это были английские предложения. — Он выдержал драматическую паузу и выпрямился. — Вы сможете говорить на древнем языке майя. — Он восхищенно покачал головой. — Теперь вам понятно, что я имел в виду. Рассказы о человеческих жертвоприношениях — это скучно. Вот где, — он показал на иероглифы в книге Галленкампа, — вот где скрыт настоящий, захватывающий интерес. — Он остро взглянул на каждого из своих двадцати студентов. — А так как нам надо с чего-то начинать, то давайте начнем с того, с чего мы начинали, когда были детьми, — с палочек и точек. Вы заметили, наверное, что многие колонки иероглифов — изображающие, кстати, какую-то дату — выглядят вот так. — Схватив кусок мела, профессор стал торопливо чертить на доске.



— Каждая точка соответствует единице. Черточка, или, как мы говорим, палочка, соответствует цифре пять. Таким образом, первая нарисованная мною группа знаков равна четырем, вторая — восьми, третья — двенадцати, а четвертая… Постойте-ка, а почему говорю я один? — Указательным пальцем правой руки профессор Милл провел сверху вниз по списку студентов. — Мистер Хоган, скажите мне, пожалуйста, сколько получается?..

— Шестнадцать? — неуверенно откликнулся вызванный.

— Отлично, мистер Хоган. Видите, как все просто? Вы уже учитесь читать символы майя. Но если вы поставите все изображенные этими знаками цифры в один ряд, то дата, которую они обозначают, останется вам непонятной. Дело в том, что майя пользовались календарем, отличающимся от того, которым пользуемся мы с вами. Их календарь был почти таким же точным, как наш. Но он был значительно сложнее. Поэтому в качестве первого нашего шага к пониманию цивилизации майя мы должны уразуметь их концепцию времени. К следующему занятию прошу вас прочитать главы первую и вторую из книги Линды Шеле и Дэвида Фридела «Лес царей: нерассказанная история о древних майя». Л сейчас я вкратце изложу материал, который вам предстоит изучить.

И профессор Милл продолжил лекцию, явно упиваясь любимым предметом, в то время как жить ему оставалось менее двадцати минут. Он наслаждался каждым мгновением. Занятие он закончил шуткой, к которой всегда прибегал в этом месте своего курса, вызвав, как и ожидал, еще один всплеск веселья, ответил на несколько вопросов подошедших к нему студентов, потом сложил в портфель книги, записи, учебную программу и список студентов.

Его кабинет находился в пяти минутах ходьбы от аудиторного корпуса. Профессор шел, дыша полной грудью и радуясь жизни. День выдался на славу — ясный, солнечный. Чувствовал он себя превосходно (жить ему оставалось уже меньше пятнадцати минут), а к приятному ощущению от удачно проведенного занятия добавлялось радостное предвкушение того, что ему предстояло сделать, ожидание назначенной на сегодня встречи и гостя, который должен вскоре прийти.

Кабинет располагался в невзрачном кирпичном здании, но унылая обстановка ничуть не омрачила жизнерадостного и бодрого настроения Милла. Он ощущал в себе столько энергии, что прошел мимо ожидавших лифта студентов и быстро поднялся на два лестничных марша в слабо освещенный коридор, в середине которого находился его кабинет. Отперев дверь (до конца оставалось десять минут) и водрузив портфель на письменный стол, он повернулся, собираясь спуститься в комнату отдыха преподавателей, но остановился и улыбнулся, увидев, что гость уже стоит в дверях.

— Я как раз собирался сходить за кофе, — сказал профессор Милл. — Не хотите ли чашечку?

— Нет, благодарю. — Гость кивнул в знак приветствия и вошел в кабинет. — С некоторых пор мой желудок с кофе не в ладах. У меня все время изжога. Видимо, дело идет к язве.

Гость был весьма презентабельным мужчиной лет тридцати пяти. Его аккуратно подстриженные волосы, сшитая на заказ белая рубашка, шелковый галстук в полоску, безукоризненный двубортный костюм и туфли из телячьей кожи на тонкой подошве вполне соответствовали его статусу высокооплачиваемого служащего.

— Язва развивается от стрессов. Вам не мешало бы немного сбавить скорость, — сказал профессор Милл, пожимая гостю руку.

— Стрессы и скорость — атрибуты моего рода занятий. Если я начну печься о своем здоровье, то окажусь без работы. — Гость сел.

— Вам нужен отпуск.

— Обещают скоро дать.

— Итак, что вы мне принесли? — спросил профессор.

— Очередную порцию иероглифов для перевода.

— Много?

Гость пожал плечами.

— Страниц пять. — Он нахмурился, когда мимо по коридору прошла компания студентов. — Я бы предпочел по-прежнему не афишировать эту работу.

— Разумеется. — Профессор Милл встал, закрыл дверь и вернулся к письменному столу. — Страницы, как у майя, или современные?

Во взгляде гостя мелькнуло недоумение, но потом он сообразил:

— Ах да, я все время забываю, что страницы майя большего формата. Нет, страницы современные. Фотокопии восемь на десять. Я понимаю так, что сумма гонорара, о которой мы договорились в прошлый раз, вас по-прежнему устраивает.

— Пятьдесят тысяч долларов? Вполне устраивает. При условии, что торопить меня не будут.

— Торопить не будут. В вашем распоряжении месяц, как и раньше. Условия оплаты прежние: половину получите сейчас, и половину — когда закончите. Требования те же: нельзя делать копий с текста, нельзя никому раскрывать характер вашей работы или обсуждать ваш перевод с кем бы то ни было.

— Не беспокойтесь. Я этого не делал и не сделаю, — заверил профессор Милл, — хотя сам перевод вряд ли может заинтересовать кого-то еще, кроме вас, меня и вашего шефа. Но это не имеет значения. Вы так хорошо мне платите, что с моей стороны было бы верхом безумия нарушить условия соглашения и подвергнуть риску будущие отношения с вами. На весь следующий год я беру положенный мне отпуск для научной работы, и эти деньги позволят мне посвятить его целиком изучению «Иероглифической лестницы», являющейся частью сооружений майя в Копане — это на территории Гондураса.

— Для меня там чересчур жарко, — сказал гость.

— Когда я нахожусь среди этих древних построек, то испытываю такой подъем, что забываю о погоде. Можно взглянуть на ваши страницы?

— Да, разумеется. — Гость сунул руку в портфель из кожи аллигатора и достал большой желтый конверт.

Пошла последняя минута жизни профессора Милла, когда он взял конверт в руки, открыл его и вынул пять фотографий, на которых были изображены ряды иероглифов. Он сдвинул книги на край стола и разложил фотографии так, чтобы ряды иероглифов расположились вертикально.

— Все это части одного и того же текста?

— Понятия не имею, — сказал гость. — Мне лишь поручено доставить это вам.

— По-видимому, так оно и есть. — Профессор взял лупу и склонился над фотографиями, рассматривая детали иероглифов. Лоб его покрылся капельками пота. Он потряс головой. — Мне не следовало взбегать по этой лестнице.

— Простите? — спросил гость.

— Нет, ничего. Просто мысли вслух. Вам не кажется, что здесь жарко?

— Пожалуй, есть немного.

Профессор Милл снял пиджак и вернулся к изучению фотографий. Жить ему оставалось пятнадцать секунд.

— Ладно, оставьте их мне, и…

— Да?

— Я…

— Что с вами?

— Мне что-то нехорошо. Руки…

— Что руки?

— Онемели, — сказал профессор Милл. — У меня…

— Что?

— Лицо. Горит.

Профессор Милл вдруг начал судорожно ловить ртом воздух, схватился за грудь, замер на мгновение и, обмякнув, рухнул в свое скрипучее вращающееся кресло. Рот его открылся, голова свесилась вперед. Он вздрогнул и перестал двигаться.

Небольшой кабинет показался еще меньше, когда гость встал.

— Профессор Милл! — Он пощупал пульс на запястье, потом на шее. — Профессор Милл! — Из своего портфеля гость извлек пару резиновых перчаток, надел их, правой рукой собрал фотографии и задвинул их в желтый конверт, который придерживал левой. Действуя левой рукой, он осторожно стянул перчатку с правой, потом правой рукой снял перчатку с левой, внимательно следя за тем, чтобы не коснуться тех мест, которые были в контакте с фотографиями. Затем бросил перчатки в другой желтый конверт, заклеил его и положил оба конверта в портфель.

Когда гость открыл дверь, никто из проходивших в это время по коридору студентов и преподавателей не обратил на него особенного внимания. Окажись на его месте непрофессионал, он, скорее всего, просто ушел бы, но гость знал: волнение иногда обостряет память, и тогда кто-нибудь все-таки припомнит, что видел, как из кабинета выходил хорошо одетый мужчина. Он не хотел оставлять после себя загадок. Он хорошо понимал, что самая лучшая ложь — это один из вариантов правды. Поэтому он поспешил к кабинету секретаря, вошел с озабоченным и встревоженным видом и сказал:

— Скорее. Звоните по 911. Профессор Милл. Я был у него… Мне кажется, с ним только что случился сердечный приступ.

2 Гватемала

Несмотря на тридцатишестичасовой перелет и свои шестьдесят четыре года, Николай Петрович Бартенев не мог сидеть спокойно от нетерпения. Он и его жена только что прилетели сюда из Ленинграда.

Нет, не так, подумал он. Из Санкт-Петербурга. После того как рухнул коммунистический режим, Ленина отменили.

Итак, они прилетели через Франкфурт и Даллас по приглашению нового правительства Гватемалы, но, если бы не конец «холодной войны», эта поездка была бы неосуществимой. Лишь недавно после сорокалетнего перерыва Гватемала возобновила дипломатические отношения с Россией, и столь необходимые русские выездные визы, которые долгое время просто невозможно было получить, были выданы на удивление быстро. Большую часть своей жизни Бартенев был одержим мечтой поехать в Гватемалу, и не потому, что стремился уехать из России, а потому, что Гватемала преследовала его как наваждение. Однако ему упорно, раз за разом, отказывали в выезде. Теперь же вдруг оказалось, что требуется лишь заполнить несколько официальных бланков, а через несколько дней зайти и получить необходимые проездные документы. Бартенев не мог поверить такому везению. Он опасался, что на поверку все это обернется какой-то жестокой шуткой, что ему не дадут разрешения на въезд в Гватемалу и вышлют обратно в Россию.

Самолет — это был «Стретч-727», принадлежащий «Америкэн эйрлайнз» (американская компания! Чтобы русский летел самолетом с маркировкой «американский» — такое было просто немыслимо несколько лет тому назад!), снижался, пробивая облачную пелену над горными хребтами, туда, где в долине раскинулся город Гватемала — столица республики. Было восемь часов пятнадцать минут вечера. Алый свет заката лился в долину. Столица сверкала огнями. Бартенев зачарованно приник к иллюминатору, и сердце его колотилось от предвкушения счастья, как в детстве.

Сидевшая рядом жена сжала его руку. Он повернул голову, всматриваясь в прекрасное, уже тронутое морщинами лицо, и ей не надо было ничего говорить, чтобы передать ему, как она рада, что скоро он встретится со своей мечтой. Еще в восемнадцатилетнем возрасте, когда Бартенев впервые увидел на фотографиях остатки сооружений майя, обнаруженные возле города Тикаль в Гватемале, он почувствовал какое-то странное родство с почти совсем исчезнувшим народом, когда-то построившим эти здания. У него было такое ощущение, будто он сам был там, был одним из тех майя, сам трудился, обливаясь потом, на строительстве этих величественных пирамид и храмов. А иероглифы просто околдовали его.

Теперь, столько лет спустя, ни разу не ступив ногой на землю майя, ни разу не поднявшись на пирамиду, ни разу не увидев своими глазами изображенных на рельефах лиц — крючконосых, широкоскулых, с покатыми лбами, — он был одним из пяти мировых авторитетов по письму майя (даже, может быть, самым выдающимся, если верить тому, что говорила жена). И скоро — конечно, не сегодня, но, возможно, уже завтра или определенно послезавтра — он совершит еще один перелет и приземлится на этот раз на простой посадочной полосе, а потом проделает трудное путешествие через джунгли в Тикаль, туда, где ждет дело всей его жизни, центр его мироздания — постройки майя.

И иероглифы.

Самолет коснулся земли, и его сердце забилось сильнее. Солнце опустилось еще ниже за горами на западе. Темнота стала гуще, ее подчеркивал блеск огней аэровокзала. Волнуясь от предстоящего, Бартенев отстегнул ремни, взял портфель и двинулся вслед за женой и другими пассажирами по проходу между креслами. Еще через минуту, показавшуюся бесконечной, наружная дверь открылась. Он прищурился и за фигурами стоявших впереди пассажиров различил неясные контуры зданий. Когда они с женой спустились по трапу на летное поле, он вдохнул разреженный горный воздух, сухой и прохладный, и ощутил, как от волнения напряглось его тело.

Но как только он вошел в здание аэровокзала и увидел, что его встречает группа одетых в форму правительственных чиновников, то сразу почувствовал неладное. Лица их были мрачны и хмуры. Бартенев со страхом подумал, что его дурные предчувствия оправдались и что ему сейчас объявят об отказе во въезде в страну.

Однако этого не произошло. Суетливого вида тонкогубый человек в темном костюме отделился от группы встречающих и неуверенно приблизился.

— Профессор Бартенев?

— Да.

Они говорили по-испански. Жгучий интерес Бартенева к Гватемале и к находкам сооружений майя на всей территории Центральной Америки заставил его изучить испанский, так как значительная часть исследований по иероглифам публиковалась на этом языке.

— Меня зовут Эктор Гонзалес. Я из Национального археологического музея.

— Да, я получил ваше письмо.

Пока они обменивались рукопожатием, Бартенев не мог не заметить, что Гонзалес старается подвести его к группе официальных лиц.

— Это моя жена Елена.

— Очень рад познакомиться с вами, госпожа Бартенева. Прошу вас, в эту дверь, пожалуйста…

Вдруг Бартенев заметил сурового вида солдат с автоматическими винтовками в руках. Он вздрогнул — это напомнило ему Ленинград в худшие годы «холодной войны».

— Что-нибудь не в порядке? Вы что-то еще должны были сообщить, о чем мне следует знать?

— Нет, ничего, — слишком быстро ответил Гонзалес. — Небольшая проблема с вашим размещением. Неувязка с графиком. Ничего серьезного. Сюда, пожалуйста. В эту дверь и по коридору. Поторопитесь, иначе мы опоздаем.

— Опоздаем? — Бартенев потряс головой. Его вместе с женой куда-то быстро вели по коридору. — Куда опоздаем? А наш багаж? И как быть?..

— Не беспокойтесь. Багаж привезут прямо в гостиницу. Вам не надо проходить иммиграционный и таможенный контроль.

Они миновали еще одну дверь и вышли в темноту ночи на парковочную площадку, где ждал черный лимузин, а впереди и позади него стояло по джипу, набитому вооруженными солдатами.

— Я требую, чтобы мне сказали, что происходит, — сказал Бартенев. — Вы в своих письмах утверждали, что я буду здесь желанным гостем. Вместо этого я чувствую себя пленником.

— Профессор Бартенев, вы должны понимать, что в Гватемале неспокойно. Здесь всегда сильны политические брожения. Эти солдаты предназначены для вашей охраны.

— А зачем мне?..

— Садитесь, пожалуйста, в машину, и мы это обсудим.

Когда один из сопровождающих захлопнул дверцу за Бартеневым, его женой, Гонзалесом и двумя чиновниками, Бартенев повторил свой вопрос:

— Почему же все-таки мне нужна охрана?

Эскортируемый джипами лимузин быстро набирал скорость.

— Как я вам уже сказал, все дело в политике. Многие годы Гватемалой управляли правые экстремисты. — Гонзалес бросил тревожный взгляд на сопровождающих, словно опасался, что им может не понравиться его лексикон. — Недавно к власти пришли умеренные. Именно благодаря новому правительству наши страны установили теперь дипломатические отношения. Этим же объясняется и ваше приглашение сюда. Визит русского ученого подчеркивает, что правительство Гватемалы желает развития связей с Россией. Ваша кандидатура была идеальной, так как вы не политический деятель, а область, в которой вы являетесь экспертом, имеет отношение к истории Гватемалы.

— Вы говорите так, словно… — Бартенев запнулся. — Словно работаете не в Национальном археологическом музее, а в правительстве. Как называется династия, которая правила Тикалем?

Гонзалес не ответил.

— В каком веке Тикаль достиг вершины своего могущества?

Гонзалес молчал.

Бартенев саркастически хмыкнул.

— Вам угрожает опасность, — сказал Гонзалес.

— Неужели?

— Правым экстремистам очень не нравится ваш визит, — натянутым тоном заговорил Гонзалес. — Несмотря на крах коммунизма в России, эти люди рассматривают ваш визит как начало подрывного влияния, которое превратит нашу страну в марксистскую. Предыдущее правительство сформировало «отряды смерти» для поддержания своей власти. Эти отряды до сих пор не распущены. Были угрозы расправы с вами.

Бартенев смотрел невидящим взглядом, чувствуя, как его охватывает отчаяние. Жена спросила, что говорит Гонзалес. Благодаря судьбу за то, что она не знает испанского, Бартенев ответил, что кто-то забыл заказать для них номер в гостинице, что их хозяин весьма смущен этим упущением и делает все, чтобы исправить ошибку.

Гонзалесу он сказал, нахмурившись:

— Как прикажете вас понимать? Что мне придется уехать? Ну уж нет! Да, я согласен отправить жену. Но сам я не для того проделал весь этот путь, чтобы уехать, так и не увидев своей мечты. Я слишком стар. Вряд ли мне представится второй такой случай. И я слишком близок к цели, чтобы отступить. Я должен дойти до конца.

— Вас и не просят уехать, — сказал Гонзалес. — По своим политическим последствиям подобный шаг был бы почти равносилен попытке покушения на вашу жизнь.

Бартенев почувствовал, что бледнеет.

Гонзалес продолжал:

— Необходимо лишь соблюдать величайшую осторожность. Быть начеку. Мы просим вас не выходить в город без сопровождения. Ваш отель будет охраняться. Мы организуем вашу поездку в Тикаль как можно скорее. И еще мы просим, чтобы по прошествии какого-то времени — скажем, через день или, самое большее, два — вы под предлогом плохого самочувствия вернулись домой.

— Один день? — Бартеневу стало трудно дышать. — Или даже два? Да вы шутите! После стольких лет ожидания?..

— Профессор Бартенев, нам приходится иметь дело с политическими реальностями.

Политика, подумал Бартенев, и ему захотелось выругаться. Но он, как и Гонзалес, привык иметь дело с такими мерзкими реальностями; мозг его заработал с лихорадочной быстротой, анализируя проблему. Он за пределами России и волен ехать куда угодно — вот что сейчас важно. Древние постройки майя, представляющие значительный интерес, найдены и во многих других местах. Есть, например, город Паленке в Мексике. Это, конечно, не Тикаль. Там нет той эмоциональной и профессиональной привлекательности, которую имеет для него Тикаль, но зато туда легко попасть. И жена сможет туда поехать вместе с ним. Там они будут в безопасности. Не беда, если правительство Гватемалы откажется оплачивать дальнейшие расходы, — ведь у него есть тайный источник средств, о котором он не рассказывал даже жене.

Именно секретность и была частью делового соглашения, которое предложил Бартеневу хорошо одетый светловолосый американец, однажды явившийся к нему в кабинет в Санкт-Петербургском государственном университете. Американец показал ему несколько фотокопий иероглифов майя. На безукоризненном русском языке он спросил Бартенева, сколько тот хотел бы получить за перевод иероглифов и за то, чтобы сохранить это поручение в тайне. «Если иероглифы интересны, я сделаю это бесплатно», — ответил Бартенев, на которого большое впечатление произвело прекрасное знание русского языка, продемонстрированное иностранцем. Но американец настаивал, чтобы Бартенев принял гонорар, который к тому асе поражал своей щедростью — пятьдесят тысяч долларов. «Это в качестве гарантии вашего молчания, — сказал американец. — Часть суммы я обменял на рубли». Он вручил Бартеневу сумму в рублях, эквивалентную десяти тысячам долларов. Остальные деньги, объяснил он, будут положены на счет в швейцарском банке. Не исключено, что в один прекрасный день Бартенев сможет свободно путешествовать, и тогда деньги будет легко получить. Если же нет, то можно будет организовать переброску не слишком больших сумм в Санкт-Петербург с курьерами, сумм, размеры которых не вызовут у властей желания поинтересоваться их источником. После этого визита американец приходил еще дважды, каждый раз с новой порцией иероглифов майя и с предложением такого же гонорара. До сих пор деньги для Бартенева значили меньше, чем захватывающий, хотя и не совсем ясный смысл (вроде зашифрованной загадки), открывавшийся ему в этих письменах.

Но теперь деньги приобретали очень большое значение, и расстроенный Бартенев решил извлечь из них всю пользу, какую они только могли принести.

— Понятно, — сказал он Гонзалесу. — Политическая реальность. Я уеду, когда вам будет угодно, как только вы сочтете, что я уже послужил вашим целям.

Гонзалес, казалось, успокоился. Но лишь на минуту. Лимузин уже остановился перед отелем — зданием современной архитектуры из стали и стекла, которое неприятно поражало своим явно не латиноамериканским стилем. В сопровождении солдат Бартенев и его жена быстро пересекли вестибюль, вошли в лифт и поднялись на двенадцатый этаж. Гонзалес пошел с ними, а один из чиновников остался внизу и стал что-то говорить портье за регистрационной стойкой.

Пока Гонзалес отпирал дверь, включал свет и впускал Бартенева с женой в номер, там зазвонил телефон. В номере было два телефонных аппарата: один на столике рядом с диваном, другой на крышке бара.

Гонзалес запер дверь номера. Телефон не умолкал. Бартенев хотел было подойти к аппарату, который был рядом с диваном, но Гонзалес сказал:

— Нет, позвольте, я сам возьму трубку. — Он подошел к телефону, стоявшему на баре, до которого ему было ближе. — Алло? — Он включил настольную лампу. — О чем вы хотите с ним говорить? — Гонзалес пристально посмотрел на Бартенева. — Одну минуту. — Прикрыл трубку рукой. — Этот человек говорит, что он журналист. Может быть, действительно стоит дать интервью? Это произведет хорошее впечатление на общественность. Я послушаю отсюда, а вы возьмите трубку там.

Бартенев подошел к телефону на столике возле дивана.

— Я слушаю, — произнес он. Его тень упала на окно.

— Катись в преисподнюю, проклятый русский!

Осколки оконного стекла брызнули внутрь комнаты, и жена Бартенева закричала. Сам Бартенев не издал ни звука. Пуля, попавшая ему в голову, расплющилась там и мгновенно убила его. Пробив затылок, она вылетела наружу. Кровь залила осколки стекла.

3 Хьюстон, Техас

На космическом челноке «Атлантис» шел второй день очередного полета. Запуск прошел без проблем, все системы работали нормально, и Альберт Делани изнывал от скуки. Он был бы рад, если бы произошло что-то (ну хоть что-нибудь!), способное нарушить это нудное однообразие. Нельзя сказать, чтобы ему хотелось возникновения какой-то нештатной ситуации в полном смысле слова, так как это могло означать и серьезное ЧП. А для НАСА сейчас новые срывы и новые порции дурной славы крайне нежелательны, и уж никак нельзя допустить повторения катастрофы, подобной случаю с «Челленджером». Еще одно такое ЧП, и НАСА может закрывать свою лавочку, а это значит, что Альберт Делани потеряет работу, и уж если выбирать между скукой и безработицей, то он, ясное дело, предпочитает скуку. И все же, если бы кто-то сказал ему в тот момент, когда его принимали в НАСА, что ликование по поводу ожидавшей его, как он полагал, блестящей карьеры очень скоро сменится усталостью от повседневной рутины, он ни за что бы не поверил. Вся беда в том, что НАСА столько раз проверяет и перепроверяет все детали полета, проводит столько испытаний и контрольных тестов, так скрупулезно перебирает все возможные варианты в стремлении предотвратить любую случайность, что сам полет становится вполне заурядным событием. Нет, ЧП Альберту Делани ни к чему, но он определенно не возражал бы против какого-нибудь приятного сюрприза.

Альберт Делани имел средний рост и вес, обладал ничем не примечательными чертами лица и достиг той жизненной точки, когда человек уже вышел из молодого возраста, но еще не вступил в средний. С некоторых пор он стал замечать, что в нем растет ощущение неудовлетворенности, несбывшихся ожиданий. Жизнь его была вполне обычной. Предсказуемой. У него еще не развился синдром искушения изменить жене. Однако он опасался, что состояние, которое Торо назвал «тихим отчаянием», может заставить его сделать какую-нибудь глупость и получить в результате более чем просто нештатную ситуацию — распад семьи, например. Но все равно, если он не найдет какой-то цели в жизни, чего-то, что пробудит в нем интерес, то вряд ли сможет и впредь полагаться на свой здравый смысл.

Эту проблему, решил Альберт Делани, в какой-то мере создавало то, что его офис находился на периферии штаб-квартиры НАСА. Вдали от центра управления полетами он не ощущал ни радости от свершений, ни приливов нервной энергии, которые, как он представлял, испытывали все, кто там работал. К тому же он и сам вынужден был признать, что быть экспертом в области картографии, географии и метеорологии (возиться с картами и погодой, как он сам порой говорил с ноткой пренебрежения) казалось безумно скучным делом по сравнению с исследованием космоса. Еще куда ни шло, если бы ему доводилось изучать фотографии недавно открытых колец Сатурна, или юпитерианских лун, или действующих вулканов на Венере. Так ведь нет! Его работа состояла в том, что он просматривал снимки участков земной поверхности, секторов, которые он уже видел прежде десятки раз.

Не утешало его и то, что проводимые им исследования уже позволили сделать вполне определенные выводы. Можно ли сказать на основании космической съемки, что вызывающий у всех тревогу дымный ореол вокруг Земли увеличивается? Можно ли считать, что на полученных с большой высоты изображениях влажных тропических лесов Южной Америки видно, как их площадь продолжает сокращаться, потому что их вырубают и выжигают под сельскохозяйственные угодья? И разве загрязненность вод Мирового океана не достигла такой степени, что наносимый ею вред заметен уже с высоты трехсот миль? Да, да и да. Не надо быть ракетчиком, чтобы сделать такие выводы. Но НАСА нужно нечто большее, чем просто выводы. Ей нужна конкретика. Вот почему, хотя просматриваемые Альбертом Делани материалы съемки в конечном счете попадают в руки других правительственных служб, его обязанностью был их предварительный просмотр на тот случай, если в них окажется что-нибудь уникальное, — для НАСА это было бы неплохой рекламой.

На этот раз в задачу челнока входило развернуть метеорологический спутник над Карибским морем, провести ряд наблюдений и экспериментов, связанных с погодой, и передать на Землю материалы съемки. Снимок, находившийся перед Делани в настоящий момент, изображал часть мексиканского полуострова Юкатан. Несколько лет назад пальмовые леса в этом районе поразила какая-то болезнь, и Делани должен был определить, как далеко она распространилась, а это легко можно было увидеть на снимках, так как больные, оголенные деревья проступали везде четким безрадостным узором. Теоретически считалось, что значительная потеря растительности на Юкатане нарушит соотношение кислорода и двуокиси углерода в атмосфере всего района и повлияет на тип погоды, как это случилось в результате исчезновения девственных лесов на территории Бразилии. Измеряя пораженные площади и соотнося эти данные с изменениями температуры и ветров в Карибском регионе, можно попытаться предсказывать возникновение тропических бурь и направление ураганов.

Болезнь определенно расползлась намного дальше, если судить по материалам прошлогодней съемки Юкатана. Он наложил на фотографию прозрачную масштабную карту-образец, совместил топографические ориентиры, записал данные и перешел к следующему снимку. Может быть, ему действительно была нужна встряска от этой однообразной работы, но он поймал себя на том, что изучает снимки тщательнее обычного, обращая внимание на детали, не имеющие отношения к пальмовой болезни.

Вдруг его кольнула смутная тревога: что-то зацепило подсознание, впечатление какой-то необычности. Он отложил снимок, с которым работал, и снова взял только что просмотренный. Нахмурился, концентрируя внимание. Да, подумал Делани. Вот оно. И сразу ощутил стимулирующий приток адреналина, потепление в животе. Вот этот небольшой участок в нижнем левом углу снимка. А вот какие-то тени среди оголенных пальмовых стволов. Откуда они там взялись?

Эти тени образовывали почти безупречные треугольники и квадраты. Но треугольников и квадратов в природе не существует. Более того, такие тени возникают лишь тогда, когда падающие солнечные лучи встречают на своем пути препятствие в виде предметов, выступающих над поверхностью земли. Крупных предметов. Высоких предметов. Обычно в существовании теней нет ничего таинственного. Холмы, например, всегда отбрасывают тень. Но тени, заинтересовавшие Альберта, находятся в северной низменной части Юкатана. Слово говорит само за себя. Низменность. В этом районе нет никаких холмов. Но даже если бы и были, то отбрасываемые ими тени были бы бесформенными. А эти тени симметричные. И занимают довольно большую площадь. Делани быстро посчитал. Тридцать квадратных километров? В центре совершенно, абсолютно ровного участка влажного тропического леса на полуострове Юкатан? Что за чертовщина такая?

4

«И в заключение нашего выпуска: тайны глубокого прошлого раскрываются с помощью современной техники. На прошедших компьютерную обработку снимках, полученных с космического челнока „Атлантис“, обнаружен, по-видимому, большой район с остатками построек майя, о существовании которых никто до сих пор не подозревал. Этот район находится в отдаленной части мексиканской территории, на полуострове Юкатан. Влажный тропический лес там настолько густ и непроходим, что на предварительное обследование находки может уйти несколько месяцев, но, как заявил представитель мексиканского правительства, очевидный масштаб древних сооружений дает основание полагать, что они могут конкурировать с пирамидами, дворцами и храмами легендарной Чичен-Ицы. Перефразируя Скотта Фицджералъда, можно сказать: итак, мы все дальше продвигаемся вперед — в прошлое. Дэн Рейзер, для новостей Си-би-эс, всего доброго».

5 Виргинские острова

Посетитель заметил, что коллекция пополнилась еще несколькими предметами — фигурками, керамическими изделиями, масками. Все это были подлинные, дорогостоящие и приобретенные незаконным путем образчики работы древних мастеров майя.

— Эта женщина исчезла.

— Что такое? — Старик, занятый подсоединением трубки для внутривенного вливания к введенной в руку игле, резко вскинул голову. — Исчезла? Ты же уверял меня, что это невозможно.

— Я так считал, — ответил светловолосый человек. Голос его звучал удрученно. — Ей так хорошо платили, с ней обращались, как с принцессой… Мне казалось маловероятным, что у нее появится желание уйти.

Глаза старика злобно сверкали, худое тело напряглось от ярости. Сидя в кожаном кресле в кают-компании принадлежавшей ему двухсотфутовой яхты среди витрин с экспонатами своего теперешнего увлечения — образцами искусства майя, он старался держаться как можно прямее. Очки делали его взгляд еще острее, а густая седая шевелюра подчеркивала впечатление изможденности, производимое его лицом. Казалось, он заполняет собой всю каюту, хотя высоким назвать его было нельзя.

— Человеческая природа! Проклятье, это всегда было твоим слабым местом. Ты превосходен там, где дело касается тактики. Но в эмоциональном плане ты настолько ограничен, что не понимаешь…

— Ей было одиноко, — сказал молодой человек с приятным лицом. — Я предвидел нечто подобное. Мои люди следили за ней, чтобы при случае помешать ей сделать какую-нибудь глупость. Ее горничная, ее дворецкий, ее шофер, консьерж в доме на Манхэттене, где она жила, — все работали на меня. Все выходы из этого здания были под постоянным наблюдением. В тех редких случаях, когда ей разрешалось выйти из дома, ее сопровождали.

— И тем не менее ей удалось скрыться, — прошипел старик, и ноздри его раздулись от злого сарказма. Его белые волосы контрастировали с землистым оттенком кожи, который, в свою очередь, становился еще заметнее на фоне серого халата, левый рукав которого был закатан, чтобы можно было подвести к руке трубку от аппарата для внутривенного вливания.

— Ты. Это ты во всем виноват. — Он ткнул в сторону собеседника костлявым указательным пальцем правой руки. — Все зависит от нее. Как, черт возьми, это случилось?

Хорошо одетый молодой человек удрученно развел руками.

— Я не знаю. Мои люди тоже не знают. Это произошло прошлой ночью. Между двумя часами ночи, когда горничная видела ее в последний раз, и двенадцатью часами дня, когда горничная решила посмотреть, что она делает, эта дама успела выбраться из квартиры и из здания. Неизвестно, как ей это удалось. Узнав о случившемся, я решил, что лучше доложу вам лично, а не по телефону. Прилетел первым же рейсом, на который смог попасть. — Он повел рукой в сторону расположенных по правому борту иллюминаторов каюты; за ними были видны многочисленные яхты, которые заполняли окаймленную ожерельем отелей и подсвеченную лучами заходящего солнца гавань острова Сент-Томас.

Старик прищурился.

— Готовность признать вину — это достойно уважения. У нее есть доступ к банковскому счету?

— Нет. Поскольку ей предоставлялось все, что она хотела, то необходимости тратить деньги у нее не было. Поэтому она не подозревала, что суммы заработной платы, фигурирующие в банковских ведомостях, которые ей показывали, поступали на особый счет, откуда она могла снять деньги лишь при наличии еще одной подписи — моей. Подступиться к деньгам она не может.

— А драгоценности?

— Она забрала их все. Одно бриллиантовое колье стоит четыреста тысяч долларов. Теоретически. Но камни, разумеется, не настоящие. И все-таки во всем Нью-Йорке лишь считанным заведениям под силу купить такую вещь, не будь она копией. А поскольку ей неизвестно, что это копия, то она будет вынуждена обратиться к ним. Мои люди наблюдают за этими заведениями.

Старик нахмурился.

— Если допустить, что ей удастся достать денег — а я полагаю, что удастся, судя по тому, как ловко она ускользнула от твоих людей, — куда она может пойти? Что может предпринять?

— Она будет дурой, если вернется к прежнему образу жизни. Ей придется исходить из того, что мы будем следить за ее родственниками, друзьями и прежними деловыми партнерами, что будем прослушивать их телефоны и так далее. Если она умна, а это можно считать доказанным, то должна будет затаиться. Меньше всего ей нужны неприятности от нас.

— От нас?

— От вас.

Старик сделал жест морщинистой рукой, во взгляде его было жесткое неодобрение и одновременно блеск превосходства.

— Опять человеческая натура. Ты так и не выучил урока. Если причиной бегства было одиночество, то как раз затаиваться она и не будет. Ей будет нужен партнер. Она захочет чувствовать себя в безопасности и получать удовлетворение от жизни, создаваемой ею самой, а не навязываемой со стороны. Она не променяет одну клетку на другую.

— Тогда что же она?..

Старик размышлял, не отводя глаз от своей внутривенной трубки.

— Она обратится за помощью.

— К кому?

— Есть только две причины, по которым один человек будет помогать другому, — сказал старик. — Деньги и любовь. Мы не можем знать заранее, кто придет ей на помощь. Но я очень сомневаюсь, чтобы она доверилась человеку, которого не знает и который был бы готов служить ей исключительно ради денег. Полагаю, что человек, оказавшийся в ее ситуации, скорее предпочтет положиться на любовь или, по меньшей мере, на дружбу. Кто из ее окружения способен помочь ей?

— Как я сказал вам, ее родственники, друзья и прежние контакты находятся под наблюдением.

— Нет, не то. Надо копать глубже. Она не сбежала бы, если бы у нее не было плана. Где-то есть некто искушенный в таких делах, к кому она может обратиться за помощью, точно зная, что ей не откажут. Кто-то вне нашего поля зрения. Кто-то, кому она доверяет.

— Я приступаю к делу немедленно.

— Ты разочаровал меня, — вздохнул старик. — Твой успех в Чикаго и Гватемале был таким впечатляющим, что я собирался наградить тебя. Боюсь, что теперь с этим придется подождать.

На столике рядом с креслом старика раздался зуммер интеркома. Он нажал кнопку.

— Я же просил не беспокоить меня.

— Шейх Хазим… В ответ на ваш звонок, профессор, — сказал женский голос.

— Соедините.

Старик положил руку на телефонную трубку рядом с интеркомом. Но прежде чем снять ее, он сказал посетителю суровым, жестким голосом:

— Больше не разочаровывай меня. — Он отрегулировал струю красной жидкости, поступавшей из внутривенной капельницы ему в руку (это была кровь, обработанная гормонами, взятыми от неродившихся ягнят). — Найди эту суку прежде, чем она все погубит. Если Дельгадо узнает, что она разгуливает на свободе, если он узнает, что она вышла из-под контроля, он начнет охоту на нее, а может быть, и на нас.

— Я смогу справиться с Дельгадо.

— В этом я не сомневаюсь. Но без Дельгадо дело не выгорит. Я не получу доступа к развалинам. А это очень испортило бы мне настроение. Ты ведь не хочешь попасться мне под руку, когда я в дурном настроении?

— Нет, сэр.

— Убирайся вон.

Глава 2

1 Канкун, Мексика

Все отели здесь были построены в стиле храмов майя и представляли собой ряд уступчатых пирамид, протянувшийся вдоль шоссе с четырьмя полосами движения, которое рассекало надвое песчаную косу, бывшую необитаемой еще каких-нибудь двадцать пять лет назад. Бьюкенен не смотрел ни на них, ни на вымощенный красным кирпичом тротуар, по которому он усилием воли заставлял себя идти с видимым спокойствием, коего совсем не ощущал. С приближением ночи, по мере того как сумерки сгущались, его внимание привлекали только туристы, если они оказывались слишком близко впереди или позади него, устрашающий рев и ослепительный свет фар автомобилей, проносившихся справа, и зловещие тени пальм, окружавших отели слева от него.

Что-то тут было не так. Все инстинкты, вся интуиция предупреждали его об этом. Желудок судорожно сжался. Он попытался внушить себе, что это не более чем обычный страх актера перед выходом на сцену. Но в жизни ему довелось выполнить столько опасных заданий, что он на собственном горьком опыте научился доверять тем сигналам тревоги, которые посылал ему его организм, когда что-то было не совсем так, как должно быть.

В чем же дело сейчас? Бьюкенен напряженно думал. Подготовка была исчерпывающей. Приманка для объекта — лучше не бывает. Откуда же, ради всего святого, эта нервозность?

Перегорел он, что ли? Чересчур много заданий? Слишком много прожито чужих жизней? Слишком много каскадерских трюков на краю пропасти?

Нет, мысленно решил Бьюкенен. Я знаю, что делаю. Прошло уже восемь лет, и если я до сих пор жив, то, должно быть, умею отличить разыгравшиеся нервы от…

Расслабься. У тебя все схвачено. Дай себе перевести дух. Здесь жарко. Здесь большая влажность. Все на тебя давит. Ты же проделывал это прежде сотни раз. Твой план вполне надежен. И хватит, наконец, перебирать всякие «а если…» Обуздай сомнения и делай свое дело.

Все верно, думал Бьюкенен. Но убедить себя не мог. Сохраняя все ту же обманчиво беззаботную походку вопреки стеснению в груди, он переместился левее, подальше от таящего угрозу уличного движения. Мимо не менее пугающих теней, которые чудились ему в гуще пышных, осыпанных яркими цветами кустарников, окаймляющих подъездную аллею, он, осторожно ступая, направился по ней к сверкающему огнями зданию отеля «Клуб интернасьональ», построенному в стиле храма древних майя.

2

Встреча была назначена на девять тридцать, но Бьюкенен намеренно пришел на десять минут раньше, чтобы понаблюдать за местом встречи и удостовериться, что там все по-прежнему и ничто не внушает опасений. Три последних вечера подряд он приходил сюда точно в этот час и каждый раз убеждался, что место выбрано отличное.

Вся беда в том, что этот вечер не шел ни в какое сравнение ни с одним из предыдущих. План, прекрасно существовавший до сих пор на бумаге, предстояло воплотить в жизнь, совместить с «реальным миром», а этот реальный мир имел опасную привычку изменяться день ото дня. Пожар мог повредить здание. Или место могло оказаться таким необычно многолюдным, что компрометирующий, хотя и осторожный разговор можно будет легко подслушать. Один из выходов может оказаться блокированным. Слишком много переменных величин. Если что-то покажется Бьюкенену подозрительным, то он, не подавая виду, что встревожен, снова растворится в ночной темноте. Тогда, как было заранее оговорено, человек, который придет в девять тридцать и не увидит там Бьюкенена, поймет, что идеальных условий для встречи не получилось (эвфемистическое выражение, означающее «сваливай отсюда в темпе»), что встреча переносится на следующий день и состоится за завтраком в восемь утра в другом отеле. Разумеется, у Бьюкенена был готов еще один запасной план на тот случай, если и вторую встречу пришлось бы переносить. Ведь Бьюкенен должен был убедить того, кто придет, что приняты все меры предосторожности и что его безопасность является для Бьюкенена основным соображением.

Неторопливым шагом Бьюкенен прошел мимо двух швейцаров-мексиканцев в «Клуб интернасьональ». В холле он проскользнул за группой жизнерадостных американских туристов, направлявшихся в «Хард-рок кафе», и постарался задержать дыхание, ощутив едкий, несмотря на отдушку, запах инсектицида, который периодически распыляли в коридорах отеля, чтобы отпугивать тараканов, в изобилии водившихся в округе. Бьюкенен спрашивал себя, что больше ненавидели проживающие в отеле гости — мерзкий запах этого средства или самих вездесущих насекомых, которые через какое-то время начинали казаться столь же обычными, как и многочисленные местные ящерицы. Горничная, не привлекая к себе внимания, заметала трупики мертвых насекомых. Бьюкенен задержался в глубине холла, пока не увидел, как в дверь рядом с сувенирным киоском, расположенным с левой стороны, вошел какой-то японец. Бьюкенен знал, что эта дверь ведет к балконам, номерам и лестницам, по которым можно спуститься на пляж. Один из многих выходов. Функционирует нормально. Пока все тут хорошо.

Повернув направо, он прошел коротким коридором к ступеням, ведущим вниз, в ресторан. Как и в предыдущие вечера, посетителей в ресторане было не слишком мало — достаточно, чтобы Бьюкенен и тот, кто придет на встречу с ним, не привлекли к себе внимания, но и не слишком много, чтобы их разговор могли подслушать.

И здесь пока все хорошо. Возможно, я ошибаюсь, подумал Бьюкенен. Возможно, все пройдет без сучка без задоринки.

Не обманывай себя, настаивал внутренний голос.

Ну уж нет, я не собираюсь отменять встречу только потому, что пошаливают нервишки.

Он почувствовал себя несколько увереннее, когда официант-мексиканец согласился посадить его за тот столик, который он просил. Этот столик был расположен идеально — в правом дальнем углу, в отдалении от других обедающих гостей и рядом с выходом в сад отеля. Бьюкенен сел так, чтобы оказаться спиной к стене и лицом к лестнице, по которой спускались в ресторан. В кондиционированном воздухе зала ему стало прохладнее. Он взглянул на часы. Девять двадцать пять. Тот, с кем он должен встретиться, будет здесь через пять минут. Делая вид, что изучает меню, он старался казаться спокойным.

Вдруг пульс его участился: на верхней ступеньке лестницы появились двое мужчин.

Но Бьюкенен ожидал встречи лишь с одним человеком.

Оба были латиноамериканцы. На обоих мятые, как того требовала мода, бежевые полотняные костюмы и открытые на груди желтые шелковые рубашки. У обоих золотые часы фирмы «Ролекс» и по несколько золотых цепочек и браслетов. Оба были худощавого телосложения, обоим было за тридцать, у обоих были узкие лица с точеными, жесткими чертами и густые, темные, гладко зачесанные назад и собранные в пучок волосы. Их глаза под нависшими складками век были такими же темными, как и волосы, и так же блестели. Глаза хищного зверя или хищной птицы. Безжалостные глаза. Эти двое были gemelos, близнецы. Спускаясь по лестнице в ресторан, они расправляли плечи, выпячивали грудь и излучали такую уверенность в себе, словно владели миром.

Бьюкенен пытался казаться спокойным, хотя внутренне весь подобрался. Близнецы направились прямо к нему. Бьюкенен понял, что у них было его описание. Более того, люди, которым было поручено следить за ним, наверняка тайно сфотографировали его. А он этого больше всего боялся.

Когда близнецы подошли к его столику, Бьюкенен поднялся, чтобы пожать им руки. Он намеренно не надел пиджак, так как хотел, чтобы сразу было видно, что он не вооружен. Они увидят, что его синяя рубашка заправлена в брюки, а не надета навыпуск, чтобы под ней можно было спрятать пистолет. Они также увидят, что рубашка сидит на нем в обтяжку, так что если бы он прятал на себе магнитофон или передающее устройство, то это сразу было бы заметно. Правда, самые современные специальные передатчики настолько миниатюрны, что один из них можно было бы легко замаскировать под пуговицу на его рубашке точно так же, как небольшой пистолет можно было бы прикрепить над лодыжкой под брючиной. Впрочем, на таком близком расстоянии Бьюкенену вряд ли понадобился бы пистолет. Шариковая ручка в нагрудном карманчике его рубашки могла быть столь же эффективной. И все же Бьюкенен знал, что эти люди с хищными глазами по достоинству оценят его жест очевидной открытости. В то же время он нисколько не сомневался, что, несмотря на излучаемую ими уверенность, они не ослабят настороженности, которая до сих пор служила им хорошую службу.

Они поздоровались с ним по-английски.

Бьюкенен ответил по-испански:

— Спасибо, что пришли. — Он употребил слово «ustedes» — «вы» в форме вежливого обращения.

— De nada[1], — сказал первый и показал жестом, что Бьюкенен может сесть.

Они огляделись, место встречи, казалось, их удовлетворило, и тоже сели. Можно не сомневаться, подумал Бьюкенен, что перед приходом сюда они поручили состоящим у них на службе людям проверить пригодность ресторана для такой встречи. Вероятно, они также скрытно расставили охрану вокруг отеля и в коридоре, ведущем в зал. В качестве еще одной меры предосторожности они взяли со стола салфетки, разложили их на коленях, а ловкое, хорошо отработанное движение их правых рук сказало Бьюкенену, что под каждой салфеткой теперь имеется по пистолету.

Устроившись наконец как надо, они принялись изучать его.

— A cojones[2] у тебя на месте, — бросил первый близнец.

— Gracias.[3]

— Еще и везет, как дурачку, — добавил второй. — Мы бы могли успокоить тебя раз и навсегда в любое время.

— Claro que si[4], — согласился Бьюкенен. — Разумеется. Но я надеялся, что вы прислушаетесь к голосу рассудка. Уверен, что дело, которое я собираюсь вам предложить, стоящее.

— Наши дела и так идут неплохо, — сказал первый близнец.

— Что заставляет тебя думать, что ты можешь сделать их еще лучше? — Второй близнец прищурился.

Бьюкенен негромко ответил:

— То, что вам известно, насколько хороши теперь мои дела. Я исхожу из того, что разговариваю с опытными деловыми людьми. С профессионалами. Доказательством служит то, что в ответ на мои попытки вы не стали, говоря вашими же словами, успокаивать меня раз и навсегда. Вы видели, как…

Бьюкенен предупреждающе кашлянул и кивком показал налево.

Подошел официант и принес меню. Он сравнил двух своих латиноамериканских гостей с единственным norteamericano[5] и, очевидно, решил, что поскольку Канкун считается самым популярным мексиканским курортом для американцев, то следует отнестись с наибольшим вниманием к Бьюкенсну.

— Что вы будете пить, сеньоры?

— Мне текилу, ¿Y para mis compadres?[6] — Бьюкенен повернулся к ним.

— То же самое, — сказал первый близнец. — Захвати лайм и соль.

— Двойные порции для всех, — уточнил второй.

Когда официант отошел, первый близнец злобно нахмурился, перегнулся через стол и, почти касаясь Бьюкенена, хрипло прошептал:

— Хватит пудрить нам мозги, сеньор Поттер. — Он впервые употребил вымышленную фамилию, под которой им был известен Бьюкенен. — Что вам от нас нужно? Это ваш единственный и последний шанс. — Он потянулся к лежащей у него на коленях салфетке и погладил спрятанный под ней пистолет. — Назовите причину, которая побудила бы нас оставить вас в живых.

3

Инструктаж состоялся в безопасном месте, в Фэрфаксе, штат Вирджиния, в квартире на втором этаже громоздкого жилого комплекса, где Бьюкенену было легко оставаться незаметным. Квартиру он снял на имя Брайана Макдональда — таков был псевдоним, которым он тогда пользовался. На это имя у него были водительские права, паспорт, свидетельство о рождении, несколько кредитных карточек; кроме того, он располагал подробной легендой для этого временного персонажа, роль которого играл. Его счета за телефон показывали, что каждое воскресенье вечером он звонил по одному номеру в Филадельфию, и если бы кто-то, вознамерившись проверить Брайана Макдональда, позвонил по этому номеру, то бодрый женский голос ответил бы: «Пансионат для престарелых „Золотые годы“. Это учреждение действительно существовало и было прибыльной „крышей“ для работодателей Бьюкенена, а в документах значилось, что миссис Макдональд, мать Брайана, там действительно живет. В данный момент она куда-то отлучилась из своей комнаты, но обязательно вам перезвонит, и через какое-то время пожилая женщина, работавшая на хозяев Бьюкенена, действительно звонила по оставленному номеру телефона, который, разумеется, проверялся, а разговор записывался.

В то время, три месяца назад, Бьюкенен был по легенде компьютерным программистом. Он интересовался компьютерами и имел к этому делу неплохие способности, так что в эту часть своей тогдашней роли он вписался без труда. Всем, кому случалось поинтересоваться, он говорил, что работает дома, а мощный компьютер «IBM», установленный у него в квартире, подтверждал разработанную версию. В качестве дополнительного штриха к созданной им личности он каждый четверг, пользуясь услугами «Федерал экспресс», отправлял копии дисков в Бостон, в «Нью эйдж текнолоджи» — еще одно прибыльное предприятие, служившее прикрытием для работодателей Бьюкенена, а для поддержания физической формы, необходимой ему по настоящему роду занятий, он каждый вечер по три часа тренировался в местном спортзале Голда.

По большей же части он ждал, стараясь не терять терпения и оставаясь дисциплинированным, ждал, когда будет востребован для настоящей работы. Поэтому когда позвонивший ему наконец служащий из «Нью эйдж текнолоджи» сказал, что приехал в Фэрфакс по делам, и спросил, может ли навестить его, Бьюкенен подумал: «Теперь уже недолго ждать. Скоро я буду нужен. Скоро конец скуке».

Контролер постучал в дверь точно в назначенное время. Была пятница, четыре часа пополудни, и когда Бьюкенен-Макдональд, посмотрев в дверной глазок, впустил его, то этот невысокий худощавый человек в помятом костюме поставил свой кейс на кофейный столик в комнате, подождал, пока Бьюкенен-Макдональд закроет и запрет входную дверь, потом внимательно осмотрелся и спросил:

— Что вы предпочитаете? Прогуляться или остаться здесь?

— В квартире чисто.

— Хорошо. — Посетитель открыл кейс. — Мне нужны ваши водительские права, паспорт, свидетельство о рождении, кредитные карточки — словом, все ваши документы на имя Брайана Макдональда. Вот заполненные бланки их сдачи, которые вам следует подписать, а вот моя расписка в получении.

Бьюкенен выполнил все эти указания.

— Ну а вот ваши новые документы, — продолжил посетитель, — распишитесь здесь в получении. Вас будут звать Эдвард Поттер. Вы когда-то работали… Впрочем, вся информация, все подробности вашей новой легенды в этом досье. Зная о вашей феноменальной памяти, я полагаю, что вы, как всегда, сможете усвоить эту информацию к завтрашнему утру, когда я вернусь за досье… В чем дело?

— Почему мне пришлось так долго ждать контакта? — спросил Бьюкенен. — Ведь прошло целых два месяца.

— После того как вы вернулись с последнего задания, нужно было, чтобы вы на какое-то время исчезли. Кроме того, мы думали, что найдем вам применение в роли Брайана Макдональда. Но теперь от того сценария пришлось отказаться. У нас есть для вас кое-что поинтереснее. Думаю, вы будете довольны. Дело очень важное и не менее рискованное. Даст вам возможность как следует встряхнуться.

— Расскажите-ка об этом.

Контролер пристально смотрел на него.

— Иногда забываешь, насколько заводной народ все эти агенты-оперативники, как им не терпится приступить… Хотя, конечно, иначе они бы и не были оперативниками. Потому что…

— А действительно, почему? Я много раз задавал себе этот вопрос. Каков же ответ?

— Мне казалось, он лежит на поверхности. Вам просто нравится быть кем-то другим.

— Да. Именно так. Вот и доставьте мне удовольствие. Представьте себе, будто я актер, работающий по системе Станиславского. Где искать мотивацию поступков того нового персонажа, образ которого мне предстоит создать?

4

В ресторане отеля «Клуб интернасьональ» в Канкуне Бьюкенен не выказал страха в ответ на угрозу. Вместо этого он сказал совершенно прозаическим тоном:

— Причину, которая побудила бы вас оставить меня в живых? Да я могу назвать несколько миллионов таких причин.

— У нас и так уже есть много миллионов, — отреагировал первый близнец. — Откуда ты взял, что ради еще одного или двух мы рискнем тебе довериться?

— Я знаю человеческую натуру. Сколько бы денег ни имел человек, их никогда не бывает достаточно. К тому же я предлагал не один-два миллиона. Речь идет о большем.

— Их трудно потратить в тюрьме. И невозможно потратить в могиле, — заявил второй близнец. — Самым практичным ответом на это предложение было бы покончить с твоим вмешательством. Конкурента мы не потерпим, а в партнере не нуждаемся.

Общий гул голосов обедающих заглушал этот своеобразный обмен любезностями.

— О том и речь, — сказал Быокенен, все еще без признаков страха. — Вашим конкурентом быть я не хочу, а партнер вам не нужен.

Второй близнец ощетинился.

— А ты лихой парень, если указываешь, что нам нужно, а что нет. У тебя и впрямь яйца сварены вкрутую.

— Но их ведь можно и раздавить, — прорычал первый близнец.

— Определенно, — кивнул Бьюкенен. — Я видел, что это опасно, когда завел здесь дело.

— Не только здесь, но и в Мериде, Акапулько и Пуэрто-Вальярте, — зло бросил второй близнец.

— Плюс еще парочка курортов, где у меня есть контакты, о которых вы, очевидно, не знаете.

Первый близнец прищурился, отчего хищное выражение его глаз стало еще заметнее.

— У тебя хватает наглости хвастаться нам прямо в глаза?

— Нет. — Бьюкенен решительно покачал головой. — Я не хвастаюсь. Я лишь откровенен и надеюсь, что вы это оцените. Уверяю вас, что у меня и в мыслях не было проявить к вам малейшее неуважение.

Близнецы обдумали его извинение, хмуро переглянулись, кивнули с угрюмой неохотой и откинулись на спинки стульев.

— Но ты сам признался, что развил бурную деятельность, — сказал второй близнец. — Притом за наш счет.

— А как еще я мог привлечь ваше внимание? — Бьюкенен сделал почтительный жест руками. — Подумайте, на какой риск шел я, norteamericano, вдруг открыв дело не просто в Мексике, а прямо у вас под носом — на курортах вашей страны и особенно здесь, в Канкуне. При всей своей информированности я не имел понятия, к кому обратиться. Я подозревал вас, Фернандес, — сказал Бьюкенен первому брату. — Но не представлял, что у вас есть близнец, да и по правде говоря, — Бьюкенен перевел взгляд на второго брата, — не знаю, кто из вас Фернандес. Когда вы вошли в ресторан, признаюсь, я был ошарашен. Gemelos. Близнецы. Это многое объясняет. Я никак не мог взять в толк, как мог Фернандес быть одновременно в двух местах — например, в Мериде и в Акапулько.

Первый близнец скривил свои тонкие губы в некое подобие улыбка.

— Именно этого мы и хотели. Сбить с толку.

Вдруг он посерьезнел.

— А как ты вообще узнал, что одного из нас зовут Фернандес? — Он говорил все быстрее и со все возрастающей яростью в голосе. — Что это за особая информация, о которой ты упомянул? Когда наши люди любезно предупредили тебя от нашего имени, чтобы ты перестал вмешиваться в наши дела, зачем ты просил об этой встрече и зачем передал нашим людям вот этот список имен? — При этих словах первый близнец достал из внутреннего кармана своего измятого полотняного пиджака сложенный лист бумаги и шлепнул им о стол. — Здесь имена некоторых наших партнеров, которым мы особенно доверяем.

— Ну, — пожал плечами Бьюкенен, — это как раз и показывает…

— Показывает что?

— Как сильно можно ошибаться в отношении партнеров, которым доверяешь.

— Грязный пес, что ты там гавкаешь? — зло спросил второй близнец.

«Значит, наживка все-таки сработала, — подумал Бьюкенен. — Я попал в точку! Они меня слушают! Черт возьми, они бы не явились сюда вдвоем, если бы не струхнули. Этот список пуганул их больше, чем я мог надеяться».

— О чем я говорю? — сказал Бьюкенен. — Я говорю о том, почему вы должны доверять мне, а не этим ублюдкам. Я когда-то работал…

Бьюкенен опять предупреждающе кашлянул.

Близнецы сидели неподвижно, пока официант переставлял с подноса на стол тарелку с ломтиками лайма, солонку с маленькой ложечкой и шесть стаканчиков с янтарной текилой.

— Gracias, — поблагодарил Бьюкенен. — Через десять минут мы будем готовы заказывать.

Взяв немного соли миниатюрной металлической ложечкой, он высыпал ее на складку кожи между большим и указательным пальцами левой руки. Сказав близнецам «Salud», он слизнул соль с руки, быстро проглотил содержимое одного из стаканчиков и так же быстро закусил ломтиком лайма. Кислый сок лайма брызнул ему на язык, смешиваясь со сладким вкусом текилы и горечью соли, и букет этих вкусовых оттенков не оставлял желать ничего лучшего. Он слегка поморщился, а на глазах чуть не выступили слезы.

— За наше здоровье можешь не пить. Побеспокойся лучше о своем, — предупредил первый близнец.

— Оно не вызывает беспокойства, — возразил Бьюкенен. — Мне думается, что у нас сложатся плодотворные отношения. — Он наблюдал, как они слизывают соль, глотают текилу и жуют ломтики лайма.

Они сразу же положили себе еще соли и ждали, когда он последует их примеру.

Исполняя этот ритуал, Бьюкенен вдруг подумал, что его род занятий является одним из немногих, где потребление алкоголя неизбежно и обязательно. Его противники не поверят никому, кто не будет с ними пить: подразумевается, что отказывающийся от выпивки что-то скрывает. Поэтому, чтобы завоевать доверие этих людей, надо много пить. Путем бдительного наблюдения за собой Бьюкенен определил на практике свою предельную толерантность к алкоголю, а заодно научился и вполне правдоподобно имитировать превышение своей «нормы», убеждая противников, что пьян и, следовательно, говорит правду.

Близнецы подняли по второму стаканчику текилы, явно ожидая того же и от Бьюкенена. Их темные глаза на узких лицах горели предвкушением того, что скоро он потеряет контроль над собой и обнаружит какую-нибудь слабость.

— Ты говорил, — напомнил первый близнец, — что стал подозревать наших партнеров, потому что раньше работал…

5

— В Управлении по борьбе с наркотиками, — сказал Бьюкенену контролер три месяца назад. Они сидели друг против друга в гостиной явочной квартиры в жилом комплексе в Фэрфаксе, штат Вирджиния. На стоявшем между ними кофейном столике седовласый посетитель разложил документы, представлявшие собой всевозможные подробности той новой роли, которую предстояло играть Бьюкенену, то есть, говоря профессиональным языком, детали его легенды. — Вам надо будет убедить своих противников, что вы раньше работали спецагентом УБН.

Бьюкенен, который уже начал вживаться в роль Эдварда Поттера, решая, как этот человек будет одеваться и чему отдавать предпочтение в еде, почти молитвенно сложил вместе кончики пальцев и задумчиво коснулся ими подбородка.

— Рассказывайте дальше.

— Вы хотели знать, какова мотивация поведения вашего персонажа? Так вот, если говорить в основных чертах, ему надоело видеть, как война против торговцев наркотиками превращается в фарс. Он считает, что правительство не выделяет достаточных средств, чтобы доказать серьезность своих намерений в этой войне. Ему опротивело, что ЦРУ вмешивается каждый раз, когда УБН удается вплотную подобраться к действительно крупным воротилам наркобизнеса. По мнению вашего нового персонажа, эти крупные дельцы получают от ЦРУ деньги за то, что поставляют этому ведомству информацию о странах быстро меняющегося «третьего мира», откуда поступает к ним товар. Поэтому неудивительно, что ЦРУ прихлопывает УБН всякий раз, когда кто-то из информаторов секретных служб оказывается в куче дерьма.

— Ну, эта часть сложности не представляет. ЦРУ действительно оплачивает услуги крупнейших дельцов «третьего мира», — заявил Быокенея.

— Совершенно верно. Однако ситуация очень скоро изменится. Эти дельцы из «третьего мира» слишком о себе возомнили. Поставляемая ими информация яйца выеденного не стоит. Они думают, что могут брать цэрэушные деньги, практически ничего не делать взамен и, по сути, оставлять ЦРУ в дураках. Видно, наше вторжение в Панаму их ничему не научило.

— Так оно и есть, — пожал плечами Бьюкенен. — После того как мы схватили Норьегу, его место заняли другие дельцы. Ничего не изменилось, разве что дети умирали от голода из-за экономического эмбарго.

— Хорошо. То, что вы говорите, уже начинает походить на то, что должен говорить ваш новый персонаж, — с удовлетворением отметил контролер.

— Да ну? Во время панамского вторжения погибли мои друзья. Сначала я верил в необходимость этой операции. Но когда увидел ее жалкий результат — ну почему американское правительство ничего не доводит до конца? — меня просто затошнило.

— А так еще лучше. Для меня это звучит убедительно, а так как я знаю, что вы играете роль, то у вас, очевидно, чертовски много шансов убедить тех, с кем вам придется иметь дело.

— Но я сейчас не играю.

— Бьюкенен, давайте пока оставим это, ладно? Нам надо обсудить еще массу всяких деталей. Так что приберегите ваши приемы работы по методу Станиславского до другого случая.

— Не называйте меня Бьюкенен. Мое имя — Эдвард Поттер.

— Да-да, разумеется, Эдвард. Может быть, ваша мотивация станет убедительнее, если вы узнаете, что этим заданием делается попытка компенсировать проявленную в Панаме нерешительность. Вашей конечной целью будет затерроризировать до потери пульса этих информаторов ЦРУ среди заправил наркобизнеса в «третьем мире», которые до сих пор отпускают шуточки по поводу американских жизней, загубленных во время бесполезного вторжения в Панаму.

— Нет. Это мотивация Бьюкенена. Ничего такого я не хочу слушать. Не хочу засорять этим мозги. Лучше рассказывайте мне об Эдварде Поттере. Какая у него мотивация?

Контролер опустил голову, покачал ею и вздохнул.

— Знаете, Бьюкенен…

— Поттер.

— …иногда вы просто пугаете меня. Иногда мне кажется, что вы слишком уж основательно вживаетесь в образы ваших вымышленных персонажей.

— Но ведь не вы рискуете своей задницей. Что со мной сделают, если я забуду, за кого, черт побери, я должен себя в данный момент выдавать? Так что поосторожнее с моей жизнью. С этой минуты, разговаривая со мной, имейте в виду, что я — Эдвард Поттер.

Контролер снова вздохнул.

— Ладно, будь по-вашему, Эдвард. Жена развелась с вами, потому что вы были слишком поглощены своей работой и не уделяли должного внимания ей и двум вашим сыновьям. Она снова вышла замуж. Из-за того, что торговцы наркотиками постоянно угрожали вам расправой, она обратилась в суд и добилась судебного постановления, по которому вам запрещается приближаться к ней и детям без ее предварительного согласия и без гарантий их безопасности. Ее новый муж зарабатывает двести тысяч в год в виде дохода от нескольких принадлежащих ему бальнеологических курортов. Вы, для сравнения, зарабатываете какие-то жалкие сорок тысяч, вернее, раньше зарабатывали эту сумму, и эти деньги выглядят особенно унизительными в сравнении с миллионами, плывущими в руки тем подонкам, которых вы ловите, а потом видите, как другие выпускают их под залог и в конце концов выторговывают для них минимальный срок в тюрьме наименее строгого режима. Вы убеждены, что если бы принимали предлагаемые вам взятки, то ваша жена могла бы иметь новый дом и все остальное и никогда бы вас не оставила. Когда все, во что вы верили, рухнуло, вами овладела злость. Вы решили: какого дьявола! Если на воротил наркобизнеса невозможно найти управу, то надо войти с ними в дело. Вы покажете вашей сучке-жене, что можете зарабатывать в сто раз больше, чем этот засранец, ее теперешний муж. Докажете, что у вас член больше, чем у него.

— Да, — сказал Бьюкенен-Поттер. — У меня член действительно больше.

Контролер уставился на него.

— Потрясающе.

На щеках Бьюкенена-Поттера выступили желваки.

— Ну и как же я расквитаюсь?

6

— Ты работал на Управление по борьбе с наркотиками? — В ресторане отеля «Клуб интернасьональ» в Канкуне первый близнец произнес эти слова тихим голосом, но с парадоксальной силой. Потрясенные, братья резко выпрямились на своих стульях.

— Спокойно, — произнес Бьюкенен. — Теперь я ведь на вашей стороне.

— Ну конечно, — саркастически бросил второй близнец. — Еще бы. Разумеется.

— И ты на полном серьезе ждешь, что мы этому поверим? — спросил первый близнец. — Примем как должное, что ты перебежчик, и начнем тебе доверять?

— Но я ведь дал вам доказательство своих лояльных намерений, — сказал Бьюкенен. — Тот лист бумаги у вас под рукой. Если вы надавите на чиновников из Багамского банка, которых нанимаете для отмывания денег, то узнаете, что у этих якобы верных вам партнеров, чьи имена я указал в списке, есть секретные банковские счета. Конечно, я понимаю, что взяточничество — это здешний образ жизни. Но вы, думаю, согласитесь, что суммы, отложенные вашими достойными партнерами на черный день, значительно превосходят все, что можно было бы объяснить одними лишь взятками и гонорарами за определенные услуги.

Второй близнец прищурился.

— Допустим на минуту, что твоя информация верна.

— Ну, это само собой разумеется. Ведь я выставляю самую надежную дополнительную гарантию, какую только можно вообразить.

— И что же это за гарантия? — Первый близнец забарабанил пальцами по столу.

— Моя жизнь. Если я лгу относительно этих банковских счетов — а вам не трудно будет это проверить, — то вы просто убьете меня.

— А тем временем тебе, может быть, уже удастся осуществить задуманное и слинять прежде, чем мы до тебя доберемся. — Второй близнец еще больше сузил глаза в злом прищуре.

— Что я могу осуществить? — развел руками Бьюкенен. — Пока вы будете проверять людей по этому списку и решать, представляет ли какую-нибудь ценность моя информация, вы не станете ни во что меня посвящать и никаких дел вести со мной не будете.

— Может, мы вообще не захотим иметь с тобой никаких дел, даже если ты говоришь правду. — Первый близнец продолжал барабанить пальцами по столу.

— Что ж, такое тоже не исключено. — Бьюкенен пожал плечами. — Но, как мне это представляется, я рискую всем, тогда как вы не рискуете ничем. И уж определенно нет никакого риска в том, что вы встретились со мной здесь, на приемлемой для всех нейтральной почве, чтобы пропустить по стаканчику и поесть. В худшем случае вы испытываете некоторое неудобство. Я же в худшем случае становлюсь покойником.

Не глядя друг на друга, близнецы, казалось, пришли к общему выводу.

— Exactemente.[7] — Второй близнец повернулся в сторону наполовину заполненного зала, привлек внимание обслуживающего их стол официанта, показал на стоявшие перед ними стаканчики, поднял вверх два пальца и описал рукой круг, сигнализируя, что заказывает по второй двойной порции текилы для всех. Увидев кивок официанта, он повернулся к Бьюкенену. — Ты перебил меня, и я не закончил вопроса, который хотел задать.

— Perdon*.[8] Задавайте ваш вопрос.

— Допустим, что ты говоришь правду об этих секретных банковских счетах. Но как ты тогда объяснишь столь крупные размеры тех сумм, которые, как ты утверждаешь, наши партнеры утаивают от нас? Из какого источника идут эти деньги? Наверняка это взятки от полицейских из Управления по борьбе с наркотиками за поставляемую информацию. Потому что иначе пришлось бы подумать, что они или крадут часть нашего товара, или присваивают часть получаемых денег. А я тебе точно говорю, что мы отслеживаем каждый килограмм, который отправляем в Соединенные Штаты, и каждый поступающий оттуда доллар.

Бьюкенен покачал головой.

— Одними взятками нельзя объяснить огромные размеры сумм на этих счетах. Как вам известно, работники Управления по борьбе с наркотиками не слишком щедры как взяткодатели. У них в смысле бюджета кишка тонка. Но в смысле того, что вы застрахованы от грабежа, дело обстоит иначе. Ваши люди проводят изумительно тонкую операцию по снятию сливок.

— Что? — Второй близнец казался ошарашенным. — No es posible*.[9]

— Это больше, чем просто возможно. Это факт.

— Говорю тебе, мы бы знали!

— Не в этом случае. Не при том способе, каким они это проворачивают. Для снятия сливок они пользуются услугами продажных работников УБН. Сколько партий товара вы потеряли в прошлом году? Хотя бы приблизительно. Десять процентов?

— Около того, — сказал первый близнец. — Сколько-то партий не доходит до места назначения, это неизбежно. Кто-то из курьеров начинает нервничать и делает ошибки. Или оперативники УБН случайно оказываются на месте в нужный момент. Какого-то процента потерь следует ожидать. Это тоже входит в бизнес.

— А что, если кое-кто из этих курьеров нервничал не так сильно, как старался показать? — спросил Бьюкенен — и что, если те оперативники УБН получали уведомление, чтобы быть на месте в нужный момент? И что, если те курьеры и те оперативники УБН работали на себя?

Пока официант расставлял перед ними стаканчики с текилой, собеседники сидели молча. Как только официант удалился, они окинули взглядом посетителей ресторана, убедились, что никто из них не находился настолько близко к ним, что мог бы подслушать разговор, потом повернулись друг к другу лицом, подняли стаканы и повторили весь ритуал поглощения соли, текилы и лайма.

— Договаривай то, что начал. — Первый близнец явно надеялся, что алкоголь повлияет на мыслительные способности Бьюкенена и откроет в нем какую-нибудь слабину.

— Их система действует неплохо. — Бьюкенен положил на тарелку ломтик лайма, который жевал. — Нечестные агенты УБН должны показывать начальству, что работают. Поэтому они сдают часть конфискованного ими товара. Потом правительство делает хвастливое заявление о том, как оно выигрывает войну против торговцев наркотиками, а американское телевидение в вечерней сводке новостей дает репортаж о самой свежей победе. Но вот чего не знает ни правительство, ни тем более американская публика: конфискуются и другие партии товара, которые затем продаются американским торговцам наркотиками. Деньги от этих сделок — миллионные суммы — делятся между продажными работниками УБН и теми вашими «надежными» партнерами, которым вы доверили присматривать за отправкой. С вашей точки зрения, эти партии товара учтены. По вашему собственному признанию, вы планируете эти потери. И пока вы получаете свою обычную прибыль, у вас нет причины думать, что вас обманывают, не так ли? Оба близнеца злобно уставились на него.

— Откуда ты это знаешь? — отрывисто пролаял второй близнец.

— Я же сказал, что работал в УБН. Взяток я не брал, был одним из честных парней. Так я о себе думал по глупости. И делал свою работу. Но я не слепой. Я видел, что происходит. Просто борьба с торговлей наркотиками — это такая же полицейская работа, как и всякая другая. Не принято выступать против своих коллег. Если вы пойдете на это, то у них есть не один способ превратить вашу жизнь в сплошной кошмар. Так что мне приходилось молчать. И потом…

Насупившись, Бьюкенен залпом осушил еще стаканчик текилы.

— Ну? И потом? — наклонился к нему второй близнец.

— Это вас не касается.

— Принимая во внимание причину, по которой мы здесь, это нас очень даже касается.

— У меня были личные проблемы, — сказал Бьюкенен.

— А у кого их нет? Мы люди светские и прекрасно понимаем, что такое личные проблемы. Так что нет причины ощетиниваться. Расскажи все начистоту. Это облегчает душу. Что там у тебя за проблемы, которые?..

— Об этом лучше не говорить. — Бьюкенен дал своему локтю соскользнуть с края стола, словно выпитая текила уже начала на него действовать. — Я сказал вам все, что хотел. Вы знаете, где меня найти. Используйте ваши связи, проверьте информацию о банковских счетах ваших партнеров. Когда вы узнаете, что я говорил правду, то надеюсь, что мы втроем сможем скооперироваться.

Взглянув в сторону ведущей в ресторан лестницы, Бьюкенен почувствовал, что у него перехватило дыхание. Он увидел, как мужчина, по виду американец, сопровождавший женщину латиноамериканской внешности в чересчур открытом платье и сильно накрашенную, подошел к официанту и попросил указать им столик. Американцу на вид было за сорок, он был высокого роста, с очень широкими плечами и объемистой грудью, а его песочного цвета волосы были подстрижены ежиком. Его большой живот, обтянутый зеленой тенниской, которая была ему явно мала, нависал над поясом спущенных на бедра джинсов. Он был обут в кроссовки и попыхивал сигаретой, отдавая распоряжения официанту.

О Господи, подумал Бьюкенен. Его мозг лихорадочно работал. «Как же мне?..»

Первый близнец покачал головой.

— Нам в тебе слишком многое кажется подозрительным.

Делая отчаянную попытку избежать встречи с вошедшим в ресторан человеком, Бьюкенен сконцентрировал внимание на своих собеседниках.

— Кроуфорд! — раздался басовитый голос.

Бьюкенен как ни в чем не бывало продолжал разговор:

— Что именно вас беспокоит?

— Кроуфорд! Сколько лет, сколько зим! — Низкий голос оборвался и перешел в надсадный кашель курильщика.

Внимание Бьюкенена по-прежнему целиком принадлежало его собеседникам.

— Кроуфорд! — Голос прозвучал громче. — Ты что, оглох? Ничего не слышишь? Куда, к черту, ты пропал после Ирака? — Этот голос привлекал внимание еще и тем, что его владелец говорил с ярко выраженным техасским произношением, сильно растягивая слова. — Когда они отправили нас в Германию и мы приземлились во Франкфурте, я хотел угостить тебя выпивкой в честь того, что нам удалось выбраться из этой арабской преисподней. Ты ведь был вместе со всеми в аэропорту, где нам устроили торжественную встречу — целая куча официальных представителей, и тут же репортеры нацеливают свои объективы. Л в следующую секунду ты исчез — провалился, канул куда-то, как отломившееся буровое долото в сухую скважину!

Растягивающий слова голос звучал теперь так близко, что Бьюкенен никак больше не мог притворяться, что не слышит. Он перевел взгляд со своих беспокойно ерзающих собеседников на приблизившееся, красное от солнца и алкоголя лицо огромного американца.

— Простите, что вы сказали? — спросил Бьюкенен.

— Кроуфорд, ты что, не узнаешь старого приятеля? Это же я, Большой Боб Бейли! Брось, не мог же ты забыть меня ! Мы с тобой сидели в одной тюрьме в Кувейте и Багдаде. Бог мой, кто бы мог подумать, что этот чокнутый действительно решит, что нападение на Кувейт просто так вот сойдет ему с рук? В жизни мне не единожды приходилось попадать во всякие переделки, но, когда эти иракские танки заползли к нам на буровую, прямо тебе скажу, я со страху чуть в штаны не наложил.

Бьюкенен непонимающе покачал головой.

— Кроуфорд, у тебя что, эта посттравматическая штука, как ее там, про которую мне толковали в Германии психушечные доктора? Или ты за это время выдул больше спиртного, чем я? Гляди, это же я, Большой Боб Бейли, собственной персоной. Тебя, меня и еще нескольких американцев-нефтяников тогда захватили и держали в заложниках.

— Рад познакомиться с вами, Боб, — сказал Бьюкенен. — Но, по всей видимости, вы меня с кем-то спутали. Близнецы напряженно наблюдали за Бьюкененом.

— Брось прикидываться. Тебя зовут Кроуфорд, — продолжал здоровяк-американец. — Джим Кроуфорд.

— Нет. Мне очень жаль, но меня зовут Эд Поттер.

— Да ведь…

— Честное слово, я не Джим Кроуфорд. Я — Эд Поттер и никогда прежде вас не видел. Я, должно быть, похож на вашего Джима Кроуфорда, кто бы он ни был.

— «Похож» — это не то слово.

— Но вы ошибаетесь. Я — не он.

Наблюдавшие за Бьюкененом близнецы еще больше насторожились.

— Ну и дела, будь я проклят, — Американцу явно было не по себе, его лицо еще больше покраснело от смущения. — Извини, приятель. Я готов был поклясться… Наверно, сильно перебрал на вечеринках. За то, что помешал тебе и твоим друзьям, с меня причитается выпивка. Ей-богу, я не хотел вас беспокоить. — Американец попятился и, слегка спотыкаясь, отступил.

— Нет проблем, — сказал Бьюкенен.

7

Но проблема была, и притом нешуточная. Одной из самых кошмарных ситуаций, которые могло нарисовать Бьюкенену его воображение, была ситуация, когда он при выполнении очередного задания неожиданно встречает кого-нибудь из тех, с кем был связан по одному из предыдущих. Дважды на протяжении карьеры Бьюкенена бывало так, что коллеги по профессии случайно оказывались в тех местах (однажды это был паб в Лондоне, а во второй раз — кафе в Париже), где Бьюкенен, выступая под очередной личиной, занимался вербовкой информаторов, которые могли помочь ему внедриться в террористические организации. Б каждом случае Бьюкенен замечал, как в глазах коллеги мимолетно возникало выражение узнавания, и его обдавало холодком страха. Но коллега, подчиняясь одному из непреложных правил их ремесла, более не обращал никакого внимания на Бьюкенена и через какое-то время — чтобы его уход казался естественным — удалялся с места встречи.

В тех случаях с коллегами Бьюкенен мог рассчитывать на их профессиональный такт. Но как быть сейчас, как оградить себя от спонтанной реакции штатского человека, с которым встречался при выполнении другого задания, человека, который понятия не имел об истинной профессии Бьюкенена? Ведь этот здоровенный американец — сейчас он, сбитый с толку, отступал к столику, где ждала его дама, — действительно знал Бьюкенена и в Кувейте, и в Багдаде, и в то время Бьюкенена действительно звали Джим Кроуфорд. Накануне контрудара союзников Бьюкенен был ночью переброшен в Кувейт на разведку иракской обороны, совершив для этого затяжной прыжок с парашютом с летевшего на большой высоте самолета. Закопав свое парашютное снаряжение в пустыне, Бьюкенен пошел сквозь тьму в направлении огней Эль-Кувейта. На нем была обычная одежда — запачканная рубашка и джинсы, а имевшиеся при нем документы удостоверяли, что он американец, нефтяник из Оклахомы. Если его остановят, он скажет, что спрятался, когда началось вторжение иракской армии. Его заросшее лицо, спутанные волосы и изможденный вид послужат подкреплением легенды. В течение трех недель благодаря помощи людей, которые сочувствовали союзникам, он, пользуясь небольшим аппаратом двусторонней радиосвязи, передавал важную информацию своему начальству, но когда его уже собирались вывезти на подводной лодке и он пробирался к берегу, его схватил иракский патруль.

Неудивительно, что Большой Боб Бейли, возвращаясь к своей даме, ожидавшей его за одним из столиков, недоуменно качал головой. Ведь и в самом деле Бьюкенен провел целый месяц с Бейли и другими захваченными в плен нефтяниками сначала в каком-то полуразрушенном отеле в Эль-Кувейте, потом в одном из нескольких грузовиков, которыми американцев перевозили из Кувейта в Ирак, и, наконец, в здании склада в Багдаде.

В конце концов Саддам Хусейн освободил американцев «в качестве рождественского подарка Соединенным Штатам». Их отправили самолетами Иракской авиакомпании в разные пункты назначения, одним из которых был Франкфурт в Германии. Во время этого перелета Большой Боб Бейли сидел рядом с Бьюкененом. Он говорил, не закрывая рта ни на минуту, чувствуя нервное облегчение, и все о том, что, как только они приземлятся, он пойдет и напьется как следует в компании со старым добрым другом Джимом Кроуфордом. Но когда они вошли в здание аэровокзала, Джим Кроуфорд исчез в толпе, прикрываемый одетыми в штатское людьми из отдела особых операций, которые спешно переправили Бьюкенена в безопасное место.

После того, однако, Бьюкенен успел выполнить двенадцать других заданий, так что для него Большой Боб Бейли превратился в еще один полузабытый персонаж, с которым он соприкоснулся, играя одну из своих многочисленных ролей.

Большой Боб Бейли. Проклятье, он пришел из совсем другой жизни, которая была несколько жизней тому назад. Иракское вторжение в Кувейт принадлежит уже древней истории. Большой Боб Бейли был в ней просто статистом.

Но в данный момент этой жизни Большой Боб Бейли играл одну из самых главных ролей, в смятении думал Бьюкенен.

А Большой Боб Бейли все никак не мог успокоиться, то и дело бросая на Бьюкенена косые взгляды и качая головой, словно был не только озадачен, но и рассержен, словно точно знал, что Бьюкенен — это Джим Кроуфорд, и чувствовал себя оскорбленным из-за того, что Бьюкенен отказывался это признать.

Господи, думал Бьюкенен, у него такой взбешенный вид, что с него станется подойти еще раз! Если это случится, то моя легенда полетит к черту. Эти двое мексиканцев, эти торговцы наркотиками явно не дураки, раз живы до сих пор. Следи за их глазами. Они уже начинают что-то подозревать.

— Наверное, это опять, как в одном старом анекдоте, — улыбнулся он, обращаясь к первому близнецу. — К югу от границы все американцы становятся на одно лицо, иногда даже и друг для друга.

— Да, — ответил первый близнец.

— Очень забавно, — произнес второй лишенным выражения голосом.

— Но он определенно привлек к нам внимание, — продолжал Бьюкенен.

— Я думаю, что чем скорее мы выберемся отсюда, тем лучше, — заметил второй близнец. — И главное, до того как этот парень снова к нам подойдет, что, по-моему, он как раз и собирается сделать.

— Возражений нет. Пошли. — Бьюкенен встал и хотел направиться к ступеням, по которым надо было подняться, чтобы выйти из ресторана.

— Нет, нам туда, — сказал второй близнец. Он коснулся руки Бьюкенена и указал на заднюю дверь, через которую можно было выйти в сад отеля, погруженный в темноту ночи.

— Хорошая идея, — сказал Бьюкенен. — Так будет быстрее и незаметнее. — Он знаками показал официанту, что оставил деньги на столе, и пошел к стеклянной задней двери.

Выйдя из ресторана и вдохнув влажный ароматный воздух сада, Бьюкенен услышал, как дверь за ним задвинули, и заметил, что близнецы встали по обе стороны от него. Он заметил также салфетки в их руках, и эти салфетки не казались пустыми. И, наконец, он заметил, как часть ночной темноты отделилась от густой тени в промежутке между высокими кустами рядом с дверью, откуда наверняка охранник мог скрытно наблюдать через стекло, пока Бьюкенен разговаривал с близнецами.

Охранник был латиноамериканец, но необычно высокий и широкий в кости.

Как и близнецы, он держал в руке пистолет. Определить марку в темноте было трудно, но похоже, что это «беретта» калибра 9 миллиметров, снабженная глушителем.

Словно копируя выражение лиц своих нанимателей, охранник тоже зло хмурился.

8

— Ну, так что же ты за хрен собачий? — спросил первый близнец, тыча пальцем в грудь Бьюкенена.

— Эй, в чем дело? — попробовал возразить Бьюкенен.

— Мы стоим слишком близко у окон ресторана. Кто-нибудь оттуда может увидеть, — предостерег брата второй близнец. — Надо спуститься на пляж.

— Да, — согласился первый близнец. — На пляж. На долбаный пляж.

— Todavia no. Не сию минуту, — сказал охранник. Он отцепил висевший у него на поясе ручной детектор металлов и быстро, но основательно прошелся им поверх одежды Бьюкенена.

Детектор пискнул три раза.

— Пряжка на поясе. Ключи. Шариковая ручка, — сказал охранник, не трудясь объяснять, что в пряжке можно спрятать нож, а ключи и ручку можно использовать как оружие.

— Снимай пояс, — приказал Бьюкенену первый близнец. — Ключи и ручку брось на землю.

— Да в чем дело? Я не понимаю, — настойчиво повторил Бьюкенен.

Второй близнец показал свой пистолет — это был 9-миллиметровый браунинг.

— Делай, что тебе говорят.

Телохранитель ткнул стволом своей «беретты» в левую почку Бьюкенена.

— Rapido. Ahora. Давай, быстро.

Бьюкенен повиновался. Он снял пояс и бросил его на землю вместе с ключами и ручкой.

Первый близнец подхватил вещи, второй — подтолкнул Бьюкенена дальше в глубину сада.

Телохранитель, опустив «беретту» так, чтобы она не бросалась в глаза, шел сзади.

9

Сад был большой, с массой цветущих кустарников, плещущих бассейнов и извилистых тропинок. Тут и там над землей выступали светильники с разноцветными лампочками, освещая дорожки, подсвечивая кусты, отражаясь на поверхности бассейнов. Несмотря на это, по сравнению с ярким светом, лившимся из окон высотного здания отеля, сад казался погруженным в темноту. Любой, кому случилось бы выглянуть из окна, не увидел бы ничего, кроме неясных движущихся теней четырех мужчин, вышедших на прогулку, подумал Бьюкенен. И, конечно, случайный наблюдатель ни за что не заметит, что трое из них держат в руках пистолеты. Да и какое это имело бы значение? Даже если кто-то увидит оружие и сочтет нужным позвонить в полицию, все будет кончено задолго до прибытия полицейских.

Идя по дорожке в направлении шума разбивающихся о берег волн, Бьюкенен просчитывал варианты, которые у него были. Можно было бы, воспользовавшись темнотой, сада, вырубить этот «эскорт» и бежать под прикрытием кустов — на тот случай, если кто-то из них останется жив и начнет стрелять. Во всяком случае, можно хотя бы попытаться бежать. Плохо то, что эти типы как раз и ожидают, что он может воспользоваться темнотой. Они будут готовы к любому резкому движению с его стороны и, как только он сделает такое движение, сразу его застрелят. На стволе «беретты» телохранителя глушитель, и никто в отеле не услышит выстрелов. К тому времени как обнаружат труп Бьюкенена, трое латиноамериканцев будут уже далеко от этого места.

Но это не единственная проблема, думал Бьюкенен. Если даже ему удастся захватить латиноамериканцев врасплох, то темнота, вначале помогавшая ему, может потом и помешать. Стоит только споткнуться обо что-нибудь во время драки в темноте… А если он не устоит на ногах…

Еще одной проблемой — причем имеющей для Бьюкенена самое важное значение — было то, что латиноамериканцы своими угрозами могли просто испытывать его. Нельзя же было ожидать, что близнецы поверят в его легенду только лишь потому, что он так уверенно и убедительно ее излагает. Они захотят получить самые разные доказательства, которые подтвердили бы, что он именно тот, за кого себя выдает. Самые разные. Каждая подробность его вымышленной биографии выдержит любое расследование. Об этом позаботились те, кто готовил Бьюкенена к заданию. Одна из сотрудниц выступала в роли бывшей жены Эда Поттера, другой оперативник — в роли ее нового мужа. У каждого из них была хорошо документированная легенда, и каждый знал, что говорить, если кому-то придет в голову задавать вопросы. Несколько сотрудников УБН были готовы заявить, что знали Эда Поттера, когда он работал у них агентом. Вдобавок все подробности карьеры Эда Поттера в УБН были введены в файлы правительственных компьютеров.

Но, допустим, противники Бьюкенена с самого начала будут исходить из того, что к его легенде не подкопаешься. Тогда каким еще способом могут они проверить, тот ли он, за кого себя выдает? Чем больше Бьюкенен думал об этом, тем настойчивее спрашивал себя, действительно ли близнецы в ярости или только притворяются? Усомнятся ли они в достоверности его легенды только потому, что какой-то пьяный американец утверждает, что знал его как Джима Кроуфорда? Не правильнее ли будет предположить, что они просто воспользуются этим утверждением Большого Боба Бейли в качестве предлога, чтобы шантажировать Бьюкенена, постараться запугать его, обнаружить в нем слабину?

Слои внутри слоев. Ничто никогда не бывает само собой разумеющимся, думал в смятении Бьюкенен, подталкиваемый вперед по дорожке, которая вела к мягко освещенному бару на открытом воздухе у края пляжа.

Над баром была крыша из пальмовых листьев на деревянных подпорках. Стен никаких не было. Вокруг овальной стойки располагались бамбуковые столики и стулья, и перед несколькими компаниями любителей выпить открывался вид на лежащее во тьме море в белых барашках волн. Крылья здания отеля окаймляли сад, так что Бьюкенен и его сопровождающие могли попасть на пляж, только пройдя мимо бара.

— Не жди, что эти люди тебе помогут, — пробормотал первый близнец справа от Бьюкенена, когда они приблизились к бару. — Если поднимешь шум, мы застрелим тебя у них на глазах. Они нас не волнуют.

— Они пьяны, а мы находимся в тени. Как свидетели они будут бесполезны, — добавил второй близнец слева от Бьюкенена.

— И они не могут видеть моего пистолета. Я прикрыл его курткой. Но не сомневайся: нацелен он на твой позвоночник, — сказал за спиной у Бьюкенена телохранитель.

— Постойте, давайте-ка кое-что проясним. Я чего-то тут не понимаю. К чему все эти разговоры о стрельбе? — спросил Бьюкенен. — Неплохо бы вам всем троим расслабиться и сказать мне, что происходит. Я пришел к вам с чистым сердцем. Без оружия. Никакой угрозы для вас не представляю. И вдруг, ни с того ни с сего…

— Заткнись, пока не пройдем мимо тех людей в баре, — тихо сказал по-испански первый близнец.

— Скажи еще хоть слово, и больше уже никогда не заговоришь, — пригрозил второй. — ¿Entiende? Понял?

— Против вашей логики просто нечего возразить, — согласился Бьюкенен.

Несколько туристов взглянули на Бьюкенена и его спутников, когда те проходили мимо. Потом один из собутыльников кончил рассказывать анекдот, и вся компания за столиком захохотала.

Этот взрыв смеха получился таким громким и неожиданным, что заставил близнецов вздрогнуть и резко повернуться в сторону бара. Предположительно такой же была и реакция телохранителя, хотя Бьюкенен не мог этого знать точно. И все же преимущество было на его стороне. В тот момент он мог бы воспользоваться их оплошностью, одновременным ударом ребрами ладоней сломать хрящи гортани обоих близнецов, ударом левой ноги назад разбить коленную чашечку телохранителя и, крутнувшись, рывком переломить запястье руки, держащей «беретту». Все это он мог сделать меньше чем за две секунды. Мучительная боль от сломанных гортаней не даст близнецам даже дышать. Они будут отчаянно пытаться наполнить легкие воздухом, и им некогда будет думать о том, чтобы стрелять в Бьюкенена. Это даст ему время покончить с телохранителем и развернуться для окончательного расчета с ними. Для этого потребуется еще пара секунд. Значит, максимум четыре секунды, и он в безопасности.

Но даже будучи настолько уверенным в успехе, Бьюкенен не стал ничего предпринимать. Потому что дело было не в его безопасности. Если бы он пекся лишь о собственной безопасности, то вообще не брался бы за это задание. Задание. Вот о чем надо думать. Смех в компании туристов постепенно утих, близнецы и их телохранитель восстановили дисциплину в своих рядах, и их маленький отряд, миновав освещенный пятачок возле бара, вышел на темный пляж. Пока они шли, Бьюкенен говорил себе: «Как бы ты объяснил это начальству? Можно представить их физиономии, когда ты доложишь, что провалил задание, потому что сильно перенервничал и убил тех людей, на которых вышел. Твоя карьера будет кончена. Можно подумать, что в тебя впервые целятся из пистолета. Ты ведь знал, идя на это задание, что такое рано или поздно случится. Эти парни не лопухи. К тому же они ни за что не станут тебе доверять, пока не узнают, можешь ли ты выстоять в критической ситуации. Вот пусть сейчас и узнают. А ты будь хладнокровнее. Веди роль до конца».

Но интересно, как бы поступил Эд Поттер? Разве вставший на путь коррупции бывший сотрудник УБН не попытался бы сбежать, если бы понял, что торговцы наркотиками, у которых он отбирал хлеб, решили, что безопаснее и спокойнее будет его убить, чем принять в дело?

Возможно, думал Бьюкенен. Эд Поттер мог попытаться сбежать. Ведь все-таки он — это не я. У него нет той подготовки, какую прошел я. Но если я буду вести себя так, как действительно вел бы себя Эд Поттер, то у меня большой шанс стать трупом. Придется по ходу внести поправки в характер персонажа. Пока же моя публика проверяет меня на вшивость.

Но, черт побери, они ничего не найдут.

У отеля «Клуб интернасьональ» была прогулочная дорожка, проходившая параллельно пляжу. Звезды светили ярко, но луна еще не взошла. Прохладный ветерок дул из темноты, со стороны океана. Прислушиваясь к доносящимся издали отголоскам новых взрывов смеха из бара, от которого их отделяли теперь ряд высоких кустов и стена высотой по пояс, Бьюкенен остановился на краю дорожки.

— Ладно, — сказал он. — Вот мы и на пляже. Здесь хорошо. Просто чудесно. А теперь уберите-ка ваши пушки и скажите мне, во имя Господа, что все это значит? Что я такого сделал?

10

— Имя Господа? — переспросил первый близнец и столкнул Бьюкенена с дорожки на песок. — Да, имя. Много имен. Вот что все это значит. Эд Поттер. Джим Кроуфорд.

Бьюкенен почувствовал, как его туфли погрузились в песок, и резко повернулся, чтобы встать лицом к близнецам и их телохранителю, которые несколько возвышались над ним, стоя на дорожке.

— Да вы что? И все из-за того, что какой-то пьяный дурак думает, что знает меня? Вас самих разве никогда не принимали за…

— Единственный человек, за которого меня принимали, это мой брат, — сказал второй близнец. — Я не верю в простые совпадения. И не думаю, что посреди разговора, где речь идет о моем деле и моей безопасности, я вправе отмахнуться от человека — неважно, пьян он или нет, — если он подходит и говорит мне, что человек, с которым я разговариваю, не тот, за кого себя выдает.

— Да будет вам! Тот пьянчуга признал, что ошибся! — настаивал Бьюкенен.

— Но он не казался убежденным, — резко возразил первый близнец.

Два темных силуэта приближались к ним по пляжу. Бьюкенен и его оппоненты замолчали. Латиноамериканцы настороженно замерли. Вот силуэты оказались совсем близко, и Бьюкенен рассмотрел, что это были мужчина и женщина, американцы, лет двадцати с небольшим, и что они держались за руки. Поглощенные друг другом, они, казалось, не замечали ничего вокруг. Влюбленные прошли дальше по пляжу и растворились в темноте.

— Мы не можем оставаться здесь, — сказал второй близнец. — Тут все время будут ходить. Надо отойти подальше от отеля и особенно от бара.

— Но я хочу разобраться с этим делом, — заявил первый близнец. — И хочу разобраться с ним сейчас.

Телохранитель окинул взглядом весь пляж и показал:

— Роr alli. Вон туда.

Бьюкенен посмотрел в том направлении. Почти у самых волн с их белыми барашками он разглядел характерные очертания нескольких palapa, укрытий от солнца. Каждое из этих небольших укрытий состояло из наклонной круглой крыши, сделанной из пальмовых листьев и установленной на семифутовом деревянном столбе. Пластмассовые столики и стулья, такие же белоснежные, как барашки волн, были расставлены между ними.

— Да, — согласился первый близнец. — Пошли туда.

Латиноамериканец шагнул с бетона на песок и довольно сильно толкнул Бьюкенена — Эд Поттер никак не устоял бы на месте после такого толчка. Поэтому Бьюкенен позволил себе попятиться, спотыкаясь.

— Шевелись! Проклятье тебе и твоей матери, шевелись! — сказал первый близнец.

Продолжая спотыкаться, Бьюкенен повернулся в сторону зонтиков, под которыми сейчас не было ни души. Латиноамериканец тут же снова его толкнул, и Бьюкенен пошатнулся, стараясь удержаться на разъезжающихся в песке ногах.

От выброса адреналина ему показалось, будто в животе разлился огонь. Правильно ли он сделал, не начав защищаться раньше? Пока ситуация еще не вышла из-под контроля. Но первый близнец постепенно распалялся все больше и больше. Оскорбления и толчки, которыми он награждал Бьюкенена, становились все грубее и случались все чаще, так что Бьюкенен вынужден был спросить себя: притворяется тот или разозлен на самом деле?

Если притворяется, то я, оставляя без ответа некоторые его оскорбления, завалю этот тест. Если этот парень толкнет меня чуть сильнее, а я не буду к этому готов и не самортизирую толчок, то он собьет меня с ног. Он сбросит меня со счетов как человека, который не заслуживает уважения, если я не сделаю виду, что сопротивляюсь.

Но насколько сильное сопротивление я могу оказывать, не выходя из роли Эда Поттера? И какого сопротивления будет достаточно, чтобы «попасть в масть» близнецу, не приведя его в самую настоящую ярость?

А что, если?..

Вопрос никак не давал ему покоя.

…если все это на полном серьезе?

Когда Бьюкенен добрался до ближайшего зонтика, первый близнец опять толкнул его, да так, что тот чуть не упал на пластмассовый столик.

Бьюкенен выпрямился и резко повернулся.

— Ну, хватит с меня! Только попробуй еще раз толкнуть! Если есть вопросы, спрашивайте. Я готов объяснить все, что вам непонятно! Я готов уладить это недоразумение! Но, черт побери, держите ваши руки от меня подальше!

— Держать руки от тебя подальше? — Первый близнец подошел вплотную к Бьюкенену, схватил его за рубашку, закрутил ее в кулаке и потянул вверх, так что Бьюкенен ощутил, будто висат на ней. — А вот что я действительно хочу, так ото запустить руку поглубже тебе в глотку и вытащить наружу твои кишки.

На Бьюкенена пахнуло запахом текилы.

Внезапно близнец отпустил рубашку Бьюкенена.

Бьюкенен позволил себе упасть и снова повалиться на столик, но на этот раз не грудью, а спиной. Ему потребовалось призвать на помощь всю свою дисциплинированность, чтобы воздержаться от ответного удара. Он не переставал напоминать себе: главное — это задание. Ты не имеешь права провалить задание. Ты не имеешь права отвечать по-настоящему, пока не будешь знать наверняка, что он собирается тебя прикончить. До сих пор он всего лишь толкался, оскорблял, угрожал. Все это не может считаться веским основанием для того, чтобы сорвать задание, применив в ответ смертоносную силу.

Окруженный темнотой, вдали от огней отеля, заслоняемых от него силуэтами братьев и их телохранителя, Бьюкенен смотрел снизу вверх на первого близнеца. Тот снова схватил его, рывком поставил на ноги и грубо толкнул, заставив с размаху сесть на стул. Бьюкенен ударился позвоночником о пластмассовую спинку. Позади себя он слышал плеск волн.

— Так ты обещаешь все объяснить? Тогда валяй, объясняй. Конечно, объясняй. Будет забавно услышать, — первый близнец вдруг приставил дуло своего 9-миллиметрового браунинга ко лбу Бьюкенена, — как ты собираешься уладить это так называемое недоразумение.

Это почти решило все дело. Пульс Бьюкенена участился. Его мышцы сократились, словно сжатая пружина. Делая вдох, он приготовился и…

Но ведь близнец не взвел курок, подумал Бьюкенен, и на браунинге нет глушителя. Если он намеревается убить меня, то не вернее ли будет предположить, что он постарался бы обойтись без лишнего шума? Он бы воспользовался «береттой» телохранителя, на которой глушитель имеется, и на выстрел из нее не сбежалась бы толпа посетителей бара.

Значит, не исключено, что это все-таки игра.

Покрываясь испариной, мобилизуя волю, Бьюкенен наблюдал за приближением второго близнеца.

Тот остановился рядом с братом. Даже в темноте его глаза разительно напоминали глаза хищной птицы.

— Слушай внимательно, — сказал он Бьюкенену. — Мы будем говорить об именах. Но не о том имени, которым назвал тебя в ресторане тот пьяный американец. Не о Джиме Кроуфорде, или, вернее, не только о Джиме Кроуфорде. И не только об Эде Поттере. О других именах. Многих других именах. На самом деле их так много, что невозможно все запомнить. — Он вынул из кармана пиджака сложенный лист бумаги. — Ты дал нам список имен наших партнеров, которые, как ты утверждаешь, предали нас. Ну, а тут у меня другой список, с другими именами. — Он развернул лист и направил на него узкий луч фонарика, чтобы можно было читать. — Джон Блок. Ричард Дэвис. Пол Хиггинс. Эндрю Макинтош. Генри Давенпорт. Уолтер Ньютон. Майкл Гейлер. Уильям Ханоувер. Стюарт Малик.

Ох, черт, подумал Бьюкенен.

Второй близнец остановился, мрачно уставился на свой лист бумаги, покачал головой и вздохнул.

— Есть и другие имена. Но для иллюстрации хватит и этих.

Он снова сложил лист, убрал его в карман пиджака и вдруг сунул фонарик прямо Бьюкенену в лицо, целясь лучом ему в правый глаз.

Бьюкенен резко отвернулся, чтобы защитить глаза от света.

Но телохранитель зашел сзади и неожиданно с силой сдавил с боков голову Бьюкенена, так что у того зазвенело в ушах. Это внезапное, ошеломляющее давление рук создавало ощущение тисков. Бьюкенен попытался, но не смог отвернуть лицо в сторону. Он не мог защититься от ослепляющей яркости тоненького лучика света, направленного ему в глаз. Он поднял руку, чтобы добраться до мизинцев телохранителя, сломать их и заставить его ослабить хватку.

Но рука Бьюкенена замерла на полпути, когда первый близнец взвел курок браунинга, дуло которого было теперь прижато к левому виску Бьюкенена. Господи, подумал Бьюкенен, с него станется выстрелить.

— Bueno. Muy bueno, — сказал первый близнец. — Сиди тихо.

Тонкий луч продолжал светить Бьюкенену в глаз. Он мигнул несколько раз, потом крепко зажмурился, но свет все равно проникал сквозь тонкую кожу века. Он зажмурился еще крепче. Грубая рука вцепилась ему в лицо, царапая веко ногтями, заставляя его подняться. Луч света опять вонзился в глаз, и Бьюкенен почувствовал, будто глазное яблоко стало горячим, сухим, распухшим. Луч казался добела раскаленной иглой, грозившей проткнуть глазное яблоко, как если бы это был гнойный чирей. Бьюкенен призвал на помощь все свое самообладание, чтобы не сопротивляться, не пытаться вырваться из державших его рук, потому что знал совершенно точно: если он дернется еще раз, то выстрел разнесет ему череп.

— Bueno, — повторил первый близнец. — Muy bueno. Excelente. Теперь слушай. Если хочешь жить, то скажешь нам, что общего у всех этих имен, которые зачитал тебе мой брат. Подумай хорошенько, прежде чем отвечать. — Он еще сильнее прижал дуло пистолета к виску Бьюкенена. — Лжецов я не уважаю, не веду с ними дел, вообще их не терплю. Эти имена. В чем их секрет?

Бьюкенен сделал глотательное движение. Охрипшим голосом он сказал:

— Они все мои.

11

Кроме плеска волн и стука сердца Бьюкенена, ни один звук не нарушал ночную тишину. Потом издалека до них донесся смех посетителей пляжного бара. Близнецы и их телохранитель, казалось, окаменели. Но уже в следующее мгновение они снова обрели способность двигаться. Первый близнец опустил пистолет, второй оставил в покое правое веко Бьюкенена и выключил фонарик, а телохранитель убрал свои руки-тиски с головы Бьюкенена.

Первый близнец изучающе посмотрел на Бьюкенена.

— Не ожидал, что ты скажешь правду. — Он уселся на стул рядом с Бьюкененом, опустив руку с браунингом на стол так, чтобы дуло смотрело на Бьюкенена. — Я уже тебя спрашивал. И спрашиваю еще раз. Кто ты такой?

— Я Эд Поттер. — Бьюкенен закрыл правый глаз и стал массировать веко. Он все еще видел яркий, причинявший ему боль луч фонарика.

— А не Джон Блок? Или Ричард Дэвис? Или Пол Хиггинс? — продолжал первый близнец.

— А может, Джим Кроуфорд? — с нажимом спросил второй близнец.

— Я никогда не слышал ни о каком Джиме Кроуфорде. — отмахнулся Бьюкенен. — Я не знаю, какого дьявола надо было тому пьяному типу в ресторане. Что касается Джона Блока, Ричарда Дэвиса и Пола Хиггинса, то это… Откуда вы узнали о вымышленных именах, которыми я пользовался?

— Здесь не ты задаешь вопросы. — Первый близнец постучал стволом пистолета по столу. — Зачем тебе понадобились эти имена?

— Я не дурак, — сказал Бьюкенен. Его правый глаз слезился. Он не открывал его, глядя на своих мучителей левым глазом. — Вы что, думаете, я приезжаю в Мексику, начинаю направо и налево торговать наркотиками и оружием, и все это под своим собственным именем? Да если бы даже я толкал наркотики в Соединенных Штатах, и то бы пользовался чужой фамилией, А уж в Мексике, где янки сразу виден, как белая ворона, мне и подавно сам Бог велел работать под вымышленным именем.

Второй близнец включил и выключил свой фонарик, как бы предупреждая.

— Вымышленное имя — это понятно.

— Но так много вымышленных имен? — Первый близнец непрерывно постукивал по столу боком пистолета.

— Послушайте, я же сказал вам, что делал свой бизнес не в одном только Канкуне, — попытался объяснить Бьюкенен. — У меня базы в Мериде, Акапулько, Пуэрто-Вальярте и еще в нескольких курортных местах, которые я не называл.

— Но назовешь, — с угрозой произнес второй близнец. — Назовешь. — Голос у него охрип от возбуждения. — Имена. Я хочу услышать об этих именах.

Бьюкенен медленно приоткрыл правый глаз. Яркое пятно от светового луча все еще мешало ему видеть. Если его ход не сработал, то они попытаются убить его. Будет драка (если ему повезет, и он получит возможность попытаться постоять за себя), но шансов остаться в живых после схватки с тремя мужчинами, да еще с поврежденным зрением, у него было маловато.

— Отвечай! — пролаял второй близнец.

— Я исхожу из того, что, когда американец занимается нелегальным бизнесом на территории другой страны, ему приходится вербовать себе в помощники коренных жителей, — сказал Бьюкенен. — Они могут появляться в таких местах и делать такие вещи, на которые американец никогда не решится, не рискуя привлечь к себе внимание. Необходимо подкупить местные власти. Надо забрать товар у поставщиков. Этим поставщикам надо передать оружие. Как я сам могу, например, попытаться подкупить мексиканскую полицию? При всей своей склонности к взяточничеству полицейские могут решить на этот раз примерно наказать гринго и засадят меня в тюрьму лет на сто. Предпочитаю, чтобы кто-то другой рисковал вместо меня, забирая наркотики и передавая оружие. Особенно когда приходится иметь дело с этими чокнутыми ублюдками из Медельинского картеля. Давайте смотреть правде в глаза: Мексика такая бедная страна, что здесь всегда найдутся молодые люди, готовые рисковать жизнью, если я плачу им столько, что для них это целое состояние, тогда как для меня это сущий пустяк. Разумеется, мне придется нанимать таких людей в каждом курортном центре, где буду заниматься бизнесом, и, когда я там появляюсь, мне необходимо иметь легенду прикрытия. Турист привлекает к себе внимание, если приезжает куда-то каждые три недели. А бизнесмен не привлекает, причем на мексиканских курортах наиболее распространенным типом американского бизнесмена является агент по найму недвижимости. Туристы из США проявляют определенное недоверие, если агент, предлагающий им в аренду недвижимость, оказывается мексиканцем. А американцу они доверяют, На всех курортах, где у меня базы, я, действуя под вымышленными именами, убедил местные власти, что занимаюсь вполне законным бизнесом. Естественно, что в каждом курортном центре я появляюсь под другим именем и с фальшивыми документами на это имя. Но весь фокус вот в чем. Если мои мексиканцы в том или ином курортном городе попадают в руки полиции или их выспрашивают поставщики, у которых на меня зуб, то они не могут меня выдать, так как не знают, каким именем я пользуюсь. Они не знают, где я живу, где занимаюсь бизнесом. Иначе как по моей инициативе и на моих условиях они не могут связаться со мной, а значит, не могут вывести на меня полицию или недовольного поставщика. Имя, под которым я известен каждому из этих людей, конечно, тоже вымышленное, но, как вы понимаете, на эти имена никаких документов мне не нужно.

Первый близнец наклонился вперед, не выпуская из руки пистолета.

— Говори дальше.

— Каждый из персонажей, в облике которых я предстаю, отличается определенным стилем одежды, пристрастием к определенной пище, только ему присущей манерой поведения. Один может сутулиться. Другой может держаться чрезвычайно прямо, словно был в прошлом на военной службе. У третьего может быть легкое заикание. Четвертый может зачесывать волосы строго назад. Или носить очки. Или не расставаться с бейсбольной кепкой. У каждого есть своя характерная черточка, которая запоминается. При такой системе, если полиция начнет расспрашивать о человеке, которого зовут так-то и который обладает такими-то привычками, то найти этого человека будет весьма затруднительно, потому что его привычки такие же фальшивые, как и фамилия. Когда в ресторане тот пьяный американец принял меня за кого-то другого, я сказал, что его ошибка — это один из вариантов старой пословицы, в которой говорится, что американцу все иностранцы кажутся на одно лицо. Но ведь эту пословицу можно перевернуть и наоборот. На взгляд мексиканца большинство американцев похожи друг на друга. У нас избыточный вес. Мы неуклюжи. У нас денег куры не клюют, но щедрыми нас не назовешь. Мы слишком громко разговариваем. Мы плохо воспитаны. Так что работающие на меня люди обязательно запомнят любого американца, обладающего какой-нибудь особой приметой, которую несложно описать, и если будут вынуждены дать это описание — типа «он носит очки и всегда ходит в бейсбольной кепке» — какому-то противнику, то я просто перехожу на другой набор примет, сливаюсь с другими американцами и становлюсь невидимым.

Бьюкенен наблюдал за близнецами и думал: «Проглотят или нет?»

Первый близнец нахмурился.

— Раз у тебя в ходу столько вымышленных имен, откуда нам знать, что ты на самом деле Эд Поттер?

— А какой смысл мне врать? Я должен был назвать вам свое настоящее имя, иначе вы не смогли бы меня проверить и убедиться, что я не представляю для вас никакой угрозы.

Бьюкенен ждал продолжения разговора, надеясь, что ему удалось преодолеть их сомнения и опасения. Он соблюдал одно из правил работы в условиях глубокой конспирации. Если кто-то дает тебе понять, что ты вот-вот будешь разоблачен, то наилучшей защитой будет сказать правду, вернее, дать один из вариантов правды, такой ее аспект, который, не ставя под угрозу само задание, звучит настолько правдоподобно, что всякий скептицизм вынужден отступить. В данном случае Бьюкенен сделал себе «крышу», как он и объяснил близнецам, но под этой у него была еще одна — личность Эда Поттера. Последнее прикрытие предназначалось для того, чтобы обработать близнецов и вынудить их принять его в дело. Но те вымышленные имена, которыми он пользовался в роли агента по аренде недвижимости в разных курортных городах, равно как и те, под которыми его знали работающие на него люди, были предназначены не для того, чтобы произвести впечатление на близнецов и показать, что он может составить для них ценное приобретение. Скорее, все эти вымышленные личности были для Бьюкенена средством защиты от мексиканского правительства и, что было не менее важно, средством помешать мексиканским властям проследить его нелегальную деятельность до ее истоков — одной из секретных служб армии Соединенных Штатов. Меньше всего начальству Бьюкенена хотелось, чтобы произошел международный скандал. Даже если бы Бьюкенена арестовали как Эдварда Поттера, то и тогда его деятельность нельзя было бы связать с теми, кто им руководил. Потому что у него было еще одно прикрытие. Он стал бы отрицать перед официальными властями, что когда-либо служил в УБН, давая время своим начальникам изъять или стереть все данные об этой мифической личности. Бьюкенен стал бы утверждать, что придумал всю историю с УБН с целью проникновения в систему торговли наркотиками. Он стал бы доказывать — и это подтверждалось бы конкретными данными, — что, являясь независимым журналистом, хотел написать разоблачительный материал о мексиканском наркобизнесе. Если бы власти Мексики вознамерились копнуть поглубже, то не обнаружили бы никакого намека на связь Бьюкенена с американскими спецслужбами.

— Возможно, — сказал первый близнец. — Возможно, мы и поработаем вместе.

— Возможно? — спросил Бьюкенен. — Madre de Dios[10], что мне еще сделать, чтобы убедить вас?

— Сначала мы проверим все о тебе.

— Разумеется, — охотно согласился Бьюкенен.

— Потом мы проверим, правда ли, что некоторые из наших партнеров нас предали, как ты утверждаешь.

— Нет проблем. — Бьюкенен внутренне торжествовал. Я повернул все по-своему, думал он. Еще пять минут назад они готовились убить меня, а я пытался решить, не придется ли мне убить их. Но я все сделал как надо. Не потерял головы. Выкрутился. Задание не провалил.

— Ты останешься с нами на время проверки.

— Останусь с вами?

— Это создаст для тебя какие-то проблемы? — спросил первый близнец.

— Да нет, в принципе, — сказал Бьюкенен. — Просто мне показалось, что лишить человека свободы — это не очень хорошее начало для партнерства.

— Разве я что-нибудь говорил о лишении свободы? — Второй близнец улыбнулся. — Ты будешь нашим гостем. Тебе будут созданы все удобства.

Бьюкенен выдавил из себя ответную улыбку.

— Вот это мне подходит. Я не прочь отведать той хорошей жизни, к которой хочу приобщиться.

— Но все-таки есть одно дельце, которое надо уладить.

— Да? И какое же? — Бьюкенен внутренне напрягся.

Второй близнец включил фонарик и скользнул ярким лучом мимо правого глаза Бьюкенена.

— Тот пьяный американец в ресторане. Тебе надо будет привести доказательства, которые удовлетворили бы нас, доказательства того, что ты не был в Кувейте и Ираке в то время, когда, по его утверждению, вы были там с ним вместе.

— Господи, неужели вы все еще зациклены на этом пьянчуге? Я не понимаю, как, по-вашему, я?..

12

— Кроуфорд! — Низкий мужской голос прозвучал из темноты со стороны пляжного бара. Голос был хриплым от сигарет и алкоголя.

— Что такое? — быстро спросил первый близнец.

Только не это, подумал Бьюкенен. Господи, только не это. Когда я уже почти заделал дыру, оставшуюся от первого раза!

— Кроуфорд! — снова крикнул Большой Боб Бейли. — Это ты мигаешь там фонариком? — Массивная фигура неуклюже вывалилась из сада — тучный человек, который слишком много выпил и с трудом передвигался теперь по песку. — Да, ты, черт тебя дери! Я имею в виду тебя, Кроуфорд! Тебя и этих мексов, с которыми ты разговариваешь под тем дурацким пляжным зонтиком, или как там это, к дьяволу, называется. — Он подошел ближе, спотыкаясь и тяжело дыша. — Отвечай прямо, сукин ты сын! Я хочу знать, зачем ты мне лжешь! Потому что мы оба знаем, что тебя зовут Джим Кроуфорд! Мы оба знаем, что были в плену в Кувейте и Ираке! Почему же ты это отрицаешь? С какой стати делаешь из меня мартышку? Может, ты решил, что я недостаточно хорош, чтобы выпить с тобой и твоими дружками-мексами, или что?

— Мне не нравится, как это пахнет, — сказал первый близнец.

— Что-то тут не так, — добавил второй.

— И даже очень. — Первый близнец перевел глаза с неуклюже приближавшейся тени Большого Боба Бейли на Бьюкенена. — У тебя неприятности. Как у вас, американцев, принято говорить, лучше перебдеть, чем погореть.

— Да бросьте вы, он же просто пьян! — возмутился Бьюкенен.

— Кроуфорд! — заорал Большой Боб Бейли.

У меня нет другого выбора, подумал Бьюкенен.

— Застрели его, — приказал первый близнец, обращаясь к телохранителю.

— Я с тобой разговариваю! — Большой Боб Бейли споткнулся. — Кроуфорд! Отвечай, черт возьми!

— Застрели обоих, — сказал телохранителю второй близнец.

Но Бьюкенен был уже в движении: оттолкнувшись от стула, он сделал бросок влево, в сторону первого близнеца и лежащего на столе браунинга, прикрываемого рукой.

За спиной у Бьюкенена выстрелил телохранитель. Его «беретта» с навинченным на ствол глушителем издала приглушенный хлопок. Пуля пролетела мимо затылка Бьюкенена.

Однако стрелявший не совсем промахнулся. Когда Бьюкенен поднялся, чтобы сделать бросок, его правое плечо оказалось там, где только что была голова, и пуля, причиняя жгучую боль, распорола мышцу плеча с одной стороны. Прежде чем телохранитель успел сделать второй выстрел, Бьюкенен врезался в первого близнеца, опрокинул его вместе со стулом и одновременно попытался вырвать у него пистолет. Но тот не выпустил его из руки.

— Стреляй! — приказал телохранителю второй близнец.

— Нельзя! Я могу попасть в твоего брата!

— Кроуфорд, какого черта? Что происходит? — вопил Большой Боб Бейли.

Катаясь по песку в борьбе за пистолет, Бьюкенен старался держать первого близнеца как можно ближе к себе.

— Подойди! — скомандовал телохранителю второй близнец. — Я посвечу фонариком!

В плече Бьюкенена пульсировала боль. Из раны текла кровь, и пальцы скользили по ней, так что Бьюкенену становилось трудно держать близнеца и пользоваться им как щитом. Когда он перекатывался, в рану забился песок. Если бы он стоял, то кровь стекала бы вдоль руки в ладонь, и пальцы стали бы такими скользкими, что ему бы не удалось выкрутить пистолет из руки первого близнеца. Но пока борьба шла на песке, кисть его руки оставалась сухой. Он почувствовал, как телохранитель и второй близнец бросились к нему. Он услышал, как Большой Боб Бейли снова заорал: «Кроуфорд!» И тут внезапно первый близнец выстрелил. В отличие от оружия телохранителя его браунинг был без глушителя, и выстрел прозвучал ошеломляюще громко. Телохранитель и второй близнец с проклятиями отскочили в сторону, стараясь не оказаться на линии огня. Уши Бьюкенена, в которых и так звенело после того, как телохранитель с такой силой стиснул с боков его голову, еще больше заложило от этого выстрела. Правый глаз Бьюкенена еще хранил жесткий отпечаток, оставленный резким лучом фонарика, которым второй близнец прижигал его во время пытки. Больше полагаясь на осязание, чем на зрение, Бьюкенен катался в песке и старался вырвать пистолет у соперника. Его плечо болело и начинало неметь.

Первый близнец снова выстрелил. Насколько Бьюкенен мог определить, пуля пошла прямо вверх, пробив сплетенный из пальмовых листьев зонтик. Но и так уже ослабленное зрение Бьюкенена получило еще один удар в виде близкой вспышки из дула пистолета. «Черт возьми!» — опять услышал он вопль Большого Боба Бейли. Несмотря на звон в ушах, до него также донеслись восклицания со стороны пляжного бара. Он почувствовал, что телохранитель и второй близнец снова надвигаются на него, и тут вдруг ему удалось захватить большой палец правой руки первого близнеца и резко дернуть назад, одновременно выворачивая его.

Палец сломался в средней фаланге с негромким скребущим звуком, больше похожим на хруст, чем на треск. Первый близнец взвыл и рефлекторно расслабил руку, сжимавшую пистолет. В тот же миг Бьюкенен вырвал у него оружие и откатился в сторону, на его окровавленное плечо налип еще песок. Телохранитель выстрелил. Поскольку Бьюкенен продолжал катиться, то пуля ударилась в песок рядом с ним, а он выстрелил четыре раза в быстрой последовательности. Его зрение все еще не восстановилось полностью, так что ему, чтобы сориентироваться, приходилось полагаться на другие ощущения — прикосновение песка, летевшего из-под ног телохранителя, когда тот набегал на Бьюкенена, негромкий хлопок выстрела из его «беретты». Три из четырех выпущенных Бьюкененом пуль попали в телохранителя, отбросив его назад. Бьюкенен сразу крутнулся, целясь влево, и выстрелил дважды, попав второму близнецу в живот и грудь. Кровь брызнула у того из-под расстегнутой шелковой рубашки, он сложился пополам и упал.

Тут Бьюкенен увидел, что телохранитель все еще на ногах. После трех попаданий этот человек казался лишь слегка контуженным. До Бьюкенена вдруг дошло, что все три пули попали телохранителю в грудь и что недаром этот латиноамериканец казался таким необычно крупным — под одеждой на нем был пуленепробиваемый жилет. Пока тот выпрямлялся и еще раз прицеливался, Бьюкенен выстрелил и попал ему в горло, в левый глаз и в лоб. Даже и тогда он опасался, что охранник может в судороге нажать на спуск и выстрелить. Бьюкенен весь напрягся, стараясь сжаться и отодвинуться как можно дальше назад. Но вместо того чтобы стрелять, охранник стал тянуться вверх, словно пытаясь балансировать на цыпочках, потом отклонился назад, как бы балансируя теперь на пятках, и рухнул на стол. В этот момент Бьюкенен ощутил какое-то движение справа от себя, перекатился на бок и всадил первому близнецу пулю в левый висок. Кровь, осколки кости и мозги горячими липкими сгустками брызнули Бьюкенену в лицо.

Первый близнец вздрогнул и умер.

Бьюкенен сделал глубокий вдох, тело его сотрясала дрожь от избытка адреналина. От выстрелов, сделанных из браунинга без глушителя, мучительная боль в голове усилилась. По многолетней привычке он считал про себя выстрелы в момент спуска курка. Четыре выстрела в телохранителя. Два — во второго близнеца. Еще три в телохранителя. Один в первого близнеца. До этого дважды стрелял первый близнец. Всего двенадцать выстрелов. Бьюкенен беспокоился не о том, что истратил весь свой боезапас, он знал, что браунинг может иметь тринадцать патронов в обойме и один в патроннике. В обычных обстоятельствах ему не пришлось бы стрелять столько раз, но в темноте он не мог поручиться за точность. И вот теперь оставшихся у него патронов не хватит, если на выстрелы примчатся другие телохранители близнецов. Одним прыжком Бьюкенен оказался под прикрытием стола и, пригнувшись, прицелился поочередно в сторону темного пляжа, ярко освещенного бара и туда, где светились огни отеля. Шумная, возбужденная толпа собралась на окаймляющей пляж прогулочной дорожке. Несколько мужчин показывали в том направлении, где прятался Бьюкенен. Он не видел, чтобы к нему бежали какие-нибудь вооруженные люди. Он быстро удостоверился, что телохранитель и первый близнец мертвы. Обыскав тело первого близнеца, он вернул себе свой пояс, ключи и ручку. Он не хотел оставлять на месте событий ничего, что могло бы навести на его след. Двигаясь еще быстрее, он проверил второго близнеца, из внутреннего кармана пиджака извлек список своих псевдонимов. Другой список с именами якобы ведущих двойную игру партнеров, который он сам вручил близнецам, Бьюкенен оставил на месте. Местные власти проверят эти имена и постараются привязать их к этим убийствам.

Во всяком случае, Бьюкенен на это надеялся. Он хотел достичь хотя бы части тех целей, ради которых его послали на это задание, нанести возможно больший урон сети торговли наркотиками. Если бы только это задание не провалилось с треском, если бы только…

Вдруг Бьюкенен застыл на месте. Большой Боб Бейли. Где он? Что могло с ним случиться?

— Кроуфорд? — пробормотал из темноты неуверенный голос.

Бьюкенен напряг зрение, пытаясь различить что-нибудь в ночной тьме. Его глаза теперь не так страдали от последствий пытки лучом фонарика и от стробоскопического эффекта вспышек при выстрелах.

— Кроуфорд? — Голос Бейли был странно приглушенным.

Потом Бьюкенен вспомнил: когда он в последний раз видел Бейли, тот спотыкаясь брел к этому столику. Когда же началась стрельба, Бейли, должно быть, бросился на землю. Его голос звучал глухо оттого, что он лежал ничком, вжавшись лицом в песок.

— Господи, парень, с тобой все в порядке? — бормотал Бейли. — Кто это тут п-палит?

Теперь Бьюкенен разглядел его — темная фигура, приникшая к земле. Он перевел взгляд на толпу, собравшуюся на прогулочной дорожке возле пляжного бара. Толпа разбухла, стала еще более шумной, хотя никто все еще не решался подойти поближе к месту, откуда слышалась стрельба. Не было видно пока ни охранников, ни полицейских. Но они появятся, и очень скоро, подумал он. Времени у меня мало. Надо выбираться отсюда.

Плечо болело все сильнее. Рана вздулась, ее ужасно дергало. Торопясь, он использовал одно из неокровавленных мест своей рубашки, чтобы стереть отпечатки пальцев там, где он прикасался к поверхности стола и краям стула. Он ничего не мог поделать с теми отпечатками, которые оставил на стаканах в ресторане, но не исключено, что к этому времени со стола уже успели убрать, а стаканы отнесли на кухню и вымыли.

Скорее.

Он начал поворачиваться к первому близнецу, чтобы, стерев отпечатки пальцев с пистолета, вложить его в руку близнеца, как вдруг опять услышал голос Бейли, звучавший чуть увереннее.

— Кроуфорд? Ты ранен?

Да заткнись ты! — подумал Бьюкенен.

Толпа, стоявшая возле бара, начала проявлять признаки агрессивности. При доходившем от отеля свете можно было видеть, как двое полицейских в форме спрыгнули с дорожки на песок. Бьюкенен уже стер все отпечатки с пистолета и вложил его в руку первого близнеца. Повернувшись в противоположную сторону и пригнувшись, он побежал, следя за тем, чтобы шум прибоя слышался все время справа, со стороны раненого плеча. Это плечо и весь правый бок были залиты кровью. Он хотел, чтобы кровь капала в воду и полицейские не могли выследить его по каплям крови на песке.

— Alto! — приказал грубый мужской голос. — Стой!

Бьюкенен побежал еще быстрее, пригнувшись, несясь параллельно волнам и надеясь, что окружающая его ночная темнота помешает преследователям целиться в него.

— Alto! — еще громче потребовал тот же голос.

Бьюкенен рванулся вперед изо всех сил. Холодная дрожь пробежала по мышцам спины, когда он напрягся в ожидании пули, которая вот сейчас, сейчас…

— Ой, вы что это делаете? Что вы меня пихаете? Я ничего такого не сделал! — в пьяном гневе запротестовал Большой Боб Бейли.

Полицейские схватили первого, кто попался им под руку.

Несмотря на почти невыносимую боль, Бьюкенен не удержался от усмешки. Ну, Бейли, в итоге ты оказался не совсем уж бесполезным.

Глава 3

1 Балтимор, штат Мэриленд

Женщина, одетая как старьевщица и толкавшая скрипучую тележку под моросящим дождем по темной улочке в центре города, чувствовала, что силы ее на исходе. Она не спала почти двое суток, и все это время (как и несколько дней до того) было для нее заполнено постоянным страхом. Вернее, уже многие месяцы — с тех пор, как она познакомилась с Алистером Драммондом и согласилась на его предложение — страх не покидал ее.

Поручение показалась ей довольно простым, гонорар составлял весьма солидную сумму, а условия жизни и обслуживание были просто шикарными. Вдобавок ей редко нужно было играть свою роль. По большей части от нее требовалось лишь оставаться в квартире дома на Манхэттене, откуда открывался великолепный вид на Центральный парк, и предоставлять обслуживающему персоналу заботиться о себе, иногда снисходя до того, чтобы ответить на телефонный звонок, но говорить как можно меньше, ссылаясь на хрипоту, вызванную заболеванием горла, которое ее врач якобы определил как полипы и для лечения которого может потребоваться хирургическое вмешательство. Изредка она показывалась на публике, всегда вечером, всегда в лимузине, всегда в драгоценностях, в мехах и изысканном вечернем платье, всегда в сопровождении симпатичных заботливых мужчин. Такие выходы бывали обычно в «Метрополитен-опера» или на благотворительный вечер, где она оставалась ровно столько, сколько нужно было, чтобы убедиться, что присутствие ее не осталось незамеченным и что ее имя будет упомянуто в светской хронике. Она старательно избегала любых контактов с прежними друзьями и с бывшим мужем персонажа, роль которого играла. Для нее, как она намекнула в одном из редких журнальных интервью, начинается период самооценки, требующий уединения, который необходимо пройти перед вступлением во вторую фазу жизни. Это было одно из лучших ее сценических воплощений. Никто не счел ее поведение необычным. Ведь эксцентричность для гения вполне нормальна.

Но она боялась. Страх накапливался постепенно. Сначала она приписывала свою тревогу обычному волнению перед выходом на сцену, привыканию к новой роли, необходимости убедить своей игрой незнакомую ей публику и, конечно же, стремлению соответствовать ожиданиям Алистера Драммонда. Он особенно пугал ее. Взгляд его был таким пронзительным, что он, казалось, носит очки не для того, чтобы лучше видеть, а для того, чтобы усилить холодный блеск своих глаз. Он излучал такую властность, что доминировал в любом помещении, независимо от числа собравшихся и от присутствия других известных людей. Никто точно не знал, сколько ему лет, считалось только, что определенно за восемьдесят, но все сходились во мнении, что выглядит он каким-то жутковатым образом скорее на шестьдесят. Многочисленные пластические операции в сочетании с продлевающей жизнь диетой, огромным количеством витаминов и еженедельными вливаниями гормонов как будто остановили проявление признаков его старения. Контраст между его подтянутым лицом и морщинистыми руками не давал ей покоя.

Он предпочитал, чтобы в обращении его называли «профессор», хотя никогда не преподавал, а его докторская степень была всего лишь почетной, присужденной ему в связи с открытием названного его именем музея искусств, который он построил в подарок одному престижному, но стесненному в средствах университету Новой Англии. Одним из условий ее найма предусматривалось, что «профессор» может иметь к ней доступ в любое время и что она должна появляться с ним в обществе по первому его требованию. Его тщеславие не уступало его богатству, и он довольно хихикал каждый раз, когда видел их имена напечатанными рядом в светской хронике, особенно если ведущий эту рубрику журналист называл его профессором. Звук его ломкого, отрывистого смеха замораживал кровь у нее в жилах.

Но каким бы ужасным ни казался ей Алистер Драммонд, еще больший страх внушал его личный помощник, хорошо одетый блондин с приятным лицом, которого она знала лишь по имени — Реймонд. Выражение его лица никогда не менялось. Оно всегда было одинаково жизнерадостным, независимо от того, чем он был занят: помогал ли Драммонду, когда тот вводил себе гормоны, или изучал ее в вечернем туалете с большим декольте, или смотрел прогноз погоды по телевидению, или отправлялся куда-то с поручением. Драммонд тщательно следил за тем, чтобы в ее присутствия никогда не обсуждались детали его деловых операций, но она ничуть не сомневалась, что человек, сосредоточивший в своих руках такое богатство и такую власть, не говоря уже о его дурной репутации во всем мире, заведомо должен быть безжалостным, и всегда мысленно представляла себе, что поручения, которые Драммонд давал Реймонду, должны были иметь мерзкие последствия. Хотя Реймонд не давал никакого повода так думать. Он всегда казался одинаково жизнерадостным — и когда уходил, и когда возвращался.

Ее смутная тревога превратилась в настоящий ужас в тот день, когда она поняла, что не только притворяется живущей в уединении, но и действительно содержится в изоляции. Она признавала, что с ее стороны абсолютно непрофессионально захотеть вдруг выйти из образа, прогулявшись как-нибудь после обеда без сопровождения в Центральном парке, заглянув, может быть, в Метрополитен-музей. Когда ей впервые пришла в голову эта мысль, она тут же отогнала ее. И все же она на короткий миг почувствовала себя свободной, а вслед за этим ощутила разочарование и неудовлетворенность. Я не имею права, подумала она. Я заключила соглашение. Я приняла гонорар — очень крупный гонорар — в обмен на исполнение определенной роли. Я не могу нарушить договор. Но что будет, если?..

Этот вопрос не оставлял ее в покое, делая невыносимой ее жизнь в ограниченном мирке. Если не считать нескольких санкционированных выходов и редких случаев исполнения роли по телефону, она проводила большую часть дня так: тренировалась, читала, смотрела видеофильмы, слушала музыку, ела… Это казалось ей отдыхом — пока но пришлось заниматься этим по принуждению. Дни тянулись для нее все дольше и дольше. Хотя в обществе Али-стера Драммонда и его помощника ей было не по себе, она почти радовалась их визитам. Эти двое пугали ее, но по крайней мере вносили какое-то разнообразие. Поэтому она спрашивала себя: а что, если мне на самом деле выйти из образа? Что, если действительно взять и прогуляться в Центральном парке? Она не собирается так поступать, но интересно, что будет, если?.. В конце коридора за дверью в ее квартиру вдруг возник охранник и не дал ей войти в лифт.

У нее был кое-какой опыт наблюдения за публикой. Поэтому с самого начала — с первого раза, когда ей позволили выйти из дома и проводили до присланного Драммондом лимузина, — она поняла, что за домом наблюдают: цветочница на противоположной стороне улицы, продавец булочек с горячими сосисками на углу, определенно швейцар и наверняка кто-то вроде нищего у заднего выхода из здания. Но она подумала, что эти люди тут поставлены для того, чтобы помешать неожиданному появлению кого-нибудь из прежних знакомых особы, роль которой она играла, не дать им застать ее врасплох. Теперь до нее вдруг дошло, что здание находится под наблюдением отнюдь не только для того, чтобы не дать кому-то войти, но и для того, чтобы не дать ей выйти. Это открытие сделало ее мир еще более тесным, заставило ее еще больше нервничать. Она теперь стала еще больше бояться Драммонда и Реймонда.

«Когда я смогу выбраться отсюда? — спрашивала она себя. — Когда кончится этот спектакль? Кончится ли он вообще когда-нибудь?»

Однажды вечером, надевая бриллиантовое колье (Драммонд сказал, что оно станет ей дополнительным вознаграждением по завершении работы), она импульсивно провела самым крупным камнем по стенке стакана с водой. Камень не оставил никакой царапины. Это означало, что камень — не бриллиант. А это означало, что колье, ее премия, ничего не стоит.

Что же еще было? Она исследовала банковскую ведомость, которую ей присылали ежемесячно. Это был жест искренности со стороны Драммонда: из каждой ведомости явствовало, что Драммонд, как и обещал, переводил ее ежемесячный гонорар на ее счет в банке. Поскольку она живет на всем готовом, ей нет необходимости брать эти деньги, объяснил Драммонд. Зато когда работа будет завершена, она сможет снять сразу всю эту огромную сумму.

В банковской ведомости был указан номер счета. Она знала, что не осмелится воспользоваться имевшимся в квартире телефоном (он наверняка прослушивался), поэтому стала ждать одного из тех редких случаев, когда ей разрешат выйти из дома днем и когда банк будет открыт. Воспользовавшись паузой в выступлениях на официальном политическом завтраке, куда привез ее Драммонд, она с величайшим наслаждением шепнула ему, что ей надо в дамскую комнату. Сидевший с напряженным лицом Драммонд кивком разрешил ей это и махнул морщинистой рукой одному из телохранителей, чтобы тот проводил ее.

Она придвинулась ближе, прижимаясь к нему грудью.

— Нет, мне нужно не ваше разрешение, — зашептала она. — Мне нужны пятьдесят центов. Именно столько стоит сходить здесь в туалет.

— Не говорите «туалет». — Драммонд поджал губы в знак неодобрения такой вульгарности.

— Я буду называть это место вазой для роз, если вам угодно. Но мне все же нужны пятьдесят центов. Плюс два доллара для служительницы, за салфетки. Мне не пришлось бы просить у вас эту мелочь, если бы время от времени вы давали мне немного наличных денег.

— Вам дают все необходимое.

— Разумеется. За исключением тех случаев, когда мне надо пойти в дамскую комнату… простите, в вазу для роз. — Она еще сильнее прижалась грудью к его костлявой руке.

Драммонд повернулся к сидевшему рядом с ним Реймонду.

— Проводи ее. И дай, что она просит.

Они прошли сквозь толпу, не обращая внимания на глазеющих на нее поклонников. Реймонд незаметно передал ей ту небольшую сумму, которую она просила. Войдя в комнату отдыха, представлявшую собой часть дамского туалета, она сразу же бросилась к телефону-автомату, опустила монеты, набрала номер банка, куда Драммонд переводил ее гонорар, и попросила соединить ее с расчетным отделом. Несколько светских дам, сидевших на бархатных стульях перед зеркалами и освежавших свой макияж, узнали ее и завертели головами. Она кивнула с царственным видом, давая понять, что не желает быть объектом чужого любопытства. Привыкшие делать вид, что никто и ничто не может произвести на них впечатление, светские матроны пожали плечами и вновь занялись подкрашиванием своих увядших губ.

— Расчетный отдел, — отозвался мужской голос.

— Прошу вас проверить вот этот номер счета. — Она продиктовала его.

— Минутку… Да, этот счет у меня на экране компьютера.

— Какой там остаток?

Голос сообщил какой. Сумма оказалась верной.

— Есть ли какие-нибудь ограничения?

— Только одно. Для снятия денег со счета требуется вторая подпись.

— Чья?

Как оказалось, подпись Реймонда. Именно тогда она поняла, что Драммонд не намеревался выпустить ее живой после того, как роль будет сыграна.

Ей понадобилось несколько недель на то, чтобы подготовиться, все рассчитать, все высмотреть и дождаться подходящего момента. Никто ничего не заподозрил. В этом она была уверена. Она заставила себя казаться настолько довольной жизнью, что могла гордиться: за всю ее сценическую карьеру это было самое блистательное исполнение роли. Вчера она ушла к себе в спальню в полночь, притворилась спящей, когда горничная заглянула к ней в два часа ночи, и ждала до четырех, чтобы быть уверенной, что горничная спит. Она быстро оделась в серый тренировочный костюм с капюшоном, обулась в кроссовки. Запихнула в сумочку колье, браслеты и серьги, которые Драммонд обещал ей подарить и которые, как она теперь знала, были фальшивыми. Ей все равно пришлось взять их — пускай Драммонд думает, что она считает эти бриллианты и другие камни настоящими и попытается продать их. Пускай его люди зря потратят время, расспрашивая ювелиров, к которым она вероятнее всего могла бы обратиться. У нее было немного денег — то, что ей дали для служительницы в дамской комнате, несколько долларов, которые ей удалось стащить отдельными монетками по десять и двадцать пять центов из кошелька горничной, пока та была занята где-то в другой комнате, и двадцать пять долларов, которые у нее были с собой в первый день, когда она приступила к работе. С такими деньгами далеко не уйдешь. Ей нужно было больше. Намного больше.

Первой ее задачей было выйти из здания. Как только она поняла, что ее держат взаперти, то сразу предположила, что дверь снабжена сигнализацией, которая сработает и предупредит охранников, если она попытается бежать ночью. Именно эта сигнализация была одной из причин того, что ей пришлось ждать несколько недель. Столько времени ей потребовалось, чтобы урывками, пока горничная отвлекалась от слежки за ней, проверить стены за мебелью и под картинами и обнаружить скрытый выключатель сигнализации. Он был спрятан позади шкафчика с напитками, и прошлой ночью она отключила его. Потом бесшумно отперла дверь, открыла ее и осмотрела коридор. Наблюдавшего за лифтом охранника не было видно. Обычно он сидел на стуле сразу за поворотом коридора. В четыре утра он наверняка дремлет, положившись на то, что звук лифта его разбудит.

Но она и не думала воспользоваться лифтом. Она лишь прикрыла свою дверь, не решаясь захлопнуть ее, чтобы избежать шума, и повернула по коридору направо, туда, где была пожарная лестница. Ковер заглушал ее шаги. Эта дверь на ее этаже не охранялась, охранялся лишь выход с лестницы в фойе. С величайшей осторожностью она открыла пожарную дверь, так же осторожно закрыла ее за собой и выдохнула, вытирая вспотевшие ладони. Этот отрезок пути внушал ей наибольшие опасения — она боялась, что звук открывающейся двери всполошит охранника. Дальше на какое-то время ей будет легче.

Она стала быстро спускаться по холодной темной лестнице. Резиновые подошвы кроссовок не производили почти никакого шума. Сорока этажами ниже, чувствуя скорее прилив энергии, чем усталость, она оказалась перед дверью, ведущей в фойе, но не остановилась, а спустилась еще ниже, в подвал. Пробираясь через пыльные помещения, служившие складами, и через шумную котельную, через хаос труб и кабелей, она все время боялась натолкнуться на сторожа, но никого не было видно, и она в конце концов нашла лестницу, ведущую к заднему выходу из здания. Он находился довольно далеко от парадного, так что, если кто-то следил за тем выходом, он вряд ли заметил бы человека, выскользнувшего из подвала.

Все еще соблюдая осторожность, она выключила лампочку возле выхода и лишь потом открыла дверь — так она не рисковала попасть в полосу света из дверного проема. И вот она уже на улице, идет быстрым шагом, чувствуя, как ее охватывает острый холодок последних дней октября. Жаль, что нельзя было взять с собой никакого пальто, — в гардеробе у ее персонажа были только дорогие пальто, предназначавшиеся для ношения в ансамбле с вечерними туалетами. Не нашлось ничего похожего на обычную куртку-ветровку. Ладно, это не так важно. Зато она свободна. Только надолго ли? Страх и крайняя необходимость гнали ее вперед.

Без парика, специального грима и приспособлений, меняющих черты лица, она уже не походила на ту женщину. Верно, публика ее теперь не узнает, но у Алистера Драммонда есть ее фотография в натуральном виде. Поэтому она не поехала в такси. Таксист, если его начнут расспрашивать, вспомнит, что подобрал такую пассажирку в этот час и в этом месте, причем задача его упрощается благодаря ее латиноамериканской внешности. Он также вспомнит, где ее высадил. Конечно, она вышла бы на приличном расстоянии от того места, куда на самом деле хотела попасть, так что большой опасности здесь для нее не было. И все-таки, рассудила она, будет лучше не оставлять Драммонду вообще никаких ниточек, даже ложных, а просто как бы исчезнуть, и все. Да и денег у нее так мало, что глупо тратить их на такси.

Так что она бежала по почти безлюдным улицам с видом ранней пташки, любительницы бега трусцой. Решив поохотиться, она побежала вокруг Центрального парка, старательно притворяясь легкой добычей. Наконец из темноты вынырнули двое подростков с ножами. Она сломала каждому по руке и отобрала у них четырнадцать долларов. К рассвету ее тренировочный костюм покрылся темными пятнами пота, и она остановилась передохнуть в закусочной на Таймс-сквер, где круглосуточно кормили гамбургерами. Там, расставшись с частью своего скудного капитала, она выпила несколько чашек горячего кофе и съела завтрак, состоявший из яичницы со шкварками, колбасок и сдобных булочек. Нельзя сказать, чтобы это был ее обычный завтрак, и уж совсем это было не то, что рекомендует Американская кардиологическая ассоциация, но предстоящий день, как она ожидала, потребует от нее поистине безумных усилий, чтобы уйти от возможного преследования, так что ей надо было заправиться калориями в таком количестве, какое только мог выдержать ее желудок.

Она потратила еще часть своих денег на билет в кинотеатр, где фильмы крутили круглосуточно. Она знала, что в семь часов утра в почти пустом зале одинокая женщина неизбежно привлечет к себе хищников. Именно этого она и хотела. Когда фильм кончился и она выходила из кинотеатра, денег у нее стало на пятьдесят долларов больше — такая сумма досталась ей от трех мужчин, которые друг за другом, о получасовыми интервалами, подсаживались и пытались приставать к ней и которых она ударом локтя погружала в глубокий сои.

К тому времени открылись некоторые магазины уцененной одежды, и она купила простой шерстяной берет, пару шерстяных перчаток и черную нейлоновую куртку на подкладке, которая хорошо гармонировала о ее серым тренировочным костюмом. Она подобрала волосы под берет, а слегка мешковатый тренировочный костюм с успехом замаскировал ее роскошную грудь и бедра, так что она казалась излишке располневшей и мужеподобной. Ее маскарад был почти безупречен. Единственным изъяном была новизна одежды, и она исправила его, вываляв берет, перчатки и куртку в грязи сточной канавы. Вот теперь она ничем не отличалась от большинства прохожих на улице.

Теперь пора было выбрать место среди уличных торговцев, которые уже расставляли свои лотки на краю тротуара вдоль Бродвея. Через два часа, будучи все время настороже и следя, не проявляет ли чересчур большого интереса к ее особе полиция или еще кто-нибудь, несколько раз поменяв на всякий случай место, она смогла пустить в ход свое сценическое дарование и продать всю свою бижутерию туристам, выручив целых двести пятнадцать долларов.

Это давало ей возможность путешествовать — не лететь самолетом, конечно, чего она и так не собиралась делать, потому что люди Драммонда в первую очередь кинутся проверять аэропорты, а ехать поездом (денег на это вполне хватало) или автобусом, что было бы еще дешевле. Кроме того, в такой одежде, как ей казалось, она будет привлекать к себе меньше всего внимания именно в автобусе. Поэтому, съев гамбургер по дороге к автовокзалу возле управления порта, в полдень она уже была на пути из Нью-Йорка в Балтимор.

Почему именно в Балтимор? А почему бы нет? — подумала она. Это было достаточно близко, чтобы на покупку автобусного билета не ушли все ее деньги, и в то же время достаточно далеко, чтобы чувствовать себя спокойно. В прошлом с Балтимором ее ничто не связывало. Это был случайный выбор, который Драммонд не мог предугадать. Хотя, если он исключит все места, с которыми она так или иначе была связана, и произвольно станет рассматривать оставшиеся крупные города, расположенные в определенном радиусе от Нью-Йорка, то ему может и повезти с догадкой. Никаких гарантий у нее нет. Ей придется быть крайне осторожной.

По дороге в Балтимор, изучая попутчиков и стараясь определить, не является ли кто-нибудь из них опасным для нее, она имела хорошую возможность обдумать свое положение. Возвращаться к прежнему образу жизни было нельзя. Ее родные и друзья представляли для нее опасность. Люди Драммонда наверняка следят за ними. Ей предстояло создать новую личность, никак не связанную ни с одним из прежних ее персонажей. Ей предстояло завести новых друзей и выдумать новых родственников. Что касается работы, то она готова взяться за любую, которая окажется терпимой, лишь бы это было что-то такое, чем она не занималась раньше. Ей надо полностью оторваться от прошлого. Добыть надлежащие документы для себя в новой ипостаси — не проблема. Она же профессионал.

Но, думая о будущем, она спрашивала себя, готова ли она принести эту жертву. Ей нравилась та женщина, которой она была до знакомства с Алистером Драммондом. И она хотела опять стать ею. Не сглупила ли она? А если она неверно истолковала намерение Драммонда? Может, стоило потерпеть, продолжая жить в роскоши?

Пока твоя миссия не будет завершена и надобность в твоих услугах не отпадет.

А что потом?

Вспомни, ведь камни были фальшивыми, и ты никак не смогла бы получить те деньги, которые якобы платит тебе Драммонд. Такое хитрое «обустройство» этого счета в банке имеет смысл только в том случае, если он задумал убить тебя и взять деньги обратно.

Но зачем ему надо меня убивать?

Чтобы скрыть что-то.

Что же?

Автобус прибыл в Балтимор в девять вечера. Под холодным моросящим дождем центральная часть города выглядела мрачно. Она нашла дешевую забегаловку и поела — опять кофеин, калории, углеводы, не говоря о жирах (она рассудила, что жиры помогут ей защититься от холода). Ей не хотелось выбрасывать остаток денег на комнату в гостинице — снять даже самый дешевый номер было бы равносильно финансовой катастрофе. Какое-то время она бродила по глухим улицам в надежде, что кто-нибудь к ней пристанет. Но у схватившего ее мужчины, которому она сломала ключицу, в кармане оказалось всего пятьдесят центов.

Она устала, замерзла, промокла и пала духом. Ей необходимо было отдохнуть. Надо было найти такое место, где бы она чувствовала себя хоть в относительной безопасности, где могла бы подумать и поспать. Когда в каком-то переулке ей попалась на глаза тележка для покупок, она определилась со своей следующей ролью. Измазав лицо грязью, она набросала в тележку разного хлама. Сгорбившись и придав глазам безумное, пустое выражение, она повезла тележку, толкая ее перед собой, под скрип колес, под дождем — какая-то старьевщица спешит добраться до приюта для бездомных (мимо одного такого заведения она только что прошла).

Что же мне делать? — подумала она. Уверенность в своих силах, которую она ощущала во время побега, постепенно оставила ее. Лишения, ожидавшие ее в этой новой жизни, действовали угнетающе на ее воображение. Черт побери, мне нравилась та, кем я была. И я снова хочу ею стать.

Но как? Чтобы это удалось, надо обыграть Драммонда, а при его могуществе осуществить задуманное будет не просто.

Как далеко простирается его могущество? Зачем он нанял меня? Зачем ему надо, чтобы я играла эту роль? В чем его тайна? Что он прячет? Если я это узнаю, то, может быть, все-таки смогу обыграть его.

В одном можно быть уверенной: без денег и других средств тебе понадобится чья-то помощь.

Но кого я могу просить о помощи? Обращаться к друзьям и родственникам нельзя. Это ловушка. Кроме того, они не имеют ни малейшего представления о том, что в таких случаях надо делать и чем все это может грозить.

А как насчет тех людей, с кем проходила обучение?

Нет, на них есть официальные досье. Драммонд по своим каналам может узнать, кто они. Их возьмут под наблюдение на тот случай, если я к ним обращусь, — это ничуть не лучше родственников и друзей.

Моросящий дождь усилился и превратился в ливень. Ее намокшая одежда обвисла и прилипла к телу. Бредя в темноте, она и правда чувствовала себя той бедолагой-старьевщицей, вид которой приняла.

Ведь должен же найтись хоть кто-то!

Колеса ее тележки продолжали скрипеть.

Ведь не может быть, что ты осталась совсем одна! Ей хотелось закричать.

Надо смотреть правде в глаза. Человек, которому ты могла бы довериться и просить о помощи, должен быть кем-то абсолютно безымянным и безликим, абсолютно невидимым, совершенно не оставляющим следов ни на земле, ни на бумаге, — в общем, таким, чтобы казалось, будто он никогда и не существовал. И еще он должен быть чертовски способным по части выживания.

Он? Почему, собственно, это должен быть мужчина?

И вдруг ее осенило. Когда она поравнялась со входом в приют для бездомных, оттуда вышел мужчина в черном костюме с белым воротничком, какие носят священники.

— Входи, сестра. В такую ночь нельзя оставаться на улице.

Как полагалось по роли, она заупрямилась.

— Прошу тебя, сестра. Здесь тепло. Тебе дадут поесть. Дадут и местечко, где можно будет поспать.

Она все еще сопротивлялась, но уже с меньшим упорством.

— Здесь ты будешь в безопасности, обещаю тебе. И твоя тележка, и все твои вещи тоже будут в сохранности.

Это решило дело. Словно ребенок, она позволила вести себя за руку. Оставив позади темноту ночи и войдя в ярко освещенный приют, она ощутила запахи кофе, черствых пончиков и вареной картошки. Она нашла себе убежище. Идя шаркающей походкой к деревянной скамье, где тесно сидели люди, она повторяла про себя имя человека, у которого решила просить помощи. Проблема заключалась в том, что он, вероятно, больше не пользовался этим именем. Он был в постоянном движении. Официально он не существовал. Как же в таком случае дать знать о себе человеку, который неосязаем и неуловим, словно ветер? И где, черт возьми, он может сейчас быть?

2

До 1967 года Канкун оставался маленьким сонным городком на северо-восточном побережье мексиканского полуострова Юкатан. В этом году мексиканское правительство в поисках пути укрепления слабой экономики страны решило поддержать туризм как никогда энергично. Но вместо того чтобы усовершенствовать уже существующие курорты, правительство предпочло построить туристский центр мирового класса на совершенно голом месте. К поискам подходящего места с оптимальными погодными условиями подключили компьютер, и компьютер выдал свое решение: новый курорт надо строить на узкой песчаной косе в отдаленной части мексиканского побережья Карибского моря. Строительство началось в 1968 году. Были сооружены самая современная система канализации и водоочистки и надежная в эксплуатации электростанция. По середине песчаной косы проложили автостраду с четырьмя полосами движения. Рядом с автострадой посадили пальмы. На обращенной в сторону океана стороне острова построили отели, которые своей формой должны были напоминать пирамиды древних майя, а по берегу внутренней лагуны расположились ночные клубы и рестораны. И теперь каждый год несколько миллионов туристов посещают это место, где когда-то не было ничего, кроме песчаной косы.

Эта коса, где расположен Канкун, имеет форму семерки. Длина ее двенадцать миль, ширина четверть мили, а с материковой частью она соединяется двумя мостами, по одному на каждом конце. Отель «Клуб интернасьональ», где Бьюкенен застрелил троих латиноамериканцев, располагался в середине верхней перекладины семерки, и Бьюкенен, убегавший по темному пляжу вдоль полосы прибоя, оставляя слева сверкающие огнями здания других отелей, старался решить, что он будет делать, когда добежит до моста на северной оконечности косы. Двое полицейских, которые оказались на месте убийства, свяжутся по радио с коллегами на материковом берегу. А те заблокируют мосты и будут останавливать всех американцев, пытающихся покинуть остров. Скольких бы усилий это ни стоило, полиция отреагирует быстро и эффективно. Канкун гордился тем, что туристы здесь чувствуют себя в безопасности. Множественное убийство требовало максимального реагирования. Чтобы успокоить туристов, надо быстро произвести арест.

При других обстоятельствах Бьюкенен не колеблясь свернул бы с пляжа, прошел между отелями, вышел на вымощенный красным кирпичом тротуар, тянувшийся вдоль автострады, и не спеша перешел бы мост, где любезно ответил бы на вопросы полиции. Но сейчас ни о чем таком не могло быть и речи. Со своим раненым плечом, в пропитанной кровью одежде он привлечет к себе такое внимание, что его немедленно арестуют. Надо было найти другой выход отсюда. В этом месте пляж изгибался, уходя влево, туда, где смутной тенью вырисовывался мост. Он посмотрел на далекие огни отелей на том берегу пролива, отделявшего песчаную косу от материка, и решил, что придется плыть.

Неожиданно он почувствовал головокружение. К его ужасу, у него подкосились ноги. Сердце частило, стало трудно дышать. Это все еще адреналин, успокаивал он себя. Не прошли бесследно и те четыре порции текилы, после которых ему пришлось сначала драться за свою жизнь, а потом убегать в таком темпе по пляжу. Однако с адреналином они старые друзья, и прежде головокружений у него не случалось. Точно так же при его роде занятий ему не единожды приходилось вступать в бой после того, как из соображений конспирации он пил с вышедшим на контакт человеком, добиваясь его доверия. И ни в одном из этих случаев такое сочетание напряжения сил с алкоголем не приводило к головокружению. Да, бывало, что слегка подташнивало, но чтобы голова кружилась — никогда. Как бы там ни было, сейчас голова у него определенно кружилась, да и подташнивало тоже, так что следовало признать: хотя рана в плече и оказалась поверхностной, потеря крови, должно быть, была более значительной, чем он думал. Если не остановить кровотечение, то он рискует потерять сознание. А то и хуже.

Получивший фельдшерскую санитарную подготовку Бьюкенен знал, что для остановки кровотечения лучше всего применить давящую повязку. Но у него не было с собой аптечки первой помощи. Оставался способ, который одно время рекомендовали, но впоследствии от него отказались — наложение жгута. Недостаток жгута состоял в том, что он останавливал приток крови не только к ране, но и ко всей конечности, в данном случае к правой руке Бьюкенена. Если наложить его слишком туго или не ослаблять через определенные промежутки времени, то возникает опасность такого повреждения тканей, которое может привести к гангрене.

Но ничего другого ему не оставалось. На мост влетели спецмашины с включенными сиренами и мигалками. Остановившись у береговой кромки пролива, отделявшего песчаную косу от материка, Бьюкенен настороженно вглядывался в темноту позади себя. Он не увидел и не услышал ничего, указывающего на то, что его преследуют. Но еще увидит и услышит, и притом очень скоро. Он быстро вынул из кармана брюк свой пояс, который отобрал у него второй близнец и которым Бьюкенен вновь завладел, убив того в перестрелке. Пояс был сплетен из тонких полосок кожи, так что нужды в специально проделанных дырочках не было. Язычок пряжки можно было продеть между полосками в любом месте пояса. Бьюкенен наложил пояс на свое распухшее правое плечо выше раны и крепко затянул за свободный конец, действуя левой рукой, а дрожащими пальцами правой, которую он, превозмогая боль и покрывшись от усилия испариной, все-таки согнул в локте, протолкнул язычок пряжки между сплетениями. У него дрожали ноги и потемнело в глазах. Он испугался, что потеряет сознание. Но в следующий момент зрение вернулось к норме, и он огромным усилием заставил ноги двигаться. Даже не видя, он уже ощутил, что кровотечение значительно уменьшилось. Голова кружилась не так сильно. Зато теперь он с тревогой почувствовал в правой руке покалывание и холод.

Подумав, что его синие брезентовые палубные туфли могут в воде соскочить у него с ног, он снял их, связал шнурками и крепко привязал к запястью правой руки. Потом он вынул список своих вымышленных имен, который забрал у убитого второго близнеца. Порвав лист на мелкие кусочки, он вошел в темную воду пролива, и эта удивительно теплая вода поднялась ему сначала до колен, потом до бедер, потом до живота. Когда пенистые верхушки волн стали разбиваться о его грудь, он оттолкнулся от песчаного дна и поплыл вперед. Довольно сильное течение подхватило его. Небольшими порциями он постепенно выпустил в воду все клочки бумаги. Даше если кому-нибудь удалось бы собрать все кусочки — что само по себе невозможно, — то вода уже успела бы смыть чернила.

Полагаясь на силу своих мускулистых ног, он принял такое положение на правом боку, чтобы его раненая правая рука отдыхала, а левой делал боковые гребки, помогая ногам. Привязанные к правому запястью туфли создавали сопротивление и тянули его назад. Он сильнее заработал ногами.

Ширина устья пролива была ярдов сто. Бьюкенен плыл, загребая левой рукой и толкаясь ногами. Пояс, перехватывавший его правое плечо, намок и растянулся, жгут ослаб и не так крепко стягивал руку над раной. Правая рука уже не была такой холодной, и онемение прошло. Напротив, она стала теплой и ощущала тягу течения. От растворенной в воде соли рану жгло.

Может, соль продезинфицирует ее, подумал он. Но тут же по запаху понял, что воду покрывает пленка масла и бензина от многочисленных моторных лодок и катеров, бороздивших пролив, и ему стало ясно, что такая вода скорее загрязнит, чем продезинфицирует рану.

Бьюкенен понял и еще одну вещь: ослабление жгута означало, что кровотечение возобновится. Он поплыл еще быстрее, так как знал, что среди многочисленных здешних рифов часто видели барракуд. Кроме того, он слышал сообщения о том, что иногда акулы заплывают в пролив, а оттуда попадают в лагуну между островом и берегом. Он не имел представления ни о величине тех акул, ни о том, относились ли они к типу акул, которые нападают на плывущих людей, но если в воде есть хищники, то кровь может привлечь их со значительного расстояния.

Толчок ногами. Одна нога прикоснулась к чему-то. Может, кусок дерева. Или пучок морских водорослей. Но это может быть и…

Он рванулся вперед сильнее, и нога опять коснулась чего-то, что находилось позади него.

Он проплыл четверть всего пути через пролив, достаточно далеко, чтобы почувствовать себя маленькой песчинкой, затерявшейся в темноте ночи. Вдруг он услышал доносившееся слева жужжание мотора и с тревогой посмотрел в ту сторону. Жужжание превратилось в рев. Он увидел огни быстро приближавшегося моторного катера. Катер вышел из лагуны, промчался под мостом и сейчас торопился выйти из пролива в океан. Полицейский катер? Бьюкенен напрягал все силы, чтобы убраться с его дороги. Работая ногами, он снова почувствовал, что позади что-то есть. Он слабел от продолжающейся потери крови. Он смотрел не отрываясь на приближающееся судно, на его освещенный огнями силуэт. Судно не принадлежало полиции. Это была прогулочная яхта. Там за иллюминаторами он увидел несколько мужчин и женщин, которые что-то пили и смеялись.

Но судно все равно представляло собой опасность, оно быстро приближалось к нему. Плывя по середине пролива, ощущая через воду вибрацию от работающих двигателей яхты, которая была уже так близко, что через несколько секунд он будет или замечен кем-нибудь из находящихся на борту, или протаранен, Бьюкенен набрал полные легкие воздуха и нырнул, стараясь уйти как можно глубже, заставив грести даже раненую руку, чтобы погрузиться быстрее, чтобы оказаться как можно дальше от проходящего над ним корпуса и вращающихся винтов.

Грохот мощных двигателей яхты ударил по барабанным перепонкам Бьюкенена. Он погружался все глубже и глубже, чувствуя, как привязанные к правому запястью туфли затрудняют и без того неловкие движения его покалеченной руки. Он слышал, как этот грохот прокатывается над ним.

Как только грохот уменьшился, Бьюкенен круто рванулся вверх, опять почувствовал головокружение и отчаянную необходимость вдохнуть. Внизу что-то задело его по ногам. Скорее, подгонял он себя. Уменьшающееся давление воды на уши показало ему, что он почти у поверхности. Его легкие жгло, как огнем. Вот сейчас, еще через секунду его лицо вынырнет на ночной воздух. Он сможет открыть рот и…

Вдруг его голова ударилась обо что-то большое и твердое. Удар был таким неожиданным, таким болезненным и таким ошеломляющим, что Бьюкенен рефлекторно вдохнул воду, закашлялся, стал захлебываться. Возможно, он на какое-то мгновение потерял сознание. Он этого не знал. Он знал лишь, что вдохнул еще воды, что изо всех сил рвался к поверхности. Задев несколько раз предмет, о который ударился, он наконец вынырнул и жадно наполнил легкие воздухом, одновременно борясь с позывами рвоты.

Что это было?

Голова его раскалывалась, боль усиливалась и сжимала ее, словно тисками. Почти обезумев от этой боли и пытаясь сориентироваться, он обнаружил, что смотрит вслед удаляющейся корме ярко освещенной яхты. Яхту по пятам преследовала длинная, низкая, зловещая тень. Должно быть, об этот предмет и ударился головой Бьюкенен. Но он не понимал, что бы это могло быть?

И тут он все понял. Шлюпка. Яхта буксирует ее. Откуда ему было знать?..

Что-то опять скользнуло у него по ногам. Подстегнутый этим к действию, не обращая внимания на боль в плече, а теперь еще и в голове, Бьюкенен перевернулся на живот и поплыл, забыв о раненом плече, гребя обеими руками и работая обеими ногами, задевая ту штуку, которая натыкалась на него. Противоположный берег со светящимися окнами отелей позади пляжа быстро приближался. Бьюкенен сделал глубокий гребок левой рукой и неожиданно почувствовал под пальцами песок. Он доплыл до отмели. Встав на ноги, он бросился к берегу, коленями расталкивая волны. Позади него послышался какой-то всплеск, и он, добежав до кромки воды, резко обернулся и на фоне скрывавшей пролив темноты увидел фосфоресцирующий след, оставленный чем-то или кем-то на воде. Или, может, только вообразил, что увидел.

Как бы не так.

От боли ему было трудно дышать, хотелось рухнуть на песок, отдохнуть, но он услышал новые завывания полицейских сирен и понял, что ему нельзя оставаться на улице даже под покровом темноты, поэтому он заставил себя собраться, пустив в ход глубинные резервы воли, повернулся спиной к мосту и, пошатываясь, пошел прочь от пролива, следуя за изгибом берега, изучая и сравнивая расположенные здесь отели.

3

Здесь, как и у «Клуб интернасьональ», на пляже было безлюдно, поскольку туристы обычно предпочитали либо лечь спать пораньше, либо развлекаться в одном из многочисленных ночных заведений Канкуна. Бьюкенен выбрал отель, где позади не было пляжного бара, и свернул с береговой линии. Оставаясь в тени, он нашел шезлонг под одной из пальм и упал в него. Это был не единственный здесь шезлонг, но Бьюкенена привлекло именно к нему то обстоятельство, что кто-то из гостей забыл здесь полотенце.

Он спустил пояс с верхней части правого плеча, наложил на рану сложенное полотенце и туго привязал его несколькими оборотами пояса, постаравшись создать что-то вроде давящей повязки. Хотя на полотенце местами проступили мокрые темные пятна, оно, должно быть, все-таки уменьшило потерю крови. Он не знал, надолго ли. Сейчас же он хотел только одного — отдохнуть.

Но сначала нужно было кое-что сделать.

Он распутал шнурки, которыми его туфли были привязаны к запястью правой руки. Туфли от пребывания в воде размякли, так что надеть их можно было бы без особого труда. Но для Бьюкенена влезть в них и зашнуровать оказалось одной из труднейших задач, когда-либо стоявших перед ним.

Голова его разламывалась после удара о шлюпку. Острая боль не утихала. Осторожно проведя левой рукой по мокрым волосам, он нащупал довольно глубокую рану и обширную шишку. Из-за мокрых волос он не смог определить, кровоточит ли рана и если да, то насколько сильно.

Кроме того, от соленой воды усилилась боль в раненом плече. Рана пульсировала под давящей повязкой. И еще Бьюкенену совсем не понравилось, что пальцы его правой руки дрожат.

Он сказал себе, что эта дрожь — последствие травмы плеча, борьбы с первым близнецом и последующего заплыва через пролив. Расслабление после стресса или что-то вроде того. Вспомни-ка, ведь когда ты тренируешься со штангой, руки у тебя потом иногда дрожат. Конечно.

Но сейчас дрожит только правая рука, а не обе, и кажется, будто пальцы наделены собственной волей. Он не мог отделаться от мысли, что с рукой что-то серьезное.

Шевелись. Можно подумать, что ты никогда раньше не бывал в перестрелке.

Сделав над собой усилие, он подошел еще ближе к отелю с тыла, оставив позади полный теней пляж, осторожно ступил на бетонное покрытие и, миновав еще одну пальмовую рощицу, приблизился к небольшому плавательному бассейну овальной формы, окруженному неяркими светильниками.

У бассейна, вокруг которого росли тропические кустарники и стояла садовая мебель, не было ни души. Держась как можно ближе к кустам, Бьюкенен достиг первого островка слабого света от висящего над головой светильника и заметил, что его туфли оставляют мокрые следы на бетоне. Он увидел также, что с его рубашки и брюк все еще капает вода. Но самым интересным оказалось то, что с его одежды смылась вся кровь: хоть одна небольшая удача среди бедствий этой ночи. Как только рубашка и брюки высохнут, они не будут привлекать внимания. Зато кровь на полотенце, которым перевязано его плечо, определенно заставит людей оглядываться на него.

Ему нужно было бы что-то накинуть на плечо, тогда полотенца не будет видно. Куртка подошла бы идеально, но ее можно только украсть, проникнув в какой-нибудь номер, а это исключалось. Конечно, он без труда открыл бы замок, имей он про себе инструменты, которых в данном случае у него не было. Ведь только непрофессионалы бьют окна и ломают двери, что в данном случае пришлось бы сделать и ему.

Ну так как же тогда быть?

Боль от раны на голове усиливала боль в покалеченном плече. Это сочетание причиняло невыносимые мучения. У него снова начала кружиться голова.

Пока еще оставались силы, надо было спешить.

Бетонная лестница справа вела наверх, к номерам верхних этажей. Но его заинтересовала лестница слева, которая вела вниз. Он не мог себе представить, чтобы в отеле столь впечатляющей архитектуры туристов селили под землей. Так что в подвальном этаже отеля вряд ли размещалось что-то еще, кроме складов и систем технического обеспечения.

Он взглянул на свои часы фирмы «Сейко» (по его мнению, именно такого типа часы стал бы носить бывший сотрудник УБН). Они шли, несмотря на заплыв, и, когда он нажал кнопку на корпусе, на экранчике появились цифры 23:09. Было сомнительно, чтобы в такое позднее время кто-то из обслуживающего технику персонала еще работал. Он внимательно прислушался: не слышно ли где-нибудь голосов или шагов на лестнице. Все было тихо, и он стал спускаться.

Его спортивные туфли на резиновой подошве делали шаги почти бесшумными. На площадке лестница повернула в противоположном направлении и вывела его в тускло освещенный коридор. Там пахло плесенью и сыростью. Этот запах тоже, должно быть, не давал персоналу здесь задерживаться. Осторожно выглянув с нижней площадки лестницы и никого не увидев ни в том, ни в другом конце коридора, он вышел из укрытия, пошел направо, оказался перед металлической дверью, прислушался, не услышал за ней никаких звуков и повернул ручку. Дверь была заперта.

Он пошел дальше, дошел до другой двери, и на этот раз, когда он прислушался и взялся за ручку, он выдохнул с облегчением: ручка повернулась. Медленно открыв дверь от себя, он ощупал внутри стену, нашел выключатель, повернул его и расслабился, когда увидел, что в помещении никого нет. Свисающая с потолка лампочка давала такой же слабый желтоватый свет, как и те, что освещали коридор. По стенам комнаты шли металлические полки, на которых были разложены разные инструменты и какие-то коробки. В один из углов была задвинута маленькая ржавая металлическая конторка, а на ней — невзирая на боль, Бьюкенен почувствовал прилив радостного возбуждения — стоял черный телефон с наборным диском.

Он закрыл дверь, запер ее и снял трубку. Его сердце заколотилось, когда он услышал гудок. Он быстро набрал номер.

Ответил мужчина. Коллега Бьюкенена. Для того чтобы быть ближе к Бьюкенену на этой стадии задания, он снял квартиру в материковой части Канкуна. Обычно они общались посредством шифрованных записок, оставляемых в условленных местах по заранее обговоренному графику. Поскольку существовала опасность электронного прослушивания, по телефону они говорили редко, да и то пользуясь заранее выбранными телефонами-автоматами. Все время, пока Бьюкенен работал в условиях глубокой конспирации, они не встречались. Бьюкенен мог просить помощи у группы поддержки, если у него возникнет подозрение, что он в опасности, но, учитывая параноидальность людей, с которыми у него была назначена встреча в этот вечер, было решено, что преимущества от присутствия группы поддержки в отеле «Клуб интернасьональ» и в его окрестностях не перевешивают опасности того, что наркобизнесмены и их группа поддержки учуют слежку. Ведь, в конце концов, операция развивалась по плану. Не было никаких оснований подозревать, что на встрече возникнут осложнения. Пока не появился Большой Боб Бейли. Теперь Бьюкенен мог не волноваться по поводу нарушения конспирации, связываясь по телефону с куратором своего задания. Что может быть хуже того, что уже случилось? Те, с кем Бьюкенен вошел в контакт, мертвы. Операция с треском провалилась.

Что может быть хуже? Кое-что может, да еще как! Например, мексиканская полиция схватит его, и тогда его начальники окажутся причастными к трем убийствам. Ему необходимо исчезнуть.

— Да, — сказал коллега Бьюкенена.

— Это ты, Пол?

— Простите, но здесь нет никакого Пола.

— Вы хотите сказать, что это не… — Бьюкенен назвал номер.

— Даже ничего похожего.

— Извините.

Бьюкенен положил трубку и потер лоб, за которым пульсировала боль. Номер, который он передал связнику, был зашифрованным сообщением, где говорилось, что операцию пришлось свернуть, что произошел полный провал, что он ранен, скрывается от преследования и нуждается в срочной эвакуации. Как было условлено заранее, коллега Бьюкенена попытается с ним встретиться через девяносто минут после звонка. Место встречи было в центральной части материкового Канкуна, перед закусочной недалеко от пересечения улиц Тулум и Коба. Но любой план должен строиться с учетом непредвиденных случайностей, иметь несколько запасных вариантов. Скажем, если Бьюкенен не успеет добраться до места встречи, то связник придет завтра в восемь утра к кафе на улице Уксмаль, а если Бьюкенен и там не появится, то будет снова ждать его в полдень у аптеки на улице Яксчилан. Если и в третий раз контакт не состоится, то он вернется к себе. Через сорок восемь часов, если Бьюкенен не даст о себе знать, его коллега будет считать, что случилось худшее из возможного, и покинет территорию страны, чтобы и самому не превратиться в источник неприятностей. Начнется осторожное расследование с целью выяснить, что же случилось с Бьюкененом.

У меня девяносто минут, подумал Бьюкенен. Я должен успеть добраться до места встречи. Но судорога в правой руке отвлекла его от этих мыслей. Он посмотрел вниз и увидел, что пальцы правой руки — и только правой, тогда как с пальцами на левой руке ничего подобного не происходило, — снова задергались. Казалось, они принадлежат и повинуются не ему, а какой-то чужой силе вне его. Он ничего не понимал. Неужели пуля, распоровшая ему плечо, зацепила нервы, ведущие к пальцам?

Внезапно он почувствовал, что не может сосредоточиться. Череп буквально разламывался. Огнестрельная рана пульсировала болью. Он почувствовал, как что-то горячее и мокрое просачивается сквозь затянувшее рану полотенце. Даже не было необходимости смотреть — и так было ясно, что кровь пропитала полотенце и начала протекать насквозь.

В глазах у него помутилось — тревожный симптом. Но туман сразу же рассеялся, и он напряженно замер, когда услышал за дверью шаги.

По мере приближения эти медленные нерешительные шаги становились слышнее. Вот они замерли прямо перед дверью. Бьюкенен вспотел от волнения, когда увидел и услышал, что ручку поворачивают. Войдя сюда, он, естественно, запер за собой дверь. Но ведь тот, кто стоит сейчас за дверью, наверняка работает в гостинице, и у него может быть ключ. Человек в коридоре толкнул дверь. Когда она не открылась, он толкнул сильнее, а потом, видимо, налег на нее плечом. Никакого эффекта это не возымело.

— Кто там в комнате? — требовательно спросил по-испански грубый мужской голос. В дверь забарабанили костяшками пальцев. — Отвечайте! — Теперь в ход пустили кулак. — Что вы там делаете?

Если у него есть ключ, то сейчас самое время им воспользоваться, подумал Бьюкенен. Но что побудило его спуститься сюда и проверить именно это помещение? Шаги в коридоре показались нерешительными… будто человек что-то искал.

Или шел по каким-то следам?

Когда Бьюкенен бесшумно перебежал к двери и встал с той стороны, где мог выключить свет и схватить человека, если тот откроет дверь ключом и войдет, он взглянул вниз и понял, что человек действительно шел по следу. Его оставила вода, капавшая с мокрой одежды Бьюкенена на бетонный пол.

Бьюкенен ждал, боясь услышать скрежет металла о металл, когда этот человек будет вставлять ключ в замок. Но вместо этого опять забарабанили в дверь, голос возмущенно спросил еще раз: «Что вы там делаете?», и вдруг все стихло.

Может, у него нет ключа. А может, он боится им воспользоваться.

Внезапно стали слышны удаляющиеся шаги, топот по коридору, затем звук шагов заглох — человек поднялся по лестнице наверх.

Надо выбираться отсюда, пока он не вернулся с подкреплением, подумал Бьюкенен. Он отпер замок, открыл дверь, осмотрел тускло освещенный коридор и собирался уже выйти, как вдруг заметил на одной из полок что-то похожее на кучу тряпья. Оказалось, что это мятая и грязная хлопчатобумажная рабочая куртка и потрепанная, замызганная бейсбольная кепка с оторванной нашивкой. Он схватил их. Стерев курткой отпечатки своих пальцев со всего, к чему прикасался, он быстро прошел коридор и поднялся по лестнице — его мокрые следы были ясно различимы.

Но это уже не имело значения. Важно было поскорее убраться из отеля, пока этот работяга не вернулся с подмогой. Они, должно быть, сообщат в полицию, что к ним пробрался бродяга. А в полиции будут так неистово жаждать ареста подозреваемого в убийстве трех человек, что сочтут этот инцидент относящимся к делу. И сосредоточат розыск в этом районе.

Бьюкенен повернул туда, где, двигаясь в темноте вдоль берега, он в конце концов выйдет к центральной части Канкуна. Взяв направление на север, он бежал как раз посередине между белеющими гребешками волн и освещенными отелями. Пахнущий свежестью морской бриз овевал прохладой его разгоряченное лицо и выветривал тошнотворный подвальный запах, въевшийся ему в ноздри. Бриз был довольно сильный, так что мог, наверное, даже высушить его одежду.

Но вдруг он оступился, потерял равновесие и едва не упал. Это не показалось бы ему странным, если бы он споткнулся о какой-то невидимый в темноте предмет. Но он ведь споткнулся на ровном месте, и это было хуже всего, что можно себе представить. Потому что ото значит, что он ослабел. Рана в плече пульсировала, пропитывая полотенце кровью. Голова раскалывалась от самой нестерпимой боли, которую ему когда-либо приходилось испытывать.

Правой рукой он прижимал к боку взятую в подвале хлопчатобумажную куртку и замызганную кепку. Он осторожно надел кепку на голову. Кепка была такая потрепанная, что на нее могли обратить внимание, но без нее на окровавленную голову определенно обратили бы еще больше внимания. С усилием дыша, он набросил грязную куртку на правое плечо, прикрыв ею окровавленное полотенце. Теперь можно было рискнуть показаться на людях. Но когда он нажал кнопку на часах и посмотрел на экранчик, то, к своему ужасу, обнаружил, что после телефонного разговора с коллегой прошел уже почти целый час. Этого не может быть! Ведь я вышел из подвала совсем недавно!

Это ты так думаешь.

Приятель, у тебя, должно быть, провалы в памяти.

Мысли Бьюкенена потекли быстрее. Ему придется пройти между отелями на автостраду и поймать такси. Иначе ни за что не успеть добраться вовремя до места встречи с коллегой. Нетвердо ступая, он покинул пляж.

Он был прав хотя бы в одном: дующий с моря ветерок высушил на нем одежду до такой степени, что она уже не облепляла тело.

Но бриз больше не мог справиться с потом, который градом катился у него со лба.

4

— Боже мой, — сказал связник, — на эту рану придется накладывать швы. Снимите-ка кепку. Дайте мне взглянуть… Ух ты, человече, здесь тоже придется поработать иглой.

Они сидели в машине у брошенной заправочной станции на шоссе номер 180, в тридцати километрах к западу от Канкуна. До центральной части города Бьюкенен добрался на такси. Уже буквально через полминуты на мосте встречи оказался и его коллега. Он остановил взятый напрокат «форд-таурус» перед закусочной, где не было недостатка в посетителях, и Бьюкенен забрался внутрь.

Связнику было за пятьдесят, он уже начал лысеть и набирать лишний вес. Его одежда — лимонного цвета трикотажная тенниска и светло-зеленые шорты — соответствовала выбранному им для себя образу туриста. Раньше им вместе работать не приходилось. Бьюкенену он был известен только как Уэйд, что, как полагал Брендан, не было ни его настоящей фамилией, ни постоянным псевдонимом.

После того как Бьюкенен объяснил ему, что произошло, Уэйд шумно выдохнул и сказал с досадой:

— Черт. Тут абсолютно полный обвал. Все к черту. Господи… Ну ладно. Давайте подумаем минутку. — Он постучал пальцами по баранке. — Полиция установит наблюдение за аэропортом в самом городе и, по всей вероятности, в Косумеле. Это значит, что следующий наш вариант…

— Мерида, — произнес Бьюкенен.

Уэйд увеличил скорость, когда они выехали из Канкуна.

— Это если принять, что лучшим нашим ходом при таком раскладе будет вывезти вас из страны. Может, вам стоит где-нибудь затаиться. Уйти на дно. Ведь в руках полиции только описание, которое подойдет уйме американцев. А это совсем не то, что фотография. Или отпечатки пальцев. Вы говорите, что с этим все в порядке?

Бьюкенен кивнул, чувствуя себя препаршиво.

— Кроме стаканов, из которых я пил в ресторане. Тут уж я ничего не мог предпринять. Есть большая вероятность того, что их унесли на кухню и вымыли еще до того, как полицейским пришло в голову их проверить. — Бьюкенен поднял здоровую левую руку и вытер со лба пот, становившийся все обильнее. — Действительная же проблема в другом: все в ресторане слышали, как Бейли называл меня Кроуфордом, а я настаивал, что меня зовут Эд Поттер. Так что полиция может дать мексиканским эмиграционным властям ориентировку, на какую фамилию им следует обратить внимание в аэропортах.

— Это меня не волнует, — отмахнулся Уэйд. — Я привез вам другой паспорт и туристическую карточку. На новое имя.

— Прекрасно. Но в руках полиции сам Бейли. Они потребуют, чтобы он помог одному из их рисовальщиков подготовить портрет, а как только копии рисунка разошлют по факсу во все аэропорты и снабдят ими каждого эмиграционного служащего, то любого, кто похож на человека на рисунке, схватят, когда он предъявит свою туристическую карточку и будет оплачивать выездную пошлину. Мне надо выбраться из страны, пока не успели разослать рисунок. И еще…

Бьюкенен уставился на пальцы правой руки, которые опять судорожно дергались помимо его воли, словно принадлежали кому-то другому. Его раненую руку жгло, словно огнем. Кровь насквозь пропитала полотенце, которым она была перевязана.

— Мне нужен врач.

Уэйд бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Света фар позади нас не видно. — Он посмотрел вперед, вдоль узкой ленты шоссе, окаймленной лесом. — А эта заброшенная бензоколонка ничуть не хуже любого другого места. — Он съехал с дороги, вышел из машины, что-то достал с заднего сиденья и обошел машину кругом.

Но, открыв дверцу с той стороны, где сидел Бьюкенен, и осветив его повреждения узким лучом карманного фонарика, Уэйд пробормотал:

— Нужен врач? Это не то слово. Вас надо зашивать.

— Я не могу полагаться на то, что никто из местных не сообщит в полицию об огнестрельном ранении, — сказал Бьюкенен.

— Это не проблема, — ответил Уэйд. — У меня здесь есть один врач-американец. Ему уже приходилось с нами сотрудничать. Он заслуживает доверия.

— Но я не могу тратить время на поездку к нему. — Бьюкенен говорил хриплым голосом, во рту у него пересохло. — Полиция скоро получит этот рисунок. Мне надо попасть в Мериду. Надо выбраться из Мексики самолетом. Черт возьми, до Флориды всего пара часов полета. Когда я сказал, что мне нужен врач, я имел в виду в Штатах. Чем раньше я отсюда выберусь, тем скорее смогу…

— А до тех пор вы истечете кровью, — отрезал Уэйд. — Вы что, не слышали, что я сказал? Я сказал, что надо наложить швы. Как минимум. Не знаю, в каком состоянии ваша голова, но рана в плече — трудно судить, когда так много крови, — она, похоже, инфицирована.

— Судя по ощущениям, так оно и есть. — Бьюкенен с трудом привстал. — Что вы там поставили на землю?

— Комплект для оказания первой помощи.

— Так что же вы молчите?

— Да вы что? При таких повреждениях с походной аптечкой делать нечего.

— Я все время забываю. Вы ведь штатский. Один из тех парней, из Управления.

Уэйд выпрямился, готовый к отпору.

— Вы ведь не рассчитываете, что я отвечу на ваш выпад, не так ли? Да и какая вам разница?

— Откройте-ка сумку, — сказал Бьюкенен. — Надо посмотреть, что там есть. Хорошо. Ее готовили мои люди. Слушайте внимательно. Делайте, что я буду вам говорить. Нам надо остановить кровотечение. Надо очистить раны.

— Нам? Да вы что? Я не имею ни малейшего представления об этом. Меня ничему подобному не обучали!

— Зато меня обучали. — Бьюкенен пытался преодолеть головокружение. — Возьмите вон тот резиновый жгут и перетяните им руку повыше раны. За пять минут от него большого вреда не будет. А пока… — Бьюкенен разорвал один из пакетов и достал несколько марлевых тампонов.

Уэйд затянул резиновый жгут на обнаженном плече Бьюкенена. Кровотечение сразу же резко уменьшилось.

— Теперь вон тот пластмассовый флакон со спиртом, — показал Бьюкенен. — Смачивайте им марлевые тампоны и смывайте кровь вокруг пулевой раны. — Бьюкенену казалось, что он слышит свой голос откуда-то издалека. Изо всех сил стараясь не отключиться, он вынул шприц из гнезда и, рассмотрев наклейку, удостоверился, что шприц заряжен антибиотиком. — Возьмите чистый тампон и протрите спиртом верхнюю часть мышцы правой руки.

Уэйд сделал, что было сказано, и снова занялся промыванием пулевой раны.

Бьюкенен ввел антибиотик себе в правую руку. Как только он вынул иглу, пальцы его правой руки опять задергались. Неловкими движениями он вложил шприц обратно в защитное гнездо аптечки.

— Ну вот, — доложил Уэйд. — Я очистил края раны.

— Теперь лейте на нее вот эту перекись водорода, — сказал Бьюкенен.

— Лить? — переспросил Уэйд. — Но это же чертовски больно!

— Все лучше, чем умереть от заражения крови. Рану обязательно нужно продезинфицировать. Лейте, вам говорят!

Уэйд отвинтил пробку у пузырька с перекисью, плотно сжал губы и вылил изрядное количество прозрачной жидкости в длинный зияющий разрез раны.

При свете закрепленного на сиденье фонарика Бьюкенен увидел, как жидкость заполнила разрез. Он увидел, как вскипели, запенились в ране его плоть и кровь, словно туда плеснули кислотой. Боль внезапно обрушилась на него, стала несравнимо сильнее, чем все, что он испытывал раньше. Она грызла. Она сверлила. Она жгла.

В глазах у него стало двоиться. Он пошатнулся.

— Бьюкенен? — В голосе Уэйда прозвучала тревога.

— Давайте еще раз, — приказал Бьюкенен.

— Вы это серьезно?

— Лейте еще раз. Я должен быть уверен, что рана чистая.

Уэйд полил. Рана снова вскипела, края ее побелели, с пеной выделились сгустки крови. Лицо Бьюкенена заблестело от пота.

— А теперь немного на дырку в голове, — пробормотал Бьюкенен.

На этот раз Уэйд удивил Бьюкенена, повиновавшись без возражений. Прекрасно, думал Бьюкенен между волнами боли. Ты крепче, чем я ожидал, Уэйд. Тебе это понадобится, когда ты услышишь, что еще предстоит сделать.

Ощущение было такое, словно перекись прогрызла череп Бьюкенена и въедается в мозг.

Он судорожно передернулся.

— Отлично. Видите теперь вон тот тюбик? Это мазь, комбинация из трех антибиотиков. Выдавите немного на рану в голове и побольше на пулевую в плече.

Движения Уэйда стали увереннее.

Бьюкенен чувствовал, как жгут впивается в его правое плечо. Рана нестерпимо болела, а рука распухла и онемела.

— Мы почти закончили, — сказал Бьюкенен Уэйду. — Вам осталось сделать одно последнее дело.

— Еще одно дело? Какое?

— Вы были правы. Без швов не обойтись.

— О чем вы толкуете?

— Я хочу, чтобы вы зашили меня.

— Чтобы я зашил вас? Боже всемогущий!

— Послушайте меня. Если не наложить швы, то, как только снимем жгут, опять начнется кровотечение. В этом пакетике из фольги есть стерильная хирургическая игла с ниткой. Протрите руки спиртом, откройте пакетик и зашивайте меня.

— Но я никогда не делал ничего подобного!

— Здесь нет ничего сложного, — успокоил его Бьюкенен. — Мне абсолютно наплевать на эстетическую сторону дела, а как завязывать узлы — я вам расскажу. Но сделать это придется. Если бы я мог туда дотянуться, то сделал бы все сам.

— Но как же боль? — запротестовал Уэйд. — У меня ведь нет никакого навыка… И без анестезии?

— Даже если бы у нас было нужное средство, я не рискнул бы его применить. Мне надо оставаться в полном сознании. Слишком мало времени. Пока мы едем в Мериду, вы должны успеть рассказать мне все о человеке, под чьим именем я буду выбираться из страны.

— У вас такой вид, Бьюкенен, что вы вот-вот потеряете сознание.

— Черт вас возьми, никогда больше не смейте этого делать!

— А что я сделал? О чем вы?

— Назвали меня Бьюкененом. Я забыл Бьюкенена. Я не знаю, кто такой Бьюкенен. На этом задании меня зовут Эд Поттер. Если я буду откликаться на Бьюкенена, то долго не проживу. С этого момента… Нет, что я говорю… Я ведь уже не Эд Поттер, а… Вы мне должны сказать, кто я такой. Как меня теперь зовут? Откуда я? Чем зарабатываю на жизнь? Женат я или холост? Черт побери, говорите же со мной, пока будете меня зашивать!

Руганью, оскорблениями и угрозами Бьюкенен заставил Уэйда взять в руки изогнутую хирургическую иглу и зашить пулевую рану. С каждым уколом иглы Бьюкенен только крепче сжимал зубы, пока не заболела челюсть и он не испугался, что зубы не выдержат и треснут. Единственным, что не давало ему потерять сознание, было его отчаянное желание перевоплотиться в новую личность, ощутить себя другим человеком. Он узнал, что зовут его Виктор Грант. Он из города Форт-Лодердейл во Флориде. Он выполняет заказы владельцев прогулочных и гоночных яхт, специализируясь на установке аудио— и видео— электроники. Ездил в Канкун поговорить с клиентом. Если нужно, он может сообщить имя и адрес клиента. Клиент, который сотрудничает с начальством Бьюкенена, может поручиться за Виктора Гранта.

— Ну вот, — заявил Уэйд. — Вид безобразный, но держаться, думаю, будет.

— Нанесите мазь с антибиотиком на толстый марлевый тампон. Наложите его на швы, прижмите. Перебинтуйте потуже, в несколько слоев, сверху обмотайте клейкой лентой. — От боли Бьюкенен покрылся потом, мышцы свело судорогой. — Хорошо. Теперь снимите жгут.

Он ощутил прилив крови к руке. Онемение стало проходить, руку начало покалывать, а боль, которая и так не отпускала его, еще больше усилилась. Но ему не было до этого никакого дела. Он умел переносить боль. Боль была временным явлением. Но вот если не выдержат швы и кровотечение возобновится, тогда ему не придется беспокоиться о том, чтобы запомнить свою новую легенду, или о том, чтобы добраться до аэропорта в Мериде раньше, чем там получат по факсу его портрет, или о том, как отвечать на вопросы эмиграционного чиновника в аэропорту. Все эти заботы уже не будут иметь никакого значения. Потому что к тому времени он умрет от потери крови.

Целую минуту он не отрываясь смотрел на повязку. Не видно было, чтобы сквозь нее просачивалась кровь.

— Ладно, поехали.

— Вовремя управились, — сказал Уэйд. — Вижу позади свет фар. — Он закрыл аптечку, захлопнул дверцу со стороны Бьюкенена, обежал машину кругом, сел на место водителя и выехал на дорогу, пока другая машина была еще далеко.

Бьюкенен откинулся головой на спинку сиденья и хрипло дышал. Во рту была ужасная сухость.

— Нет ли у вас воды?

— Нет, к сожалению. Я как-то не подумал запастись.

— Жаль.

— Может, удастся купить где-нибудь по дороге.

— Конечно.

Бьюкенен смотрел вперед через ветровое стекло, наблюдая, как свет автомобильных фар пронзает темноту ночи. Он все время повторял про себя, что его зовут Виктор Грант. Он из Форт-Лодердейла. Специалист по электронике. Разведен. Детей нет. Тропический лес подступал к шоссе вплотную по обеим сторонам его узкой ленты. Изредка на глаза попадались деревья с насечками, сделанными мачете. С них собирали сок для изготовления жевательной резинки. Время от времени мелькали группы крытых пальмовыми листьями хижин, где, как Бьюкенен знал, обитали потомки майя, у которых были крупные черты, выдающиеся скулы и складчатые веки предков, построивших величественные сооружения в Чичен-Ице и других древних городах на полуострове Юкатан, ныне лежащие в руинах. Изредка он видел тусклый свет, падающий через открытую дверь хижины, и спящую в гамаках семью — гамаки спасали обитателей от жары и охотящихся в ночное время рептилий, потому что Юкатан значит «змеиное место». Чаще всего он замечал, что каждый раз, когда они подъезжали к группе крытых пальмовыми листьями хижин, считавшейся, по всей видимости, деревней, на обочине их встречал щит с надписью «Сбавь скорость», а затем, как бы медленно ни ехал Уэйд, машину обязательно подбрасывало на выбоине, и от толчка голова Бьюкенена скатывалась со спинки сиденья, на что обе раны отзывались новыми волнами боли. В его правой руке снова возникли судороги. Вдали от моря влажность на полуострове была удушающей. Но воздух был так неподвижен и в нем носилась такая масса насекомых, что стекла приходилось держать закрытыми. Виктор Грант. Форт-Лодердейл. Яхты. Электроника. Он потерял сознание.

5

Несмотря на поднимавшийся от земли туман, плохо пропускавший свет от Луны и звезд, Балам-Акаб легко передвигался в ночном тропическом лесу. Отчасти этим искусством он был обязан тому, что здесь родился. Здесь он прожил тридцать лет, и джунгли были ему родным домом. В то же время джунгли были живыми и все время менялись, но Балам-Акаб обладал еще одним чувством, которое помогало ему легко находить дорогу среди тесно растущих деревьев и свисающих с них лиан, — он ощущал ногами камни сквозь тонкие подошвы сандалий. И потом, он ведь не раз проделывал этот путь. Сила привычки была его союзником.

В темноте он шел туда, куда вели его плоские, истертые шагами камни. Днем расположение камней ничего не говорило неопытному наблюдателю. Между ними тянулись ввысь деревья. Над ними нависали кусты. Но Балам-Акаб знал, что тысячу лет назад эти камни составляли непрерывную дорогу, которую древние называли sacbe, «белая дорога». Название было не вполне точным, поскольку большие плоские камни были скорее серыми, чем белыми, но даже в этом полуразрушенном состоянии дорога была впечатляющим сооружением.

Можно себе представить, насколько величественнее она выглядела во времена древних, до прихода испанских конкистадоров, когда этой землей правили предки Балам-Акаба. Было время, когда построенные майя дороги пересекали Юкатан во всех направлениях. Вырубали деревья, в джунглях проделывали просеки. На расчищенных участках укладывали камни, они образовывали ровную поверхность, возвышавшуюся на два — четыре фута над землей. Затем насыпали мелкий щебень, заполнявший промежутки между камнями, а под конец поверх всего этого укладывали бетон, который делали из обожженного и размолотого известняка, смешанного с гравием и водой.

Та тропинка, по которой шел Балам-Акаб, была когда-то ровной дорогой почти шестнадцати футов шириной, а длиной в шестьдесят миль. Но после массового истребления его предков некому стало ухаживать за дорогой и чинить ее. За много веков дожди размыли бетонное покрытие, вода унесла щебень и обнажила камни, которые стали сдвигаться с места, в том числе под влиянием многочисленных землетрясений и пробивающейся растительности. Теперь только такой человек, как Балам-Акаб, который хорошо знает обычаи древних и тонко чувствует душу леса, мог с легкостью идти этой дорогой в туманной мгле.

Ступая с камня на камень, обходя невидимые деревья, нагибаясь, чтобы пройти под сплетениями лиан, чутко реагируя на малейшую неустойчивость под ногами, Балам-Акаб сохранял абсолютное равновесие. Он и не мог иначе, потому что в случае падения ему нечем было бы ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться. Руки его были заняты: он нес драгоценную чашу, завернутую для сохранности в мягкое одеяло. Свою ношу он прижимал к груди. Учитывая все обстоятельства, он не стал рисковать, не упаковал чашу в свой заплечный мешок вместе с другими важными для него предметами. Мешком он слишком часто задевал за ветви деревьев. Сложенные в мешок предметы не были хрупкими. Совсем другое дело чаша.

От царившей в подлеске влажной духоты лицо Балам-Акаба все больше покрывалось потом, а рубашка и штаны из хлопчатобумажной ткани прилипли к телу. Невысокого роста, как и большинство мужчин его племени, он был хотя и мускулист, но очень худ, частично от полной лишений жизни в джунглях, частично от скудости рациона, который обеспечивало хозяйство его деревни. Его прямые черные волосы были коротко острижены, чтобы в них не заводились паразиты и чтобы они не мешали при ходьбе в джунглях. Благодаря изолированному положению этой местности и тому, что испанские завоеватели считали ниже своего достоинства иметь детей от женщин майя, черты лица Балам-Акаба сохранили все генетические признаки его предков, живших много веков назад, в эпоху расцвета цивилизации майя. У него была круглая голова, широкое лицо, выдающиеся скулы. Полная нижняя губа выразительно изгибалась книзу. Темные глаза имели миндалевидную форму. Веки образовывали монгольскую складку.

Балам-Акаб знал, что похож на предков, так как видел их рельефные изображения. Он знал, как жили предки, потому что его отец рассказывал ему то, что слышал от своего отца, а тот от своего, и так было всегда, сколько существовало племя. Он умел совершить нужный ритуал, ибо, как правитель и шаман деревни, был обучен своим предшественником, который открыл ему священные тайны, передаваемые из поколения в поколение с самого начала времени, обозначенного датой 13.0.0.0.0. 4 Ahau 8 Cumku.

Направление камней изменилось, тропинка повернула налево. Не теряя равновесия, Балам-Акаб еще раз протиснулся между деревьями, еще раз прошел, нагнувшись, под лианами, чувствуя твердую поверхность камней сквозь тонкую подошву сандалий. Он был почти у цели своего пути. Хотя и до сих пор он двигался почти бесшумно, теперь надо было идти с еще большей осторожностью. Надо было пробираться с беззвучной грацией крадущегося ягуара, потому что скоро он достигнет опушки джунглей, а дальше, на недавно расчищенном месте, выставлена охрана.

Балам-Акаб сразу почуял их запах: пахло их табачным дымом, их оружейной смазкой. С расширившимися ноздрями он остановился, вглядываясь в темноту, оценивая расстояние и направление. Через минуту он продолжил путь, но ему пришлось сойти с древней, скрытой от чужих глаз дороги и отклониться еще дальше влево. С тех пор как сюда явились новые завоеватели, валившие деревья и взрывавшие динамитом скалистый грунт, чтобы выровнять место и построить аэродром, Балам-Акабу стало ясно, что предсказанное древними бедствие вот-вот должно случиться. Как и первые завоеватели, точно так же были предсказаны и эти, ибо Балам-Акабу было известно, что время идет по кругу. Оно поворачивает и делает еще один оборот, и каждым периодом времени ведает какой-нибудь бог.

В этом случае грохот динамита напомнил ему гром, производимый клыкастым богом Дождя Чаком. Но он также напомнил ему гул и грохот многочисленных землетрясений, случавшихся в этих краях и всегда означавших, что бог Подземного Мира, который является одновременно и богом Тьмы, гневается. А когда этот бог гневается, он причиняет боль. Только вот одно было пока не ясно Балам-Акабу: то ли эти новые завоеватели вызовут гнев и ярость бога Подземного Мира и Тьмы, то ли их появление — это результат гнева этого и так уже чрезмерно разъяренного бога, наказание, ниспосланное Балам-Акабу и его народу.

Лишь в одном он был уверен: требуются умиротворяющие ритуалы, молитвы и жертвы, иначе вновь сбудутся предсказания древних «Книг Чилам-Балам». Одно из предсказаний — болезнь, убивающая пальмовые деревья, — уже сбылось.

В этот день прах покроет землю.
В этот день болезнь придет на землю.
В этот день облако нависнет низко.
В этот день гора взлетит высоко.
В этот день захватит землю сильный.
В этот день все рухнет и погибнет.

Балам-Акаб боялся часовых, но и надеялся на успех своей миссии. Ведь если богам неугодно умиротворение, если они не на шутку разгневаны, они уже давно наказали бы его. Они никогда не позволили бы ему проделать весь этот путь. Только человек, пользующийся расположением богов, мог пройти здесь в темноте и не быть укушенным ни одной из змей, которых в этом месте великое множество. Днем он мог бы видеть и обходить змей стороной или отпугивать их каким-нибудь шумом. Но пройти ночью, без единого звука и ничего не видя? Нет. Невозможно. Без покровительства богов он ступал бы не по камням, а по смертям.

Вдруг темнота стала какой-то другой. Туман уже не казался таким густым. Балам-Акаб вышел на опушку джунглей. Присев на корточки, вдыхая животворные ароматы леса, перебиваемые резким запахом пота часовых, он сосредоточенно вглядывался во мрак ночи, и внезапно — словно невидимый, неощутимый ветерок пронесся по расчищенной от леса площадке — туман рассеялся. Обретя теперь способность видеть при свете Луны и звезд, Балам-Акаб испытал такое чувство, будто ночь превратилась в день. В то же время у него было странное ощущение, что когда он выйдет из-под покрова джунглей на расчищенное место, то часовые его не увидят. Для них все будет по-прежнему в тумане. Этот туман скроет его, сделает его невидимым.

Но дураком он не был. Выйдя из джунглей, он пригнулся, стараясь держаться ближе к земле, так чтобы остаться незамеченным. Теперь, в ясном свете Луны и звезд, он с тревогой увидел, как много успели сделать пришельцы за два дня, что прошли с тех пор, как он был здесь в последний раз. Был сведен новый обширный участок леса и обнажились новые возвышения и холмики, поросшие кустарником. Теперь, когда деревья не заслоняли линию горизонта, стали различимы и темные очертания каких-то более высоких образований рельефа. Балам-Акаб в мыслях называл их горами, но ни одно из них не было той горой, появление которой предсказывалось в «Книгах Чилам-Балам» и должно было предвещать конец света.

Нет, эти горы были частью духа Вселенной. Конечно, они не были творениями природы. Ведь эта часть Юкатана называлась равниной. Возвышенностей, холмов и уж определенно гор здесь быть не могло. Все это было сооружено здесь людьми майя, предками Балам-Акаба, более тысячи лет тому назад. Хотя покрывавшая их кустарниковая растительность мешала видеть ступени, порталы, статуи и рельефы, Балам-Акаб знал, что эти возвышенности были дворцами, пирамидами и храмами. Эти постройки были частью вселенского духа, соорудившие их предки знали, как связаны между собой Нижний мир, Срединный мир и величественный Небесный свод. Древние использовали свое знание тайн проходящего Солнца, чтобы определить точные места расположения возводимых в честь богов монументальных зданий. Сделав это, они привлекли энергию богов Нижнего мира и Неба к Срединному миру и к этому священному месту.

Стараясь не привлечь к себе внимания вооруженных пришельцев, Балам-Акаб приблизился к самой высокой из гор. Машины быстро справлялись с растительностью на ровных местах, но там, где встречались возвышенности, они оставляли растительность нетронутой — вероятно, чтобы вернуться и расправиться с ней позже. Он всмотрелся в темнеющие кусты и молодые деревца, которым как-то удалось пустить корни между огромными прямоугольными каменными блоками, из которых было сложено это священное здание. Если бы не эти кусты и деревца, то на месте того, что представлялось горой, можно было бы увидеть огромную уступчатую пирамиду, на вершине которой, как было известно Балам-Акабу, стоит храм, посвященный богу Кукулькану, чье имя означает «Перистый Змей».

И действительно, выветрившаяся каменная голова гигантской змеи — с открытой пастью и готовыми к нападению зубами — возвышалась над кустами у подножия пирамиды. Она ясно просматривалась даже в темноте. Это была одна из нескольких таких скульптур, стоявших по бокам лестниц с каждой стороны пирамиды. С переполненным сердцем, ликуя от сознания того, что ему удалось беспрепятственно достичь цели, и все больше убеждаясь в том, что его миссия угодна богам, Балам-Акаб крепче прижал к груди завернутую в одеяло чашу и начал медленное и трудное восхождение на вершину пирамиды.

Каждая ступенька в высоту была ему по колено, а сама лестница поднималась под очень крутым углом. Даже при свете дня этот головокружительный подъем оказался бы исключительно трудным, чтобы не сказать опасным, так как кусты, молодые деревца и веками лившие дожди разрушили ступени и сдвинули с места камни. Ему потребовалась вся его физическая сила и предельная концентрация внимания, чтобы не потерять в темноте равновесия, не наступить на расшатавшийся камень и не сорваться вниз. Он боялся не за свою жизнь. Если бы это было так, то он не стал бы подвергать себя риску быть укушенным змеями или застреленным часовыми, чтобы добраться сюда. Он боялся за сохранность тех бесценных предметов, которые нес в заплечном мешке, и особенно за священную чашу, завернутую в одеяло, которую он крепко прижимал к груди. Только бы не упасть и не разбить чашу. Это будет непростительно. Это обязательно вызовет гнев богов.

У Балам-Акаба начали болеть колени, он обливался потом. Поднимаясь все выше, он считал про себя. Только так он мог измерить пройденный путь, потому что кустики и деревца у него над головой мешали разглядеть прямоугольные контуры храма на остроконечной вершине пирамиды. Десять, одиннадцать, двенадцать… Сто четыре, сто пять… Дыхание давалось ему с трудом. Двести восемьдесят девять. Двести девяносто… Теперь уже скоро, подумал он. На фоне звездного неба он уже видел вершину. Триста один… Наконец, с готовым выскочить из груди сердцем, он оказался на ровной площадке перед храмом.

Триста шестьдесят пять. Это священное число обозначало количество дней в солнечном году и было вычислено предками Балам-Акаба задолго до того, как испанские завоеватели ступили в XVI веке на землю Юкатана. Строители пирамиды думали и о других священных числах: например, двадцать ее уступов символизировали двадцатидневные отрезки, на которые у древних делился более короткий ритуальный год, состоявший из двухсот шестидесяти дней. Точно так же первоначально верхушку пирамиды окаймляли пятьдесят два каменных изображения змеи, ибо время делало полный круг за пятьдесят два года.

Балам-Акаб размышлял о кругах, когда осторожно опустил на площадку сверток в одеяле, развернул его и вынул бесценную чашу. На вид в ней не было ничего особенного. Шириной она была как расстояние от его большого пальца до локтя, толщина ее стенок — как его большой палец, и сразу было видно, что она очень старая, даже древняя, снаружи не раскрашенная, а внутри ее поверхность была просто тусклой, темного цвета. Непосвященный вполне мог назвать ее безобразной.

Круги, думал Балам-Акаб. Теперь, когда не надо было больше заботиться о сохранности чаши, движения его стали быстрыми. Он снял заплечный мешок, вынул обсидиановый нож, длинную бечевку с вплетенными в нее шипами и полоски бумаги, сделанной из коры смоковницы. Он быстро снял мокрую от пота рубашку, обнажив перед богом ночи свою худую грудь.

Круги, циклы, обороты. Балам-Акаб встал так, чтобы оказаться перед входом в храм, лицом к востоку, туда, где солнце каждый день начинало свой цикл, как символ вечного возрождения. С этой высоты ему открывалось обширное пространство вокруг пирамиды. Даже в темноте он видел, на какой большой площади пришельцы вырубили деревья. Более того, он различал в четверти мили справа сероватую ленту взлетно-посадочной полосы. Он видел и множество больших палаток, поставленных пришельцами, и бревенчатые постройки, возводимые ими из поваленных деревьев. Он видел костры, которых не заметил, идя через джунгли, и тени, отбрасываемые вооруженными часовыми. Скоро прилетят и другие самолеты, привезут еще больше пришельцев и еще больше машин. Это место подвергнется еще большему осквернению. Бульдозеры уже прокладывают дорогу через джунгли. Надо что-то делать, чтобы остановить их.

Циклы. Обороты. Отец рассказывал Балам-Акабу, что с его именем в деревне связана особая история. Несколько веков назад, когда впервые появились пришельцы, человек, которого тоже звали Балам-Акаб, возглавил отряд воинов, пытавшийся изгнать испанцев с территории Юкатана. Борьба длилась несколько лет, а потом тезка Балам-Акаба был захвачен в плен, изрублен на куски и сожжен. Но слава предводителя повстанцев осталась жить даже после его гибели, дошла даже до нынешнего поколения, и Балам-Акаб гордился, что носит это имя.

Но он чувствовал и бремя ответственности. То, что ему дали именно это, а не какое-то другое имя, не было простым совпадением. История двигалась кругами, и майя периодически вновь и вновь поднимались против угнетателей. Лишенные своей культуры, силой обращенные в рабство, майя восставали и в семнадцатом, и в девятнадцатом веке, и совсем недавно, в начале нашего столетия. Каждый раз их борьбу за свободу жестоко подавляли. Многие вынуждены были отступить в самые отдаленные уголки джунглей, спасаясь от репрессий и страшных болезней, которые принесли с собой завоеватели.

А теперь пришельцы явились снова. Балам-Акаб знал: если их не остановить, то его деревня перестанет существовать. Круги, циклы, обороты. Он здесь затем, чтобы принести жертву богам, обратиться к их мудрости, испросить у них совета. Молить, чтобы они направили его. Его тезка, без сомнения, совершил этот ритуал тогда, в шестнадцатом веке. Сейчас он будет повторен в своем первозданном виде.

Он поднял обсидиановый нож. Лезвие из черного вулканического стекла — «коготь молнии» — было заточено на конце до остроты стилета. Он высунул язык, поднес к нему снизу нож и, нажимая снизу вверх, начал прокалывать его, изо всех сил стараясь не думать о боли, которую при этом испытывал. Сделать то, что собирался, он мог, только крепко прикусив язык зубами, так, чтобы эта обнаженная скользкая плоть не сопротивлялась лезвию. Из языка хлынула кровь, заливая руку.

Превозмогая шок, он все-таки продолжал проталкивать нож вверх. Лишь когда обсидиановое лезвие проткнуло язык насквозь и царапнуло по верхним зубам, он выдернул его. Из глаз брызнули слезы. Он с трудом удержался, чтобы не застонать. Не отпуская прикушенный язык, он положил нож и взял веревку с шипами. Как это делали его предки, он продел конец веревки сквозь отверстие в языке и потянул веревку кверху. Лицо его покрылось потом, но не от большой влажности и усталости, а от мучительной боли. Первый из вплетенных в веревку шипов достиг отверстия в языке. Там шип застрял, но он с усилием протащил его. Кровь стекала по веревке. Он упорно тянул и тянул, продергивая следующий шип сквозь отверстие в языке. Потом следующий. Кровь ручьем сбегала по веревке и пропитывала полоски бумаги в том месте, где конец веревки лежал на дне священной чаши.

Внутри храма за спиной Балам-Акаба находились изображения его предков, совершающих этот ритуал. На некоторых из них царь вместо языка пронзал свой пенис, а затем продергивал через отверстие в нем веревку с шипами. Но независимо от того, какая часть тела использовалась, цель была всегда одна и та же — через боль и кровь достичь состояния ясновидения, вступить в общение с Другим миром и понять, что советуют или чего требуют боги.

Ослабевший Балам-Акаб опустился на колени, словно поклоняясь лежащим в чаше окровавленным полоскам бумаги. Как только вся веревка с шипами будет полностью продернута сквозь язык, он опустит ее в чашу, где уже лежат полоски бумаги. Добавит еще бумаги и шарик копалового фимиама. Возьмет спички — это единственное отклонение от чистоты ритуала, которое он себе позволил, — и подожжет свое подношение богам, добавляя еще бумаги по мере необходимости, и в этом пламени его кровь сначала будет кипеть, а потом сгорит.

В голове у него помутилось. Он зашатался, силясь сохранить горячечное равновесие на грани между сознанием и полным его отключением; ведь его предкам не приходилось совершать этот ритуал без посторонней помощи, тогда как ему предстояло после всего, что произойдет, привести себя в чувство и одному отправиться в обратный путь через джунгли.

Ему показалось, что боги заговорили с ним. Он слышал их на грани слышимого. Он чувствовал их, ощущал их присутствие.

Его тело сотрясла дрожь. Но эта дрожь не была вызвана шоком или болью. Она пришла извне, передалась ему через камни, где он стоял на коленях, через пирамиду, на вершине которой он совершал свой ритуал, из-под земли, где живет бог Тьмы, к которому он обращался.

Эта дрожь была вызвана ударной волной от взорванного динамита, так как даже ночью разрушительные работы не прекращались. Гул был похож на жалобу побеспокоенного в своем жилище бога.

Он взял спички, зажег одну и бросил на полоски бумаги, лежавшие поверх его крови в чаше.

Круги.

Время опять свершило свой оборот.

Это священное место подвергалось осквернению.

С завоевателями надо было воевать и победить их.

Глава 4

1

Когда Бьюкенен пришел в себя, его одежда была мокрой от пота, а губы так запеклись, что стало ясно — у него высокая температура. Он проглотил несколько таблеток аспирина из аптечки, едва не подавившись — так сухо было в горле. К тому времени давно рассвело. Он и Уэйд находились в Мериде — в трехстах двадцати двух километрах к западу от Канкуна, с той стороны полуострова Юкатан, которую омывали воды Мексиканского залива. В отличие от Канкуна Мерида будила ассоциации со Старым Светом: ее великолепные особняки были построены в конце прошлого и начале нынешнего столетия. Город когда-то даже называли Парижем Нового Света: в прежние процветающие времена местные предприниматели-миллионеры стремились к тому, чтобы сделать Мериду похожей на Париж, куда они часто ездили отдохнуть и развеяться. Город все еще сохранял в большой мере свой европейский шарм, но Бьюкенен был просто не в состоянии любоваться тенистыми улицами и каретами со впряженными в них лошадьми.

— Который час? — спросил он, не в силах посмотреть на свои часы.

— Восемь. — Уэйд припарковал машину у еще закрытого рынка. — Ничего, если я оставлю вас одного на некоторое время?

— Куда вы уходите?

Уэйд ответил, но Бьюкенен не слышал, что тот сказал, так как его сознание уплывало, куда-то проваливалось.

Он снова пришел в себя, когда Уэйд отпирал дверцу «форда».

— Извините, что я так задержался.

«Задержался?» — подумал Бьюкенен.

— Что вы хотите сказать? — Он видел все будто в тумане, а язык казался распухшим. — Который сейчас час?

— Почти девять. Большинство магазинов еще не открывались. Но я все-таки достал для вас бутылку воды. — Уэйд отвинтил крышечку с бутылки «Эвиан» и поднес горлышко к запекшимся губам Бьюкенена.

Рот Бьюкенена, словно сухая губка, всосал почти всю воду. Тоненькая струйка сбежала по подбородку.

— Дайте мне еще несколько таблеток. — Он говорил так, будто горло у него было забито камнями.

— Температура все еще держится?

Бьюкенен кивнул, поморщившись.

— И эта проклятая головная боль все никак не проходит.

— Подставляйте ладонь, держите аспирин.

От слабости Бьюкенен не смог поднять левую руку, а правую вдруг снова свело судорогой.

— Лучше положите таблетки мне прямо в рот.

Уэйд нахмурился.

Бьюкенен проглотил таблетки, запив их водой.

— Вам надо поддерживать силы. На одной воде не проживешь, — сказал Уэйд. — Я принес пончиков, молока и кофе.

— Не думаю, что мой желудок согласится на пончики.

— Вы меня пугаете. Надо было все-таки съездить к тому знакомому врачу в Канкуне.

— Мы уже это обсуждали, — пробормотал Бьюкенен. — Мне надо убраться из страны, до того как полиция начнет раздавать картинку с моей физиономией направо и налево.

— Ладно, а как насчет апельсинового сока? Уж его-то вы можете хотя бы попробовать?

— Да, — сказал Бьюкенен. — Апельсиновый сок.

Ему удалось сделать три глотка.

— Там какая-то женщина распаковывала ящики в ожидании открытия рынка, — сообщил Уэйд. — Она продала мне вот эту шляпу. Под ней не будет видно вашей разбитой головы. Еще я купил плед. Им вы закроете повязку на руке, когда будете проходить эмиграционный контроль.

— Хорошо, — слабым голосом произнес Бьюкенен.

— Еще раньше я обзвонил несколько авиакомпаний. На этот рая вам повезло. У «Аэромексико» есть свободное место на рейс в Майами.

Бьюкенен внутренне встрепенулся. Вот и чудесно, подумал он. Значит, совсем скоро я выберусь отсюда. Посплю, когда буду сидеть в самолете. Уэйд может заблаговременно позвонить в Майами и вызвать команду, которая переправит меня в клинику.

— С этим, однако, есть одна проблема, — сказал Уэйд.

— Что еще за проблема? — нахмурился Бьюкенен.

— Самолет этим рейсом вылетает только в двенадцать пятьдесят.

— Во сколько? Но это же… что?.. через целых четыре часа?

— Это самый ранний рейс, который я смог вам устроить. До него был лишь один, до Хьюстона. На него было место, но он делает промежуточную посадку.

— Ну и черт с ней, с посадкой! Почему вы не взяли мне билет на этот самолет?

— Потому что на посадку он летит в обратном направлении, в Косумель, и человек, с которым я разговаривал, сказал мне, что там придется выйти из самолета и снова ждать посадки.

Черт, подумал Бьюкенен. Аэропорт в Косумеле, откуда до Канкуна рукой подать, — это как раз одно из тех мест, где ему нельзя показываться. Если надо будет снова проходить контроль, то какой-нибудь пограничник может…

— Ладно, тогда рейсом в двенадцать пятьдесят в Майами, — сказал Бьюкенен.

— В аэропорту я не смогу купить билет вместо вас. Это привлечет внимание. Кроме того, служащий захочет взглянуть на паспорт Виктора Гранта. Не так уж много найдется желающих отдать кому-то свой паспорт, особенно если человек собирается выехать из страны. Если полиция предупредила служащих, чтобы они присматривались ко всем, чье поведение покажется подозрительным, то это может насторожить полицейских, и они захотят допросить вас.

— Допросить нас обоих. Вы меня убедили. Я сам куплю билет. — Бьюкенен, с трудом фокусируя зрение, выглянул из окна, увидел, что движение на улице становится все оживленнее, и неодобрительно нахмурился при виде пешеходов, обтекающих «форд». — А сейчас нам, пожалуй, лучше поездить по городу. Мне как-то не по себе, когда мы вот так стоим.

— Согласен.

Пока Уэйд выруливал и вливался в поток машин, Бьюкенен дрожащей правой рукой дотянулся до заднего кармана брюк и вытащил водонепроницаемый пластиковый мешочек.

— Вот удостоверение и паспорт Эда Поттера. Каким бы псевдонимом я ни пользовался, его бумаги всегда при мне. Никогда не знаешь заранее, где они могут пригодиться.

Уэйд взял мешочек.

— Я не могу дать вам официальную расписку в получении. У меня с собой нет бланка.

— Черт с ней, с распиской. Просто дайте мне документы на имя Виктора Гранта.

Уэйд вручил ему коричневый кожаный футляр.

Взяв его, Бьюкенен ощутил, как Эд Поттер уходит из него, а Виктор Грант просачивается в его сознание. Несмотря на слабость и далеко не бодрое состояние, он тем не менее начал по привычке отбирать индивидуальные особенности (итальянская кухня, джаз «диксиленд») для своего нового персонажа. Бьюкенен тут же открыл футляр и стал просматривать его содержимое.

— Не беспокойтесь, все на месте, — заверил Уэйд. — Включая туристическую карточку.

— А я вот беспокоюсь. — Бьюкенен перебирал документы. — Именно поэтому я до сих пор жив. Я никогда никому не верю на слово… Да. Все в порядке. Туристическая карточка и все остальное на месте. Где там у вас аспирин?

— Неужели головная боль так и не прошла? — озабоченно спросил Уэйд.

— Она даже усиливается. — Бьюкенен не стал полагаться на свою трясущуюся правую руку. Левой рукой, которая казалась одеревеневшей, он положил в рот еще несколько таблеток и запил их апельсиновым соком.

— Вы уверены, что хотите лететь?

— Хочу ли я этого? Нет. Но вынужден. Определенно. Ладно, — продолжил Бьюкенен, — давайте пройдемся по всей программе. Я оставил много хвостов в Канкуне. — Ему было трудно дышать, он едва мог собраться с силами. — Вот ключи. Когда вернетесь в Канкун, закройте мой офис. Вы знаете, у кого я снял помещение. Позвоните ему. Скажите, что я обанкротился, что он может оставить себе остаток арендной платы, что пришлете ему ключи, как только заберете мои вещи.

— Будет сделано.

— Так же надо поступить и с моей квартирой. Сотрите мои следы. Вы знаете, где я жил в Акапулько, Пуэрто-Вальярте и других местах. Везде ликвидируйте мои следы. — Голова у Бьюкенена раскалывалась. — Что еще? Вам что-нибудь еще приходит в голову?

— Да. — Пока Уэйд вел машину по Пасео де Майо, главной улице Мериды, Бьюкенен даже не взглянул на ленту газона, разделявшую полосы встречного движения. Он с нетерпением ждал, что еще скажет Уэйд.

— Люди, завербованные вами в каждом из этих мест, — сказал Уэйд. — Они станут гадать, что с вами случилось. Начнут задавать вопросы. Вас надо будет убрать и из их жизни тоже.

Действительно, подумал Бьюкенен. Почему мне это не пришло в голову? Должно быть, с головой у меня хуже, чем мне кажется. Надо постараться сосредоточиться.

— Вы помните, где расположены тайники, в которые я закладывал инструкции для каждого из них?

Уэйд кивнул.

— Я оставлю каждому записку, где сошлюсь на проблемы с полицией, а заодно и сообщу сумму окончательного расчета, достаточно щедрую, чтобы побудить их держать язык за зубами.

Бьюкенен подумал еще немного.

— Ну, кажется, теперь все. Или нет? Всегда оказывается что-то еще, какая-то последняя деталь.

— Если и есть, то я не знаю, что бы это могло быть…

— Багаж. Когда я буду покупать билет и у меня не будет с собой никакой сумки, это будет выглядеть странно.

Уэйд свернул с Пасео де Майо и остановился на одной из боковых улиц. Магазины были уже открыты.

— Мне не под силу тащить что-нибудь тяжелое. Купите чемодан на колесиках. — Бьюкенен сообщил Уэйду размеры одежды. — Понадобится нижнее белье, носки, легкие рубашки…

— Да, как обычно. — Уэйд вышел из «форда». — Я справлюсь, Бьюкенен. Не впервые занимаюсь этим.

— Сукин вы сын!

— Что такое?

— Вам же сказано не называть меня Бьюкененом. Я — Виктор Грант.

— Ладно, Виктор, — сухо сказал Уэйд. Он уже закрывал за собой дверь, как вдруг остановился. — Кстати, пока вы репетируете роль и учите слова — то есть когда свободны от ругани в мой адрес, — почему бы вам не съесть парочку пончиков? А то ведь, чего доброго, вы просто свалитесь от слабости, едва добравшись до аэропорта.

Бьюкенен наблюдал за ним, пока этот начавший лысеть и набирать лишний вес человек в тенниске лимонно-желтого цвета не исчез в толпе. Тогда он запер дверцы, откинул голову назад и почувствовал, что его правая рука снова дрожит… Дрожь сразу же прошла по всему телу. Это жар, подумал он. Подбирается ко мне по-настоящему. Я теряю контроль над собой. Уэйд — мой спасательный круг. Что я делаю? Нельзя его злить.

Бьюкенен задел ногой стоявший на полу пакет с пончиками. При одной мысли о еде его затошнило. И от боли в плече. И в голове. Он содрогнулся. Еще несколько часов. Терпи. Тебе надо только пройти аэропорт. Он заставил себя выпить еще немного апельсинового сока. Кисло-сладкий вкус показался ему тошнотворным. Виктор Грант, сказал он себе, сосредоточившись и делая усилие, чтобы откусить от пончика. Виктор Грант. Разведен. Форт-Лодердейл. Индивидуальные заказы по оборудованию прогулочных яхт. Установка всякой электроники. Виктор…

Он вздрогнул, когда Уэйд отпер дверцу со стороны водителя и поставил на заднее сиденье чемодан.

— У вас жуткий вид, — сказал Уэйд. — Я купил вам несессер: бритва, крем для бритья, зубная паста…

2

Они поехали в лесистый парк, где был общественный туалет. Уэйд запер дверь на задвижку и поддерживал Бьюкенена сзади, пока тот, сгорбившись над раковиной и непрерывно дрожа, силился побриться. Он попытался расчесать склеившиеся от крови волосы, но у него почти ничего не вышло, и он решил, что ему определенно придется воспользоваться соломенной шляпой, которую купил Уэйд. Он почистил зубы и почувствовал себя чуточку лучше оттого, что стал теперь несколько чище. Его рубашка и брюки, достаточно отмытые морской водой от крови, чтобы не особенно бросаться в глаза накануне вечером, сейчас, при дневном свете, оказались невозможно грязными и мятыми. Он переоделся в свежие рубашку и брюки, купленные Уэйдом, и, когда они вышли из туалета, запихнул грязную одежду в чемодан, лежавший на заднем сиденье «форда». Поскольку часы «Сейко» ассоциировались у него с более не существующей личностью Эда Поттера, он обменял их на «Таймекс» Уэйда — еще один штрих, чтобы лучше прочувствовать очередное перевоплощение.

Между тем время подошло к одиннадцати.

— Пора в дорогу, — сказал Уэйд.

По контрасту с большим живописным городом аэропорт оказался на удивление небольшим и непрезентабельным. Уэйду удалось найти местечко для парковки на площадке перед приземистым зданием аэровокзала.

— Я донесу ваш чемодан до входа, ну а дальше…

— Все понятно.

По пути Бьюкенен непринужденно осмотрелся, изучая обстановку. Как будто никто им особенно не интересуется. Он сосредоточился, чтобы идти по прямой линии, не шатаясь, не выдавая своей слабости. На тротуаре перед входом он пожал Уэйду руку.

— Спасибо. Знаю, что я немного покапризничал пару раз…

— Не берите в голову. Мы не на конкурсе на самую популярную личность. — Уэйд все еще сжимал правую руку Бьюкенена в своей. — У вас что-то с пальцами. Они дергаются.

— Ничего страшного.

Уэйд нахмурился.

— Конечно. Пока, Виктор. — Он сделал ударение на имени. — Счастливого полета.

— Очень рассчитываю на это.

Бьюкенен проверил, крепко ли держится у него на правом плече скрывающий рану плед. Потом взялся за ремешок и повез за собой чемодан внутрь аэровокзала.

3

Там он получил сразу несколько впечатлений. Аэровокзал, лишенный каких бы то ни было излишеств, был крошечный, в нем было жарко и многолюдно. Все, за исключением немногих англосаксов, двигались как в замедленном кино. Будучи одним из этих немногих, Бьюкенен привлекал к себе внимание, и пассажиры-мексиканцы глазели на него, когда он дюйм за дюймом протискивался сквозь толпу, способную вызвать приступ клаустрофобии. Он обливался потом не меньше любого из них, ощущая слабость и досадуя на отсутствие системы кондиционирования. Зато у меня есть причина выглядеть больным, подумал он, стараясь подбодрить себя. Он встал в еле ползущую очередь к билетной стойке компании «Аэромексико». Прошло тридцать минут, прежде чем он оказался лицом к лицу с миловидной девушкой за стойкой. Он по-испански сказал ей, что ему нужно. На какой-то момент у него замерло сердце, когда ему показалось, что она ничего не знает о заказанном на имя Виктора Гранта билете, но потом она нашла его на экране своего компьютера, с неторопливой тщательностью ввела в машину его кредитную карточку, попросила расписаться и оторвала квитанцию.

— Gracias. — Скорее, думал Бьюкенен. У него подкашивались ноги.

С еще большей тщательностью девушка нажала на нужные клавиши компьютера и стала ждать, когда принтер, который тоже казался включенным на замедленное действие, выдаст билет.

Но вот Бьюкенен наконец получил его, еще раз сказал «спасибо», отвернулся от стойки и, таща чемодан, снова пошел сквозь толпу, на этот раз к рентгеновскому аппарату и детектору металлоконтроля на пункте безопасности. У него было такое чувство, будто он спит и видит кошмарный сон, в котором он стоит в грязи и пытается куда-то идти. В глазах у него на миг потемнело. Потом от внезапного выброса адреналина он ощутил прилив энергии. Левой рукой он с усилием поднял чемодан и поставил его на конвейерную ленту рентгеновского аппарата, а сам прошел через детектор, и его так при этом шатало, что он чуть не налетел на одну из его опор. Детектор не издал ни звука. Обрадованный тем, что офицеры безопасности не проявили к нему никакого интереса, Бьюкенен снял свой чемодан с противоположного конца ленты, с усилием поставил его на пол и стал терпеливо пробираться вперед сквозь толпу. От жары его голове стало хуже. Каждый раз, когда кто-нибудь толкал его в правое плечо, он призывал на помощь всю свою выдержку, чтобы не показать, какую боль причинил ему этот толчок.

Я почти у цели, подумал он. Еще два контрольных пункта, и все. Он встал в очередь на таможенный досмотр. В Мексике смотрели сквозь пальцы на многие вещи, но только не на борьбу с нелегальным вывозом из страны произведений древнего искусства.

Худощавый таможенник указал на чемодан Бьюкенена.

— Abralo. Откройте. — Вид у него был неприветливый.

Бьюкенен повиновался, ощущая мучительную боль в мышцах.

Таможенник стал рыться в одежде Бьюкенена, нахмурился, не найдя ничего подозрительного, потом жестом отпустил его.

Бьюкенен двинулся дальше. Еще один пропускной пункт, подумал он. Эмиграционный контроль. Мне надо лишь отдать туристическую карточку и заплатить пятнадцать долларов выездного сбора.

И надеяться, что у эмиграционного чиновника нет моего портрета, полученного из полиции.

В напряжении пробираясь сквозь толпу, Бьюкенен услышал позади себя какой-то шум. Обернувшись, он увидел высокого американца, который проталкивался в этот момент мимо латиноамериканки с тремя детьми. У американца была бородка цвета соли с перцем. На нем была рубашка кричащей расцветки из красных и желтых пятен. В руке он нес спортивную сумку и что-то бормотал про себя, продолжая с силой продираться вперед. От его продвижения по толпе расходились волны.

Одна из них двигалась по направлению к Бьюкенену. Зажатый людьми со всех сторон, он был не в состоянии избежать ее. Он мог лишь напрячься и попытаться устоять на ногах, когда его настигнет этот передаваемый от человека к человеку толчок. Ноги плохо держали его, и оставалось надеяться, что окружающие его люди не дадут ему упасть, но, когда волна докатилась до него, он вдруг обнаружил, что шедший перед ним человек резко продвинулся вперед. Получив толчок в спину и чувствуя, как подгибаются колени, Бьюкенен попытался ухватиться за кого-нибудь и устоять. Но в этот момент еще одна людская волна толкнула его в левое плечо. Он стал падать, и все вокруг слилось в каком-то медленном кружении. Когда же он ударился правым плечом о цементный пол, то от адской боли его восприятие резко изменилось — все вокруг ускорилось и стало предельно четким. Слетевшие у него со лба капли пота окропили цемент. Он чуть не закричал от удара, пришедшегося на рану в плече.

Он силился встать так, чтобы не привлекать к себе внимания. Поднявшись на ноги и поправив прикрывавший рану плед, он посмотрел вперед через толпу и убедился, что работники эмиграционной службы за стойкой пропускного пункта не заинтересовались случившимся, сосредоточенно собирая туристические карточки и взимая выездной сбор.

Он подошел ближе к пропускному пункту и вздохнул свободнее, не увидев на стойке полицейского рисунка. Но в помещении аэровокзала было так душно и жарко, что пот выступал из всех пор, стекал по груди и рукам, собирался в ладонях.

Он вытер левую руку о брюки, полез в карман рубашки и протянул офицеру желтую карточку и пятнадцать долларов выездного сбора. Тот едва взглянул на него, беря карточку и деньги. Но вдруг что-то заставило его посмотреть внимательнее, он прищурился, нахмурился и поднял руку.

— Pasaporte, por favor.[11]

В чем дело? — встревоженно подумал Бьюкенен. Он ведь не сравнивал моего лица ни с каким рисунком. Черт, я здесь вообще не вижу ничего похожего на рисунок. Если рисунок есть, то он находится внутри помещения эмиграционной службы. Но после мелькания стольких лиц этот тип вряд ли может четко помнить рисунок. Какого черта он меня останавливает?

Бьюкенен подал ему паспорт левой рукой. Офицер открыл его, сличил фотографию Бьюкенена с оригиналом, пробежал глазами персональные данные и, опять нахмурившись, посмотрел на Бьюкенена.

— Señor Grant, venga conmigo. Идемте со мной.

Бьюкенен постарался сделать уважительно-озадаченный вид.

— ¿Por que? — спросил он. — Зачем? Что-то не так?

Офицер эмиграционной службы прищурился еще больше и показал на правое плечо Бьюкенена. Бьюкенен посмотрел туда и остался внешне спокойным, несмотря на шок от увиденного.

Мокрые красные пятна проступили на пледе. Он думал, что это пот, а на самом деле это кровь текла у него по руке и капала с пальцев. Господи, подумал он, когда я упал и ударился плечом, швы, должно быть, разошлись.

Офицер жестом указал на дверь.

— Venga conmigo. Usted necesita un medico. Вам нужен врач.

— Es nada. No es importante, — сказал Бьюкенен. — Это ничего. Небольшая царапина. Мне надо сменить повязку. Я сделаю это в туалете, и у меня еще будет время успеть на самолет.

Офицер положил правую руку на пистолет в кобуре и повторил уже строго:

— Идемте со мной сейчас же.

Бьюкенен подчинился и пошел с офицером по направлению к двери, пытаясь принять беззаботный вид, словно не видя ничего странного в том, что у него из плеча идет кровь. Он не надеялся, что ему удастся убежать, — наверняка его остановят прежде, чем он пробьется сквозь толпу и добежит до выхода из аэровокзала. Он мог лишь попытаться как-то вывернуться, но сомневался, что объяснение, которое он сфабрикует, окажется удовлетворительным для офицера, когда тот взглянет на рану в плече. Пойдут вопросы. Много вопросов. Может, к тому времени будет получен и полицейский набросок, если его пока нет. Значит, он теперь не попадет на рейс в двенадцать пятьдесят до Майами. А цель была так близка, подумал он.

4

В противоположность Соединенным Штатам, где подозреваемый считается невиновным, пока не будет доказана его вина, Мексика основывает свое законодательство на наполеоновском кодексе, по которому подозреваемый считается виновным, пока не будет доказано обратное. Взятым под стражу не объясняют, что они имеют право молчать, и не говорят, что если у них нет денег нанять адвоката, то адвокат им будет предоставлен. Не действует habeas corpus, нет права на быстрое рассмотрение дела в суде. В Мексике над такими вещами просто смеются. У арестованного нет никаких прав.

Камера имела двадцать футов в длину и пятнадцать в ширину; стены ее покрывала плесень, потолок протекал, цементный пол был весь в выбоинах и кишел блохами. Она была частью чего-то вроде приемника для пьянчуг и воров, и Бьюкенен делил ее с двадцатью другими арестантами в замызганной одежде. Чтобы никого не толкнуть и не вызвать ссоры, Бьюкенен решил оставаться на одном месте, прислонившись спиной к стене. Остальные обитатели камеры спали вповалку на грязной соломе, занимая все пространство пола, а он сполз вниз по стене и в конце концов задремал, уткнувшись головой в колени Он терпел до последней возможности, прежде чем воспользоваться открытой дырой в углу, которая служила туалетом. Большую часть времени он, несмотря на головокружение, старался быть начеку на случай нападения. Как единственный янки, он представлял собой явную мишень, и, хотя часы и бумажник у него отобрали, его одежда и особенно обувь были лучше, чем у кого бы то ни было из остальных, — перед таким соблазном устоять трудно.

Получилось так, что Бьюкенена подолгу не было в камере, и набрасывались на него не сокамерники, а тюремщики. Пока он шел под охраной из камеры в комнату для допросов, его толкали, ставили ему подножки и спускали его с лестницы. Во время допроса в него тыкали дубинками, его били резиновыми шлангами — всегда по тем частям тела, где под одеждой не будет видно синяков, и никогда по лицу или голове. Бьюкенен не знал, почему те, кто его допрашивал, соблюдали такую тонкость. Может быть, потому, что он был гражданином США и боязнь возможных политических осложнений вынуждала их как-то сдерживаться. Тем не менее им все-таки удалось добиться, чтобы он ударился головой о цементный пол, когда опрокинули стул, к которому он был привязан. Новая боль в сочетании со старой — от раны, полученной при ударе о шлюпку, когда он переплывал пролив, — вызвала у него приступ тошноты и неприятное двоение в глазах. Если бы в тюрьме Мериды врач не обработал еще раз рану и не наложил новые швы, он бы, по всей вероятности, уже умер от заражения и потери крови, хотя врача ему дали, разумеется, не из соображений гуманности, а просто рассудили практически, что мертвец не смог бы отвечать на вопросы. Бьюкенену уже приходилось встречаться с подобной логикой, и он знал, что если бы те, кто его допрашивал, получили желаемые ответы, то не стали бы больше утруждать себя оказанием ему медицинских услуг.

Это и было одной из причин — наименее важной, — почему он отказывался дать показания, которых добивались от него следователи. Главной же причиной было, конечно, то, что признание являлось бы нарушением профессиональной этики. Отказываясь говорить, Бьюкенен получал тройное преимущество. Во-первых, его мучители прибегали к грубым силовым методам, сопротивляться которым было легче, чем, например, применению электрошока в сочетании с такими растормаживающими средствами, как амитал натрия. Во-вторых, он уже и так был ослаблен ранами на голове и в плече, поэтому быстро терял сознание во время пытки, то есть сам организм проводил что-то вроде естественной анестезии.

А в-третьих, у него был текст, которому он должен был следовать, роль, которую должен был играть, сценарий, который диктовал ему линию поведения. Основное правило гласило, что в случае ареста он ни в коем случае не должен говорить правду. Конечно, ему разрешалось использовать какие-то детали, чтобы успешнее сфабриковать правдоподобную легенду. Но обо всей правде не могло быть и речи. Если он скажет: да, действительно, он убил тех троих мексиканцев, но это ведь были как-никак торговцы наркотиками, а кроме того, он глубоко законспирированный агент секретной службы американской армии, — то этим на какое-то время спасет свою жизнь. Однако такая жизнь немногого будет стоить. Если здешние власти захотят проучить Соединенные Штаты за вмешательство в мексиканские дела, то его могут приговорить к длительной отсидке, а если учесть строгость режима содержания в мексиканских тюрьмах, особенно для yanquis, то такой приговор, по всей вероятности, будет равносилен смертному. Или если Мексика сделает жест доброй воли и вышлет его в Соединенные Штаты (в обмен на что-то), то его начальство превратит его жизнь в кошмарный сон.

— Виктор Грант, — сказал Бьюкенену тучный бородатый следователь с гладко зачесанными назад волосами. Они находились в маленькой голой комнатушке, где из всей обстановки имелась лишь скамья, на которой сидел сам следователь, и стул, к которому был привязан Бьюкенен. Круглолицый, обливающийся потом следователь произнес это имя так, будто оно было синонимом слова «понос».

— Совершенно верно. — В горле у Бьюкенена так пересохло, что голос стал ломким, а весь организм был настолько обезвожен, что он давно уже перестал потеть. Одна из тугих петель веревки врезалась ему в зашитую рану на плече.

— Говори по-испански, подонок!

— Но я не знаю испанского. — Бьюкенен перевел дух. — Во всяком случае, не знаю достаточно хорошо. — Он попытался сделать глотательное движение. — Просто несколько слов. — Незнание испанского было одной из черт, которыми он наделил этот персонаж. Так он всегда может притвориться, что не понимает, о чем его спрашивают.

— Cabrón, ты же говорил по-испански с офицером эмиграционной службы в аэропорту Мериды!

— Да какой это испанский! — Бьюкенен опустил голову. — Пара простых фраз. То, что я называю «испанский для выживания».

— Для выживания? — переспросил басом охранник, стоявший за спиной Бьюкенена, потом схватил его за волосы и рывком поднял ему голову. — Если не хочешь, чтобы я выдрал тебе волосы, то будешь для выживания говорить по-испански.

— Un росо. — Бьюкенен выдохнул воздух. — Немного. Это все, что я знаю.

— Почему ты убил тех троих в Канкуне?

— О чем вы говорите? Я никого не убивал.

Тучный следователь в промокшей от пота форме с усилием отклеился от скамьи, всколыхнув при этом живот, тяжело приблизился к Бьюкенену и сунул ему в лицо полицейский набросок — тот самый, который попался на глаза офицеру эмиграционной службы в аэропорту Мериды. Он лежал на столе рядом с факсовым аппаратом в комнате, куда тот привел Бьюкенена, чтобы выяснить причину кровотечения.

— Тебе знаком этот рисунок? — прорычал он. — А мне он, ciertamente, знаком. Dios, si. Он мне напоминает тебя. У нас есть свидетель, твой же соотечественник, yangui, который видел, как ты убил троих в Канкуне.

— Я сказал вам, что не знаю, о чем вы говорите. — Бьюкенен зло посмотрел на него. — Этот человек на рисунке похож на меня и еще на пару сотен тысяч других американцев. — Бьюкенен дал передышку своему охрипшему голосу. — Это может быть кто угодно. — Он перевел дыхание. — Признаю, что пару дней назад я был в Канкуне. — Он провел языком по пересохшим губам. — Но мне ничего не известно ни о каких убийствах.

— Ты лжешь! — Следователь поднял отрезок резинового шланга и ударил им Бьюкенена по животу.

Бьюкенен застонал, но не мог согнуться из-за веревок, которыми был привязан к спинке стула. Если бы он не увидел, что жирный тип начал неуклюже замахиваться шлангом, то не успел бы напрячь мышцы живота в достаточной степени, чтобы уменьшить боль. Притворившись, что удар был больнее, чем на самом деле, Бьюкенен закрыл глаза и откинул назад голову.

— За дурака меня считаешь? — заорал следователь. — Признавайся! Ты лжешь!

— Нет, — пробормотал Бьюкенен. — Лжет ваш свидетель. — По его телу пробежала дрожь. — Если вообще существует свидетель. Откуда ему взяться? Я никого не убивал. Я ничего не знаю о…

При каждом ударе, который наносил ему следователь, Бьюкенен ухитрялся что-то выгадать для себя: вздрагивал и менялся в лице якобы от боли, глубоко втягивал в себя воздух и отдыхал. Так как полицейские уже отобрали у него часы и бумажник, то ему нечем было попытаться подкупить их. Да он и не думал, что подкуп сработал бы в данном случае. В самом деле, такой жест был бы равносилен признанию вины. Ему оставалось только по-прежнему играть свою роль, возмущенно настаивать на своей невиновности.

Следователь взял в руки паспорт Бьюкенена и повторил тем же презрительным тоном: «Виктор Грант».

— Да.

— Даже твоя фотография в паспорте похожа на этот рисунок.

— Этот рисунок ничего не стоит, — сказал Бьюкенен. — Похоже, что его нарисовал десятилетний ребенок.

Следователь постучал отрезком шланга по повязке, наложенной на рану в плече.

— Каков твой род занятий?

Морщась, Бьюкенен пересказал ему свою легенду.

Следователь ткнул в раненое место сильнее.

— А что ты делал в Мексике?

Морщась еще выразительнее, Бьюкенен назвал фамилию клиента, увидеться с которым он якобы приезжал. Он чувствовал, как распухает под повязкой рана. Каждый раз, когда следователь стучал по ней, болезненное давление раны усиливалось, будто она вот-вот должна была порвать швы и раскрыться.

— Значит, ты утверждаешь, что ты здесь не для удовольствия, а для дела?

— Но ведь оказаться в Мексике — это всегда удовольствие, не так ли? — Бьюкенен сморщился и покосился на резиновый шланг, которым следователь еще сильнее постукивал по больному месту. От боли у него все поплыло перед глазами. Скоро он опять потеряет сознание.

— Тогда почему у тебя не было деловой визы?

Бьюкенен ощутил во рту вкус желудочного сока.

— Потому что я только за пару дней узнал, что клиент настаивает на моем приезде сюда. Чтобы получить деловую визу, нужно время. Вместо этого я взял туристическую карточку. Это намного легче.

Следователь концом шланга с силой поддел подбородок Бьюкенена.

— Ты проник в Мексику нелегально. — Он пристально уставился Бьюкенену в глаза, потом убрал шланг, чтобы тот мог говорить.

Из-за манипуляций со шлангом горло Бьюкенена распухло, и голос стал еще более хриплым.

— Сначала вы обвиняете меня в убийстве трех человек. — Дышать стало труднее. — Теперь придираетесь из-за того, что я не запасся деловой визой. Что следующее на очереди? Собираетесь обвинить меня в том, что я помочился вам на пол? Потому что именно это мне и придется сделать, если мне не разрешат сходить в туалет в ближайшем будущем.

Стоявший за спиной Бьюкенена охранник снова дернул его за волосы, да так, что на глазах у него выступили слезы.

— Ты, видно, не понимаешь, что это все серьезно.

— Ошибаетесь. Поверьте, я думаю, что это очень серьезно.

— Но по тебе не скажешь, что ты боишься.

— Нет, что вы, я боюсь. Можно сказать, до чертиков боюсь.

Глаза следователя сверкнули злобным удовлетворением.

— Но так как я не делал того, что вы мне приписываете, то я еще и в бешенстве. — Бьюкенен заставил себя продолжать. — Мне все это надоело. — Каждое слово давалось ему с трудом. — Я требую адвоката.

Следователь уставился на него, словно не веря своим ушам, потом оглушительно захохотал, тряся своим огромным животом.

— Адвоката?

Охранник за спиной Бьюкенена тоже засмеялся.

— ¿Un jurisconsulto? — с насмешкой переспросил следователь. — ¿Que tu necesitas está un sacerdote? — Он сильно ударил его шлангом по голеням. — Что ты об этом думаешь?

— Я сказал вам, что почти не знаю испанского.

— А я сказал, что тебе нужен не адвокат, а священник. Потому что теперь тебе, Виктор Грант, помогут только молитвы.

— Я гражданин Соединенных Штатов. Я имею право… — Бьюкенен ничего не мог с собой поделать. Его переполненный моченой пузырь больше не выдерживал. Ему надо было облегчиться.

Мочась в брюки, он чувствовал, как горячая жидкость течет по сиденью стула и льется на пол.

— Cochino! Свинья! — Следователь обрушил удар на его раненое плечо.

Господи, пусть я потеряю сознание, подумал Бьюкенен.

Следователь сгреб Бьюкенена за рубашку и рванул на себя, опрокидывая стул, валя его на пол.

Бьюкенен ударился лицом о цементный пол. Он услышал, как следователь кричит кому-то по-испански, чтобы принесли тряпки: надо заставить гринго убрать за собой грязь. Но Бьюкенен сомневался, что будет еще в сознании к тому времени, как их принесут. И хотя в глазах у него потемнело, это произошло недостаточно быстро, и он успел с ужасом увидеть, что его моча имеет красный оттенок. Они что-то отбили мне внутри. У меня в моче кровь.

— Ты знаешь, что я думаю, гринго? — спросил следователь.

Бьюкенен был не в состоянии ответить.

— Я думаю, ты связан с наркотиками. Я думаю, ты и те люди, которых ты убил, поссорились из-за денег от продажи наркотиков. Я думаю…

Голос следователя затухал, отдаваясь эхом. Бьюкенен потерял сознание.

5

Когда он очнулся, оказалось, что он снова сидит вертикально, все еще привязанный к стулу. Понадобилось несколько секунд, чтобы зрение стало четким, а в голове прояснилось. Боль определенно способствовала остроте восприятия окружающего. Он не мог знать, сколько времени пробыл без сознания. В комнате не было окон. Жирный следователь был как будто все в той же пропотевшей форме. Но Бьюкенен заметил, что кровавая моча с пола исчезла. Не осталось даже влажного пятна. Должно быть, времени прошло порядочно, заключил он. Потом он заметил еще кое-что — его брюки остались мокрыми. Черт, они просто перетащили меня в другую комнату. Пытаются крутить мне мозги.

— С тобой хочет повидаться друг.

— Прекрасно. — Голос Бьюкенена сорвался. Ему стоило больших усилий держаться. — Мой клиент может поручиться за меня. Мы уладим это недоразумение.

— Клиент? Разве я говорил что-нибудь о клиенте? — Следователь открыл дверь.

В плохо освещенном коридоре стоял какой-то человек, американец, которого сопровождали двое охранников. Человек был высокого роста, с широкими плечами и массивной грудью, а его песочного цвета волосы были подстрижены ежиком. На нем были кроссовки, джинсы и слишком тесная для него зеленая тенниска — та же самая одежда, что и тогда, когда он вошел в ресторан отеля «Клуб интернасьональ» в Канкуне. Одежда была мятая, а у ее владельца был измученный вид. Лицо его было все еще красным, но не столько от солнца и спиртного, сколько от усталости. Он был небрит. Большой Боб Бейли.

Да, готов поспорить, что ты теперь жалеешь, что подошел ко мне в ресторане, подумал Бьюкенен.

Следователь сделал резкий жест рукой, и конвоиры втолкнули Бейли в комнату, направляя его твердой рукой за локти с каждой стороны. Он шел нетвердыми шагами.

Ну конечно, они ведь допрашивают тебя с тех пор, как сцапали тогда на пляже, думал Бьюкенен. Стараются выкачать из тебя любую крупицу информации, какую только могут, и давление, которое на тебя оказывают, заставляет тебя настаивать на своей версии. Если они получат то, что хотят, то извинятся и будут обходиться с тобой по-королевски, чтобы ты, не дай Бог, не передумал.

Конвоиры остановили Бейли прямо перед Бьюкененом.

Следователь концом резинового шланга приподнял голову Бьюкенена.

— Это и есть тот человек, которого ты видел в Канкуне?

Бейли заколебался.

— Отвечай, — потребовал следователь.

— Я… — Бейли провел трясущейся рукой по ежику. — Может быть, и тот. — От него несло сигаретами, а в голосе словно песок скрипел.

— Может быть? — Следователь зло сверкнул глазами и показал ему полицейский набросок. — Когда ты помогал делать этот эскиз, то, как мне говорили, не колебался в описании.

— Ну да, но…

— Но?

Бейли откашлялся.

— Я был тогда пьян. Мои способности рассуждать могли притупиться.

— А сейчас ты трезв?

— Жалею об этом, но я действительно трезв.

— Тогда ты, должно быть, уже в состоянии судить здраво. Это тот человек, который у тебя на глазах застрелил трех других на пляже позади отеля, или нет?

— Подождите минутку, — сказал Бейли. — Я вообще не видел, как кто-то в кого-то стрелял. А полиции в Канкуне я только сказал, что видел своего приятеля в компании с тремя мексиканцами. Я шел за ними от ресторана до пляжа. Было темно. Послышались выстрелы. Я бросился на землю, чтобы в меня не попали. Я не знаю, кто в кого стрелял, но мой приятель остался жив и убежал.

— Логично предположить, что тот, кто остался в живых после перестрелки, виновен в смерти остальных.

— Не знаю. — Бейли потер затылок. — Американский суд может и не согласиться с такой логикой.

— Сейчас мы в Мексике, — оборвал его следователь. — Это тот человек, который сбежал, или нет?

Бейли сощурился и посмотрел на Бьюкенена.

— На нем другая одежда. В волосах у него кровь. Лицо в грязи. На губах запекшаяся корка. Он небритый и вообще выглядит дерьмово. Но все-таки он похож на моего приятеля.

— Только похож? — Следователь насупился. — Вы вполне могли бы выразиться более определенно, сеньор Бейли. Ведь чем скорее мы это уладим, тем скорее вы сможете вернуться к себе в отель.

— Ладно. — Бейли прищурился еще больше. — Да, я думаю, что это мой приятель.

— Он ошибается, — возразил Бьюкенен. — Я никогда в жизни не видел этого человека.

— Он утверждает, что знает тебя по Кувейту и Ираку, — настаивал следователь. — Во время войны в Заливе.

— Ага. Ну да, конечно. — Боль у него в животе усилилась. Он закусил губу, потом с усилием продолжал: — А потом он по чистой случайности наткнулся на меня в Канкуне. Говорят вам, я никогда не был ни в Кувейте, ни в Ираке и могу это доказать. Далеко ходить не надо, стоит только посмотреть на штемпели у меня в паспорте. Могу поспорить, что этот парень даже не знает, как меня зовут.

— Джим Кроуфорд, — выпалил Бейли, внезапно разозлившись. — Только ты соврал мне, сказал, что тебя зовут Эд Поттер.

— Джим Кроуфорд? — Бьюкенен состроил гримасу и посмотрел на следователя. — Эд Поттер? Хватит фантазировать. Этот парень в курсе, что меня зовут Виктор Грант? Покажите ему мой паспорт. Вы же слышали — он сам это признал — он был настолько пьян, что просто удивительно, почему он не утверждает, будто видел Элвиса Пресли. Я не тот человек, за которого он меня принимает, и ничего не знаю о трех убитых.

— В Канкуне, — произнес следователь, — мои коллеги в полиции занимаются Эдом Поттером. Если допустить, что ты не лгал, назвавшись сеньору Бейли этим именем, ты должен был оставить какой-то след в округе. Тебе надо было где-то жить. Где-то держать одежду. Где-то спать. Мы найдем это место. Найдутся люди, которые тебя там видели. Мы привезем сюда этих людей, и они опознают тебя как Эда Поттера, и таким образом будет доказано, что сеньор Бейли прав. — Следователь помахал отрезком шланга перед лицом Бьюкенена. — И тогда тебе придется объяснять не только, за что ты убил тех троих, но и почему при тебе паспорт на другое имя, почему у тебя так много имен.

— Да. Например, Джим Кроуфорд, — заявил Бейли. — В Кувейте.

Теперь, когда Бейли снова начал с ним сотрудничать, следователь казался чрезвычайно довольным.

Все время, пока это происходило, единственной внешней реакцией Бьюкенена был усугубляемый болью гнев. Но его мозг, несмотря на дикую головную боль, работал безостановочно. Надо было вычислить, достаточно ли хорошо он защищен. Он воспользовался услугами почты, чтобы договориться об аренде офиса и вносить арендную плату. Те несколько раз, что он говорил с домовладельцем, он делал это по телефону. Точно так же он действовал, снимая квартиру в центральной части Канкуна. Все это зарекомендовавшие себя профессиональные приемы. Пока все хорошо. Еще одно преимущество Бьюкенена состояло в том, что полиции потребуется немало времени, чтобы опросить всех управляющих отелями и всех домовладельцев в Канкуне. Но в конце концов они это сделают, и, хотя никто из домовладельцев не сможет дать его описания, они скажут в полиции, что знают имя Эд Поттер, а полиция начнет расспрашивать людей, которые часто бывают в районе, где Эд Поттер работал и жил. Под конец приведут кого-то, кто согласится с утверждением Большого Боба Бейли, что человек, называющий себя Виктором Грантом, очень похож на Эда Поттера, и тогда очень сильно запахнет жареным.

— Ну и пусть занимаются, — сказал Бьюкенен. — Пусть сколько угодно разбираются с этим Эдом Поттером, кем бы он ни был. Мне все равно. Потому что я не Эд Поттер. — Боль грызла его внутренности. Ему опять надо было опорожнить мочевой пузырь, и он опасался, что моча окажется еще более красной. — Беда в том, что, пока они теряют время, здесь, черт побери, из меня вот-вот дух вышибут. — Его передернуло. — И это дело не прекратится, потому что, клянусь Богом, я не собираюсь признаваться в том, чего не делал. — Он со злостью посмотрел на здоровенного техасца, который явно нервничал. — Как, этот коп сказал, тебя зовут? Бейли?

Бейли пришел в раздражение.

— Кроуфорд, тебе прекрасно известно, черт подери, что меня зовут…

— Перестаньте называть меня Кроуфордом. Перестаньте называть меня Поттером. Вы совершили ужасную ошибку, и если не разберетесь со своей памятью, то…

Бьюкенен не мог больше зажимать свой мочевой пузырь. Да и не хотел этого делать. В это мгновение он решил поменять тактику. Он расслабил брюшные мышцы, и струйка мочи потекла на пол. Ему не надо было смотреть вниз — он и так знал, что в ней была кровь.

Потому что Бейли побледнел, поднес руку ко рту и забормотал:

— Господи… Смотрите… Ведь он… Ведь это же…

— Да, Бейли, смотрите хорошенько. Они так славно надо мной потрудились, что даже повредили мне что-то внутри. — Бьюкенену не хватало воздуха, приходилось собираться с силами для каждого слова. — Что будет, если они убьют меня, а потом окажется, что вы ошиблись?

Бейли побледнел еще больше.

— Кто тебя убьет? Это просто смешно, — вмешался следователь. — Очевидно, у тебя есть и другие повреждения, помимо раненого плеча и разбитой головы. Я этого не знал. Теперь я вижу, что ты нуждаешься в медицинской помощи. Как только сеньор Бейли подпишет вот этот документ, где подтвердит, что ты тот самый человек, которого он видел убегающим с места убийства, он сможет уйти, а я — послать за доктором.

Следователь протянул Бейли ручку и отпечатанный на машинке текст показаний.

— Ну да, давайте, подписывайте, — хрипло пробормотал Бьюкенен. — А потом молитесь Богу, чтобы полицейские обнаружили ошибку… прежде чем изобьют меня еще сильнее… прежде чем я истеку кровью… — Бьюкенен перевел дыхание. — Потому что если они убьют меня, то следующим будете вы.

— Что такое? — Бейли нахмурился. — Что ты болтаешь?

— Не будьте ослом, Бейли. Раскиньте мозгами. Именно вам и придется расхлебывать эту кашу. Речь идет о смерти американского гражданина в мексиканской тюрьме. Уж не думаете ли вы, что этот коп признается в случившемся? Мой труп исчезнет. Мой арест запротоколирован не будет. А единственный, кто может опровергнуть их версию, это вы.

Бейли вдруг подозрительно посмотрел на следователя.

Следователь схватил Бейли за руку.

— Очевидно, арестованный бредит. Ему надо дать отдохнуть. Пока вы подписываете этот документ в другой комнате, я позабочусь о том, чтобы ему была оказана медицинская помощь.

Не зная, как поступить, Бейли позволил следователю повернуть себя к двери.

— Ага, — сказал Бьюкенен. — Медицинская помощь. Он имеет в виду, что мне еще раз врежут вон тем резиновым шлангом за то, что я объяснил вам, в какую большую неприятность попали вы. Подумайте же, Бейли. Вы сами признались, что были пьяны. Почему бы вам не признать, что вероятнее всего, я не тот человек, которого вы видели в Канкуне?

— С меня довольно. — Следователь ткнул Бьюкенена в больное плечо. — Каждому дураку ясно, что ты виновен. Как ты объяснишь эту пулевую рану?

Корчась от боли под врезающимися в тело веревками, которыми он был привязан к стулу, Бьюкенен сказал сквозь стиснутые зубы:

— Это не пулевая рана.

— Но врач сказал…

— Откуда ему это известно? Он не исследовал рану на следы пороха. Он только снова зашил ее, вот и все. — Бьюкенен поморщился. — И эту рану, и рану на голове я получил в результате несчастного случая в море. — Он опять почувствовал сильное головокружение и испугался, что потеряет сознание, не успев закончить. — Я свалился за борт яхты моего клиента, когда мы выходили из бухты. Головой ударился о корпус… Одним из винтов мне рассекло плечо… Мне просто повезло, что я не погиб.

— Это выдумка, — отрезал следователь.

— Ладно. — Бьюкенен сделал глотательное движение. — Докажите это. Докажите, что я лгу. Ради всего святого, сделайте то, что я умоляю вас сделать. Пригласите сюда моего клиента. Спросите, знает ли он меня. Попросите его объяснить, как я поранился.

— Да, наверно, это неплохая мысль, — подал голос Бейли.

— Что? — Следователь резко повернулся к массивному техасцу. — Вы хотите сказать, что описание, которое вы дали в Канкуне, что этот сделанный в полиции рисунок — сделанный с вашей помощью — не похож на арестованного? Вы хотите сказать, что опознание, сделанное вами пять минут назад…

— Я только сказал, что он похож на человека, которого я видел. — Бейли задумался, потирая здоровенной мозолистой ручищей свой заросший щетиной подбородок. — А теперь я не так уверен. Память уже не та. Мне нужно время подумать. Тут очень серьезное дело.

— Кто угодно может ошибиться, — заметил Бьюкенен. — Ваше слово против моего. Больше ничего тут не сделаешь, пока не свяжутся с моим клиентом, который поручится за меня.

Бейли покосился на лужу кровавой мочи на полу.

— Я не буду ничего подписывать, пока клиент этого человека не докажет, прав я или нет.

Охваченный радостью Бьюкенен смог, невзирая на боль, выдавить еще несколько слов:

— Чарльз Максуэлл. Его яхта пришвартована возле Колумбова дока в Канкуне.

С этими словами Бьюкенен перестал сопротивляться продолжающемуся головокружению. Он сделал все, что мог. Проваливаясь в забытье, он слышал яростную перебранку между следователем и Большим Бобом Бейли.

6

Его препроводили обратно в камеру. Он брел пошатываясь, стараясь не толкнуть кого-нибудь, не нарваться на неприятность. Ему бросилось в глаза, что среди злобно взирающих на него физиономий было много новых по сравнению с теми, которые он помнил со времени своего первого появления здесь, хотя и не знал, как давно это было. Он устало подумал, что место протрезвившихся, должно быть, заняли свежие пьянчуги, а ворье и другие хищники остались и будут сидеть здесь до тех пор, пока у кого-нибудь не возникнет достаточно сильного стимула отправить их под суд. Он знал, что, видя его ослабленное состояние, уголовники не станут долго ждать и скоро набросятся на него, поэтому нашел местечко у стены и сел, силясь не уснуть, не отводя глаз под их пристальными взглядами, пряча от них свою боль, рассчитывая, как лучше защитить себя. Он не сразу заметил, что двое охранников открыли дверь камеры и знаками предлагают ему выйти.

Но повели его не в комнату допросов, а в противоположном направлении, в секцию тюрьмы, которой он еще не видел.

Что они собираются делать? Решили, что сейчас самое время мне исчезнуть?

Конвоиры открыли какую-то дверь, и Бьюкенен замигал в растерянности. Он ожидал увидеть следователя, а увидел умывальник, унитаз и душевую кабинку. Ему было приказано раздеться, вымыться, побриться и надеть белые хлопчатобумажные рубашку и брюки, которые лежали на стуле вместе с парой дешевых резиновых сандалий. Сбитый с толку, он повиновался, и от тепловатой воды не только насладился блаженным ощущением чистоты, но и получил даже какой-то заряд энергии. Охранники наблюдали за ним. Позже, когда Бьюкенен заканчивал одеваться, вошел еще один тюремщик и поставил на раковину умывальника поднос. Бьюкенен был поражен. На подносе была тарелка разогретых бобов и маисовых лепешек — первая пища, полученная им за все проведенное здесь время. Слабость и боль притупили его аппетит, и первое, чему он воздал должное, — это была бутылка очищенной воды, также стоявшая на подносе. Он схватил ее, распечатал, отвернул колпачок и сделал несколько больших глотков. Много нельзя, а то может стошнить.

Он внимательно посмотрел на еду, запах которой одновременно притягивал и отталкивал его. Пища может быть отравлена, подумал он, а душ и чистая одежда — просто уловка, чтобы усыпить его подозрения и заставить поесть. Но придется рискнуть. Даже если желудок и не хочет, придется себя заставить.

И опять он напомнил себе: нельзя есть сразу слишком много. Он очень долго жевал первую ложку бобов, прежде чем проглотить ее. Убедившись, что желудок не возмутился, он решился выпить еще немного воды и откусить кусок лепешки.

Но закончить трапезу ему так и не удалось. Он держал ложку в правой руке и чуть не выронил ее, потому что пальцы, к его ужасу, опять задергались. Он перехватил ложку левой рукой, но не успел поднести ко рту следующую порцию пищи, потому что пришел еще один охранник, и все четверо с мрачным видом повели его мимо перенаселенной камеры, где он сидел, в ту часть тюрьмы, где располагались комнаты для допросов. Почему, думал Бьюкенен, почему они дали мне вымыться и накормили, если намереваются еще раз дать мне отведать резинового шланга? В этом нет никакого смысла. Разве что…

Конвоиры привели его в комнату, которую Бьюкенен раньше не видел, грязную, захламленную, где за письменным столом в напряженной позе сидел следователь, а напротив него, столь же напряженно, — тонкогубый американец со строгим лицом. При появлении Бьюкенена оба они устремили на него пристальные взгляды, и скрытая радость Бьюкенена, вызванная надеждой на то, что его, может быть, освободят, превратилась в неприятное предчувствие.

Американец, на вид лет сорока пяти, был среднего роста и веса, загорелый, с острым подбородком, тонким носом и густыми темными бровями, контрастировавшими с его выгоревшими на солнце редеющими волосами. На нем был дорогой костюм из легкой голубой ткани, шелковый галстук в красную полоску и сверкающей белизны рубашка, которая подчеркивала и оттеняла его загар. Он носил кольцо выпускника Гарвардского университета, часы фирмы «Пьяже» и туфли фирмы «Коул Хаан». Он был безупречен. Производил впечатление. Такого человека хотелось иметь на своей стороне.

Плохо было то, что Бьюкенен не имел ни малейшего представления о том, кто этот человек. Он не решался предположить, что следователь откликнулся на его настоятельную просьбу и связался с Чарльзом Максуэллом, который обеспечивал его алиби. Это срочное алиби было организовано в спешке. Обычно каждая деталь плана проверяется несколько раз, но в этом случае Бьюкенен не имел ни малейшего понятия о том, как выглядит Максуэлл. Было разумно предположить, что Максуэлл, когда с ним свяжутся, приедет сюда, чтобы поддержать легенду Бьюкенена. Но что, если следователь нашел какого-то американца, чтобы тот выдал себя за Максуэлла? Что, если следователь хочет подловить Бьюкенена, когда он сделает вид, будто знает этого американца, и доказать таким путем, что Бьюкенен врет относительно своего алиби?

Американец выжидательно поднялся.

Бьюкенен должен был реагировать. Он не мог больше просто смотреть с безучастным видом. Если это действительно Максуэлл, то следователь ждет, что Бьюкенен узнает его и станет благодарить. Но если это не Максуэлл, что тогда?

Следователь втянул подбородок в многочисленные шейные складки.

Бьюкенен вздохнул, подошел к американцу, положил ему на плечо нетвердую руку и сказал:

— Я уже начал беспокоиться. Так приятно увидеть…

Увидеть кого? Бьюкенен не закончил фразы. Он мог иметь в виду свое чувство облегчения при виде друга и клиента Чарльза («Чака») Максуэлла, а мог и подразумевать, что очень рад видеть соотечественника-американца.

— Слава Богу, вы уже здесь, — добавил Бьюкенен, и эта фраза одинаково подходила как к Максуэллу, так и просто к незнакомому американцу. Он упал на стул, стоявший рядом с обшарпанным письменным столом. От напряжения боль усилилась.

— Я приехал сразу же, как только узнал обо всем.

Хотя такое заявление предполагало наличие тесной связи между этим американцем и Бьюкененом, оно все же не давало Бьюкенену достаточных оснований, чтобы признать в американце Чарльза Максуэлла. Ну же, дай мне зацепку! Намекни, кто ты такой.

Американец продолжал:

— И то, что я услышал, встревожило меня. Но должен вам сказать, мистер Грант, что выглядите вы гораздо лучше, чем я ожидал.

Мистер Грант?

Этот человек определенно не Чарльз Максуэлл. Кто же он в таком случае?

— Да уж, здесь настоящий загородный клуб. — От жуткой боли в висках у Бьюкенена стучало.

— Разумеется, все это ужасно, — сказал американец. Он говорил глубоким приятным голосом, слегка манерно. — Но теперь все уже позади. — Он пожал Бьюкенену руку. — Я Гарсон Вудфилд. Из американского посольства. Нам позвонил ваш друг Роберт Бейли.

Следователь нахмурился.

— Бейли мне не друг, — подчеркнуто произнес Бьюкенен. — Я впервые познакомился с ним здесь. Но у него какая-то навязчивая идея о том, что он видел меня в Канкуне и знал меня раньше, в Кувейте. Он и есть та причина, по которой я оказался в этой неприятной ситуации.

Вудфилд пожал плечами.

— Ну, видимо, он пытается загладить вину. Он же позвонил и Чарльзу Максуэллу.

— Это мой клиент, — отозвался Бьюкенен. — Я надеялся, что он здесь появится.

— Да, мистер Максуэлл, как вы знаете, весьма и весьма влиятельный человек, но в данных обстоятельствах он счел более престижным связаться с послом и просить, чтобы мы решили эту проблему по официальным каналам. — Вудфилд стал внимательно вглядываться в лицо Бьюкенена. — Эти ссадины у вас на губах… И кровоподтек на подбородке… — С выражением неодобрения он повернулся к следователю. — Этого человека избивали.

Следователь принял оскорбленный вид.

— Избивали? Какая чепуха! Он поступил сюда в таком плачевном состоянии от ран, что не удержался на ногах и упал с лестницы.

Вудфилд повернулся к Бьюкенену, явно ожидая резких возражений.

— У меня закружилась голова. Моя рука соскользнула с перил.

Вудфилд, казалось, был удивлен ответом Бьюкенена. Такое же, если не большее, удивление отразилось и на лице следователя.

— Они угрозами заставили вас говорить неправду о том, что здесь с вами произошло? — спросил Вудфилд.

— Они определенно не нежничали со мной, — сказал Бьюкенен, — но не принуждали угрозами говорить неправду.

Такого следователь явно не ожидал.

— Но Роберт Бейли утверждает, что видел вас привязанным к стулу, — заявил Вудфилд.

Бьюкенен кивнул.

— И как вас ударили резиновым шлангом, — сказал Вудфилд.

Бьюкенен снова кивнул.

— И как у вас шла кровавая моча.

— Все верно. — Бьюкенен схватился за живот и поморщился. (В обычных условиях он бы никогда так не отреагировал на боль.)

— Понимаете, если по отношению к вам было допущено жестокое обращение, то имеется целый ряд дипломатических мер, к которым я могу прибегнуть, чтобы попытаться добиться вашего освобождения.

Бьюкенену не понравилось, что Вудфилд сказал «попытаться». Он решил и дальше делать то, что подсказывал ему инстинкт.

— Кровь в моче — это результат несчастного случая, когда я свалился с яхты Чака Максузлла. Что касается остального, — сказал Бьюкенен, переводя дыхание, — то ведь этот офицер подозревает меня в убийстве трех человек. С его точки зрения, то, как он обошелся со мной, пытаясь добиться признания, вполне оправданно. Меня бесит только то, что он не дает мне доказать мою невиновность. Не желает связаться с моим клиентом.

— Теперь с этим все в порядке, — заверил Вудфилд. — У меня с собой заявление, — он достал его из своего кейса, — показывающее, что мистер Грант находился с мистером Максуэллом на его яхте в то время, когда произошли эти убийства. Очевидно, — обратился он к следователю, — вы арестовали не того человека.

— Для меня это не очевидно. — Все подбородки следователя затряслись от возмущения. — У меня есть свидетель, который видел этого человека на месте убийств.

— Неужели слово мистера Бейли значит для вас больше, чем заявление такого известного человека, как мистер Максуэлл? — поинтересовался Вудфилд.

Глаза следователя яростно сверкнули.

— Мы в Мексике. Здесь все равны.

— Да, — согласился Вудфилд. — Как и в Соединенных Штатах. — Он повернулся к Бьюкенену. — Мистер Максуэлл просил меня передать вам вот эту записку. — Он вынул ее из кейса и вручил Бьюкенену. — А пока, — повернулся он к следователю, — я хотел бы воспользоваться вашими удобствами.

Следователь озадаченно смотрел на него.

— Туалет, — сказал Вудфилд. — Комната отдыха.

— А, — отозвался следователь. — Уборная. Si. — Он с усилием оторвал свое огромное тело от стула, открыл дверь в коридор и распорядился, чтобы один из охранников проводил мистера Вудфилда в el sanitario.

Когда Вудфилд вышел, Бьюкенен прочитал записку.

«Вик,

Извини, что не смог приехать лично. Я появлюсь, если это будет абсолютно необходимо, но сначала давай испробуем другие варианты. Проверь содержимое сумки для фотоаппарата, которую принес с собой Вуд-филд. Если считаешь, что оно подействует, то попробуй. Надеюсь скоро увидеть тебя в Штатах.

Чак»

Бьюкенен посмотрел туда, где возле стула Вудфилда на полу стоял кейс, и увидел рядом эту серую нейлоновую сумку для фотокамеры.

Тем временем следователь закрыл дверь офиса и хмуро смотрел на Бьюкенена. В его голосе слышались раскаты грома, а тучный живот трясся, словно желе. Его явно интересовало содержание записки.

— Ты солгал относительно побоев. ¿Por qué? — Он подошел ближе. — Почему?

Бьюкенен пожал плечами.

— Очень просто. Я хочу, чтобы мы с вами стали друзьями.

— Почему? — Следователь подошел еще ближе.

— Потому что мне отсюда не выбраться без вашей помощи. Да, конечно, Вудфилд может навлечь на вас массу неприятностей со стороны вашего начальства и политических деятелей. Но и тогда меня могут не выпустить до постановления судьи, а тем временем я буду оставаться в вашей власти. — Бьюкенен помолчал, стараясь казаться сломленным. — Иногда в тюрьме происходят несчастные случаи самого ужасного свойства. Иногда арестованный может умереть, не успев предстать перед судьей.

Следователь напряженно разглядывал Бьюкенена.

Бьюкенен показал на сумку для фотокамеры.

— Можно?

Следователь утвердительно кивнул.

Бьюкенен поставил сумку себе на колени.

— Я ни в чем не виновен, — сказал он. — Очевидно, Бейли и сам толком не знает, что он видел. Мой паспорт доказывает, что я не тот человек, за которого он меня принимает. Мой клиент говорит, что меня не было на месте преступления. Но вам пришлось потратить много времени и сил на это расследование. На вашем месте мне было бы очень неприятно сознавать, что я зря потратил энергию. Правительство платит вам недостаточно за все, что вам приходится переносить. — Бьюкенен открыл сумку и поставил ее на стол.

И он сам, и следователь уставились на содержимое

сумки. Она была набита аккуратными пачками бывших в употреблении стодолларовых купюр. Когда Бьюкенен вынул одну пачку и стал считать купюры, у следователя отвисла челюсть.

— Я могу только догадываться, — констатировал Бьюкенен, — но мне кажется, что здесь пятьдесят тысяч долларов. — Он положил пачку обратно в сумку. — Поймите меня правильно. Я не богат. Я много работаю, как и вы, и у меня, разумеется, нет таких денег. Эти деньги принадлежат моему клиенту. Он дает их мне взаймы, чтобы помочь оплатить юридические издержки. — Бьюкенен скорчил гримасу. — Но с какой стати отдавать деньги адвокату, когда я невиновен и ему не придется работать в поте лица, чтобы добиться моего освобождения? Ему определенно не надо будет работать так долго и так много, как буду вкалывать я, чтобы вернуть долг, или сколько придется работать вам, чтобы заработать такую сумму. — Бьюкенен от боли резко вздохнул и, нахмурившись, посмотрел на дверь. — Вудфилд вот-вот вернется. Почему бы вам не оказать услугу нам обоим, не взять деньги и не выпустить меня отсюда?

Следователь барабанил пальцами по видавшему виды столу.

— Клянусь вам, что никого я не убивал, — сказал Бьюкенен.

Дверь начала медленно открываться. Следователь своим массивным телом заслонил сумку, закрыл ее и удивительно плавным для такого крупного человека движением убрал за стол, одновременно втискивая свой широкий зад в скрипучее кресло.

Вошел Вудфилд.

— Заниматься этим делом дальше было бы насмешкой над правосудием, — объявил следователь. — Сеньор Грант, вам вернут ваш паспорт и личные вещи. Вы свободны.

7

— Вам определенно нужно показаться врачу, — сказал Вудфилд.

Выйдя из тюрьмы, они переходили пыльную улицу, направляясь к черному седану, припаркованному в тени пальмы.

— Я знаю отличного врача в Мериде, — продолжал Вудфилд. — Я быстренько отвезу вас туда.

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил Бьюкенен. Он подождал, пока проедет пикап без бампера, потом пошел дальше. После такого длительного пребывания в тюрьме его глазам было больно от ослепительного блеска солнца, и голова разболелась еще сильнее. — Мне бы только выбраться из Мексики.

— Чем дольше вы будете оттягивать визит к врачу…

Бьюкенен остановился у машины и повернулся к Вудфилду. Он не знал, сколько информации и какую именно получил дипломат. Вероятно, никакой. Одним из правил Бьюкенена было никогда не делиться никакой информацией по своей инициативе. Еще одним правилом было не выходить из образа.

— Я пойду к врачу, когда буду чувствовать себя в безопасности. Я все еще не могу поверить, что выбрался из тюрьмы. Да и не поверю, пока не окажусь в самолете, который летит в Майами. Этот подонок может передумать и снова арестовать меня.

Вудфилд поставил чемодан Бьюкенена на заднее сиденье.

— Не думаю, что такая опасность существует.

— Не существует для вас, — заметил Бьюкенен. — Самое лучшее, что вы можете сделать, это отвезти меня в аэропорт, посадить в самолет и потом позвонить Чарльзу Максуэллу. Передайте ему мою просьбу: пускай пришлет кого-нибудь встретить меня и отвезти в больницу.

— А вы уверены, что до тех пор с вами будет все в порядке?

— Другого мне не дано. — Бьюкенен опасался, что канкунская полиция все еще разыскивает его под именем Эда Поттера. Рано или поздно они найдут его офис и квартиру. Найдут людей, видевших Эда Поттера, которые подтвердят, что изображенный на рисунке человек похож на Эда Поттера. Какому-нибудь полицейскому может прийти в голову проверить рассказ Большого Боба Бейли, показав этим людям Виктора Гранта.

Он должен исчезнуть из Мексики.

— Я позвоню в аэропорт и узнаю, не найдется ли для вас места на ближайший рейс.

— Прекрасно. — Бьюкенен автоматически осматривал улицу, пешеходов, проносящиеся мимо автомобили. Вдруг, глядя через плечо Вудфилда, он заметил в глубине улицы, среди снующей по тротуару толпы, женщину. Американка. Около тридцати лет. Рыжеволосая. Привлекательная. Высокая. С хорошей фигурой. Одета в бежевые брюки и желтую блузку. Но Бьюкенен заметил ее не из-за роста, фигуры, цвета волос или черт лица. Лица-то он как раз и не видел. Потому что его закрывал фотоаппарат. Она стояла на бордюре, неподвижная в потоке мексиканцев, и фотографировала его.

— Подождите минутку, — сказал Бьюкенен Вудфилду. Он направился к ней, но она заметила его приближение, моментально опустила фотоаппарат, повернулась, быстро пошла прочь и скрылась за углом. От жары и духоты голова у него болела все сильнее. Воспаленная рана отнимала у него последние силы. Приступ головокружения заставил его остановиться.

— В чем дело? — спросил Вудфилд.

Бьюкенен не ответил.

— Вы вроде куда-то направлялись?

Нахмурившись, Бьюкенен посмотрел на угол, потом повернулся к машине.

— Да, вместе с вами. — Он открыл дверцу. — Поехали скорее. Найдите телефон. Посадите меня на самолет до Майами.

По пути в аэропорт Бьюкенен не переставая думал о той рыжеволосой женщине. Зачем она его фотографировала? Может, это была самая обыкновенная туристка, а он случайно оказался на переднем плане, когда она фотографировала какое-то живописное здание? Возможно. Но если так, то почему она поспешила уйти, как только он направился к ней? Совпадение? Бьюкенен не мог позволить себе принять такое объяснение. Слишком многое пошло не так, как надо. И ничего простого вообще не существует. А если она не просто туристка, то кто же она такая? И снова он спрашивал себя: зачем она меня фотографировала? Отсутствие ответа беспокоило его не меньше, чем возможные неприятности, которые сулил этот инцидент. Лишь одно обстоятельство служило ему утешением. Когда она опустила фотоаппарат и поворачивалась, собираясь уйти, он хорошо рассмотрел ее лицо.

И будет его помнить.

8 Акапулько, Мексика

Среди множества яхт, заполнявших знаменитую бухту этого курорта, одна в особенности привлекла к себе внимание Эстебана Дельгадо. Она казалась ослепительно белой на фоне переливчатой зеленоватой голубизны Тихого океана. Яхта была около двухсот футов длиной, насколько он мог судить, сравнивая ее со знакомыми ориентирами на суше. Она имела три палубы, а наверху располагался вертолет. Она была вылеплена так, что линии палуб закруглялись подобно лезвию охотничьего ножа, сходясь на острие носа яхты. Просторный солярий, расположенный на корме таким образом, что позволял незаметно подглядывать за всем происходящим там из окон нависающих над ним палуб, показался ему ужасно знакомым. Если бы он не был абсолютно уверен, если бы его помощник меньше часа назад не сообщил ему проверенную информацию, то Дельгадо готов был бы поклясться, что эта красавица-яхта не просто напоминает причину его бессонных ночей и язвенной болезни, а и на самом деле есть та самая яхта, принадлежащая его врагу и так часто фигурирующая в его ночных кошмарах. И совершенно не важно, что эта яхта называется «Аншлаг», а та, наводящая ужас, — «Посейдон», ибо Дельгадо было доведен преследованием до той стадии паранойи, когда уже мог подозревать, что название яхты изменили, чтобы застать его врасплох. Но помощник Дельгадо самым твердым образом заверил патрона, что на двенадцать часов сегодняшнего дня «Посейдон» с врагом Дельгадо на борту находился между Виргинскими островами и Майами.

Тем не менее Дельгадо не мог оторваться от высокого, от пола до потолка, окна своего особняка. Он не обращал внимания на музыку, смех и движение гостей вокруг плавательного бассейна на террасе под окном. Он не обращал внимания на женщин, на стольких красивых женщин. Он не обращал внимания на цветущие кустарники и деревья, в которых утопали дорогие розовые загородные особняки, подобные его собственному, врезанные в склон горы. Его взгляд скользил мимо бульвара, опоясывавшего бухту, мимо роскошных отелей и знаменитого пляжа. Одна только яхта занимала его мысли. Эта яхта и та, которую она напоминала, и тайна, знание которой давало врагу Дельгадо оружие против него.

Вдруг что-то отвлекло его от этих мыслей. Явление не было неожиданным, напротив, его давно уже предвидели. Темный лимузин, от которого отражались солнечные лучи, появился из-за поворота проложенной по склону дороги, потом круто свернул в ворота, миновав охрану. Он размышлял, полузакрыв глаза, чувствуя, что ему жарко, хотя в комнате работал мощный кондиционер. По странному совпадению его фамилия всегда соответствовала его внешности (Дельгадо значит «худой», «тонкий»): с мальчишеских лет он был высоким и худым. Но в последнее время до его ушей доходили произносимые шепотом встревоженные замечания по поводу того, как он выглядит, как сильно он похудел с недавних пор, и о том, что его прекрасно сшитые костюмы кажутся теперь слишком просторными. Его сотрудники полагали, что потеря веса объясняется болезнью (ходили слухи, что он болен СПИДом), но они ошибались.

Причиной были душевные муки.

Стук в дверь прервал его размышления и вернул к реальной действительности.

— Что там такое? — спросил он голосом, в котором не было и намека на напряженность.

Один из телохранителей ответил из-за двери:

— Прибыл ваш гость, сеньор Дельгадо.

Вытирая взмокшие руки взятым из бара полотенцем и принимая уверенный вид второго по могуществу лица в мексиканском правительстве, он сказал:

— Пригласите его сюда.

Дверь открылась, и охранник с суровым лицом впустил невысокого лысеющего человека, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ему было около пятидесяти, он был одет в скромный помятый деловой костюм и нес в руке видавший виды портфель. Человек поправил очки и, по-видимому, почувствовал себя еще более неловко, когда охранник закрыл за ним дверь.

— Профессор Герреро, я весьма рад, что вы смогли приехать. — Дельгадо пересек комнату и пожал гостю руку. — Добро пожаловать. Как долетели от столицы?

— Без происшествий, слава небесам. — Профессор вытер платком потный лоб. — Я никогда не чувствую себя удобно в самолете. Но мне на этот раз хотя бы удалось отвлечься, приводя в порядок кое-какие бумаги.

— Вы слишком много работаете. Позвольте предложить вам чего-нибудь выпить.

— Благодарю вас, господин министр, но не стоит. Я не привык пить днем так рано. Боюсь, что я…

— Ерунда. Что вы предпочитаете? Текилу? Пиво? Ром? У меня есть отличный ром.

Профессор Герреро внимательно посмотрел на Дельгадо и смягчился, уступив влиянию этого призвавшего его к себе человека. Дельгадо официально именовался министром внутренних дел, но эта влиятельная должность в кабинете не давала представления о еще большем влиянии, которое он имел в качестве самого близкого друга и советника президента страны. Дельгадо и президент вместе росли в Мехико. Учились в одной группе на юридическом факультете Национального университета Мексики. Дельгадо руководил избирательной кампанией президента, и в самых широких кругах понимали, что президент выбрал Дельгадо на роль своего преемника.

Но Дельгадо знал, что все это — и особенно возможность заработать целое состояние на взятках и долях, полагавшихся президенту, — у него отберут, если он не будет делать то, что ему приказано, потому что тогда шантажирующий Дельгадо человек выдаст его тайну и уничтожит его. Это надо предотвратить любой ценой.

— Ну хорошо, — сказал профессор Герреро. — Если вы настаиваете: ром с кока-колой.

— Я, пожалуй, выпью того же самого. — Собственноручно смешивая напитки, демонстрируя свою близость к простому народу тем, что не вызвал никого из обслуживающего персонала, Дельгадо кивнул в сторону террасы внизу, у бассейна, где веселились гости, звучали музыка и смех. — Позже и мы с вами можем присоединиться к празднику. Уверен, что вы не будете возражать против того, чтобы сменить деловой костюм на купальный. Еще больше я уверен в том, что вы ничего не будете иметь против знакомства с несколькими очаровательными женщинами.

Профессор Герреро бросил смущенный взгляд на свое обручальное кольцо.

— Знаете, я никогда особенно не увлекался развлечениями.

— Вам необходимо расслабиться. — Дельгадо поставил покрывшиеся капельками влаги стаканы на столик из стекла и хрома и жестом пригласил Герреро сесть в плюшевое кресло. — Вы слишком много работаете.

Профессор сел, застыв в напряженной позе.

— К сожалению, получаемой нами субсидии недостаточно, чтобы я мог нанять еще сотрудников и уменьшить бремя своих собственных обязанностей. — Было излишне объяснять, что он является директором Мексиканского национального института археологии и истории.

— В таком случае можно было бы организовать дополнительное субсидирование. Я вижу, вы не притронулись к своему стакану.

Герреро с неохотой отхлебнул.

— Вот и хорошо. Salud. — Дельгадо тоже отпил из своего стакана. Тут же его лицо посерьезнело. — Я был обеспокоен вашим письмом. Почему вы просто не сняли трубку и не поговорили со мной об этом деле? Личный контакт более эффективен. — А про себя добавил: — И менее официален. — Бюрократические послания, не говоря уже о неизбежных копиях, которые снимаются с них для приобщения к досье, являются частью открытой документации, а Дельгадо предпочел бы, чтобы как можно меньше его забот стало достоянием гласности.

— Я несколько раз пытался поговорить с вами об этом, — произнес настойчивым тоном Герреро. — Вас не было в офисе. Я каждый раз просил передать вам, что звонил. Вы мне не перезвонили.

Лицо Дельгадо выражало неодобрение.

— Был ряд неотложных проблем, требовавших моего немедленного вмешательства. При первой же возможности я намеревался перезвонить вам. Надо было терпеливо ждать.

— Я пытался быть терпеливым. — Профессор в волнении вытер лоб. — Но то, что происходит с новой находкой на Юкатане, непростительно и должно быть прекращено.

— Профессор Драммонд уверяет меня, что…

— Он никакой не профессор. Его докторская степень носит почетный характер, он никогда не преподавал в университете, — возразил Герреро. — Но даже если бы с этим у него было все в порядке, я не понимаю, почему вы позволили, чтобы исследованием археологической находки такой важности занимались исключительно американцы. Это наше, а не их наследие! И я не понимаю, к чему такая секретность. Двое моих сотрудников пытались попасть туда, но их не пустили в этот район. Он непроницаем.

Дельгадо наклонился вперед, лицо его приняло жесткое выражение.

— Профессор Драммонд не остановился ни перед какими расходами и пригласил на работу самых лучших археологов.

— Лучшие эксперты по культуре майя — граждане нашей страны, и они работают у меня в институте.

— Но вы же сами признали, что у вас недостаточно средств, — возразил Дельгадо с ноткой раздражения в голосе. — Смотрите на щедрый финансовый вклад профессора Драммонда как на способ помочь вам сделать так, чтобы ваших собственных средств хватило на большее. Вашим сотрудникам не дали разрешения посетить место раскопок, потому что у занятого там персонала так много работы, что им некогда отвлекаться на прием посетителей. А район закрыли, чтобы уберечь место раскопок от проникновения туда обычных грабителей, которые похищают поистине драгоценные остатки материальной культуры с недавно обнаруженных археологических объектов. Все это легко объяснимо. Никакой секретности нет.

Герреро взволновался еще больше.

— Мой институт…

Дельгадо поднял руку протестующим жестом.

— «Ваш» институт?

Герреро быстро поправился.

— Национальный институт археологии и истории должен иметь исключительное право определять, как будут производиться раскопки и кому будет разрешено производить эти работы. Мне непонятно, почему нарушаются правила и обычный порядок.

— Профессор, ваша наивность внушает мне беспокойство.

— Что?

— Алистер Драммонд — щедрый покровитель искусства нашей страны. Он вложил миллионы долларов в строительство музеев и предоставление стипендий молодым художникам. Неужели я должен напоминать вам, что компания «Драммонд энтерпрайзиз» была спонсором недавне-го турне по всему миру самой богатой коллекции мексиканского искусства из всех когда-либо существовавших? И что международное признание, которое получила эта коллекция, послужило невероятному взлету нашего престижа? К нам теперь приезжает все больше и больше туристов, причем не только для того, чтобы посетить наши курорты, но и чтобы по достоинству оценить наше культурное наследие. Когда профессор Драммонд предложил свою финансовую и техническую помощь в проведении раскопок, он добавил, что сочтет за честь, если его предложение будет принято. Было политически целесообразным оказать ему эту честь, потому что это служило нашим интересам. При столь мощной финансовой поддержке его команда закончит работу намного скорее, чем это сделала бы ваша слабо укомплектованная группа. Следовательно, туристы могут начать ездить туда раньше. Туристы, — повторил Дельгадо. — Источник дохода. Работа для коренного населения. Освоение бесполезной во всех других отношениях части Юкатана.

— Источник дохода? — ощетинился профессор Герреро. — Только в этом заключается для вас ценность нашего наследия? Туристы? Деньги?

Дельгадо вздохнул.

— Прошу вас… Сегодня слишком приятный день, чтобы омрачать его спорами. Я приехал сюда отдохнуть и думал, что и для вас такая возможность будет желанной. Мне необходимо сделать несколько телефонных звонков. Почему бы вам не пойти к бассейну, не полюбоваться видом Акапулько, не познакомиться с молодыми дамами — но можете и не знакомиться, если не хотите, — а позднее, во время обеда, мы вернемся к этому разговору уже в более спокойном, я надеюсь, состоянии.

— Не понимаю, каким образом любование окрестными красотами заставит меня переменить мое отношение к…

— Мы продолжим наш разговор позже, — перебил его Дельгадо. Он жестом пригласил профессора встать, проводил его до двери и сказал одному из телохранителей: — Прогуляйтесь с профессором Герреро. Покажите ему парк, бассейн, где идет прием. Исполняйте все его желания. Профессор, — Дельгадо пожал ему руку, — через час я снова буду с вами.

Прежде чем Герреро успел ответить, Дельгадо выпроводил его из комнаты и закрыл дверь.

Его улыбка тут же исчезла. Лицо стало жестким, рука потянулась к стоявшему на баре телефону. Он сделал все, что мог. И пытался сделать это мягко и дипломатично. Без излишней прямоты, которая могла показаться оскорбительной, он предлагал все мыслимые соблазны. Бесполезно. Что ж, есть и другие способы. Профессор Герреро этого еще не знает, но когда вернется в Мехико, то обнаружит, что он больше не является директором Национального института археологии и истории. Новый директор, которого выбрал Дельгадо и который уже в долгу перед ним, не будет видеть никакой проблемы в том, чтобы позволить археологической группе Алистера Драммонда продолжать раскопки недавно обнаруженных построек майя. Дельгадо был уверен в уступчивости нового директора, потому что именно уступчивость будет условием его назначения на эту должность. А если профессор Герреро будет и впредь столь же несговорчивым и неудобным в обращении, если попытается возбудить политический скандал, то ему придется трагически погибнуть в дорожной катастрофе.

Как может столь образованный человек быть таким тупицей? — думал в ярости Дельгадо, снимая трубку телефона. Однако он не стал набирать номер, потому что на многолинейной панели телефона замигала лампочка, сигнализируя, что ему кто-то звонит по параллельному каналу. При обычных обстоятельствах Дельгадо предоставил бы кому-нибудь из обслуживающего персонала ответить на звонок с одного из многочисленных аппаратов, установленных по всему особняку, но линия, по которой шел сейчас вызов, была настолько секретной, что не имела отводов. К ней был подсоединен только этот аппарат, и ее номер был известен лишь особо близким сотрудникам, которым были даны инструкции пользоваться им только в случае возникновения вопросов чрезвычайной важности. В данной ситуации мысли Дельгадо занимал лишь один такой вопрос, и он сразу же нажал кнопку, под которой мигала лампочка.

— Стрела, — сказал он, используя кодовое слово. — В чем дело?

Сквозь помехи междугородного вызова грубоватый голос (Дельгадо узнал своего доверенного помощника) отозвался тоже кодовым словом:

— Колчан. Дело касается этой женщины.

Дельгадо почувствовал стеснение в груди.

— Твоя линия надежна?

— Я бы не звонил, если бы было иначе.

Телефонная система Дельгадо ежедневно инспектировалась на предмет обнаружения подключений, а вся вилла и прилегающий к ней участок тоже ежедневно прочесывались в поисках электронных подслушивающих устройств. В дополнение к этому небольшой монитор, установленный рядом с телефоном, измерял напряжение на линии. Любое отклонение от нормы показало бы, что кто-то подключился к линии после последней проверки.

— Что с женщиной? — нетерпеливо спросил Дельгадо.

— Думаю, что Драммонд ее больше не контролирует. Внешнее наблюдение снято.

— Ради всего святого, говори яснее. Я не понимаю.

— Вы поручили нам следить за ней. Но мы не можем к ней подобраться, потому что Драммонд поставил своих людей, которые держат ее под контролем. Один из его оперативников под видом бездомного бродяги сидит в картонном ящике и наблюдает за домом сзади. Всякие уличные торговцы — продавец булочек с сосисками, торговец теннисками и зонтиками — смотрят за входом из парка с противоположной стороны улицы. Ночью их сменяют другие оперативники, работающие под нищих. Привратник дома состоит на службе у Драммонда. У привратника есть помощник, который ведет наблюдение в случае, если привратника кто-то отвлечет. Весь обслуживающий персонал этой женщины тоже работает на Драммонда.

— Мне все это уже известно! — сказал Дельгадо. — Зачем ты?..

— Их служба закончилась.

Дельгадо резко выдохнул воздух.

— Сначала мы подумали, что Драммонд сменил систему наблюдения, — продолжал собеседник Дельгадо. — Но мы ошиблись. У привратника больше нет помощника. Персональная обслуга этой женщины сегодня утром покинула здание. Оперативников снаружи здания не видно.

Находившийся у самой решетки кондиционера Дельгадо взмок. Столкновение исключающих друг друга предположений вызвало у него ощущение, близкое к параличу.

— Должно быть, она отправилась в какую-то поездку.

— Нет, — возразил человек на другом конце провода. — Мои люди не пропустили бы ее отъезда. Кроме того, когда ей раньше действительно случалось уезжать, обслуга ее сопровождала. Сегодня ее служанки ушли одни. Вчера утром возле дома наблюдалось какое-то непонятное оживление, люди Драммонда входили и выходили, особенно его главный подручный.

— Если она не уехала, если она в доме, то почему сняли наружное наблюдение?

— Не думаю, что она все еще там.

— Говори яснее! — прикрикнул Дельгадо.

— Думаю, что она порвала соглашение с Драммондом. Думаю, она почувствовала, что ей грозит опасность. Думаю, что ей удалось бежать, возможно, позапрошлой ночью. Это объясняет суматоху на следующее утро. Группа наблюдения — зачем она теперь возле здания? Видимо, ее бросили на поиски женщины. Прислуга тоже больше не нужна, поэтому ее рассчитали.

— Боже милосердный! — Дельгадо обливался потом. — Если она расторгла сделку, если начнет болтать, то я… Найди ее!

— Мы пытаемся, — заверил помощник. — Но прошло уже столько времени, и след остыл. Мы снова просматриваем ее данные, пытаемся определить, куда она побежит прятаться и к кому может обратиться за помощью. Если люди Драммонда найдут ее, то я уверен, что он распорядится немедленно доставить ее к нему. Скорее всего — пошлет за нею своего подручного.

— Да. Без нее у Драммонда нет власти надо мной. Он постарается вернуть ее любой ценой.

«Но что будет, если она обратится к властям? — в ужасе подумал Дельгадо. — Что, если она заговорит, чтобы спастись от преследования?»

Нет, решил Дельгадо. Она не доверится властям, пока не будет вынуждена к этому крайними обстоятельствами. Она не может не опасаться того, что Драммонд их контролирует, что власти выдадут ее ему и что он накажет ее за болтовню. У меня еще есть время. Но в конце концов, не видя другого выхода, она все-таки заговорит. Она знает: ставка настолько высока, что Драммонд не прекратит охоты на нее. Она не может вечно находиться в бегах.

В трубке по-прежнему слышался голос помощника Дельгадо.

— Что? — переспросил Дельгадо.

— Я спросил вас: если мы найдем ее или люди Драммонда наведут нас на нее, как мы должны будем поступить?

— Сначала найдите. Тогда я и приму решение.

Дельгадо положил трубку. Как бы тщательно ни прочесывались его особняк и сад в поисках спрятанных микрофонов, как бы хорошо ни проверялась его телефонная система на подключения, он не собирался обсуждать детали по телефону. Этот разговор не мог служить уликой против него, но он определенно вызовет вопросы, если его запись услышат не те люди, поэтому Дельгадо не стал подробно инструктировать своего помощника. Он уже решил, что необходимо сделать. Любой ценой. Чтобы успокоить терзаемый язвой желудок. Чтобы избавиться от ночных кошмаров. Чтобы спокойно спать.

Если его люди найдут эту женщину, он прикажет убить ее.

А потом убить Драммонда.

Глава 5

1 Майами, штат Флорида

Металлический мужской голос объявил:

— Мистер Виктор Грант. Мистер Виктор Грант. Подойдите, пожалуйста, к нашему телефону в зале.

Бьюкенен только что приземлился в международном аэропорту Майами и, идя в потоке пассажиров компании «Аэромексико», выходивших из въездной таможенной зоны, думал о том, смог ли Вудфилд передать его сообщение Максуэллу и как будет организована встреча. В шуме и многолюдье аэровокзала он едва расслышал объявление, подождал, чтобы его повторили, и, удостоверившись, что понял правильно, пересек зал и подошел к белому телефону с надписью «АЭРОПОРТ», установленному на стене рядом с несколькими телефонами-автоматами. На этом аппарате не было никакого наборного устройства. Он поднял трубку, ему ответил женский голос, и, когда он объяснил, что он Виктор Грант, женщина сообщила, что его будут ждать у справочной стойки.

Бьюкенен поблагодарил ее и положил трубку, потом проанализировал тактику встречи. Группа наблюдения следит за внутренними телефонами, заключил он. После того как объявили имя Виктора Гранта, они стали ждать, что к одному из телефонов подойдет мужчина. У группы есть либо моя фотография, либо описание. Во всяком случае, они меня засекли и теперь посмотрят, нет ли за мной хвоста.

Но как бы ни была приятна Бьюкенену тщательность подготовки к встрече, как бы ни радовался он тому, что ему удалось вырваться из лап мексиканских властей и вернуться в Соединенные Штаты, на душе у него было все-таки неспокойно. Его начальство, очевидно, считало, что ситуация пока остается сложной. Иначе не привлекли бы так много оперативников для установления контакта с ним.

Не торопясь, чтобы дать группе слежения возможность повнимательнее понаблюдать за толпой (к тому же от сильной боли он при всем желании не мог бы двигаться быстрее), Бьюкенен продвигался к справочной стойке, везя за собой чемодан. Просто одетый человек лет тридцати с небольшим, с приятным лицом и атлетической фигурой, отделился от толпы пассажиров. Он протянул руку улыбнулся и сказал:

— Привет, Вик. Рад тебя видеть. Как себя чувствуешь? Как долетел?

Бьюкенен пожал протянутую руку.

— Нормально.

— Вот и отлично. Фургончик вон там. Давай я возьму твой чемодан.

У встречающего были каштановые волосы, голубые глаза и продубленная на солнце кожа. Он коснулся локтя Бьюкенена, направляя его к выходу. Бьюкенен повиновался, хотя чувствовал себя несколько неуютно, так как не получил никакого опознавательного кодового сигнала. Но тут человек сказал: «Да, кстати, и Чарльз Максуэлл, и Уэйд просили им позвонить и сказать, что с тобой все в порядке», и Бьюкенен расслабился. Несколько человек знали о том, как он «увязан» с Чарльзом Максуэллом, но лишь его непосредственному начальству было известно, что его связник в Канкуне использовал фамилию Уэйд.

На расположенной против аэровокзала парковочной площадке спутник Бьюкенена отпер дверцу серого микроавтобуса, на боку которого белела надпись: «БОН ВУАЯЖ ИНК., ПЕРЕОСНАЩЕНИЕ И ПЕРЕДЕЛКА ПРОГУЛОЧНЫХ СУДОВ». До сих пор они вели ни к чему не обязывающий разговор, но теперь Бьюкенен замолчал, ожидая, что встретивший его человек проинструктирует его, намекнет, можно ли говорить открыто, и скажет, какому сценарию он должен следовать.

Выехав со стоянки, тот нажал на кнопку какого-то устройства, смонтированного под щитком и похожего на портативный радиоприемник.

— Порядок. Скремблер включен. Можно говорить без опаски. Я просвещу вас в общих чертах, а детали могут немного подождать. Меня зовут Джек Дойл. Бывший «тюлень».[12] Попал в переделку в Панаме, был вынужден уйти в отставку, и вот завел свое дело, оснащаю прогулочные суда в Форт-Лодердейле. Все это соответствует действительности. Теперь слушайте, как вписываетесь сюда вы. Время от времени я оказываю услуги людям, на которых раньше работал. В данном случае они просили меня дать вам прикрытие. Вы будете работать у меня. Ваши начальники позаботились обо всей необходимой документации — социальное обеспечение, налоги и всякая такая штука. Вы, Виктор Грант, тоже были в прошлом «тюленем», и поэтому естественно, что я отношусь к вам не просто как к наемному работнику. Вы живете в квартире над моей конторой. Человек вы одинокий. Много разъезжаете по моим поручениям. Если кто-то начнет расспрашивать о вас моих соседей, то не будет казаться удивительным, что они вас не знают. Вопросы есть?

— Сколько времени я у вас работаю?

— Три месяца.

— А сколько зарабатываю?

— Тридцать тысяч в год.

— В таком случае буду просить прибавки.

Дойл засмеялся.

— Порядок. Есть чувство юмора. Значит, поладим.

— Конечно, — согласился Бьюкенен. — Но еще лучше мы поладим, если вы остановитесь вон у той бензоколонки впереди.

— Да?

— Иначе мне придется писать кровью прямо у вас в машине.

— Господи!

Дойл быстро свернул со скоростной дороги к бензоколонке. Когда Бьюкенен вышел из туалета, Дойл отходил от телефона-автомата.

— Я позвонил одному из нашей команды, он сидит на передаче сообщений в аэропорту. Он абсолютно уверен, что хвоста за вами не было.

Бьюкенен прислонился к фургончику, его лицо покрылось холодной испариной.

— Вам придется отвезти меня к врачу.

2

Врач подошел к кровати, где лежал Бьюкенен, прочитал историю болезни, послушал сердце и легкие, проверил капельницу, потом снял свои бифокальные очки и поскреб в бородке цвета соли с перцем.

— У вас потрясающая конституция, мистер Грант. Людей с такими повреждениями я вижу, как правило, лишь среди пострадавших в серьезном дорожном происшествии. — Он помолчал. — Или же…

Доктор не закончил фразы, но Бьюкенен был уверен, что тот собирался добавить «в бою», как не сомневался и в том, что Дойл никогда не привез бы его сюда, не будь этот маленький госпиталь связан с его начальством. По всей вероятности, доктор был когда-то военным врачом.

— Я получил результаты вашего рентгеновского обследования и анализов, — продолжал доктор. — Ваша рана инфицирована, вы правильно догадались. Но после того как я обработал ее, наложил новые швы и начал вводить вам антибиотики, она должна зажить довольно быстро и без осложнений. Температура уже понижается.

— Значит, если учесть ваш исключительно серьезный вид, плохая новость — это внутреннее кровотечение, — сказал Бьюкенен.

Доктор нерешительно помолчал.

— Вообще-то это кровотечение кажется более серьезным, чем оно есть на самом деле. Могу себе представить, в каком вы были шоке, когда обнаружили в моче кровь. Уверен, что вы забеспокоились, нет ли разрыва какого-нибудь органа. Хочу вас успокоить: на самом деле у вас в мочевом пузыре порвался один маленький кровеносный сосудик. Хирургического вмешательства не требуется. Если вы отдохнете и будете избегать физических нагрузок, то кровотечение прекратится, а сосудик заживет довольно скоро. Такое иногда случается, например, с фанатичными любителями бега трусцой. Стоит им несколько недель отдохнуть, как все проходит, и они снова могут бегать.

— Тогда что же? — Озабоченное выражение на лице врача заставило Бьюкенена нервничать. — В чем проблема?

— Рана на голове, мистер Грант. И периодическое дрожание правой руки.

Бьюкенен ощутил холодок в груди.

— Я думал, что эта дрожь — последствие нервного шока от раны в плече. Я полагал, что когда рана заживет…

Врач озабоченно прищурился.

— Шок. Нервы. Частично вы правы. Это действительно затрагивает нервы. Но не в том смысле, как вы это себе представляете. Повторяю, мистер Грант, у вас потрясающая конституция. Вы получили черепную травму. Вы перенесли контузию. От этого у вас кружится голова, и вы нечетко видите. Откровенно говоря, при таком повреждении, какое показало томографическое сканирование вашего мозга, я поражаюсь, как вы еще оставались на ногах, не говоря уж о том, как вы могли при этом думать. Должно быть, у вас поразительная выносливость и еще большая сила воли.

— Это все адреналин, доктор. — Бьюкенен понизил голос. — Вы хотите сказать, что у меня неврологическая травма?

— Таково мое мнение.

— И что же теперь? Операция?

— Возможно. Но необходимо еще одно мнение, — ответил доктор. — Мне придется проконсультироваться со специалистом.

Подавив внутреннюю дрожь, охватившую его при одной мысли о том, что придется доверить кому-то привести себя в бессознательное состояние, Бьюкенен сказал:

— Меня интересует ваше мнение, доктор.

— Вы не замечали, что последнее время спите необычно долго?

— Сплю? — Бьюкенен чуть не рассмеялся, но сдержался, так как знал, что его смех прозвучит истерически. — Я был слишком занят, чтобы спать.

— Не было ли у вас рвоты?

— Нет.

— Не замечали каких-либо необычных физических отклонений помимо головокружения, нечеткости зрения и дрожания правой руки?

— Нет.

— Ваши ответы обнадеживают. Я хотел бы проконсультироваться со специалистом-неврологом. Возможно, все обойдется без операции.

— А если не обойдется? — сдержанно спросил Бьюкенен. — Чем мне это грозит?

— Я стараюсь не иметь дела с гипотезами. Прежде всего мы внимательно понаблюдаем за вами, подождем до завтрашнего утра, сделаем еще одно сканирование и посмотрим, не уменьшится ли в размерах ваша мозговая травма.

— Возьмем лучший случай, — сказал Бьюкенен. — Предположим, травма уменьшится. Предположим, операция не нужна.

— Лучший случай есть худший случай, — сказал врач. — Поврежденные мозговые клетки не восстанавливаются. Я бы вам посоветовал сделать все возможное и невозможное, чтобы в дальнейшем избегать ударов по голове.

3

Одноэтажный дом располагался в пригороде Форт-Лодердейла, называемом Плэнтейшн, и простоту его дизайна маскировало обилие кустарников и цветов. Было очевидно, что кто-то заботливо ухаживает за участком. Бьюкенен подумал, что Дойл, может быть, занимается декоративным садоводством в качестве хобби. По дороге из госпиталя до дома Дойла их разговор коснулся того, что экономический спад сказался и на деле Дойла, так что он вряд ли был в состоянии позволить себе нанять садовника. Но когда Дойл завел машину в гараж и через боковую дверь с сеткой впустил Бьюкенена в дом, тому сразу стало ясно, кто ухаживает за участком.

Дойл был женат. Бьюкенен не знал об этом раньше, потому что Дойл не носил обручального кольца, а сам Бьюкенен редко задавал вопросы личного характера. Но теперь он стоял перед энергичной, похожей на эльфа женщиной немного моложе Дойла, лет, может быть, тридцати. У нее были веселые глаза, веснушки, как на картинке, и обаятельная, непосредственная улыбка. Бьюкенен не мог сказать, какого цвета у нее волосы, потому что ее голова была повязана косынкой в черную и красную клетку. На ней был белый хлопчатобумажный передник, а руки были в муке от теста, которое она месила на доске.

— Ах ты господи, — сказала она с приятным акцентом южанки (Луизиана, подумал Бьюкенен), — я не думала, что вы явитесь так скоро. — В трогательном смущении она прикоснулась к щеке и оставила на веснушках белый мучной отпечаток. — В доме ужасный беспорядок. У меня не было времени, чтобы…

— С домом все нормально, Синди. Правда, — успокоил ее Дойл. — Движение оказалось не таким безобразным, как я думал. Вот почему мы так рано. Извини.

Синди тихо засмеялась.

— Можно ведь на это посмотреть и с другой стороны. Теперь мне не надо с ног сбиваться, чтобы сделать уборку в доме.

Ее улыбка была заразительна, и Бьюкенен улыбнулся в ответ.

Дойл повел рукой в его сторону.

— Синди, это и есть тот приятель, о котором я тебе

говорил. Вик Грант. Мы с ним вместе служили. Последние три месяца он работает у меня.

— Рада с вами познакомиться. — Синди протянула руку. Потом вспомнила, что она испачкана мукой, покраснела и хотела было ее отдернуть.

— Нет-нет, все в порядке, — запротестовал Бьюкенен. — Мне нравится чувствовать муку на ладони. — И пожал ей руку.

— Классный парень, — сказала она мужу.

— Так ведь у меня все приятели классные.

— Ну да, рассказывай сказки! — Она внимательно осмотрела Бьюкенена и показала на его забинтованную голову. — У меня найдется еще одна черно-красная косынка, которая будет определенно лучше смотреться, чем это.

Бьюкенен улыбнулся.

— Какое-то время мне велено не снимать повязку. Хотя толку от нее маловато. Это не то что гипс, например. Просто памятка мне, чтобы я поосторожнее обращался с головой.

— Джек говорил, черепная травма.

Бьюкенен кивнул. Голова у него все еще болела.

Он ждал, что она спросит, как он получил травму. Это был бы естественный и логичный вопрос, и он готовился повторить свою выдумку насчет падения с яхты, но она удивила его, внезапно сменив тему разговора. Показывая на лежащее на кухонном столе тесто, она пояснила:

— Вот, испеку для вас лимонный пирог. Надеюсь, вам понравится.

Не показывая своего удивления, он ответил:

— Мне не часто удается попробовать домашнего пирога. Я уверен, что любое приготовленное вами блюдо будет великолепным.

— Джек, мне этот парень нравится все больше и больше.

— Пойдемте, я покажу вам комнату для гостей.

— Если что-нибудь будет нужно, просто скажите, — добавила Синди.

— Ну, я готов держать пари, что все будет замечательно, — воскликнул Бьюкенен. — Я правда очень вам благодарен за то, что вы берете меня к себе пожить. Семьи у меня нет, а доктор подумал, что будет лучше, если…

— Тсс, — сказала Синди. — На ближайшие несколько дней ваша семья — это мы.

Когда Дойл повел Бьюкенена из кухни к залитому солнцем коридору, Бьюкенен оглянулся на Синди, все еще недоумевая, почему она не задала само собой напрашивавшегося вопроса о происхождении раны на голове.

Она тем временем уже отвернулась от него и продолжала месить тесто на кухонном столе. Бьюкенен заметил, что мучные отпечатки были и на бедрах ее аккуратных джинсов. Потом он заметил еще кое-что. Короткоствольный револьвер 38-го калибра на кронштейне под настенным телефоном рядом с сетчатой дверью. Бьюкенен знал, что Дойл никогда бы не выбрал оружие такого типа для себя. Дойл посчитал бы его игрушкой и предпочел бы полуавтоматический 9-миллиметровый или 45-го калибра. Нет, этот короткоствольный револьвер был для Синди, и Бьюкенен готов был побиться об заклад, что она знает, как им пользоваться.

Может, револьвер был здесь в качестве меры предосторожности от грабителей? — подумал Бьюкенен. Или принадлежность к «тюленям» сделала Дойла чересчур чувствительным к вопросам безопасности и в гражданской жизни? Идя за хозяином дома по коридору, он вспомнил замечание Дойла о том, что тот иногда оказывает услуги людям, на которых раньше работал, и тут же решил, что этот револьвер не единственное имеющееся в доме оружие и что Дойл держит его здесь для того, чтобы Синди могла защитить себя от возможных последствий некоторых из этих услуг.

— Вот ваша комната. — Дойл ввел Бьюкенена в милую уютную спаленку с кружевными занавесками, старинным креслом-качалкой и восточным ковром на полу. — Ванная комната вон там. Она в вашем полном распоряжении. У нас своя. Но ванны нет. Только душ.

— Это не проблема, — сказал Бьюкенен. — Я больше люблю душ.

Дойл поставил чемодан Бьюкенена на полированную скамью в ногах кровати.

— Ну, пока вроде бы все. Распакуйте вещи. Поспите. Вон на той полке довольно много книг. Или смотрите телевизор. — Он показал на небольшой телевизор, стоявший на комоде в углу. — Будьте как дома. Я приду за вами, когда ленч будет готов.

— Спасибо.

Но Дойл не уходил. Вид у него был озабоченный.

— Что-нибудь не так? — спросил Бьюкенен.

— Я не знаю ваших подлинных анкетных данных, да и знать их мне не положено, но я вычислил, что, если судить по людям, просившим о крыше для вас, мы с вами, должно быть, что-то вроде братьев по оружию. Я ценю вашу благодарность, но вам нет необходимости благодарить меня.

— Я понимаю.

Дойл помолчал.

— Я делал все по правилам. Я не задавал вам никаких вопросов. Думаю, мне сказали все, что необходимо знать. Но есть еще одно. То, что случилось, и почему вы здесь… Если можно… Это может представлять какую-нибудь опасность для Синди?

Бьюкенену этот человек вдруг показался страшно симпатичным.

— Нет. Насколько я знаю, для Синди это не представляет никакой опасности.

Желваки на щеках у Дойла разгладились.

— Это хорошо. Ей ничего не известно о тех услугах, которые я оказываю. Пока я оставался «тюленем», она не знала, куда меня посылали и надолго ли. Никогда ни о чем не спрашивала. Все принимала на веру. Ни разу даже не спросила, зачем мне нужно, чтобы она научилась стрелять, или зачем у нас в доме тут и там рассованы пистолеты.

— Как тот, под телефоном на стене в кухне? — спросил Бьюкенен.

— Да. Я видел, что вы заметили его. И такие, как этот. — Дойл приподнял покрывало на кровати и показал Бьюкенену 9-миллиметровый кольт в кобуре, закрепленной сбоку на каркасе. — На всякий случай. Вам надо знать об этом. Мне все равно, что будет со мной, но Синди… Ну, она чертовски славная женщина. Я не заслужил ее. А она не заслуживает того, чтобы я принес в дом беду.

— Ей ничто не угрожает, Джек.

— Это хорошо, — повторил Дойл.

4

Приглушенный звонок телефона разбудил его. Бьюкенен мгновенно проснулся, и это обрадовало его. Инстинкт выживания был при нем и функционировал. Не вставая, он посмотрел на приставной столик, но телефона там не было. Потом посмотрел на закрытую дверь гостевой комнаты, за которой он вновь услышал приглушенный расстоянием звонок — наверное, звонил телефон в кухне. Он услышал неразборчиво женский голос — это Синди. Потом заговорил Джек. Разговор был коротким. В доме опять стало тихо.

Бьюкенен взглянул на часы и удивился, что они показывают половину первого: он думал, что задремал всего минут на пятнадцать, а оказалось, что проспал почти два часа. Доктор предостерегал его относительно необычной сонливости. Времени уже больше двенадцати? Он нахмурился. Ленч, должно быть, давно готов, почему же Синди или Джек не разбудили его? Он вытянул руки, ощутил одеревенелость в плече, в том месте, где ему перезаштопали рану, потом обулся и встал с кровати.

В дверь тихонько постучали.

— Вик? — шепотом позвала Синди.

— Все в порядке. Я встал. — Бьюкенен открыл дверь.

— Ленч готов. — Она улыбнулась своей милой улыбкой.

Бьюкенен заметил, что она сняла испачканный в муке передник, но голова ее все еще была повязана платком в красно-черную клетку. Наверно, не успела привести в порядок волосы, подумал он, идя за ней по солнечному коридору в кухню.

— Пирог будет на ужин. Ленч у нас обычно легкий, — объяснила она. — Джек помешался на своем холестерине. Надеюсь, вам нравится простая пища.

На столе перед каждым прибором стояло по дымящейся миске овощного супа и сандвичу с тунцом и по тарелке с нарезанными сельдереем, морковью, цветной капустой и помидорами.

— Хлеб пшеничный с отрубями, — прибавила она, — но я могу дать вам белого, если вы…

— Нет, я люблю с отрубями, — поспешно ответил Бьюкенен. Он заметил, что Дойл, который уже сидел за столом, поглощен рассматриванием кончика своей вилки.

— Хорошо поспали? — спросила Синди.

— Отлично, — отозвался Бьюкенен. Он сел за стол только после того, как села Синди, подождал, пока она окунет ложку в суп, и приступил к еде. — Вкуснятина.

— Попробуйте сырой цветной капусты, — сказала Синди. — Говорят, она способствует очистке всего организма.

— Да, уж мой-то организм неплохо было бы почистить, — пошутил Бьюкенен, внутренне недоумевая, почему Дойл не говорит ни слова и не притрагивается к еде. Его явно что-то тревожит. Бьюкенен решил помочь ему. — Наверно, я и дальше бы спал, если бы не услышал, как звонит телефон.

— О, я боялась, что именно это и произойдет, — смущенно заметила Синди.

— Да, — заговорил наконец Дойл. — Ты ведь знаешь, что телефон в конторе устроен так, что если кто-то звонит, а нас нет, то вызов переключается сюда?

Бьюкенен кивнул, словно эта информация была для него чем-то само собой разумеющимся, поддерживая в присутствии Синди легенду о том, будто последние три месяца он работает у ее мужа.

— Ну так вот, кто-то звонил в офис и хотел говорить с тобой, — продолжал Дойл. — Мужчина. Я ответил ему, что тебя какое-то время не будет. Он сказал, что перезвонит.

Бьюкенен постарался скрыть тревогу.

— Вероятно, кто-то из тех, кого я обслуживал. Может, хотел что-нибудь спросить о приборе, который ему установили. Он не назвался?

Дойл мрачно покачал головой.

— Значит, дело не слишком важное. — Бьюкенен постарался, чтобы это прозвучало непринужденно.

— Я тоже так подумал. Кстати, после ленча мне нужно будет съездить в контору. Надо кое-что проверить. Если ты чувствуешь себя нормально, может, составишь мне компанию?

— Джек, он же должен отдыхать, а не работать, — вмешалась Синди.

Бьюкенен прожевал и проглотил кусок.

— Не надо беспокоиться. Правда. Я поспал и чувствую себя намного лучше. Я съезжу с тобой.

— Прекрасно. — Дойл начал наконец есть, потом остановился и, нахмурившись, посмотрел на Синди. — С тобой все будет нормально, пока мы обернемся?

— А что может со мной случиться? — Синди через силу улыбнулась.

— Отличный суп, — похвалил Дойл.

— Я рада, что тебе нравится. — Улыбка Синди стала еще более вымученной.

5

— Что-то не так, — констатировал Бьюкенен.

Дойл не ответил, делая вид, что внимательно следит за движением.

Бьюкенен решил форсировать события.

— Ваша жена так благожелательна, что создается впечатление, будто она над этим работает. И очень старательно. Она не задает вопросов, но улавливает скрытый смысл слов и событий — как в случае с этим телефонным звонком, например. Если ее улыбка станет хоть чуточку старательней, то у нее лицо треснет. Она ни на минуту не поверила, что мы с вами друзья. Да, она старается делать вид, что все в порядке, но истина состоит в том, что ей от меня не по себе, и во время ленча она уже просто не могла этого скрывать. Если ее нервозность усилится, то мне, наверно, придется уйти.

Дойл продолжал смотреть вперед. Машина то в дело проскакивала по мостам, переброшенным через каналы, вдоль которых, возле пальм и дорогих домов, стояли на приколе прогулочные катера. Солнце светило нещадно. Дойл надел темные очки, но его явно беспокоил не столько солнечный свет, сколько предмет разговора.

Тогда Бьюкенен оставил Дойла в покое, перестал на него давить, предоставил ему реагировать на ситуацию естественным для него путем. Но и после этого Дойл так долго молчал, что Бьюкенен начал думать, собирается ли тот вообще отвечать, если не подтолкнуть его снова.

Но этого делать не пришлось.

— Проблема не в вас, — произнес Дойл сухо. — Как бы я хотел, чтобы все было так просто. Синди рада принимать вас в нашем доме как гостя. Это действительно так. Она хочет, чтобы вы пожили у нас, сколько потребуется. Когда дело касается оказываемых мной услуг, ее нервы бывают невероятно крепкими. Помню, как однажды… Я служил тогда в Коронадо, в Калифорнии… Мы с Синди жили вне базы. Утром я с ней попрощался, уехал на службу, и вдруг моей группе объявили состояние боевой готовности. Никаких контактов с внешним миром. Естественно, я не мог сообщить ей, что вылетаю на задание. Могу представить себе, что она чувствовала, когда я не вернулся домой в тот вечер. Растерянность. Тревога. Никакой моральной подготовки к тому, что утром мы, возможно, виделись с ней в последний раз. — Голос Дойла стал жестче. Он мельком взглянул на Бьюкенена. — Меня не было шесть месяцев. — Бьюкенен заметил, что Дойл не сказал, куда его посылали, а сам Бьюкенен никогда бы этого не спросил. И Дойл продолжал:

— Как потом оказалось, какой-то репортер пронюхал, что я из тех самых «тюленей» и что Синди — моя жена. Он явился к нам на квартиру и стал добиваться, чтобы Синди сказала ему, куда меня послали. Ну, в тот момент Синди еще даже не знала, что я уехал, а тем более куда — конечно, что касается «куда», то она бы этого в любом случае не узнала. Но женщина послабее Синди была бы просто застигнута врасплох появлением репортера, который обрушивает на нее лавину вопросов и объявляет ей, что меня послали на задание. Естественным для нее в этой ситуации было бы страшно удивиться, признать, что я действительно «тюлень», и спросить у него, очень ли опасна моя миссия. Но с Синди такое не проходит. Она сделала большие глаза, заявив, что понятия не имеет, о чем тот толкует. Приходили и другие репортеры, и все упирались в ту же самую стенку. Их ждал всегда один и тот же ответ: «Я не понимаю, о чем вы говорите». Поразительно. Она ни разу не позвонила на базу, чтобы узнать, где я и что со мной. Она вела себя так, будто все идет нормально, с понедельника по пятницу ходила в свой офис — она работала секретарем по приему посетителей в одной страховой компании, — а когда я наконец вернулся, она крепко поцеловала меня и сказала, что соскучилась. Не спросила: «Где ты был?», а просто сказала, что соскучилась по мне. Я уходил на множество заданий и никогда ни на секунду не сомневался, что она оставалась верна мне.

Бьюкенен кивнул, хотя и не получил ответа на свой незаданный вопрос: если Синди нервничала не из-за его присутствия, то в чем причина напряженности, которую он ощущал?

— У Синди рак, — сказал Дойл.

Пораженный, Бьюкенен молча смотрел на него.

— Белокровие. — Голос Дойла звучал напряженно. — Вот почему она повязывает голову платком. Чтобы спрятать голый череп. От химиотерапии у нее выпали все волосы.

Бьюкенен ощутил стеснение в груди. Теперь он понимал, почему у Синди на щеках такой румянец, а кожа кажется прозрачной. Это химические препараты, которые она принимает, в сочетании с изнуряющим влиянием болезни создают эффект бестелесности, эфирности.

— Вчера она как раз вышла из больницы после своего очередного трехдневного курса лечения, — сказал Дойл. — Вся эта возня с едой сегодня во время ленча… Она же почти ничего не может есть. А этот пирог, который она затеяла… Химиотерапия как-то влияет на ее вкусовые ощущения. Она не выносит сладкого. Когда вы спали, ее вырвало.

— Господи, — прошептал Бьюкенен.

— Она во что бы то ни стало хочет, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— У вас и без меня своих бед предостаточно. Почему вы не отказались от этого задания? Мои начальники наверняка могли бы найти кого-нибудь другого.

— Очевидно, не смогли, — пожал плечами Дойл. — Иначе не просили бы меня об этом.

— А вы им сказали?..

— Да, — ответил Дойл с горечью. — Это не помешало им настоять на своей просьбе. Неважно, что Синди о многом догадывается, мне все равно запрещено говорить ей, что речь идет о задании. Однако она и так знает. Я в этом абсолютно уверен, как и в том, что она твердо намерена сделать все как следует. Это отвлекает ее от мыслей о болезни…

— Что говорят врачи? — спросил Бьюкенен.

Дойл свернул на шоссе, идущее вдоль берега, и ничего не ответил.

— А это ее лечение дает ожидаемый результат? — не отступал Бьюкенен.

Дойл с трудом проговорил:

— Вы хотите спросить, выкарабкается ли она?

— Да… Наверно, это я и хочу спросить.

— Я не знаю. — Дойл выдохнул воздух. — Врачи ободряют меня, но ничего определенного не говорят. Одну неделю ей лучше. Другую неделю ей хуже. Третью неделю… Это как прилив и отлив. Но если надо ответить «да» или «нет»… Да, я думаю, что она умирает. Вот почему я спросил, представляет ли для нее опасность то, что мы делаем. Боюсь, что у нее осталось очень мало времени. Я не вынесу, если что-то другое убьет ее еще раньше. Я просто сойду с ума.

6

— Как вы думаете, кто мог звонить вам? Кто мог спрашивать Виктора Гранта?

Дойл, который молчал последние пять минут, погруженный в нерадостные мысли о болезни жены, повернулся к Бьюкенену.

— Я скажу вам, кто это не мог быть. Ваши начальники. Они сказали мне, что свяжутся с вами, позвонив или в восемь утра, или в три часа дня, или в десять вечера. Позвонит мужчина и попросит к телефону меня. Скажет, что его зовут Роджер Уинслоу, и предложит встретиться в моей конторе в такое-то время, чтобы поговорить о переоборудовании катера. Это будет значить, что вам назначается встреча на час раньше упомянутого времени. Место встречи — база оптовой торговли запчастями для судов, услугами которой я пользуюсь. Там всегда очень оживленно. Никто не заметит, если кто-то, проходя мимо, передаст вам записку.

Бьюкенен стал размышлять вслух.

— Итак, если звонили не от моего начальства… То, что я назвался Виктором Грантом, работаю в Форт-Лодердейле и специализируюсь по переоборудованию прогулочных катеров, известно еще только мексиканской полиции.

Дойл покачал головой.

— У человека, с которым я разговаривал, не бью испанского акцента.

— А тот человек из американского посольства? — спросил Бьюкенен.

— Может быть. Возможно, он хотел убедиться, что все добрались благополучно. У него был доступ к той же информации — место работы и так далее, что вы сообщили мексиканской полиции.

— Да, возможно, это был он, — произнес Бьюкенен с надеждой. Но он не чувствовал себя в безопасности, на мог избавиться от мысли, что дело вот-вот примет плохой оборот.

— Раз уж вы работаете у меня и живете над конторой, — предложил Дойл, — то хотя бы посмотрите, как здесь и что..

Дойл свернул с шоссе на боковую улицу и поехал з противоположную от пляжа сторону. Миновав скопление магазинов для туристов, он припарковался перед двухэтажным грязновато-коричневого цвета зданием из шлакоблоков, стоящим в ряду таких же зданий вдоль канала, у причала которого было пришвартовано много катеров и яхт на разных стадиях ремонта.

— У меня механическая мастерская в задней части здания, — пояснил Дойл. — Иногда мои клиенты приводят свои лодки сюда. Но по большей части я сам выезжаю к ним.

— А ваша секретарша? — спросил Бьюкенен с беспокойством. — Она-то будет знать, что я у вас не работаю.

— У меня нет секретарши. Раньше конторской работой занималась Синди. Но потом, три месяца назад, она стала чувствовать себя слишком плохо, чтобы продолжать… Вот почему она может заставить себя поверить, будто вы поступили работать сюда вместо нее.

Идя к зданию, Бьюкенен щурился от солнца и вдыхал солоноватый бриз, тянувший с океана. Молодая женщина в бикини, проезжавшая мимо на мотоцикле, пристально посмотрела на его голову.

Бьюкенен осторожно потрогал повязку на голове и представил себе, каким заметным он из-за нее становился. Он чувствовал себя уязвимым, голову напекло солнцем, я она болела. Тем временем Дойл отпер вход в здание и открыл дверь с надписью «БОН ВУАЯЖ, ИНК.». Войдя внутрь и дождавшись, пока Дойл отключит реле времени на устройстве охранной сигнализации, Бьюкенен осмотрелся в конторе. Это было длинное узкое помещение, где стены были увешаны фотографиями яхт и прогулочных судов, на полках стояли навигационные инструменты и приборы, а на столах располагались макеты интерьеров различных прогулочных катеров. На моделях можно было видеть разные варианты установки электронных устройств, при которых они не занимали слишком много места в тесноте судна.

— Вам письмо, — сказал Дойл, разбирая почту.

Бьюкенен взял у него конверт, старательно следя за тем, чтобы не выйти из образа, не выразить удивления, что кто-то написал ему на новую вымышленную фамилию. Контора была самым подходящим местом для установки подслушивающего устройства, с точки зрения того, кто задался бы целью проверить его, так что, пока Дойл не скажет ему, что здесь можно беседовать без опаски, Бьюкенен не собирался говорить ничего такого, чего не мог бы произнести Виктор Грант. Точно так же он полагал, что и Дойл не скажет ничего выходящего за рамки их легенды.

Его адрес был написан неразборчивым почерком. Обратный адрес: Провиденс, штат Род-Айленд. Бьюкенен надорвал конверт и прочитал письмо на двух страницах, исписанных тем же самым неразборчивым почерком.

— От кого оно? — поинтересовался Дойл.

— От матери.

Бьюкенен восхищенно покачал головой. Его расторопные руководители с величайшим тщанием позаботились о том, чтобы снабдить его опорными деталями для новой роли.

— Как она себя чувствует? — спросил Дойл.

— Хорошо. Вот только артрит снова разыгрался. Зазвонил телефон.

7

Бьюкенен нахмурился.

— Спокойно, — сказал Дойл. — Тут у нас деловое предприятие, вы разве забыли? И, говоря откровенно, я бы сейчас не отказался от какого-нибудь выгодного предложения.

Телефон зазвонил снова. Дойл поднял трубку, произнес официальным тоном: «Бон вуаяж, Инк.», вас слушают», потом тоже нахмурился, как перед этим Бьюкенен.

Он прикрыл микрофон рукой и прошептал Бьюкенену:

— Я ошибся. Это опять тот тип, просит вас. Что ему сказать?

— Дайте-ка я сам с ним поговорю. Интересно знать, кто это такой. — С тревожным чувством Бьюкенен взял трубку. — Виктор Грант слушает.

Он мгновенно узнал этот низкий, с хрипотцой голос.

— Тебя зовут не Виктор Грант.

С колотящимся сердцем Бьюкенен подавил тревогу и постарался, чтобы голос его звучал озадаченно.

— Что? Кто это говорит? Хозяин сказал, кто-то хочет поговорить с… Постойте минутку. Это не?.. Вы тот парень в Мексике, который?..

— Бейли. Большой Боб Бейли. Какого черта, Кроуфорд, перестань действовать мне на нервы! Ты бы до сих пор сидел в тюрьме, если бы я не позвонил в американское посольство. И хоть бы спасибо мне сказал.

— Сказать спасибо? Я бы не попал в тюрьму, если бы вы не приняли меня за кого-то другого. Сколько раз я должен это повторять? Я не Кроуфорд. Меня зовут Виктор Грант.

— Ага, а перед этим тебя звали Эд Поттер. Не знаю, что за аферу ты там проворачиваешь, но сдается мне, что у тебя побольше имен, чем в телефонном справочнике, и если ты хочешь ими и дальше пользоваться, то придется тебе вносить абонентную плату.

— Абонентную плату? Что за чепуху вы городите?

— После того, что случилось в Кувейте, я больше не горю желанием работать на ближневосточных нефтяных месторождениях, — сказал Бейли. — В Штатах крупные компании закрывают скважины, вместо того чтобы бурить новые. Я слишком стар, чтобы бурить наугад в одиночку. Поэтому придется, видно, рассчитывать на приятелей. Таких, как ты, Кроуфорд. В память о том времени, когда мы вместе были в плену, не найдется ли у тебя ста тысяч долларов?

— Сто тысяч?.. Вы что, выпили?

— А как же!

— Вы просто спятили. Говорю вам в последний раз, и слушайте меня внимательно. Я не Кроуфорд. И не Поттер. Меня зовут Виктор Грант, и я понятия не имею, о чем вы тут толкуете. Идите к черту.

Бьюкенен бросил трубку.

8

Дойл пристально смотрел на него.

— Что, очень плохо?

На щеках у Бьюкенена проступили желваки.

— Точно не знаю. Это выяснится через минуту. — Он не снимал руки с телефонной трубки.

Но не прошло и десяти секунд, как телефон зазвонил снова.

Бьюкенен нахмурился, дал ему прозвонить еще три раза и лишь потом поднял трубку.

— «Бон вуаяж, Инк.».

— Кроуфорд, не думай, что тебе удастся так легко от меня отделаться, — снова услышал он голос Бейли. — Я упрямый. Ты можешь провести мексиканскую полицию, ты можешь провести американское посольство, но меня тебе не провести, ото уж точно. Я знаю, что на самом деле тебя зовут не Грант, но и не Поттер. Я даже начинаю сомневаться, что твое настоящее имя Кроуфорд. Кто же ты такой, приятель? Неужто пожалеешь какую-то жалкую сотню тысяч за то, чтобы я не пытался это узнать?

— Мое терпение лопнуло, — рявкнул Бьюкенен. — Оставьте меня в покое, или я позвоню в полицию.

— Полиция? Неплохая идея, — сказал Бейли. — Может, они смогут разобраться, что происходит и кто ты такой. Давай, звони. Докажи, что ты ни в чем не повинный, законопослушный гражданин. Звони копам. Я бы с удовольствием поболтал с ними о тех троих мексиканцах, торговцах наркотиками, которых ты застрелил в Канкуне, и почему у тебя столько разных имен.

— Что я должен сделать, чтобы убедить…

— Приятель, тебе не надо ни в чем меня убеждать. Тебе просто надо заплатить мне сто тысяч баксов. А потом называй себя хоть Наполеоном, мне это до лампочки.

— Вы не слышали ни слова из того, что я вам…

— Единственные слова, которые я хочу услышать, это слова: «Вот твои деньги». Кроуфорд, или как там тебя, черт побери, если ты не будешь пошевеливаться с этим, то, клянусь Богом, я сам позвоню копам.

— Где вы находитесь?

— Так я тебе и сказал, держи карман шире. Вот когда у тебя будут эти сто тысяч… а мне они нужны к завтрашнему дню… тогда я тебе скажу, где я.

— Нам надо встретиться. Я могу доказать, что вы сшибаетесь.

— И как же ты это сделаешь, приятель? Побожишься, что ли? — Бейли засмеялся и на этот раз сам первым бросил трубку.

9

Голова у Бьюкенена раскалывалась. Он повернулся к Дойлу.

— Да, плохи дела.

Он должен был все время напоминать себе, что Бейли или кто-то другой мог установить в конторе микрофон. До сих пор он не говорил ничего такого, что могло бы его скомпрометировать. Любое объяснение, которое он даст Дойлу, должно соответствовать точке зрения Виктора Гранта, не знающего за собой никакой вины.

— Это тот чокнутый, из-за которого у меня было столько неприятностей в Мексике. Он думает, что я застрелил там трех торговцев наркотиками. А теперь он пытается меня шантажировать. Угрожает позвонить в полицию.

Дойл сыграл свою роль.

— Пусть попробует. Не думаю, что здешнюю полицию волнует, что происходит в Мексике, а так как ты ничего предосудительного не сделал, то он будет выглядеть сущим дураком. А ты сможешь обвинить его в вымогательстве.

— Это не так просто.

— Почему?

Рана Бьюкенена судорожно сжалась, когда ему неожиданно пришла в голову одна мысль. Ведь телефон зазвонил сразу же, как только они с Дойлом вошли в контору. Неужели это просто совпадение? Черт!

Бьюкенен быстро подошел к входной двери, рывком распахнул ее и напряженно осмотрел улицу, взглянув в одну и в другую сторону. Какая-то женщина несла провизию к одному из прогулочных катеров. Проехал автомобиль. Пробежал мимо любитель бега трусцой. Двое судовых механиков выгрузили ящик из кузова грузовика. Мальчишка на велосипеде покосился на перевязанную голову Бьюкенена.

Бьюкенен сдернул повязку и продолжал осматривать улицу. Голова у него раскалывалась от жгучего солнца. Вот там! Налево. В дальнем конце. Возле пляжа. Крупный мужчина с сильными плечами и стрижкой ежиком — Бейли! — стоял у телефонной будки и пристально смотрел в сторону Бьюкенена.

Увидев, что Бьюкенен заметил его, Бейли приветственно поднял мускулистую правую руку. Но, как только Бьюкенен направился по улице в его сторону, Бейли ухмыльнулся — даже на расстоянии его ухмылка была ясно видна, — сел в запыленную машину и уехал.

10

— Синди? — Дойл торопливо вошел в дом.

В кухне никого не было.

— Синди?

Ответа не было.

Дойл повернулся к Бьюкенену.

— Дверь была заперта. Ее машина на месте. Куда она могла пойти пешком? Зачем ей?.. Синди? — Дойл быстро прошел дальше в дом.

Бьюкенен остался в кухне и хмурясь смотрел из бокового окна в сторону подъездной дорожки и улицы.

— Синди? — услышал он из комнаты дальше по коридору.

Голос Дойла сразу смягчился.

— Ты здесь? Прости, что разбудил тебя, родная. Я не знал, что ты спишь. Когда я увидел, что дверь заперта, я забеспокоился, не случилось ли чего…

Дойл заговорил еще тише, и Бьюкенен перестал его слышать. Он ждал в тревоге, продолжая смотреть в окно.

Вернувшись в кухню, Дойл прислонился к холодильнику и потер свои худые щеки.

— С ней все в порядке? — спросил Бьюкенен. Дойл покачал головой.

— Когда мы уехали, ее вывернуло наизнанку. Она почувствовала такую слабость, что должна была прилечь. Спала все время, пока нас не было.

— Может, кто-то незнакомый побеспокоил ее звонком или визитом?

— Нет.

— Тогда почему дом был заперт?

Дойл был явно смущен этим вопросом.

— Ну, наверное, чтобы чувствовать себя в безопасности, пока спит.

— Конечно, — сказал Бьюкенен. — Но когда мы вернулись, вы были удивлены, найдя дверь запертой. Вы подумали, что она куда-то ушла, а это значит, что у нее нет привычки запирать дверь, когда она дома. — Бьюкенен подошел к нему. — А это значит, что она заперла дверь из-за меня. Она чувствует, что я принес с собой беду. И она права. Я действительно принес с собой беду. Мне нельзя здесь находиться. Вам нельзя беспокоиться обо мне, когда у вас забот и так хватает…

Звонок телефона показался чрезмерно громким.

Дойл вздрогнул.

Бьюкенен сделал ему знак поднять трубку.

— Это ваш дом. Если отвечу я, это покажется необычным. Надо делать вид, что все нормально. Скорее, пока Синди…

Дойл схватил трубку.

— Алло? Кто говорит? Какое у вас к нему дело?.. Слушай, ты, сукин сын. Могла подойти моя жена. Если ты будешь ее беспокоить, если ты…

Все быстро летит к черту, подумал Бьюкенен. Мы уже вплотную подошли к той черте, за которой всякий, кто прослушивает наши разговоры, должен будет задуматься, действительно ли я тот, за кого себя выдаю. Резким жестом он показал Дойлу, чтобы тот замолчал, и выхватил у него трубку.

— Вам же ясно было оказано: прекратите это.

— Кроуфорд, похоже, у твоего дружка вот-вот поедет крыша, — ответил Бейли. — Это оттого, наверно, что у него больна жена, так? Какая жалость. Такая симпатичная деваха.

Да, ты неплохо поработал, подумал Бьюкенен. Ты следил за мной. Должно быть, прилетел в Майами следующим рейсом. Приехал на машине в Форт-Лодердейл и устроил засаду возле места моей предполагаемой работы. Узнал, где живет человек, у которого я якобы работаю. Ты дожидался моего выхода из больницы, и, если бы я не явился на работу, это доказывало бы, что я не тот, за кого себя выдаю. И тогда ты действительно мог бы поднять шум.

— Сто тысяч долларов. Завтра, Кроуфорд. Если ты думаешь, что я шучу, то очень удивишься. Потому что, можешь мне поверить, я позвоню-таки в полицию.

Вслед за этим Бьюкенен услышал гудок отбоя.

Он задумчиво положил трубку.

Лицо Дойла было пунцовым от ярости.

— Никогда больше не вырывайте трубку у меня из рук!

— Джек, дорогой, что случилось?

Оба резко обернулись.

На пороге кухни, пошатываясь, стояла Синди. Она схватилась за дверную ручку. Лицо ее было бледным. Черно-красный платок соскользнул с головы, обнажив безволосый череп.

— Кто это звонил? На кого ты кричал?

У Дойла из горла вырвался такой звук, будто его душили. Он пересек комнату и обнял ее.

11

Внутренний водный путь проходит вдоль всего Восточного побережья Соединенных Штатов от Бостона до Браунсвилла, штат Техас. Он представляет собой сеть связанных между собой рек, каналов, лагун, бухт и проливов, идет параллельно Атлантическому океану и защищен от суровости океанских волн и превратностей погоды буферными полосками суши. На севере он используется преимущественно торговыми судами, а на юге, и особенно во Флориде, — главным образом прогулочными катерами и яхтами, причем один из самых живописных его отрезков находится в районе Форт-Лодердейла.

В восемь часов утра Бьюкенен припарковал микроавтобус Дойла рядом с офисом «Бон вуаяж, Инк.» и вошел в здание. Накануне вечером он съездил на торговую улицу и из автомата в баре позвонил своим руководителям. Сейчас, когда солнце палило все жарче, он перетащил несколько коробок с деталями электронного оборудования в моторную лодку, которую Дойл держал пришвартованной к пирсу за зданием конторы. От напряжения в раненом плече Бьюкенена пульсировала боль, а голову будто сжимало в тисках, так что ему пришлось носить груз в несколько приемов. Но наконец все коробки были надежно уложены. Заперев здание, он отвязал лодку и вывел ее из канала на простор фарватера.

По обеим сторонам от него располагались рестораны, отели, многоквартирные дома и роскошные особняки, большие участки вокруг которых были засажены декоративными кустарниками и пальмами. Независимо от типа здания, построенного на том или другом берегу, у всех обязательно имелись причалы и лодки. Следуя инструкциям Дойла, Бьюкенен направился к югу, полюбовался трехмачтовым парусником, который прошел встречным курсом, и осмотрел фреску с изображением дельфинов, нарисованную кем-то на бетонной опоре моста. Он делал вид, что наслаждается бризом и бодрящим соленым запахом воды, и ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, не висит ли кто у него на хвосте. Было очень важно казаться несведущим, ненатасканным в таких делах и совсем не обеспокоенным угрозами Бейли. Бейли звонил еще два раза, в полночь и в два часа ночи, и каждый раз его звонок будил Синди. Дойл пришел в ярость и отключил телефон; его бешеный взгляд внушал тревогу. Чем больше Бьюкенен размышлял обо всем этом, тем яснее понимал, что не только Бейли представляет для него проблему.

Двигаясь на юг в соответствии с указаниями Дойла, Бьюкенен миновал еще несколько мостов, по-прежнему делая вид, что любуется другими зданиями и лодками, и под конец повернул на восток, к району причалов, называемому «Пирс 66». Он не сразу нашел нужную ему секцию, но в конце концов поравнялся со стофутовой яхтой из темного дерева под названием «Клементина». Двое мужчин и женщина, поднявшиеся со своих шезлонгов, смотрели на него с кормы. Один из мужчин был высок и подтянут, у него были строгие черты лица и коротко подстриженные седеющие волосы. На вид ему было за пятьдесят, одет он был в белые брюки и зеленую шелковую рубашку с монограммой. Второй был моложе, около сорока, пониже ростом, он был не в столь дорогой одежде и имел более развитую мускулатуру. Женщина, блондинка лет тридцати с небольшим, очень эффектная, была в коротком синем халате из махровой материи, который был распахнут и позволял видеть потрясающие формы, чуть прикрытые красным бикини, гармонировавшим по оттенку и блеску с ее губной помадой.

Высокий мужчина, явно главный в этой компании, спросил:

— Вы из?..

— «Бон вуаяж, Инк.», — ответил Бьюкенен. Он снял свои темные очки и кепку с надписью «Майами долфинз», чтобы дать им лучше рассмотреть себя. — Я привез оборудование, которое вы заказывали.

— Поднимайте все на борт, — приказал высокий. Он сделал знак более молодому мускулистому мужчине, явно телохранителю, чтобы тот помог.

Бьюкенен забросил наверх носовой и кормовой швартовые концы, чтобы удерживать на месте моторную лодку. Толстый резиновый обод вдоль планшира не давал лодке царапать яхту. Потом он передал коробки телохранителю и успешно справился с этим делом, несмотря на головокружение и боль в раненом плече, стараясь не потерять равновесия при легком покачивании лодки. Телохранитель бросил ему веревочную лестницу. Поднявшись на палубу яхты, Бьюкенен постарался не смотреть на женщину.

— Куда нести оборудование?

— Вон туда, — телохранитель показал на кормовую надстройку, не потрудившись на сей раз помочь Бьюкенену.

Внутри каюты с обшитыми красным деревом стенами, старинной мебелью и миниатюрным роялем Бьюкенен поставил коробки друг на друга, посмотрел, как мускулистый мужчина закрывает входную дверь, заметил, что шторы уже задернуты, и стал ждать. Он не знал, как они решили обставить встречу.

— Капитан, — обратился к нему высокий строгий мужчина.

Значит, официально.

— Полковник. — Бьюкенен отдал честь.

— Это майор Патнэм. — Высокий мужчина жестом показал на мускулистого, который играл роль телохранителя. — А это капитан Уэллер. — Он повел рукой в сторону женщины, которая запахнула халат, как только скрылась из поля зрения возможных наблюдателей.

— Майор. Капитан. — Бьюкенен приветствовал обоих.

— Ну, и что же за чертовщина тут творится? — резко спросил полковник. — Эти последние несколько дней мы переживаем какой-то управленческий кошмар, а политически ходим по минному полю. В Лэнгли истерика из-за этой канкунской истории. Ваше разоблачение в глазах мексиканских властей и нашего посольства там могло поставить все под угрозу срыва.

— Я полагал, сэр, вас проинформировали о том, что случилось в Мексике. Во время пребывания в госпитале я доложил о происшествии.

— Агентству. Я предпочитаю получать информацию не от штатских, а от одного из своих людей.

Доклад занял девяносто минут. Время от времени Бьюкенена прерывали и просили остановиться более подробно на той или иной детали. Чем ближе его отчет подходил к настоящему времени, тем мрачнее становились те, кто его слушал.

— Сто тысяч долларов, — буркнул полковник.

— Полагаю, что на этом он не остановится, — сказал Бьюкенен. — Как только я заплачу и этим себя скомпрометирую, он будет все время возвращаться и требовать все больше и больше.

— Бейли ловит в мутной воде компромат, — заметил мускулистый майор Патнэм. — Пока не заплатите, у него на вас ничего нет.

Полковник внимательно посмотрел на Бьюкенена.

— Это и ваше мнение, капитан?

— Бейли действует грубо, но он не дурак, сэр. Он поймал меня на том, что я пользовался тремя разными именами. Он понимает, что со мной что-то не так, хотя и не может этого доказать. Вот он и проверяет меня, чтобы посмотреть, не запаникую ли я и не дам ли ему в руки то доказательство, которое ему нужно.

— Ну, насколько я понял, вы не собираетесь паниковать, — высказался Патнэм. — Он зря теряет время.

Тут в разговор вступила эта великолепная женщина, капитан Уэллер:

— Но Бейли все-таки может сорвать операцию, если решится выполнить свою угрозу и поговорить с журналистами и полицейскими.

Бьюкенен развел руками.

— Это так. У здешней полиции, правда, достаточно своих проблем, чтобы волноваться еще из-за каких-то убийств в Мексике. Но вот «размножение личности» может оказаться достаточно смачным куском, чтобы пробудить ее аппетит, и если полицейские сочтут меня торговцем наркотиками, если привлекут УБН и ФБР…

— Ваши документы безупречны, — отмахнулся полковник. — Черт возьми, ваш паспорт получен прямиком из госдепартамента. И все остальное тоже. И каждое ваше личное дело ликвидируется, как только вы перевоплощаетесь в кого-то другого. УБН и ФБР ничего не смогут узнать. Что касается документальных свидетельств, то ни Джима Кроуфорда, ни Эда Поттера никак нельзя связать с Виктором Грантом.

— И все же, — настаивала женщина, — к капитану Бьюкенену будет привлечено значительное внимание должностных лиц, что фактически будет равносильно отстранению его от задания.

Полковник постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Я тоже так думаю. Значит, вопрос заключается в том, что нам делать с этим неудобным мистером Бейли? Заплатить ему будет означать признание вины. Но если проигнорировать его, то Бейли обратится к властям, и ФБР может установить слежку за капитаном.

— Ставки в этой игре достаточно высоки, — сказала женщина, — приходится рассматривать и возможность…

Полковник озадаченно посмотрел на нее.

— Что вы имеете в виду?

— Не лучше ли будет ликвидировать Бейли?

В каюте воцарилось молчание.

Наконец заговорил мускулистый мужчина:

— Я бы не спешил санкционировать подобную акцию. В конечном счете ликвидация может создать больше проблем, чем решить. Например, мы не знаем, есть ли у Бейли помощник. Если есть, то устранение Бейли не устраняет угрозы. Больше того, оно ее усугубляет, так как соучастник может использовать его смерть в качестве дополнительного аргумента, чтобы попытаться заинтересовать полицию.

— Если. Это проклятое «если», — нетерпеливо перебил его полковник. — У нас мало информации. Майор, я хочу, чтобы наши люди провели тщательное расследование прошлого Бейли. Я хочу знать, с кем мы имеем дело. Еще я хочу, чтобы проверили местные отели и пансионаты. Узнайте, где он живет. Установите наблюдение за ним. Возможно, у него нет соучастника. В этом случае, если он по-прежнему будет создавать проблемы, то…

Все молча ждали.

— …может встать вопрос и о ликвидации, — закончил полковник.

В каюте снова воцарилась тишина.

— Простите, сэр, но проверка прошлого Бейли займет очень много времени, — возразил Бьюкенен. — Как и наблюдение за ним. Но у нас нет времени. Бейли сказал, что хочет получить деньги сегодня. Он это подчеркнул весьма настойчиво. Я полагаю, он так спешит, чтобы лишить меня возможности принять контрмеры. Как бы мы ни решили с ним поступить, сделать это придется сегодня, до наступления вечера.

Присутствующие, казалось, ощущали какую-то неловкость.

— Есть и еще одна проблема, — заявил Бьюкенен.

По виду полковника можно было понять, что он испытывает еще большую неловкость.

— Вот как?

— Джек Дойл.

— У вас относительно него какие-то сомнения?

— Я уверен, что он был чертовски хорошим солдатом, — сказал Бьюкенен.

— Это так, — подтвердил полковник. — И работа по контракту, которую он для нас делал, производит точно такое же впечатление.

— Дело в том, что он уже не тот человек, каким был раньше, — продолжал Бьюкенен. — У его жены рак. Лечение не приносит желаемых результатов. Она, вероятно, умрет.

— Умрет? — Лицо полковника напряглось. — Я читал о ее болезни в досье, но там ничего не упоминалось о неминуемом фатальном исходе.

— Возможно, все не так уж плохо. Но Дойл чрезвычайно оберегает ее. И его можно понять, Он в тяжелом стрессовом состоянии. Ему кажется, что Бейли представляет для нее угрозу. Он… Давайте скажем так: я думаю, Дойл может настолько потерять контроль над собой, что нападет на Бейли, если тот будет продолжать звонить ему домой, давить на него и тревожить его жену, особенно если Бейли окажется поблизости от дома. Мне надо уехать из Форт-Лодердейла, подальше от Джека Дойла и его жены. Потому что, если Дойл действительно нападет на Бейли, это не будет спланировано заранее и может быть неаккуратным. Нападение будет рассчитано на абсолютный результат, скрыть который не представится возможным. Одному Богу известно, до чего могут докопаться власти, когда начнут рыться в прошлом Дойла и в его контрактной работе на вас, готовя дело для передачи в суд.

— Дерьмово, — констатировал мускулистый мужчина.

— И я того же мнения, — согласился Бьюкенен. — Я заварил настоящую кашу. Считаю, что Виктору Гранту пора убираться отсюда.

— Но разве это не будет тем же самым признанием вины? — спросила женщина. — Разве это не заставит Бейли с еще большим рвением преследовать вас?

— Сначала ему надо будет найти меня. А после того как я исчезну, перевоплотившись в кого-то другого, он никогда не сможет этого сделать.

— Но это не решает проблему Джека Дойла, — заметил майор. — Бейли может вернуться и опять начать давить на него.

— А тогда Дойл говорит, что ничего обо мне не знает, кроме того, что я его старый товарищ по военной службе, что явился к нему три месяца назад и попросил устроить на работу. Он заявляет в полицию о том, что Бейли причиняет беспокойство ему и его жене. Наконец, Дойл с женой уезжают — им это устраивают какие-то старые друзья — на курорт, где имеются отличные условия для лечения рака.

— Может быть, — сказал полковник, задумчиво постукивая пальцами по ручкам своего кресла. — Это бесспорно один из вариантов, которые мы рассмотрим. — Он посмотрел на часы. — Мы это тщательно обсудим. А теперь вам пора уходить. Если кто-то наблюдает за яхтой, то ему покажется подозрительным, что мы все так долго сидим внутри. — Он посмотрел на женщину в купальном костюме и на мужчину, который мог быть телохранителем. — Важно соблюдать конспирацию.

— Так как быть с Бейли? — спросил Бьюкенен.

— Мы сообщим вам свое решение позже.

— Сэр, времени очень мало.

— Нам это известно, капитан. — Полковник был явно раздражен. — Я же сказал, что мы свяжемся с вами.

— А до тех пор что мне делать?

— Разве это не очевидно — то, что, по-вашему, должен делать Виктор Грант…

Ответ был чересчур уклончивым. Бьюкенен вдруг ощутил смутную тревогу.

12

Стараясь оберегать раненую правую руку, Бьюкенен спустился по веревочной лестнице в моторку. Как только он вышел из затененной каюты на яростное солнце, голова у него опять начала раскалываться от боли. Он надел кепку и темные очки, а пассажиры яхты смотрели на него сверху вниз. Женщина опять распахнула свой синий махровый халат, демонстрируя едва прикрытые натянутым красным бикини умопомрачительные формы богатой соблазнительницы, которую она изображала.

— Просто пришлите нам счет, — крикнул полковник.

— Да, сэр. Спасибо. — Бьюкенен поймал носовой и кормовой швартовы, брошенные ему майором. Потом запустил мотор и отвел лодку от яхты.

От напряжения мышцы его свело судорогой.

Господи, подумал он. Они не знают, что делать. Мне нужно их решение, а они ничего не говорят. Я не могу действовать без приказа. Но, если к вечеру сегодняшнего дня я ничего от них не получу, как мне держать Бейли на расстоянии?

Занятый этими мыслями, Бьюкенен миновал с одной стороны причал, а с другой укрывшийся в тени пальм особняк, приближаясь к концу канала и собираясь снова выйти на широкий водный простор. И тут вдруг проблема Бейли стала еще острее: слева по курсу, возле буйка, отмечавшего выход из канала, он увидел самого Бейли, сидящего в лодке, похожей на моторку Бьюкенена, с выключенным двигателем. Его лодка была совершенно неподвижной, если не считать того, что она иногда подпрыгивала на волнах от проходящих судов. На Бейли была оранжевая спортивная рубашка с надписью «ФОРТ-ЛО-ДЕРДЕИЛ — ЛУЧШИЙ В МИРЕ ПЛЯЖ», он сидел за рулем, откинувшись на спинку сиденья, положив ноги в парусиновых туфлях на приборную доску и вытянув в сторону одну мясистую руку, словно она покоилась на спинке дивана, а в другой руке держа сигарету.

Бьюкенен немного сбросил газ.

Бейли провел пятерней по своему ежику, усмехнулся и бросил сигарету в воду.

Бьюкенен еще сбросил газ, увидев, что на толстой шее Бейли болтается фотокамера с телеобъективом. Бьюкенен получил указание вести себя так, как повел бы себя Виктор Грант, а в этот момент, решил он, Виктор Грант не намерен спускать этому сукину сыну.

Он направил моторку на лодку Бейли, заглушил мотор, почувствовал, как опустился нос моторки, приблизился вплотную к Бейли и ухватился за борт его лодки.

— Как делишки, Кроуфорд?

— Сколько раз я должен повторять вам одно и то же? Меня зовут не Кроуфорд.

Бейли откупорил жестянку с пивом «Блю риббон».

— Ага, Я и сам начинаю думать, что в этом ты прав. Наверно, тебя зовут не Кроуфорд, а как-нибудь по-другому. Однако даю голову на отсечение, что и не Виктор Грант.

— Послушайте, я сделал все, что в моих силах, чтобы убедить вас в этом. Дошел до предела. Терпение мое кончилось. Прекратите следить за мной. Прекратите!

— Чуть не забыл. Извини за невежливость. Если хочешь, у меня есть еще банка пива.

— Сунь себе в задницу.

— Разве так разговаривают со старым приятелем? Чтобы не сказать — с коллегой по бизнесу?

— Неужели вам не надоело? Я вас в глаза не видел до того, как вы появились в этой мексиканской тюрьме.

— А вот тут ты ошибаешься. — Бейли снял ноги с приборной панели моторки и выпрямился на сиденье. — У меня есть товар на продажу, и ты его купишь. Когда ты отправился на яхту к этим людям, я подумал было, что ты собираешься получить эти сто тысяч от них, но ты ушел пустой. А время летит. Ты уж постарайся где-нибудь достать эти деньги. Потому что после полуночи я… Кстати, та деваха на яхте ничего себе штучка, а? Вот в этот большой объектив я видел ее так близко… Как это в той рекламе? «Протяни руку и потрогай»? Я сделал несколько отличных снимков ее, тех двух мужиков и тебя на палубе. Замечательно четко все получились. Фотография — мое хобби. Собственно говоря, у меня в этом конверте есть несколько снимков…

— Это меня не интересует.

— Что ты, я гарантирую, что эти снимки покажутся тебе очень даже интересными. Должен признаться, однако, что делал их не я. Их пришлось снимать с кинопленки и потом почистить. Но если не знаешь, то можно поклясться, что…

— О чем вы говорите?

— Ты просто посмотри на эти чертовы снимки, Кроуфорд.

Бьюкенен нерешительно взял в руки желтый конверт. Со сжавшимся сердцем он думал о той угрозе, которую представляли собой сделанные Бейли снимки его самого в компании с полковником, майором и капитаном. Офицеры не были известными в обществе фигурами. Бейли невдомек, кто они такие. Но если он передаст снимки в полицию и кому-то придет в голову поинтересоваться, что это за люди на яхте, если полковника узнают, то последствия будут просто катастрофическими. Бьюкенену надо каким-то образом заполучить эту пленку с негативами.

Но по мере того как он извлекал снимка из конверта… восемь на десять, черно-белые, глянцевые… и перебирал их один за другим, он вдруг понял, что у него для беспокойства есть гораздо больше причин. Гораздо больше. Потому что снимки, которые он сейчас рассматривал, были сделаны в декабре 1990 года во Франкфурте, в Германии. Они были пересняты е телевизионной ленты новостей дня. На них фигурировали американские заложники, только что освобожденные Ираком, в момент прибытия во франкфуртский аэропорт. И там, заснятый общим и крупным планом, был Большой Боб Бейли, сходящий по трапу с самолета, а рядом с ним…

— Ты совсем неплохо получился, Кроуфорд, — сказал Бейли. — У меня есть копии оригинальных кадров, так что никто не сможет сказать, что это монтаж или что-нибудь такое. Если ты разозлишь меня, не заплатив, то, клянусь Господом Богом, я-таки пошлю эти картинки копам е приложением портрета Эда Поттера, сделанного мексиканской полицией, и вот этих фотографий Виктора Гранта.

Фото Виктора Гранта? Бьюкенен был озадачен и встревожен. Он дошел до конца пачки и почувствовал, как у него похолодело в груди: три последние фотографии изображали его на фоне ворот мексиканской тюрьмы, разговаривающим с Гэрсоном Вудфилдом из американского посольства.

— И здесь ты неплохо получился, — ухмыльнулся Бейли. — Чтобы ты все как следует понял: этот парень из посольства должен был обязательно попасть на снимок, ведь он — железобетонный свидетель, который поможет опознать тебя как Виктора Гранта. Так что ты у меня един в трех лицах, Кроуфорд. Я тебя крепко ухватил.

Пытаясь выиграть время на размышление, Бьюкенен пристально рассматривал снимки. Вот эти, мексиканские. Каким образом?.. И тут он вспомнил. Тогда, разговаривая с Вудфилдом перед воротами тюрьмы, он заметил женщину, она стояла в снующей толпе на тротуаре позади Вудфилда. Это была американка. Около тридцати лет. Рыжеволосая. Привлекательная. Высокая. С хорошей фигурой. На ней были бежевые брюки и желтая блузка. Но он обратил на нее внимание не из-за внешности, а совсем по другой причине.

Объектив ее фотокамеры был нацелен на него.

Бьюкенен поднял глаза от фотографий. Теперь отпали все сомнения в том, что у Бейли есть сообщник. И даже, может быть, не один. Иметь с ним дело будет чрезвычайно сложно. Надо предупредить полковника.

— Можешь взять эти снимки себе. У меня полно таких отпечатков, я храню их в очень надежном месте, вместе с негативами, — сказал Бейли, — и с копией той кинопленки с новостями для телевидения, из Германии. Ведь мне не часто случается видеть себя по телевидению. Один приятель переснял и подарил мне пленку. Никогда не думал, что она мне когда-нибудь сгодится. — Бейли нагнулся вперед. — Признавайся, Кроуфорд, ты здорово влип. Перестань дурачком прикидываться. Прими наказание за то, что попался. Заплати эти сто тысяч долларов. Я даже не спрошу, зачем тебе все эти имена. Это твой бизнес. А мой бизнес получить деньги.

Внезапно Бьюкенен заметил, что на протяжении всего разговора Бейли сидел, отодвинув лицо в сторону, словно у него не поворачивалась шея, вынуждая и Бьюкенена двигать лодку и соответствующим образом поворачивать лицо, чтобы смотреть Бейли прямо в глаза.

Так что там такое с шеей?

Бьюкенен резко повернулся в сторону бетонного причала и там — между двумя ошвартованными парусными шлюпками — увидел эту рыжую, и она держала перед лицом камеру, фотографируя его с Бейли. Одежда на ней была другая. Теперь это были кроссовки, джинсы и рубашка из джинсовой ткани. И, хотя ее лица не было видно из-за фотоаппарата, он безошибочно узнал эту спортивную фигуру и эти длинные эффектные волосы огненного цвета.

— Вижу, ты заметил мою приятельницу. — Бейли выдохнул сигаретный дым. — Теперь тебе должно быть ясно, что ты не решишь свою проблему, даже если избавишься от меня. У нее полно снимков, где мы е тобой вместе, и если со мной что-нибудь случится — но ты молись и надейся, чтобы ничего такого не было, никакого даже несчастного случая, вроде того, что я напиваюсь, падаю с лестницы и ломаю себе шею, — то эти снимки попадут в руки полиции. Плюс она помогла мне сделать копии снимков, которые сейчас у тебя в руках, и она же щелкнула тебя с теми людьми на яхте. Неплохо было бы узнать, кто они такие, а?

Рыжеволосая женщина опустила фотокамеру и смотрела теперь в их сторону. Определенно, это она, подумал Бьюкенен. Крутой лоб. Прекрасно очерченные скулы. Чувственные губы и подбородок. Она была похожа на фотомодель с обложки журнала мод. Но судя по тому, с каким суровым видом она смотрела на него, фотографу пришлось бы приложить чертовски много усилий, чтобы заставить ее улыбнуться, решил Бьюкенен.

— Кроуфорд, до сих пор ты за словом в карман не лез. В чем дело? — спросил Бейли. — Киска язык отъела? Или, может быть, ты иссяк и больше не можешь придумать, чем пудрить мне мозги? Слушай внимательно. Мне нужны мои деньги.

Поколебавшись, Бьюкенен сделал выбор.

— Когда и где?

— Держись поближе к телефону своего приятеля. Я позвоню ему домой сегодня в восемь тридцать и все тебе скажу.

13

На улице было темно. Бьюкенен упаковывал свои вещи, не зажигая света в гостевой комнате, довольствуясь слабым освещением из коридора. Закончив укладываться и убедившись, что ничего не забыл, он подумал, не взять ли 9-миллиметровый пистолет из кобуры, укрепленной на кровати, но потом решил, что не стоит. Если случится заварушка, полиция может установить, что оружие принадлежит Дойлу, а Бьюкенен не хотел впутывать Дойла больше, чем тот уже был впутан.

Выйдя из гостевой комнаты, Бьюкенен повернул было налево, к кухне, где горел свет, но передумал, двинулся направо по слабо освещенному коридору и остановился перед выходившей туда дверью. Он постучал, не получил ответа, заметил, что дверь прикрыта неплотно, и решил рискнуть. Приоткрыв дверь еще немного, он снова постучал.

— Синди?

— …Что, что такое? — спросил из темноты ее усталый голос.

Бьюкенен вошел, пересек темную комнату и опустился на колени возле кровати. Он не видел ее лица, а различал лишь смутные очертания тела под простынями.

— Вас не было за ужином.

— Устала, — прошептала она. — А как вам жаркое?

— Превосходно! Вы не должны были тратить энергию на стряпню. Мы с Джеком могли бы поесть чего-нибудь готового.

— Только не в моем доме. — Синди удалось подчеркнуть интонацией это слово, несмотря на слабость.

— Вот… Я просто хотел сказать, как я ценю это, и поблагодарить вас за все.

Она медленно пошевелилась, наверно, повернулась к нему.

— Вы говорите так, будто… Вы уходите от нас?

— Надо.

Она попыталась сесть, но не смогла.

— Надеюсь, это не из-за меня?

— Как вы могли это подумать?

— Потому что люди чувствуют себя неловко из-за моей болезни. Трудно быть в таком обществе…

— У меня нет такого ощущения, — возразил Бьюкенен. — Просто есть кое-какие дела. Мне пора идти и делать их.

Она не ответила.

— Синди?

— Я вроде как надеялась, что вы еще побудете у нас и составите компанию Джеку. — Она судорожно вздохнула, и Бьюкенен заподозрил, что она плачет. — Так получается, что большую часть времени я провожу либо в больнице, либо здесь, в постели. За себя я не боюсь, но очень жалко Джека.

— Он вас очень любит.

— Да, конечно.

— Он говорил мне это несколько раз. Рассказывал, как гордился вами, вашей стойкостью, с которой вы переносили тяготы семейной жизни с ним, пока он служил, как восхищался вами, когда вы отшили тех репортеров, помните?

Она тихонько засмеялась, потом шмыгнула носом.

— Да, я была в порядке. Добрые старые времена. Вот только тогда Джека подолгу не бывало дома, а теперь, когда мы вместе…

— Вот именно. Вы очень хорошо сказали. Вы вместе, вдвоем. И совсем ни к чему, чтобы здесь был я, как третий лишний. Через пару минут я ухожу.

— Возьмите мою машину.

Бьюкенен удивленно вскинул голову.

— Я чувствую, что она вам пригодится. — Она коснулась его руки. — Мне она точно не пригодится. Я уже не пользовалась ею перед тем как лечь последний раз в больницу. Возьмите ее. Пожалуйста.

— Я верну ее вам, как только устроюсь на новом месте.

— Это не к спеху, поверьте.

— Синди?

— Да?

— Мне очень жаль.

— Да, Мне тоже.

Бьюкенен наклонился и ласково поцеловал ее в щеку, ощутив на губах солоноватый вкус ее слез.

— Берегите себя.

— Я старалась. Но ничего хорошего из этого не вышло. Вы берегите себя.

— Придется. — Он поднялся с коленей. — Может, еще вернусь в эти места когда-нибудь.

Она ничего не ответила.

— Ну, пора дать вам поспать немного. — Бьюкенен коснулся ее щеки, потом вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

14

Дойл сидел за кухонным столом и раскладывал пасьянс. Он не поднял головы, когда Бьюкенен вошел в кухню.

— Я все слышал.

— И что же?

— Спасибо. Друзья многое значат. Сейчас их у нее не так уж много. Большинство разбежались, узнав, как серьезно она больна. У них кишка была тонка сказать Синди то, что ты ей только что сказал.

— А что я сказал?

— Вот это: «Мне очень жаль». — Дойл поднял глаза от карт. — Синди права. Думаю, это отличная мысль — взять ее машину вместо моего микроавтобуса. Не так бросается в глаза. Когда она станет тебе больше не нужна, просто дай мне знать, где ты ее оставил. А вот еще одна неплохая идея. — Дойл сунул руку под стол, где имелось, должно

быть, специальное крепление, потому что, когда рука вновь появилась, в ней была 9-миллиметровая «беретта».

Бьюкенен бросил взгляд в сторону окон. Шторы были задернуты, так что никто снаружи не мог увидеть оружия. Но он все еще опасался, что внутри могли быть установлены скрытые микрофоны. Не говоря ничего вслух, он отрицательно покачал головой.

Дойл спросил беззвучно, одними губами:

— ПОЧЕМУ НЕТ?

Бьюкенен взял лежавший на столе блокнот и написал: «ЧТО, ЕСЛИ МНЕ ПРИДЕТСЯ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НЕГО?»

Дойл вынул ручку и написал на блокноте: «Я ВЗЯЛ ЕГО У ПОГИБШЕГО СОЛДАТА В ПАНАМЕ. КО МНЕ ОН НЕ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ».

Бьюкенен некоторое время смотрел на Дойла, потом утвердительно кивнул. Он вынул обойму, убедился, что она заполнена, вернул ее на место, передернул затвор, чтобы патрон вошел в патронник, поставил оружие на предохранитель, потом засунул его за пояс брюк сзади, у позвоночника, и прикрыл его, надев темно-коричневую нейлоновую ветровку, которую одолжил ему Дойл.

Дойл оценил результат.

— Сидит отлично, как влитая.

Бьюкенен взглянул на вмонтированные в плиту часы. Восемь двадцать пять. Бейли должен позвонить через пять минут. Дойл пожал плечами, словно говоря: «Имей терпение». Опасаясь, что в кухне могли быть установлены «жучки», оба молчали. Дойл порвал лист с записями, сжег клочки в блюдце и смыл пепел в раковину — больше, как казалось, от нечего делать, чем для того, чтобы уничтожить улику. Потом он вернулся к пасьянсу, видимо, понимая, что Бьюкенену необходимо сосредоточиться и не захламлять мысли пустячными разговорами.

Восемь тридцать. Бьюкенен не отводил глаз от телефона. Прошло пять минут. Потом десять. Голова у него начала раскалываться. Наконец без четверти девять телефон зазвонил.

Бьюкенен сразу схватил трубку, чтобы звонки не разбудили Синди.

— Там недалеко от тебя, на Пайн-Айленд-роуд, есть небольшая аллея. На пересечении с бульваром Санрайз, — сказал хрипловатый голос Бейли.

— Я знаю, где это. Проезжал там.

— Подойдешь к пиццерии. Встанешь справа от входа. Будь ровно в девять. Приходи один.

Бьюкенен не успел подтвердить, что понял сообщение, а Бейли уже повесил трубку.

Нахмурившись, он повернулся к Дойлу.

— Мне придется исполнить одно поручение.

— Ключи от машины вон в том ящике.

— Спасибо. — Бьюкенен пожал ему руку.

Это было все, что Брендан мог себе позволить по части изъявления чувств. Он взял ключи, поднял свой чемодан, взял с кухонной стойки небольшую сумку-холодильник красного цвета и кивнул Дойлу, когда тот открывал ему входную дверь.

Спустя девяносто секунд он уже отъезжал от дома.

15

В маленькой красной сумке-холодильнике на белом пластмассовом подносике лежали яблоко и два сандвича с болонской копченой колбасой. Подносик, находившийся под первым, содержал кубики льда. Еще ниже лежали сто тысяч долларов в стодолларовых купюрах. В темноте, ведя машину, Бьюкенен взглянул на сумку, стоявшую на сиденье рядом с ним. Потом он посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы проверить по фарам, не едет ли кто за ним следом.

Сумку-холодильник с деньгами он получил днем, когда стоял перед светофором на пути к дому Дойла. Деньги были получены в ответ на его звонок из автомата сразу же после встречи и разговора с Бейли. Полковник приказал Бьюкенену подождать в конторе «Бон вуаяж» до трех часов и потом, когда поедет, оставить открытым окно на стороне пассажира. У светофора затормозивший рядом мотоциклист протолкнул сумку через открытое окно и помчался дальше.

Теперь, чувствуя, как ускоряется пульс, Бьюкенен припарковал машину у людного пятачка на Пайн-Айленд-роуд. Под шипящими натриевыми лампами он перенес сумку-холодильник к пиццерии и встал справа от входа. Посетители непрерывно входили и выходили. Торопливо отъехал рассыльный, развозящий заказы. Всматриваясь в темноту ночи, Бьюкенен ждал. На этот раз Бейли был точен.

— Это вас зовут Грант? — услышал он чей-то голос.

Бьюкенен повернулся к открытой двери в пиццерию и увидел долговязого прыщеватого молодого человека в белом фартуке с пятнами от соуса.

— Да, меня.

— Только что сюда позвонил какой-то парень. Сказал, что он ваш друг. Сказал, что дадите мне пять баксов, если я передам то, что он просил передать.

— Мой друг все правильно сказал. — Бьюкенен дал парнишке пять долларов. — Что он просил передать?

— Он сказал, что встретится с вами через двадцать минут в холле отеля «Тауэр».

Бьюкенен прищурился.

— Отель «Тауэр»? А где это?

— Восточный конец бульвара Бровард. Рядом с Виктория-Парк-роуд.

Бьюкенен кивнул и быстро пошел к своей машине, понимая, что ему предстоит. Бейли — из боязни поставить себя самого под удар, если позволит кому-нибудь увидеть себя в тот момент, когда будет брать деньги, — намеревался погонять Бьюкенена с одного места на другое по всему городу, внимательно присматриваясь к каждому предполагаемому месту встречи, чтобы проверить, действительно ли Бьюкенен приехал один.

Инстинкты у Бейли в большом порядке, думал Бьюкенен, сверяясь с картой, которая была в машине, и выезжая с пятачка к следующему месту встречи. Потому что с Бьюкененом действительно работала группа слежения. В ее задачу входило проследить за Бейли после передачи денег и попытаться узнать, где он хранит видеозапись, фотографии и негативы, в первую очередь тех снимков, где Бьюкенен фигурирует на яхте в компании с полковником, майором и капитаном. Полковник особенно настаивал на этом, когда спешно позвонил в ответ на сообщение Бьюкенена. Изображения Бьюкенена в обществе полковника надо было уничтожить.

Направляясь на восток по бульвару Бровард, Бьюкенен снова глянул в зеркальце заднего вида, чтобы посмотреть, сопровождает его кто-нибудь или нет. Разумеется, он высматривал Бейли, а не свою группу слежения, потому что знал — этих ребят он ни за что не смог бы обнаружить. У них была своя методика, которая позволяла им держаться далеко позади, не заботясь о визуальном контакте, и именно благодаря ей защитная тактика Бейли, какой бы хитроумной она ни была, не принесет ему успеха. Бейли не удастся обнаружить следы группы ни в одном из предположительных мест встречи. Он никак не сможет обнаружить их и тогда, когда они начнут «пасти» его после получения денег. К каким бы уловкам он ни прибегал, ему не удается от них оторваться.

Ведь им вовсе не нужно держать его в поле зрения. Им достаточно только смотреть на экран монитора и следовать за наводящими сигналами локационного передатчика, спрятанного в пластиковом дне маленькой сумки-холодильника, в которой находятся деньги.

В пятницу вечером уличное движение очень большое. В потоке сверкающих фар Бьюкенен подъехал к построенному из стекла и стали зданию отеля «Тауэр» за две минуты до назначенного времени. Сказав парковщику, что машина, по всей вероятности, понадобится ему сразу же, он нырнул в шикарный холл и обнаружил, что его джинсы, нейлоновая ветровка и сумка для пикника немедленно стали объектом неодобрительного внимания со стороны группы мужчин и женщин в смокингах и сверкающих вечерних платьях. Ну конечно же, подумал Бьюкенен. Здесь какой-то прием. Бейли узнал об этом и воспользовался случаем. Хочет сделать так, чтобы я и особенно мои сопровождающие, если таковые окажутся, сразу бросались в глаза.

Привыкший, напротив, не бросаться в глаза, Бьюкенен чувствовал себя не в своей тарелке, пока ждал в холле появления Бейли. Он поискал его глазами среди гостей, не надеясь, однако, найти и недоумевая, как Бейли рассчитывает вступить с ним в контакт на этот раз. Часы на стене за регистрационной стойкой показывали двадцать минут десятого, время, когда Бьюкенен должен был…

— Мистер Грант? — спросил посыльный в униформе.

Бьюкенен смотрел на невысокого мужчину средних лет, который двигался по холлу от гостя к гостю и что-то тихо говорил каждому.

— Да, это я.

— Ваш друг оставил для вас это письмо.

Найдя свободный уголок, Бьюкенен вскрыл конверт.

«Без четверти десять будь в холле „Риверсайд-отеля“.

16

Пройдя еще через три проверочных пункта, в одиннадцать часов Бьюкенен подъехал к «Риверсайд-отелю» на Лас-Олас, улице, бывшей, как ему показалось, местным эквивалентом Родео-драйв в Беверли-Хиллз. Наведя справки в холле, где пол был выложен керамической плиткой, он узнал, что отель был построен в 1936 году, а по меркам Форт-Лодердейла ото считалось чуть ли не глубокой стариной. Несколько десятилетий назад здесь были дикие места. От плетеной мебели и коралловой облицовки каминов веяло историей — пускай новейшей, но все же историей.

У Бьюкенена была возможность познакомиться с этими фактами и отметить все эти детали благодаря тому, что Бейли в назначенное время не появился. В двадцать минут одиннадцатого Бейли все еще не вышел на контакт. В холле было безлюдно.

— Мистер Грант?

Бьюкенен поднял голову и из плетеного кресла, в котором сидел возле застекленной двери во внутренний дворик (он выбрал это место, потому что оно позволяло наблюдать за ним снаружи), увидел, что к нему обращается, вопросительно подняв брови, женщина за небольшой регистрационной стойкой.

— Да.

— Вас просят к телефону.

Бьюкенен перенес свою сумку к стойке и взял трубку.

— Выйдешь через заднюю дверь, пересечешь улицу, пройдешь в ворота, потом иди мимо бассейна, — услышал он отрывистые приказания Бейли, за которыми сразу последовал гудок отбоя.

Бьюкенен вернул трубку регистраторше, поблагодарил ее и воспользовался задней дверью. Выйдя на улицу, он увидел на противоположной стороне ворота, а за ними дорожку, проходящую через небольшой темный парк мимо плавательного бассейна, хотя сам бассейн был безлюден и не освещен.

Подходя ближе, погруженный в тень пальм, он ждал, что вот-вот из темноты раздастся голос Бейли, прикажет оставить деньги на едва различимом столике возле бассейна и идти дальше как ни в чем не бывало.

Свет был виден только впереди: горели редкие дуговые фонари вдоль канала, светились огни на прогулочном катере и в плавучем доме, которые были там пришвартованы. Он услышал шум мотора. Потом услышал мужской голос, окликнувший его:

— Мистер Грант? Это вы там, мистер Грант?

Бьюкенен продолжал идти вперед, в сторону канала, удаляясь от плавательного бассейна. Он сразу понял, что работающий мотор принадлежит водному такси, которое приткнулось носом к причалу между катером и плавучим домом. Водное такси было желтого цвета, имело двадцать футов в длину, а на расположенных вдоль планшира стойках над ним крепился брезентовый навес в красную и зеленую полоску. Днем этот навес защищал пассажиров от яркого солнечного света и зноя. Но ночью он не пропускал даже слабого света от дуговых ламп вдоль канала и не давал Бьюкенену рассмотреть пассажиров такси.

А пассажиры там явно были. Человек пятнадцать, по крайней мере. Были видны их темные силуэты. Но у Бьюкенена не было никакой возможности определить, кто они такие. Брезентовый навес заглушал их разговоры, но смазанный ритм речи давал ему основание предположить, что эти люди совершали обычный для вечера пятницы «круиз» по вечеринкам и барам.

— Да. Моя фамилия Грант, — сказал Бьюкенен водителю такси, который сидел за рукоятками управления впереди пассажиров.

— А ваш друг давно на борту. Я было начал сомневаться, что вы придете. Собирался уже отчаливать.

Бьюкенен попытался хоть что-то рассмотреть в темноте под навесом водного такси, потом ступил на сходни, перекинутые с носа суденышка на пирс. Правой рукой ухватившись для устойчивости за веревочный поручень, а в левой держа сумку, он спустился в такси. На скамейках по обоим бортам сидели пассажиры, молодые люди обоего пола лет по двадцать, в дорогих костюмах и платьях для вечера, полного развлечений и увеселений.

Корма была по-прежнему погружена в темноту.

— Сколько я вам должен? — спросил Бьюкенен у водителя.

— Ваш друг уже расплатился за вас.

— Как щедро с его стороны.

— Эй, Вик, давай сюда, на корму, — позвал из темноты хрипловатый голос.

Пока водитель убирал сходни, Бьюкенен прошел мимо группы молодых людей слева и остановился на корме. Теперь глаза его достаточно привыкли к темноте, и он увидел развалившегося на скамье Бейли.

Бейли помахал ему ручищей.

— Ну, как дела, приятель?

Бьюкенен сел и поставил сумку между собой и Бейли.

— Незачем было тащить с собой ленч, — сказал Бейли.

Бьюкенен просто смотрел на него, пока водитель выводил свое такси с места стоянки и набирал скорость в фарватере канала. Ловко обстряпано, подумал Бьюкенен. Я отсечен от группы поддержки. Они не могли вовремя успеть на такси и определенно не могли в спешке кинуться на борт, не возбудив подозрений у Бейли.

Теперь, когда глаза Бьюкенена еще больше привыкли к темноте, ему показалось, что свет от домов, ресторанов и судов на канале стал ярче. Но это явление заинтересовало Бьюкенена лишь постольку, поскольку освещение дало ему возможность увидеть в руках у Бейли портативный телефон, который тот сложил и убрал в подвешенный к поясу футляр.

— Удобные вещички, — заметил Бейли. — Можно позвонить кому хочешь и откуда хочешь.

— Например, из машины в пиццерию. Или из водного такси в гостиницу.

— Точно, — подтвердил Бейли. — Так легче держать связь, когда я в пути или околачиваюсь где-то поблизости, чтобы проверить, не присоединился ли кто лишний к нашей компании. — Бейли понизил голос и сказал, показывая на сумку: — Кроме шуток. Надеюсь, что здесь у тебя не ленч, и сильно надеюсь, что ты принес все целиком.

Громкие разговоры остальных пассажиров заглушали слова Бейли и Бьюкенена.

— Там, где я взял это, больше ничего нет и не будет, — тихо ответил Бьюкенен.

Бейли пожал массивными плечами.

— А я не жадный. Мне только и надо-то, чтобы ты чуточку помог со всякими расходами, да небольшое вознаграждение за хлопоты.

— Мне стоило массы усилий достать то, что лежит в этой сумке. Больше я на это не пойду.

— Тебе и не придется.

— Это определенно снимает камень у меня с души.

Водное такси остановилось у ресторана-таверны. Вывеска на пирсе гласила, что называется это заведение «У Пола на реке». Это было элегантное здание, длинное и низкое, задняя его секция была почти сплошь из стекла. Внутри играл оркестр. За большими окнами были видны танцующие пары. Другие посетители прогуливались на воздухе с бокалами в руках или сидели за столиками среди пальм и цветущих кустарников.

Водитель такси спустил сходни. Четверо пассажиров, нетвердо держась на ногах, собрались сойти на берег.

Бейли вдруг поднялся и схватил сумку.

— Здесь наши дорожки расходятся, Кроуфорд. Тьфу ты, забыл, извини, я хотел сказать Грант. Почему бы тебе не остаться? Прокатился бы, осмотрел достопримечательности.

— Действительно. Почему бы нет? — в тон ему ответил Бьюкенен.

Бейли, казалось, был очень доволен собой.

— Пока, увидимся.

— Ну уж нет.

— Ладно, — бросил Бейли и, подхватив сумку, вышел из такси на пирс. Он зашагал через освещенную разноцветными лампочками лужайку туда, откуда доносились звуки мелодии «Лунная река», и скрылся в толпе.

17

Полчаса спустя водное такси доставило Бьюкенена обратно к «Риверсайд-отелю». Он не стал бы возвращаться туда, но ему надо было взять свой чемодан из багажника машины Синди. Машина была припаркована на тихой улице рядом с отелем. Спрятав ключи под напольный коврик на месте водителя, Бьюкенен отнес чемодан в отель и по телефону вызвал такси. Когда такси приехало, попросил водителя отвезти его в какое-нибудь круглосуточно работающее бюро проката автомобилей. Как оказалось, единственное такое бюро находилось в аэропорту Форт-Лодердейла. Взяв напрокат машину, Бьюкенен остановился у телефона-автомата, позвонил Дойлу и сказал, где оставил машину Синди. Затем купил дюжину банок пива в одной упаковке, нашел тенистую безлюдную улицу, вылил содержимое всех банок на переднее сиденье и пол машины, потом разбросал пустые банки по полу и поехал дальше, открыв в машине всё окна, чтобы не одуреть от запаха пива.

Было уже четверть второго ночи. Он поехал к океану, нашел пустынный парк, примыкающий к Внутреннему водному пути, и снес машиной часть оградительного барьера, позаботившись о том, чтобы оставить следы заноса, как если бы машина вышла из-под контроля. Остановив машину, он вышел, поставил автоматическое переключение передач на ход и столкнул машину в воду. Еще до того как раздался всплеск, он уже быстро уходил от берега под покровом темноты. В машине он оставил свой чемодан, а также бумажник — он был в кармане ветровки, взятой у Дойла. Паспорт же он решил сохранить. Его никак не устраивало, чтобы кто-то начал копаться в его происхождении. Когда полицейские будут расследовать это «происшествие» и поднимут машину из воды, они найдут жестянки из-под пива. Логический вывод, к которому они должны прийти, будет состоять в том, что водитель — Виктор Грант, судя по водительским правам в бумажнике и договору о прокате машины в бардачке, — находился за рулем в состоянии алкогольного опьянения, проломил барьер и, будучи в беспомощном состоянии по причине опьянения, утонул. Не обнаружив тело, полицейские вызовут водолазов, потом отступятся и решат, что труп всплывет через пару дней. Когда он все-таки не всплывет, они решат, что тело заклинило где-нибудь под пирсом или унесло отливом в открытое море. Еще важнее было, чтобы и Бейли в это поверил, как надеялся Бьюкенен. Став жертвой шантажа, находясь в состоянии стресса и боясь, что Еейли будет постоянно тянуть из него деньги, требуя все больше и больше, этот Кроуфорд-Поттер-Грант взял напрокат машину, чтобы убраться отсюда подальше, но успел напиться в стельку, не справился с управлением и…

Чем черт не шутит, подумал Бьюкенен. Вдруг да сработает. Во всяком случае, так приказал полковник — Виктор Грант должен был исчезнуть. Бьюкенен не сказал Дойлу и Синди о своих намерениях: они должны были на самом деле удивиться, если полиция начнет задавать им вопросы. Это исчезновение оборвет связь между Бьюкененом и Бейли, а также между Бьюкененом и тем, что случилось в Мексике. Если мексиканские власти решат еще раз проверить Виктора Гранта и попросят содействия у американских властей, то окажется, что проверять уже некого.

Вот и решение всех проблем, думал Бьюкенен, спеша покинуть полный теней парк. Потом, идя по темной боковой улице, он замедлил шаги. Надо найти какое-то укромное место, где он сможет пробыть до утра, купить бритву, привести себя в порядок в общественном туалете, проедать автобусом двадцать пять миль на юг до Майами, там за наличные взять железнодорожный билет и стать одним из безымянных пассажиров поезда, идущего на север, в Вашингтон. И — ищи ветра в поле. Определенно пора перевернуть новую страницу.

Единственное, что вызывало беспокойство у Бьюкенена, это как полковник собирается позаботиться о том, чтобы заполучить фотографии и негативы. Что, если Бейли зайдет в первый попавшийся мужской туалет, запрется в кабинке, вынет деньги, а сумку просто бросит возле мусорного бака? В этом случае группа слежения не сможет довести Бейли до того места, где он живет и где, как предполагалось, хранит снимки. Еще одним тревожным сигналом была та рыжеволосая женщина, которая сфотографировала Бьюкенена перед мексиканской тюрьмой, а потом с полковником на яхте и с Бейли на канале. Что, если Бейли уже с ней расплатился и не собирается иметь больше никаких контактов? В этом случае группе слежения ее не найти.

Ну и что? — решил в конце концов Бьюкенен, идя быстрым шагом по улицам этого уединенного фешенебельного квартала, готовый укрыться за одним из бесчисленных цветущих кустов, если появятся фары приближающегося автомобиля. Пускай Бейли уже расплатился с той женщиной и не собирается с ней больше контактировать. Он наверняка позаботился о том, чтобы сначала получить от нее все отпечатки и негативы. Он бы не стал посвящать ее во все детали. Так что неважно, если группа слежения не сможет выйти на нее. Пускай Бейли даже бросит сумку и группа слежения не сможет найти фотографии и негативы. Ведь снимки станут бесполезными для Бейли, если человек, которого он шантажирует, мертв.

18

ТРОЕ ПОГИБШИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВЗРЫВА ФОРТ-ЛОДЕРДЕЙЛ. Мощный взрыв, раздавшийся вчера незадолго до полуночи, уничтожил автомашину, стоявшую на парковочной площадке ресторана « У Пола на реке». Убит находившийся в ней человек, который по остаткам водительских прав опознан как Роберт Бейли, 48 лет, из Оклахомы. От взрыва также погибли двое выходивших из ресторана посетителей. Было уничтожено или повреждено много других автомобилей. Обгоревшие остатки значительной суммы денег, обнаруженные на месте происшествия, дали властям основание предположить, что взрыв мог быть следствием войны между торговцами наркотиками.

19

УБИЙСТВО И САМОУБИЙСТВО

ФОРТ-ЛОДЕРДЕЙЛ.

Сегодня рано утром наряд полиции, выехавший на расследование случая стрельбы по адресу 233, Глейд-стрит, Плэнтейшн в ответ на телефонный звонок перепуганного соседа, обнаружил тела Джека Дойла, 34 лет, и его жены Синди, 30 лет, погибших в результате полученных ими пулевых ран. Считают, что мистер Дойл, придя в отчаяние от того, что его жена больна раком, застрелил ее из короткоствольного револьвера 38-го калибра, когда она спала, а затем покончил с собой из того же оружия.

20 Полуостров Юкатан

Силясь сосредоточиться посреди грохота бульдозеров, тягачей, джипов, цепных пил, генераторов и криков строительных рабочих, Дженна Лейн провела еще одну линию на составляемой ею топографической карте. Карта была разложена на сколоченном из досок столе на козлах и прижата книгами, а стол стоял в палатке размером двадцать на десять футов, которая служила Дженне офисом. Капля пота скатилась у нее по щеке и повисла на подбородке, пока она сосредоточенно ставила отметку рядом с только что проведенной на карте линией.

В проеме, образованном откинутым клапаном палатки, возник чей-то силуэт. Подняв глаза от карты, Дженна увидела Макинтайра, прораба проекта. Он снял свою ковбойскую шляпу, скомканным клетчатым носовым платком промокнул обожженный солнцем грязный и потный лоб и, повысив голос, чтобы быть услышанным на фоне адского шума за стенками палатки, сказал:

— Он летит.

Дженна нахмурилась и посмотрела на часы, металлический браслет которых был забит грязью.

— Уже? Но ведь только десять часов. Его ждали не раньше, чем…

— Говорю тебе: он летит.

Дженна положила карандаш, прошла в переднюю часть палатки и, щурясь, стала смотреть в направлении, указанном Макинтайром, на восток, где в раскаленном кобальтовом небе над джунглями появилась и начала расти маленькая черная точка. Хотя она не могла этого слышать из-за грохота строительных машин, она представила себе сначала отдаленное гудение вертолета, потом постепенное нарастание звука, превращающегося в рев, а потом, когда вертолет стал виден во всех деталях, она действительно услышала, как он садится на посадочную площадку возле лагеря и как вращающиеся лопасти винтов добавляют к общему шуму свое характерное и быстрое «вамп-вамп-вамп».

Поднялась пыль — тонкий слой почвы, который обнажился, когда эта часть леса была вырублена, а пни выкорчеваны взрывчаткой или бульдозерами. Водители машин и строительные рабочие моментально прекратили работу и уставились на посадочную площадку. Этот вертолет не был похож на массивные некрасивые промышленные машины, которыми пользовались строители для переброски транспортных средств и оборудования. Это был небольшой изящный пассажирский вертолет — в таких любят позировать кинозвезды и различные знаменитости. Или, как в данном случае, предназначенный для крепления на крыше надстройки яхты, принадлежащей одному из самых богатых в мире бизнесменов. Даже на большом расстоянии на боку вертолета легко читалась надпись: «ДРАММОНД ИНДАСТРИЗ». Это имя обладало такой властью, что при одном его виде рабочие дружно вернулись к прерванной работе, словно боялись гнева Драммонда; вдруг он подумает, что они трудятся с недостаточным рвением.

Совсем иначе ведут себя охранники, отметила про себя Дженна. Безостановочно патрулируя со своими винтовками периметр стройплощадки, они не обратили никакого внимания на вертолет. Будучи профессионалами, они не отвлекались от пристального наблюдения за окружающим объект лесом.

— Нам лучше не заставлять его ждать, — встревожился Макинтайр.

— Он и не ждет, — возразила Дженна. — Черт возьми, ты только посмотри! Он уже вышел из вертолета. Он будет в главном офисе раньше нас. Я слышала, что он каждое утро проплывает две мили.

— Да, в этом старом мерзавце, вероятно, больше энергии, чем в нас двоих, вместе взятых, — проворчал Макинтайр. Дженна тем временем скатала карту и сунула ее под мышку.

Они быстро пошли к самому капитальному сооружению во всем лагере. Это одноэтажное бревенчатое здание было складом основных припасов — пищи, топлива, оружия, динамита, то есть всего того, что нуждалось в защите от превратностей погоды, от разграбления животными и особенно от людей. В этом здании размещался и административный центр, где Макинтайр хранил всю касающуюся объекта документацию, откуда держал радиосвязь со своим работодателем и где проводил ежедневные совещания с подчиненными.

Дженна оказалась права. Подходя с Макинтайром к зданию, она увидела, что Алистер Драммонд обогнал их. Никто не знал точно, сколько ему лет, но, по слухам, он уже разменял девятый десяток, хотя, если не считать чрезвычайно морщинистых рук, выглядел он лет на двадцать моложе: кожа лица в результате косметической хирургии была неестественно гладкой.

Собственно говоря, слухи были основой известности Драммонда. Каким состоянием он располагает? Насколько велико его влияние на премьера Китайской Народной Республики? Какую роль он сыграл в арабском нефтяном эмбарго 1973 года? А в нашумевшем инциденте с поставками оружия, известном как «скандал Иран-контраси? Правда ли, что в свои зрелые годы он был любовником Ингрид Бергман, Марлен Дитрих и Мэрилин Монро? А в более позднее время — какие отношения связывают его с известной оперной дивой Марией Томес, с которой его часто видят вместе? Имея на своем счету шесть разводов, проводя большее количество дней в году в личном самолете, чем в особняках и виллах, принадлежащих ему на территории одиннадцати стран, поставив фармацевтическую часть своей финансовой империи на службу научным исследованиям в области борьбы со СПИДом, находясь на дружеской ноге со всеми русскими, британскими и американскими лидерами начиная с 40-х годов, Алистер Драммонд продемонстрировал такое сочетание невиданного успеха с беззастенчивой саморекламой, которое создало ему сильно преувеличенный имидж, выделявший его даже в кругу мировых знаменитостей. Окружавшие Драммонда слухи и тайны сделали этого человека сплавом противоречий, допускающим самые разные толкования. Например, финансирование исследований в области СПИДа. Что им двигало — гуманные соображения или расчет на баснословную прибыль? А может, и то и другое? Здесь была загадка большой притягательности, и потому каждый, кому доводилось с ним общаться, никогда уже не мог era забыть, независимо от того, что Драммонд пускал в ход при встрече — заранее просчитанное обаяние или безжалостное давление.

Я-то уж определенно не забуду его, подумала Дженна, как наверняка не забуду и работу здесь. Во время собеседования относительно возможной ее работы на объекте Драммонд оценил ее волосы медового цвета, высокую крепкую грудь, аккуратные и тоже крепкие бедра и своим скрипучим голосом, от которого ее бросило в нервную дрожь, предложил ей работу, и это предложение прозвучало, как приглашение к сексу. А может, это и было приглашением к сексу. Возможно, Драммонд и рассматривал как проституток всех, кого нанимал на работу. Но как проституток высокого класса, подумала Дженна. Хотя Драммонд, несомненно, был самым неприятным сукиным сыном, с которым ей приходилось иметь дело, он в то же время был и весьма щедрым хозяином. Сумма, которую она должна была получить за эту работу, равнялась тому, что она заработала на десяти последних стройках, вместе взятых. Но так и должно быть. Ибо этот проект — сплошное непотребство, а раз уж ей приходится продавать дьяволу свою профессиональную душу, то она постарается получить за нее подороже.

Как только они с Макинтайром вошли в офис, взгляд Дженны сразу устремился к Драммонду, которого окружала группа бригадиров, а он уже обрушивал на них град вопросов и распоряжений. Он так быстро взял на себя руководство, что даже в английском шерстяном костюме в синюю полоску, который резко контрастировал с пропотевшей, заскорузлой от въевшейся грязи измятой одеждой окружавших его бригадиров, он казался на своем месте, в своей стихии. В противоположность этому стоявший рядом с Драммондом хорошо одетый светловолосый человек явно чувствовал себя не в своей тарелке в столь примитивной обстановке. Его звали Реймонд, а холодное выражение глаз предупреждало Дженну о том, что приятные черты лица не следует принимать за отражение его сущности. У нее создалось впечатление, что Реймонд по-настоящему ощущал себя в своей стихии лишь тогда, когда причинял кому-нибудь боль.

Господи, куда же это я впуталась?

— Нет, — выговаривал Драммонд одному из мастеров. Голос его, несмотря на хрупкость, звучал властно. — Нет. Вам разъяснили правила до того, как вы дали согласие здесь работать. Вы подписали документ, по которому взяли на себя определенные обязательства. Ни при каких обстоятельствах ни вам, ни кому бы то ни было из членов вашей бригады не разрешается выходить за пределы лагеря до завершения всех работ. Я очень щедро плачу всем за семидневную рабочую неделю и ожидаю максимальной отдачи за свои деньги. Женщины? Полностью исключается. Никому постороннему находиться в лагере не разрешается. Пользоваться двусторонней радиосвязью для частных переговоров? Не может быть и речи. Все, что здесь происходит, это мое дело, и я не хочу, чтобы ваши люди говорили о моих делах с посторонними. Вам известно мое требование секретности. Этот лагерь является закрытым во всех мыслимых отношениях. Прошу больше этого вопроса не поднимать.

Драммонд отвернулся от группы бригадиров, показывая, что разговор окончен, и заметил Дженну и Макинтайра, которые вошли и остановились у открытой двери.

— Прекрасно, мне надо поговорить с вами обоими. — Он сделал знак Реймонду, чтобы тот выпроводил бригадиров, потом жестом пригласил Дженну и Макинтайра подойти ближе. — Нашли?

Дженна и Макинтайр отвели глаза в сторону.

— Не знаю, зачем я задал этот вопрос, — вздохнул Драммонд. — Если бы нашли, то все эти идиоты истерически вопили бы об этом. Не смогли бы удержаться. Это значит, что они все еще ничего не подозревают, — сказал Драммонд. — Так ли это?

Макинтайр откашлялся.

— Да. Это так.

Выпроводив бригадиров, Реймонд вернулся в офис, закрыл дверь и прислонился к ней, скрестив руки на груди, холодно оглядывая Дженну. Она ощутила на себе его высокомерный взгляд.

— Я недоволен, очень недоволен вами, — раздраженно заявил Драммонд. — Я дал вам всю необходимую информацию. Задача не должна быть такой уж трудной. Вы получили фактически все инструкции о том, как следует действовать, шаг за шагом. Но вы все еще ничего не нашли.

Макинтайр что-то пробурчал.

— Что такое? — Драммонд свирепо посмотрел на него. — Черт побери, парень, говори вслух. Бормочешь себе под нос, чтобы я подумал, будто плохо слышу, а?

— Я ничего такого не…

— Не надо извиняться. Я ненавижу нытиков. Может, из-за этого ты до сих пор и топчешься на месте. Решительности не хватает, чтобы направить работу в нужное русло.

— Инструкции были не так конкретны, как вы говорите, — вмешалась Дженна.

— Да? — Старик резко повернулся к ней. — Вы, по крайней мере, не бормочете. Но я что-то не помню, чтобы я спрашивал ваше мнение.

— Если бы меня нужно было спрашивать, то это значило бы, что я не очень хороший работник, не так ли?

— Отличный ответ. — Драммонд внимательно посмотрел на нее. — Продолжайте.

— Туманный и, возможно, ошибочный перевод лично я не назвала бы подробной инструкцией.

Драммонд ощетинился.

— Перевод не ошибочный. Лучшим экспертам за максимальное вознаграждение было поручено расшифровать этот текст.

— Но даже эксперты понимают не все символы майя.

— А вы сами в достаточной степени компетентны, чтобы разбираться в этом?

— Вы, наверное, забыли.

— Я ничего не забываю.

— Я не только геодезист, — продолжала Дженна. — Я геодезист-археолог. Моя специальность — составлять карты площадок вроде этой. Может, я и не умею переводить символы майя, но знаю нескольких человек, которые умеют, и они первые признают, что в этой области знаний предстоит еще очень и очень многое сделать.

— Может быть, и так. А может быть, вы просто ищете оправданий плохой работе. Может быть, мне следует нанять кого-нибудь еще, а гонорар этого человека удержать из вашего.

Паника охватила Дженну и притушила ее гнев. Остановись. Держи свое мнение при себе. Не зли его.

— Работайте больше, — бросил Драммонд. — Прекратите оправдываться. Перевод такой, что лучше не бывает. И суть его ясна. То, что мы ищем, находится здесь. Почему же вы не можете этого найти?

— Топографически Юкатан не очень разнообразен, — попыталась объяснить Дженна. — Место, описываемое в тексте, может быть где угодно. Кроме того, район геологически нестабилен. За тысячу лет, прошедших со времени описания ландшафта, землетрясения могли стереть с лица земли некоторые из ориентиров, которые мы ищем.

Драммонд нахмурился и снова повернулся к Макинтайру.

— У меня нет времени на проволочки. Нужно расчистить джунгли, но ваши люди даже не приблизились к тому, что уже должны были сделать к этому времени. Вы вышли из графика.

— График составлен без учета саботажа, — заявил Макинтайр.

Драммонд дернул головой.

— Какой еще саботаж?

— Кто-то портит бульдозеры и тягачи. Подсыпает песок в топливные баки. Рвет шланги радиаторов. Режет шины.

Драммонд побелел от злости.

— Почему мне ничего не сказали?

— Думали, что сами справимся с этой проблемой, не беспокоя вас. Отремонтировали машины и поставили охрану.

— И что же?

— Поставив охрану у машин, мы неизбежно сократили число людей, ведущих наблюдение за границами лагеря. Следующей же ночью было украдено много инструмента. Испорчен запас воды. Продырявлены бочки с запасом топлива. Вот почему мы храним бочки здесь. На случай непредвиденных обстоятельств. Вертолеты работают сверхурочно, подвозя запчасти для машин и то, что нужно для пополнения запасов, вместо переброски нового оборудования.

— Пополнением запасов проблемы не решить! — резко перебил его Драммонд. — Найдите тех, кто занимается вредительством. Что вы скажете о бригадирах, которые явились с жалобами? Может, кто-то хочет таким способом добиться приостановки работ, чтобы провести субботу с воскресеньем в Мериде и напиться?

— Мы подумали об этом, — ответил Макинтайр. — Нет. Люди, конечно, устали и ворчат, но они также горят желанием кончить работу досрочно и получить премию. Никто из них не сделает ничего такого, из-за чего бы им пришлось остаться здесь еще на какое-то время.

— Тогда кто же?

— Местные жители, — сказала Дженна. — Майя.

Драммонд был явно поражен услышанным.

— Вы хотите сказать, что горстка невежественных индейцев способна переиграть вас и парализовать работы на объекте?

— Их может быть больше, чем вы думаете. А что касается их невежества, то мы сейчас находимся на заднем дворе, у них, а не у себя. Они знают эту территорию намного лучше, чем мы.

— Это все отговорки.

— Я уверена, что они из джунглей следят за каждым нашим шагом, — настаивала Дженна, — и сильно подозреваю, что это место имеет для них культовое значение, что их приводит в ярость то, чем мы тут занимаемся.

— Суеверия и глупости. Я поражен, что вы позволяете подобной бессмыслице мешать осуществлению проекта. — Драммонд нахмурился. — Но вы подали мне идею. Вы правы. Это действительно их задний двор. — Он обратился к светловолосому человеку, который стоял, прислонившись спиной к закрытой двери: — Реймонд, как ты насчет того, чтобы прогуляться на охоту?

— Это было бы чудесно, мистер Драммонд.

— Начальник охраны позаботится о подходящей экипировке для тебя. — Драммонд повернулся к Дженне. — Где живут эти туземцы? Их деревня отмечена на карте, над которой вы работаете?

— Деревня? — спросила Дженни. — Мне хватило проблем со съемкой самой площадки. Со всех сторон нас окружает девственный лес. Там нет никаких дорог. Туда нельзя просто так пойти побродить. Сразу же заблудишься, если не хуже. Какая там деревня! Мы не видели ни одного туземца, не говоря уже о деревне.

— Но вы все-таки уверены, что это все делают они? — Драммонд взглянул на своего помощника. — Реймонд, найди их. И останови.

— Слушаюсь, сэр. — Реймонд открыл дверь.

— Постой, Реймонд…

— Да, сэр?

— Поскольку это их задний двор и они знают его досконально, мне нужен хотя бы один туземец, который будет в состоянии говорить. Ты доставишь его в лагерь для допроса. Может, он знает, где найти то, что мы ищем.

Когда Реймонд вышел, появился запыхавшийся человек в синей летной форме. На кармане куртка у него было написано красными буквами: «ДРАММОНД ИНДА-СТРИЗ».

— Сэр, вас вызывают по вертолетному радио.

— Переключите, я поговорю отсюда. Макинтайр, какой частотой вы пользуетесь?

Макинтайр сообщил пилоту частоту, и тот заспешил обратно.

Драмонд обратил внимание на карту, которую Дженна держала под мышкой:

— Покажите, что вам удалось сделать.

Дженна развернула карту на столе.

— Нет, нет, нет, — сказал Драммонд.

— Что тут не так? Я все сделала скрупулезно. Дважды проверила каждую…

— Вот именно. Вы все сделали слишком скрупулезно. А я ведь вам сказал вполне определенно: мне нужна такая карта, которая покажется убедительной мексиканским властям. — Подведя ее к двери, Драммонд кивнул на площадку, на царящую на ней суету, на рабочих, расчищающих участок от деревьев.

Выйдя под яростные лучи солнца из тени комнаты, Дженна прикрыла козырьком ладони глаза и внимательно посмотрела туда, куда показывал Драммонд. По мере того как срубались и уволакивались на костры все новые и новые деревья, как ножи бульдозеров выкорчевывали все новые и новые кусты, а то, что казалось холмами, все отчетливее превращалось в пирамиды, храмы и дворцы — наследие некогда великой империи майя, — сердце Дженны билось все сильнее.

— От этого зависит слишком многое, — властно произнес Драммонд. — Ваша карта не может…

Неожиданно его перебил трескучий, прерываемый помехами голос, раздавшийся из приемника.

— Вас вызывают, — сообщил Макинтайр.

— Скремблер работает?

Макинтайр кивнул.

— Просто поверните выключатель.

— Подождите здесь. Я быстро.

Когда Драммонд вошел в дом и закрыл за собой дверь, оставив Джекну и Макинтайра снаружи, Дженна покачала головой с чувством разочарования, замешательства и горечи.

— Вот сукин сын.

— Говори тише, — предостерег Макинтайр. — Он может услышать.

Дженна поняла, что Макинтайр прав. При всем шуме, создаваемом механизмами и людьми, она стояла достаточно близко к двери, чтобы ее можно было услышать изнутри.

Но по той же самой логике…

Дверь неплотно прилегала к грубо отесанной раме. Дженна слышала отрывочные куски разговора.

— …Найдите эту женщину. Если Дельгадо узнает, что она больше не… пропало. Все. Найдите ее. Используйте любые средства давления. Мне наплевать, что вам придется… Убейте его, если…

Дженна быстро отступила дальше от двери и присоединилась к Макинтайру, чувствуя себя отвратительно, но стараясь казаться просто хорошим подчиненным, терпеливо ожидающим босса.

Драммонд рывком открыл дверь и выскочил наружу. Казалось, его окутывало какое-то темное облако, хотя солнечные лучи ярко высвечивали его белые волосы и отражались от стекол очков. Он собирался продолжить словесную атаку на Дженну, но заметил что-то слева от себя, и его настроение на короткое время явно улучшилось.

Проследив за его взглядом, Дженна увидела Реймонда, который как раз входил в джунгли. Он был одет для ходьбы по лесу, а в руке нес винтовку. Даже на расстоянии было видно, как он возбужден.

Затем надтреснутый, но властный голос Драммонда опять завладел ее вниманием.

— Вы переусердствовали. Ваша карта чересчур точна и подробна. Мне не надо, чтобы мексиканские власти ясно представляли себе масштабы и значение этой находки. Ваша карта должна ее представить второстепенной и незначительной, не заслуживающей чрезмерного внимания — чем-то, что не покажется невосполнимой утратой. — Драммонд показал на величественные храмы, на дворцы, украшенные высеченными на них иероглифами, и на высокую ступенчатую пирамиду, где гигантские змеиные головы охраняли подножия широких лестниц, поднимавшихся е каждой ее стороны. — Потому что через десять дней все это должно быть сровнено с землей. Вы меня слышите, Макинтайр? — Он свирепо уставился на прораба. — Приказ был вам известен. График был вам понятен. Используйте бульдозеры. Используйте кувалды. Используйте динамит. Если надо, рвите собственными ногтями. Через десять дней мое оборудование должно быть смонтировано, а все это должно исчезнуть. Снесите все. Раскидайте обломки. Вывезите на самосвалах. Спустите в скважины. Удалите с помощью вертолетов. Мне все равно, как вы это сделаете. Мне надо, чтобы этого здесь не было!

Глава 6

1 Александрия, штат Вирджиния

Квартира для встреч находилась на третьем этаже. Еще одна квартира в еще одном обширном жилом комплексе, где Бьюкенену легко было не привлекать к себе внимания. Приехав в Вашингтон из Флориды, он воспользовался телефоном-автоматом, чтобы доложиться своему куратору, как он делал на разных остановках по всему пути следования поезда. Мужской голос сказал ему, что он должен сидеть на ступенях лестницы Библиотеки конгресса в три часа пополудни. Точно в ото время мужчина средних лет в синем блейзере и серых брюках остановился возле него и нагнулся, чтобы завязать шнурок на правом ботинке. Когда он ушел, Бьюкенен зажал в кулаке маленький конвертик, который этот человек незаметно ему подсунул. Посидев еще минут пять, Бьюкенен вошел в здание библиотеки, нашел мужской туалет и закрылся в кабинке. Там он вскрыл конверт, вынул оттуда ключ и прочитал записку, содержавшую имя и фамилию, некоторые биографические данные, адрес в Александрии и номер квартиры. Бумага, на которой была написана записка, и сам конверт были совершенно необычными. Он бросил их в унитаз и посмотрел, как они растворяются. В справочном отделе библиотеки он воспользовался путеводителем, чтобы узнать, какие крупные улицы проходят поблизости от той квартиры в Александрии, и в тот же вечер, без нескольких минут шесть, он вышел из такси за несколько кварталов от нужного ему дома и прошел остаток пути пешком, по привычке приняв меры, чтобы оторваться от возможных провожатых.

Как ему сообщили, его теперь зовут Дон Колтон. Предполагается, что он пишет для журнала путешествий. Подобная роль служит отличным прикрытием, думал Бьюкенен, поскольку такой писатель должен много передвигаться и часто отсутствовать, так что соседям не покажется необычным то, что они его совсем не видят. Однако, поскольку руководители Бьюкенена не могли за недостатком времени подогнать это прикрытие в точности по его мерке, он автоматически посчитал, что эта роль будет временной — нечто вроде многоцелевой «безразмерной» личины, которую руководство держало на случай чрезвычайных обстоятельств. Под ней он пробудет лишь до своего следующего назначения — бог знает куда и бог знает в качестве кого.

Он не стал пользоваться лифтом, а поднялся на третий этаж по пожарной лестнице. Поскольку большинство людей все-таки предпочитают лифт, на лестнице он меньше рисковал кого-нибудь встретить. Он оказался в бетонном коридоре, освещенном лампами дневного света. Как он и надеялся, здесь не было ни души, потому что жильцы уже вернулись с работы. Ведущие в квартиры двери были расположены но обе стороны коридора. Идя по толстой зеленой ковровой дорожке, он слышал звуки музыки из-за одной двери, голоса из-за другой. Дойдя до двери с номером 327, он воспользовался переданным ему ключом и вошел в квартиру.

Он включил свет, осмотрел то, что представляло собой одновременно и жилую комнату и кухню, запер дверь, проверил шкафы, заглянул в ванную и спальню, стараясь не оказываться против окон, потом выключил свет, задернул шторы и опять включил свет и лишь теперь повалился на диван. Он в безопасности. Пока.

2

В квартире была атмосфера гостиничного номера — все чисто, но утилитарно и безлико. В одном из углов комнаты был оборудован мини-офис: письменный стол, система подготовки текстов, принтер и модем. Несколько номеров журнала, для которого он якобы писал, лежали на кофейном столике, и, просмотрев их содержание, Бьюкенен обнаружил статьи, подписанные его теперешним псевдонимом, — еще одно подтверждение тому, что Дон Колтон был запасным вариантом «общего назначения». Совершенно очевидно, что журналы готовились заблаговременно, не именно для него, а вообще для любого оперативника, которому могло понадобиться прикрытие такого типа. Дон Колтон — по крайней мере, этот Дон Колтон — здесь долго не задержится.

И все же Бьюкенену надо было сделать свою интерпретацию роли Колтона максимально правдоподобной, и первое, что необходимо было сделать для этого, — прочитать статьи, которые он написал. Но на середине второго очерка — о Таити — он вдруг обнаружил, что прошло целых два часа. Он нахмурился. Чтобы прочитать несколько страничек, ему не должно было потребоваться столько времени. Неужели он заснул? Головная боль — а она так и не прошла с тех пор, как он получил этот удар по голове в Канкуне, — усилилась, и он удивил сам себя тем, что его больше не волновала эта роль писателя, пишущего о путешествиях. Он тяжело поднялся и перешел в кухню, которую от жилой комнаты отделяла лишь стойка, и налил себе выпить из бутылки виски, стоявшей рядом с холодильником вместе с бутылками джина и рома. Добавив в стакан лед и воду, он подумал, что хорошо бы принять душ. Завтра ему надо будет решить, что делать со сменой одежды. Вещи, которые он нашел в стенном шкафу в спальне, оказались ему малы. Но он не мог уйти из квартиры, не установив контакта с кем следовало. И в эту минуту зазвонил телефон.

Звонок заставил его вздрогнуть.

Он резко повернулся и посмотрел на телефон, стоявший на столике возле дивана. Раздался еще один звонок. Он понемножку отхлебывал виски, давая своим нервам время успокоиться. Телефон зазвонил в третий раз. Он ненавидел телефоны. Щурясь, он вернулся в жилую часть комнаты и снял трубку, не дав телефону прозвонить в четвертый раз.

— Алло. — Он постарался, чтобы его голос прозвучал нейтрально.

— Дон! — воскликнул жизнерадостный мужской голос. — Это Алан! Я не был уверен, что ты уже вернулся! Ну как ты, чертяка?

— Хорошо, — отозвался Бьюкенен. — Отлично.

— Поездка прошла нормально?

— Последняя ее часть.

— Да, из твоих открыток я понял, что вначале возникли кое-какие проблемы. Но ничего такого, с чем бы ты не справился, верно ведь?

— Верно, — эхом откликнулся Бьюкенен.

— Ну, это действительно прекрасно. Слушай, приятель, я понимаю, что уже поздновато, но мы не виделись я не знаю сколько времени. Что скажешь? Ты уже поужинал? Может, встретимся?

— Нет, — сказал Бьюкенен, — я еще не ужинал.

— Ну, тогда я подскочу к тебе, ладно?

— Ладно, давай.

— Чудненько, Дон. Просто не терпится тебя увидеть. Буду у тебя через пятнадцать минут. А ты пока подумай, где бы ты хотел поужинать.

— Да все равно где, лишь бы не было слишком людно. Ну и, может, чтобы там играл пианист.

— Дон, ты прямо читаешь мои мысли, честное слово!

— До встречи. — Бьюкенен положил трубку и потер виски. Упоминание звонившим человеком открыток, а им самим пианиста как раз и было тем паролем и отзывом, о которых ему сообщалось в уничтоженной им записке. Скоро он начнет докладывать о содеянном.

В очередной раз.

Боль в висках не утихала. Он подумал, что надо бы умыться, но сначала допил свой стакан виски.

3

Пятнадцать минут спустя, точно в назначенное время, в дверь позвонили. Бьюкенен посмотрел в дверной глазок и увидел мужчину лет сорока, внушительной комплекции, с короткой стрижкой, в пиджаке спортивного покроя в коричневую клетку. Услышанный по телефону голос был Бьюкенену незнаком, поэтому он не удивился, что никогда раньше не видел этого человека, если принять, что голос в телефонной трубке принадлежал ему. Все же Бьюкенен надеялся, что придет один из кураторов, с которыми ему уже приходилось иметь дело. И так у него в жизни разнообразия хоть отбавляй.

Он осторожно открыл дверь, так как не мог быть абсолютно уверен, что это действительно его связник. Но пришедший немедленно рассеял все его подозрения, когда заговорил все тем же жизнерадостным тоном, который Бьюкенен сразу узнал.

— Дон, ты выглядишь просто чудесно. В открытках ты не писал, что сбросил вес.

— У меня что-то было не так с пищеварением. Проходи, Алан. Я подумал, может, не стоит никуда выходить. Что-то нет настроения слушать пианиста.

— Как хочешь.

Алан — это, несомненно, был его псевдоним — держал в руке металлический кейс и ждал, пока Бьюкенен запрет дверь. После того как это было сделано, манера поведения его изменилась, словно у сошедшего со сцены актера, которому уже не надо играть роль. Он заговорил деловым тоном:

— Сегодня днем квартиру проверяли. «Жучков» нет. Как вы себя чувствуете?

Бьюкенен пожал плечами. На самом деле он чувствовал себя как выжатый лимон, но выучка не позволяла ему проявлять слабость.

— А ваша рана заживает нормально? — спросил гость.

— Воспаления уже нет.

— Это хорошо, — без особого выражения заметил он. — А что у вас с головой? Я слышал, вы сильно ударились?

— Глупейший случай, — вздохнул Бьюкенен.

— В полученном мной сообщении говорилось о контузии.

Бьюкенен кивнул.

— И о переломе кости черепа.

Бьюкенен еще раз кивнул, и от этого движения боль в голове усилилась.

— Вдавленный перелом. Небольшой участочек кости с внутренней стороны надавил на мозг. Это и вызвало контузию. Это вовсе не означает, что треснула кость. Все не так уж серьезно. В Форт-Лодердейле меня продержали ночь в госпитале под наблюдением. Потом врач разрешил мне уйти. Он не отпустил бы меня, если бы там что-то было…

Гость, назвавшийся Аланом, сел на диван, не спуская глаз с Бьюкенена.

— Так говорится в сообщении. Там говорится также, что вам необходим еще один осмотр врача и еще одно томографическое исследование, чтобы посмотреть, сократилась ли площадь травмы мозга.

— По-вашему, мог бы я разгуливать, если бы отек мозга еще не прошел?

— Не знаю, не знаю. — Гость продолжал оценивающе разглядывать Бьюкенена. — А вдруг могли бы? Ведь агенты из Особых операций могут все. Проблемы, которые остановили бы любого другого, вам, кажется, нипочем.

— Это не так. На первом месте задание. Если я думаю, что повреждение может помешать мне выполнить его, то я так и говорю.

— Похвально. А если бы вы думали, что вам надо немного отдохнуть, вы бы об этом тоже сказали?

— Разумеется. Кто же откажется от отдыха?

Собеседник Бьюкенена не ответил, просто смотрел на него.

Чтобы сменить тему разговора, а заодно и удовлетворить свое любопытство, Бьюкенен спросил:

— Что произошло в Форт-Лодердейле после моего отъезда? Удалось ли справиться с ситуацией? И как получилось с фотографиями?

Гость опустил глаза, повозился с цифровыми замками своего кейса и открыл его.

— Мне об этом ничего не известно. — Он вынул из кейса папку. — Нам с вами предстоит проделать кое-какую бумажную работу.

Бьюкенен почувствовал смутное беспокойство. Что-то инстинктивно настораживало его. Это могло быть последствием усталости или отголоском стресса. Как бы там ни было, но отношение к нему этого человека определенно заставляло Бьюкенена испытывать дискомфорт.

И не просто потому, что тот был резок. За восемь лет работы в условиях глубокой конспирации Бьюкенену приходилось иметь дело с кураторами самого разного типа, и манера поведения некоторых не дала бы им и на пушечный выстрел приблизиться к участию в конкурсе на самую популярную личность. Но привлекательность не стояла в списке тех качеств, которые требовались от человека на такой работе. Скрупулезность же в этом списке стояла; к тому же иногда просто не было времени на вежливую беседу, а стремиться к дружеским отношениям с кем-то, кого ты, по всей вероятности, больше никогда в жизни не увидишь, было бы глупо.

Все это Бьюкенен постиг на собственном опыте за прошедшие годы. По ходу своих многочисленных ролей ему случалось время от времени почувствовать близость к кому-то, как, например, к Джеку и Синди Дойл. Как он ни старался уберечься от таких ситуаций, они тем не менее иногда возникали, и, когда ему приходило время идти дальше своей дорогой, он уходил с ощущением потери. Поэтому он легко мог понять человека, который считал нужным работать с ним на объективной основе, исключив всяческие эмоции.

Но здесь дело было не в этом. Совсем не это вызывало в нем тревожное чувство. Тут было что-то еще, и ему не оставалось ничего лучшего, чем приписать это чувство недавнему случаю с Бейли и довериться инстинкту, который предупреждал его о необходимости быть крайне осторожным.

— Вот моя расписка, — сказал дородный человек, называвший себя Аланом. — Теперь вы можете сдать мне удостоверение личности Виктора Гранта.

Тут Бьюкенен и принял мгновенное решение. Он не доверяет этому человеку.

— У меня его нет.

— Как это нет? — Гость вскинул на него глаза.

— Пришлось оставить удостоверение в машине, когда я столкнул ее в воду в Форт-Лодердейле… Чтобы власти могли установить личность водителя. Тела они не найдут… и решат, что Виктор Грант погиб.

— Все? Вы там оставили все документы?

— Водительские права. Кредитную карточку. Карточку социального страхования. Весь комплект. Они были в бумажнике. Я сунул его в карман куртки, чтобы их не унесло водой. И пришлось оставить все документы. Иначе полицейским показалось бы странным, что им достались лишь водительские права.

— А паспорт, Бьюкенен? Я говорю о паспорте. Его-то вы наверняка там не бросили. Вы же знаете, что именно этот документ нас волнует. Любой, у кого есть мозги, может. достать фальшивые водительские права. Какая беда, если они попадут в руки полицейским? Но фальшивый паспорт, первоклассный фальшивый паспорт — черт побери, даже лучше, чем просто фальшивый, ведь паспортный бланк попал к нам из самого госдепартамента! Если в полиции поручат эксперту исследовать этот паспорт, то будет куча вопросов, на которые люди в госдепе не смогут ответить. И тогда не исключено, что на них придется отвечать нам.

— Я был вынужден его оставить, — солгал Бьюкенен. На самом деле паспорт лежал в дорожной сумке, купленной им вместе с несессером и несколькими предметами одежды перед отъездом из Флориды. Там же находился и револьвер, который дал ему Джек Дойл. О нем Бьюкенен тоже не собирался говорить этому человеку.

Он продолжал:

— Если власти проведут тщательное расследование прошлого Виктора Гранта, то установят, что я был в Мексике. Они будут знать, что я там предъявлял свой паспорт. И им придется ответить самим себе на вопрос: а где же я теперь? У них мой бумажник. У них мой чемодан — я оставил его в багажнике. У них все вещи Виктора Гранта. Все — кроме его тела и его паспорта? Так не бывает. Любой хороший сыщик может заключить, что Виктор Грант инсценировал собственную смерть, а потом ушел с паспортом в кармане — с единственным удостоверяющим личность документом, нужным для выезда из страны. Но так как я оставил паспорт в куртке вместе с бумажником, то у властей будет одной загадкой меньше.

— Умно, Бьюкенен, — сказал дородный человек. — Только здесь есть одно «но».

— Правда?

— Полиция не обнаружила паспорта.

— Что? Значит, он просто уплыл.

— А бумажник — нет?

— Ну, бумажник тяжелее. Откуда мне знать, как все произошло? У меня был приказ — Виктор Грант должен исчезнуть. Я и сделал это в меру своих способностей.

Собеседник не спускал е него взгляда.

— Значит, из-за пропавшего паспорта полиция считает, что здесь нечисто? — спросил Бьюкенен.

Гость продолжал пристально смотреть на него.

— Вам надо будет подписать этот документ, где говорится, что вы не можете едать паспорт.

— Пожалуйста, — согласился Бьюкенен. Он подписал и вернул документ, а потом смотрел, как человек, назвавшийся Аланом, прячет его в свой кейс.

— Следующий вопрос. — С деловым видом, к которому явно примешивался оттенок неудовольствия, он достал бумажный пакет и высыпал его содержимое на кофейный столик.

Бьюкенен смотрел на груду журналов, каталогов, обращений видео— и диск-клубов и разных других массовых почтовых отправлений. Они были адресованы нескольким лицам: Ричарду Дане, Роберту Чемберсу, Крейгу Мэддену и Брайану Макдональду, и все это были наиболее «свежие» псевдонимы, которыми пользовался Бьюкенен до того, как стал Эдом Поттером в Мексике.

— Генеральная уборка, — пояснил дородный человек.

Бьюкенен согласно кивнул. Когда он перевоплощался в очередной свой персонаж, то для придания правдоподобности этой вымышленной личности необходимы были не только документы, но и многое другое. Взять, например, почту. Представляется неестественным, если человек не получает совсем никакой корреспонденции. Обязательно приходят счета, которые надо оплачивать. Письма. Журналы. Масса народу подписывается на журналы… Если вы сказали, что вас зовут Брайан Макдональд, и потом получаете адресованный на это имя журнал, то он становится еще одним подтверждением того, что вы именно тот человек, за которого себя выдаете. Поэтому под разными именами Бьюкенен подписывался на журналы везде, где собирался жить длительное время. Но, поскольку он создавал индивидуальный облик каждого человека, роль которого играл, то ему приходилось заботиться о том, чтобы и журналы соответствовали этому облику. Ричард Дана подписывался на «Мир бегуна». Роберту Чемберсу нравился «Гурман». Крейг Мэдден был фанатичным поклонником кино и получал «Премьеру». Брайан Макдональд с удовольствием читал «Автомобиль и водитель». А так как журналы часто продавали списки своих подписчиков компаниям, занимающимся изданием каталогов, то вскоре разные персонажи Бьюкенена начинали получать каталоги по предмету, который якобы их интересовал, и эта добавочная корреспонденция служила дальнейшей «материализации» его персонажей.

Потом Бьюкенен получал новое задание и двигался дальше, сбрасывая кожу старого образа и наращивая новую для следующего. Теоретически предыдущая личность прекращала свое существование. На практике, даже если Бьюкенен договаривался, чтобы почту больше не доставляли, несколько отправлений неизбежно приходили на адреса его прежних персонажей. Чтобы не давать пищи подозрениям, он всегда оставлял домовладельцам адрес для пересылки корреспонденции. Такой пересылочный пункт был у них известен как «адрес удобства» и представлял собой безопасное и удобное место для оставления почты. Обычно это была частная почтовая контора, которой владели — разумеется, негласно — кураторы Бьюкенена.

— Здесь есть что-нибудь, что необходимо уладить? — спросил человек, называвший себя Аланом. — Какой-нибудь вопрос, оставшийся нерешенным? Нам следует знать это, прежде чем уничтожать весь материал скопом.

Бьюкенен начал разбирать эту залежь.

— Нет. Эти журналы можно выбрасывать. И эти каталоги. Этот проспект в точности соответствует тому, как его называют, — макулатура. Это…

Следующим предметом в стопке была открытка. Взяв ее в руки он ощутил холодок тревоги.

— Адресована Питеру Лэнгу. Я работал под этим именем шесть лет назад и с тех пор им не пользовался. Как, черт возьми, могла открытка так надолго затеряться?

— Она и не терялась. Посмотрите на почтовый штамп. Кто-то отправил ее из Балтимора… На прошлой неделе.

— На прошлой неделе? — озноб охватил Бьюкенена. — Кому могло прийти в голову искать Питера Лэнга через шесть лет? Кто может его помнить? Кого он интересует в такой степени?

— Как раз это хотели бы знать и мы, — сказал Алан, и его взгляд стал расчетливо-угрожающим. — И почему именно открытка? Почему не письмо? И что вы думаете о самом послании?

С тревожным чувством Бьюкенен рассматривал открытку. Текст был написан от руки черными чернилами, мелким почерком, без нажима, буквы вычурные и одновременно четкие.

Женский почерк. Без подписи.

Всего пять фраз, некоторые не закончены. Явная тарабарщина.

Но только не для Бьюкенена. Ему не нужна была подпись на открытке, чтобы понять, от кого она. Писавшая знала наверняка, что это послание, прежде чем попадет в руки адресата, будет прочитано несколькими людьми, и прежде всего работодателями Бьюкенена, и он восхитился ее находчивостью.

4

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать. Надеюсь, то, что ты обещал, — это всерьез. Тогда же и там же, где в последний раз. Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

Бьюкенен несколько раз перечитал текст, потом поднял глаза на гостя, который теперь смотрел на него прищурившись.

— Ну так что? — спросил тот и прищурился еще сильнее.

— Это от одной женщины, которая знала меня, когда я был Питером Лэнгом. Она была нужна мне «для витрины», как прикрытие.

— И это все?

Бьюкенен пожал плечами.

— Кто эта женщина, Бьюкенен?

— Это было так давно, что я даже не помню, как ее звали.

— Только не говорите мне, что вас подводит ваша феноменальная память.

— Я помню то, что существенно. То, что связано с ней, таковым не было.

— Почему она не подписалась своим именем?

— Она была чокнутая. Это-то я помню. Может, думала, что будет очень остроумно и таинственно послать открытку без подписи.

— Но, даже если открытка не подписана именем, которого вы, по вашим словам, не помните, вы все-таки знаете, кто ее прислал.

— В то время она часто отмачивала такие штучки. Загадочные записки без подписи. Я находил их в ванной, в своей пижаме, в ящике для носков. Говорю вам, она была чокнутая. Но внешность у нее была сногсшибательная, это точно, а такого аккуратного и элегантного почерка, как у нее, мне встречать больше не приходилось. Она сама гордилась тем, что у нее такой почерк.

— Но что означает это послание?

— А черт его знает. Может, под кайфом была, когда писала. А может, перестаралась в погоне за остроумием и не поняла, что послание вышло бессвязным.

Гость прищурился, словно смотрел в прицел.

— И вот просто так, ни с того ни с сего, через шесть лет она вдруг решает вам написать.

— Должно быть, — пожал плечами Бьюкенен. — Потому что именно это и произошло. Она не додумалась даже написать обратный адрес. Она всегда именно так и поступала — под влиянием момента.

— А что означает это «тогда же и там же»?

— Не имею ни малейшего понятия.

Гость не пошевельнулся. Он все так же сидел и пристально смотрел на Бьюкенена, словно хотел смутить его и заставить проявить признаки слабости.

Бьюкенен ответил ему таким же пристальным взглядом.

Через полминуты тот вздохнул и протянул руку, чтобы взять у Бьюкенена открытку. Гость сунул ее в пакет вместе с журналами, каталогами и циркулярами, потом положил его в свой металлический кейс и запер его.

— Скоро мы еще раз побеседуем, Бьюкенен. — Он встал.

— Минутку.

— Что-нибудь не так? — спросил он. — Или, может быть, вы о чем-то еще забыли мне сказать?

— Вот именно. Где мои новые документы?

— Какие новые документы?

— Водительские права и кредитная карточка, все документы на имя Дона Колтона.

Посетитель нахмурился.

— У вас, должно быть, сложилось ложное впечатление. Новых документов для вас не будет.

— Что такое?

— Они вам не понадобятся. Квартира, телефон и другие счета оплачиваются через одну из наших подставных организаций по почте. Здесь большой запас продуктов, так что вам не нужна чековая книжка, чтобы ходить за покупками в магазин, и не нужна кредитная карточка, чтобы ходить в ресторан. А так как мы хотим, чтобы вы оставались поблизости, то вам не нужны документы, чтобы взять напрокат машину.

— А как быть с одеждой? Мне нужна кредитная карточка — я хочу восполнить то, что бросил в Форт-Лодердейле. Все, что здесь в шкафу, мне мало.

— В спальне на полке есть серый хлопчатобумажный тренировочный костюм. Он достаточно большого размера, и им придется пока удовлетвориться. Когда я повезу вас в госпиталь на томографию, захвачу для вас еще кое-какие вещи.

— И это все? Вы не оставляете мне ничего для подкрепления моей легенды?

— Бьюкенен, мы не хотим, чтобы вы подкрепляли вашу легенду. Мы не хотим, чтобы вы попали в ситуацию, где бы вам пришлось подкреплять вашу легенду. Мы не хотим, чтобы Дон Колтон выходил из этой квартиры. Мы не хотим, чтобы он слонялся по этому зданию или ходил в ресторан или за покупками и размахивал удостоверениями, Дон Колтон — это человек-невидимка. Он живет в этом комплексе не один год, но никто его не знает. Это потому, что он много путешествует. Так что пока вы тут живете, никто вас не побеспокоит, да и мы, если на то пошло, не хотим, чтобы вы беспокоили кого бы то ни было. Это понятно?

Бьюкенен сузил глаза.

— Да, вполне.

— Мы не хотим даже, чтобы вы заказывали на дом пиццу.

— Я же сказал, что все понял. Да и как я мог бы заказать пиццу, когда у меня почти совсем нет денег?

— Вот и хорошо. — Гость поднял свой кейс и направился к двери.

— Я отстранен?

Тот ответил, не останавливаясь:

— На время, пока идет оценка размеров ущерба, понесенного в Канкуне, Мериде и Форт-Лодердейле. Вы тут говорили мне, что попросили бы отпуск, если бы решили, что нуждаетесь в отдыхе. Вы сказали, что никто не откажется отдохнуть. — Он подошел к двери, отпер ее и посмотрел на Бьюкенена. — Так вот, сейчас вам как раз представляется удобный случай. Вы уже давно находитесь на оперативной работе. Восемь лет. Это очень долго. Пора отдохнуть.

— А что, если я не хочу отдыхать?

Посетитель взялся за дверную ручку.

— Забавно получается, Бьюкенен.

— Что именно?

— Мне рассказывали, какой вы фанатик во всем, что касается перевоплощения в персонажей, роль которых вы играете.

— Это верно.

— Говорят, вы настоящий актер, работающий по методу Станиславского. Разрабатываете подробную легенду под каждый из ваших псевдонимов. Одеваетесь, едите, даже иногда ходите так, как это делал бы, по вашему представлению, данный персонаж. То есть наделяете каждого из них определенной индивидуальностью.

— И это тоже верно. Именно полное соответствие легенде и сохраняет мне жизнь.

— Разумеется. Но я слышал и то, что вы способны буквально откусить голову любому куратору, который назовет вас вашим настоящим именем. А я ведь только что это сделал, и даже не первый раз, пока здесь нахожусь. По идее вы должны были настаивать, чтобы я называл вас Доном Колтоном.

— Ничего странного в этом нет. Пока я не получу документов на имя Дона Колтона и всех данных о нем, я не могу им стать. Мне не в кого перевоплощаться.

— Ну, в таком случае можно было бы ожидать, что вы будете требовать, чтобы я называл вас Виктором Грантом.

— Как бы я мог это сделать?

— Не понял.

— Называть меня Виктором Грантом невозможно. Я не стал бы отзываться на это имя.

— Почему?

— Потому что Виктор Грант мертв. — Бьюкенен ощутил новую волну холода, как только до него дошел смысл только что им сказанного.

Называвший себя Аланом человек прекрасно все понял.

— Как вы сами сказали, вы отстранены. — Он повернул ручку и открыл дверь. — Сидите и не рыпайтесь. Я свяжусь с вами.

5

Бьюкенен прислонился спиной к запертой двери и стал массировать виски — сильно болела голова. Все пошло вкривь и вкось, и он не знал, с чего начать.

Попробуй начать с того, зачем ты солгал ему насчет паспорта и почему не сказал, что у тебя есть огнестрельное оружие.

Я не хотел их лишиться. Я не доверял ему.

Ну, на этот счет ты, пожалуй, не ошибся. Этот разговор можно считать чем угодно, но только не обычным докладом агента куратору. Он не просил тебя рассказать о твоих действиях. И он не выдал тебе новых документов. Он просто отложил тебя на потом. Это было больше похоже на допрос, вот только он не задавал никаких других вопросов кроме тех, где фигурировала…

Открытка.

Да, паспорт не единственная вещь, о которой ты наврал. Так в чем же дело? Почему ты не сказал ему правду?

Потому что, черт возьми, он проявлял к ней слишком уж большой интерес.

Постой, вот на прошлой неделе приходит открытка на имя человека, которого нет, которым ты не являешься уже шесть лет. Конечно, это привлекает внимание. И, естественно, они хотят узнать, что происходит. Какая-то чертовщина из одной из твоих прошлых жизней вдруг вырастает у тебя за спиной, и вся операция оказывается под угрозой. Почему же ты не сказал ему?

Потому что ты сам не уверен. Знай ты, что происходит, ты, может, и сказал бы ему.

Чушь собачья. Ты просто испугался.

Еще чего.

Да. Ты сбит с толку и боишься. Все это время ты не думал о ней. Заставил себя не думать. А теперь вдруг бац! — и она опять сидит у тебя в голове, а ты не знаешь, как с этим быть. Ясно лишь одно — ты не хочешь, чтобы ею занялись они.

Уставившись на свой стакан с виски, он отдался обуревавшим его эмоциям.

6

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать.

Она была вне себя от ярости в тот вечер, когда решила, что не хочет больше видеть его. Сказала ему, чтобы он не утруждал себя попытками разыскать ее снова, что если он будет ей когда-нибудь нужен, то она пришлет ему какую-нибудь треклятую открытку.

Тогда же и там же, где в последний раз.

Он хорошо помнил дату их разрыва из-за того, что тогда вокруг них происходило, помнил маскарадные костюмы, музыку — это было 31 октября, в канун Дня Всех Святых. Время — около полуночи, место — «Кафе дю монд» в Новом Орлеане.

Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

Заглавными буквами? Это все равно, как если бы она написала, что умоляет его.

Это на нее не похоже.

Она попала в беду.

Продолжая смотреть на стакан с виски, он представил себе, в каком она должна была находиться напряжении, когда писала эту открытку. Может, у нее были лишь считанные секунды, чтобы написать ее, сжав текст до самого необходимого и надеясь, что он все поймет, даже без ее подписи.

Она хочет, чтобы только мне одному было известно, где она собирается быть и когда.

Она смертельно боится.

7

Человек, который называл себя Аланом, вышел из квартиры Бьюкенена, услышал, как щелкнул замок, и пошел по освещенному резким светом бетонному коридору, устланному толстой зеленой дорожкой. Он был доволен, что в это время никому не случилось выйти из какой-нибудь другой квартиры и увидеть его. Как и Бьюкенен, он не стал пользоваться лифтом, а вышел на лестничную площадку — так меньше риска быть замеченным. Но в отличие от Бьюкенена, который пошел бы вниз и на улицу, этот дородный человек с короткой стрижкой в спортивном пиджаке в коричневую клетку поднялся на площадку следующего этажа, услышал голоса, подождал на лестнице, пока их не оборвал звук движущегося лифта, потом быстро пошел по коридору и остановился перед дверью в квартиру, расположенную как раз над квартирой Бьюкенена. Он дважды постучал, выдержал паузу, стукнул еще два раза, услышал звук открывающегося замка и был незамедлительно впущен.

В квартире было очень мало света. Он не мог разглядеть ни присутствовавших там людей, ни обстановки. Как не мог бы ничего увидеть и тот, кому случилось бы проходить в этот момент по коридору. Но как только за ним закрылась дверь, щелкнул выключатель, и жилая комната ярко осветилась. Плотные задернутые шторы не позволяли свету просочиться наружу.

В комнате находились пятеро. Высокий подтянутый мужчина со строгими чертами лица и коротко подстриженными седеющими волосами казался здесь самым главным. Хотя на нем был простой деловой костюм синего цвета, выправка у него была явно военная, и в узком кругу его никогда не называли по имени, а всегда только «полковник».

Следующим по старшинству был мужчина помоложе, лет сорока с небольшим, ниже ростом, с более развитой мускулатурой. Он был в бежевых брюках и коричневом блейзере. Майор Патнэм.

Рядом с ним находилась яркая блондинка лет тридцати с хвостиком, ее груди натягивали ткань блузки. Капитан Уэллер.

Наконец, там были еще двое охранников в штатском — один из них впустил его и запер за ним дверь. Охранники уже видели его совсем недавно, перед тем как он спустился в квартиру Бьюкенена, так что на этот раз обошлось без проверки. Они едва кивнули ему и опять сосредоточили все внимание на двери.

Впрочем, полковник, капитан и майор тоже не обратили на него особенного внимания. Бросив в его сторону беглый взгляд, они опять повернулись к нескольким экранам замкнутой телесистемы, которые показывали черно-белые изображения разных частей квартиры Бьюкенена. На длинном столе располагался ряд видеокамер, и все работали, записывая на пленку все, что происходило в каждой комнате этой квартиры. На другом столе работали на запись несколько магнитофонов. Если не считать дивана и двух стульев, отодвинутых к самой стене, то всю обстановку комнаты составляло это электронное оборудование. Неудивительно, что полковник распорядился уменьшить освещение до минимума, когда открыли дверь в коридор, — боялся, как бы кто не рассмотрел здешнюю «начинку».

Тот, кто называл себя Аланом, поставил свой кейс возле коробки с пончиками и дымящейся кофеваркой, стоявшими на стойке, которая отделяла кухню от жилой комнаты. Нигде не было ни одной пепельницы — полковник категорически запрещал курить. Нигде не валялось никаких скомканных салфеток, остатков пищи или использованных пластмассовых стаканчиков — полковник требовал, чтобы контрольная комната содержалась в абсолютной чистоте.

— Что он делал после моего ухода? — спросил Алан. Вопрос был обращен к любому, кто потрудился бы ответить (они это делали далеко не всегда). Как единственный штатский среди находившихся в квартире, он не чувствовал себя обязанным обращаться к ним по званию. Более того, ему начинало чертовски надоедать, что эти типы из Особых операций выпячивают свое превосходство по отношению к ЦРУ.

После паузы женщина, капитан Уэллер, ответила, не глядя на него и не отводя глаз от телеэкранов:

— Прислонился к двери. Потер виски. Видимо, болит голова. Пошел на кухню. Налил себе еще выпить.

— Еще выпить? — переспросил Алан с неодобрением.

Его осуждающий тон заставил второго по званию среди присутствующих, майора Патнэма, повернуться к нему лицом.

— В этом нет ничего из ряда вон выходящего. Алкоголь для него — один из видов оружия. Он его использует для разоружения тех, с кем имеет дело. Если он сам не будет обладать определенной устойчивостью к алкоголю, то откроется для удара противника так, словно утратил свои боевые навыки.

— Никогда не слышал ничего подобного, — скептически произнес Алан. — Если бы он был в моем ведении, я был бы встревожен. Просто с самого начала с этим подразделением все было не как обычно, верно?

Теперь полковник повернулся в его сторону.

— Прошу отказаться от снисходительного тона по отношению к нам.

— Бы меня не так поняли. Я просто высказал свое соображение.

— Принимаем к сведению ваше соображение. Если он выпьет эту порцию и нальет еще, я буду обеспокоен.

— Прекрасно. Тем более, что это не единственное, о чем нам следует беспокоиться. Что вы думаете о моем собеседовании с ним?

Движение на одном из мониторов привлекло всеобщее внимание, и они вновь стали внимательно следить за экраном.

Бьюкенен со стаканом в руке вышел из кухонного отсека.

На отдельном черно-белом экране он появился в жилой комнате, тяжело опустился на диван, положил ноги на кофейный столик, откинулся на спинку и потерся лбом о покрытый бисеринками влаги стакан.

— Да, видно, у него действительно болит голова, — заметил Алан.

— Или он просто устал от стресса и от переезда, вступила в разговор женщина.

— Еще одно топографическое обследование покажет, что делается у него в голове, — заявил Алан.

Женщина повернулась к нему.

— Вы хотите, конечно, сказать — у него в мозгу. Не в мыслях.

— Именно. Это я и имел в виду. Я спросил вас, что вы думаете о собеседовании.

— Его объяснение по поводу паспорта кажется обоснованным, — произнес майор. — На его месте я, возможно, не бросил бы паспорт, но не исключено, что именно поэтому я и не на его месте. У меня нет его актерского дарования. Попорченный водой паспорт, который удостоверял бы его личность, не ставя под удар источник, откуда был получен, прибавил бы правдоподобия версии о гибели владельца.

— Но ведь паспорт так и не нашли, — возразил Алан.

— Случайное стечение обстоятельств.

— Я так не думаю. Но давайте отложим разговор на эту тему, — отступил Алан. — Что скажете об открытке?

— И это объяснение звучит вполне резонно, — отозвался майор.

— Наш разговор начинает походить на игру с эхом, — сказал Алан. — А я начинаю терять терпение. Если вам надо его отмазать, то зачем здесь нужен я? У меня жена и дети, которые уже забыли, как я выгляжу.

— Отмазать? — вмешался полковник, и голос его зазвенел, как сталь при ударе о кремень. — Это вы начинаете выводить из терпения меня. Лицо, которое мы наблюдаем на этих мониторах, лицо, которое вы имели честь допросить, вне всякого сомнения, является самым лучшим секретным агентом из тех, кем я когда-либо имел честь руководить. Он прожил дольше, перевоплощался чаще, выстоял среди более серьезных опасностей и выполнил больше важнейших заданий, чем любой другой секретный агент, о котором мне когда-либо доводилось слышать. Он единственный в своем роде, и лишь с величайшим сожалением я вынужден рассматривать вопрос о его ликвидации.

Так, подумал Алан, вот оно. Наконец-то мы добрались до сути. Он жестом показал на охранников.

— Вы уверены, что стоит обсуждать при всех такое серьезное дело?

— Они надежны, — бросил полковник.

— Точно так же, как и Бьюкенен.

— Никто не ставит под вопрос лояльность Бьюкенена. Он не виноват в том, что был скомпрометирован. Не было абсолютно никакой возможности предвидеть, что кто-то, кого он знал по Кувейту и Ираку, вдруг войдет в ресторан в Канкуне, где он обрабатывал ту парочку наркодельцов. Самый страшный кошмар для секретного агента — это столкновение двух его воплощений. И уж никак невозможно было предсказать, что этот Бейли окажется таким настырным и соберет улики, показывающие Бьюкенена в трех разных воплощениях. Черт бы побрал эти фотографии! Если бы только этот сукин сын не принялся щелкать направо и налево!

Особенно тебя рядышком с Бьюкененом, подумал Алан.

Следующие слова полковника оказались ответом на обвиняющий взгляд Алана.

— Признаю, что была допущена ошибка. Именно поэтому я и послал вас допросить его. Никогда больше не позволю себе вступить с ним в прямой контакт. Но что сделано, то сделано, а ошибаться могут ведь и ваши люди. Если бы в Форт-Лодердейле у нас было время, я вызвал бы одну из моих собственных групп слежения. А так пришлось полагаться на вас… Ваши люди заверили меня, что нашли номер Бейли в гостинице и конфисковали все фотографии.

— У меня была такая же информация, — сказал Алан.

— Информация оказалась неверной. Никаких фотографий Бьюкенена со мной не было обнаружено. А самого Бейли не успели допросить: спрятанная в сумке для пикника бомба была взорвана.

— Так нам было приказано, — настойчивым тоном произнес Алан. — Локационный передатчик в стенке сумки должен был вывести группу на Бейли, когда Бьюкенен передаст деньги. Потом взрывное устройство С—4, также размещенное в стенках сумки, должно быть приведено в действие с помощью дистанционного управления. И проблема Бейли перестанет существовать.

— Вы упрощаете дело, чтобы оправдать неудачу. Был конкретный приказ: подождать на тот случай, если у Бейли назначена встреча с этой женщиной-фотографом, которая помогала ему. И С—4 было выбрано потому, что давало удобную возможность позаботиться о них обоих.

— На тот случай, если они встретятся, — подчеркнул Алан. — А вдруг Бейли уже расплатился с ней и не собирался больше встречаться? Или вдруг Бейли взял бы деньги и бросил сумку?

— Значит, вы признаете, что ваши люди не выполнили приказ и вступили в дело преждевременно.

Алан промолчал.

— Так что же? — спросил полковник.

— Дело в том, что никто не ослушался приказа. Бомба взорвалась самопроизвольно.

— Самопроизвольно?

— Собиравший бомбу эксперт думал, что установил дистанционный взрыватель на частоту, которая в данном районе не применялась. Собственно, привести в действие ее должны были две различные, редко используемые радиочастоты, одна приведет ее в боевую готовность, а другая взорвет. Но вы посмотрите, сколько всяких судов в Форт-Лодердейле. Сколько радиоаппаратов двусторонней связи. По-видимому, там вообще нет редко используемых частот.

— Черт возьми, — возмутился полковник. — Ведь бомба могла взорваться в руках у Бьюкенена прежде, чем он передал бы сумку Бейли.

— Не понимаю, почему это должно вас беспокоить. Вы ведь только что говорили о возможной ликвидации Бьюкенена.

Полковник был, казалось, озадачен. Потом он вдруг понял, в чем дело.

— Ликвидировать не значит физически уничтожить. Что с вами такое? Не думаете же вы, в самом деле, что я прикажу убить одного из своих людей, офицера, служившего мне верой и правдой много лет?

— Его верность осталась недоказанной. — Алан показал на один из многочисленных телеэкранов, где Бьюкенен в черно-белом изображении сидел на диване — глаза закрыты, лицо встревоженное, запотевший стакан с разбавленным виски прижат к собравшемуся в складки лбу. — Я не убежден, что в разговоре со мной он сказал правду.

— Вы имеете в виду паспорт?

— Нет, я не о паспорте. Об открытке. Именно она меня беспокоит. Думаю, он что-то утаил. Думаю, он мне солгал.

— Зачем бы ему это делать?

— Точно не знаю. Вы сами признали, что он работал секретным агентом под множеством имен и прикрытий какое-то невероятно длительное время. В Мексике он был сильно травмирован физически. Очевидно, у него до сих пор болит голова. Может, он вот-вот начнет разваливаться на части. Где-то болтаются фотографии, на которых вы фигурируете вместе с ним, и мы не можем их найти. Наконец, есть женщина, которая видела Бейли с Бьюкененом и вас с Бьюкененом. Масса неувязок. Если Бьюкенен скомпрометирован, если он сломается, то нам, очевидно, никак не нужен еще один Хазенфус.

Алан имел в виду бывшего морского пехотинца Юджина Хазенфуса, сбитого в 1986 году над территорией марксистской Никарагуа, когда он перебрасывал оружие мятежникам-«коктрас», которых поддерживали Соединенные Штаты. Будучи допрошен никарагуанскими властями, Хазенфус впутал в это дело ЦРУ и вызвал политический скандал, из которого стало ясно, что в Никарагуа ведется тайная война, направляемая Белым домом. Так как Хазенфус был завербован через посредников, то ЦРУ смогло легко откреститься от какой бы то ни было связи с ним. Тем не менее уже одно то, что к ЦРУ было привлечено внимание конгресса и средств массовой информации, оказалось чревато крупными неприятностями.

— Бьюкенен никогда не стал бы болтать, — ответил полковник. — Никогда не нанес бы ущерба нашей безопасности.

— Вероятно, то же самое кто-то говорил и о Хазенфусе во время его вербовки.

— До этого дело никогда не дойдет, — стоял на своем полковник. — Я принял решение. Перевожу Бьюкенена в резерв. Будем выводить его из игры потихонечку, чтобы он не испытал шока при «пересадке». А может, он согласится стать инструктором по боевой подготовке. Как бы то ни было, дни секретной работы для него закончились.

— Завтра, после того как он пройдет вновь томографическое обследование…

— К чему вы клоните? — насторожился полковник.

— Я хотел бы, чтобы ему ввели амитал натрия, а потом допросили его насчет той открытки, — пояснил Алан.

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил полковник. — Он мой агент, и я знаю, как он отреагирует на такой метод допроса. Он сочтет, что находится под угрозой, что его оскорбили и предали. Вот тогда мы и получим проблему. Самый быстрый способ сделать человека нелояльным — это обращаться с ним так, как если бы он был таковым.

— Тогда я настаиваю, чтобы его хотя бы держали под наблюдением. Что-то в нем мне не нравится. И все еще не дает покоя та открытка.

— Держать под наблюдением? — Полковник пожал плечами и повернулся лицом к телемониторам, к черно-белой картинке, где Бьюкенен сидел, устало откинувшись на спинку дивана, и глаза его были крепко зажмурены, как при сильной головной боли, а ко лбу он прижимал стакан с виски. — С этим у меня нет проблем. Собственно говоря, именно этим мы и занимаемся.

8

Отстраненный от работы, но еще не знающий этого Бьюкенен не отдавал себе отчета в том, что его называли его настоящим именем, когда человек в спортивном пиджаке в коричневую клетку допрашивал его накануне вечером. Но как только тот обратил его внимание на это обстоятельство, как только Бьюкенен понял, что находится в подвешенном состоянии, он пришел в крайнее смущение из-за этого имени. Он так основательно вживался в свои роли, что за прошедшие восемь лет редко думал о себе как о Бьюкенене. Это было бы несовместимо с его многочисленными перевоплощениями. Он не просто притворялся этими людьми. Он ими был. Должен был быть. Малейшее выпадение из образа могло стоить ему жизни. По большей части ему так хорошо удавалось изгнать имя Бьюкенен из своего сознания, что, если бы кто-то предпринял попытку испытать его, неожиданно выкрикнув это имя у него за спиной, он бы не обернулся. Привычка была бы не властна над ним. Это имя воспринималось бы как принадлежащее кому-то другому.

Но сейчас, когда называвший себя Аланом мужчина вез его на обследование, Бьюкенен внутренне корчился каждый раз, как сопровождающий произносил это имя, а делалось это часто и, по всей видимости, намеренно. Бьюкенен чувствовал при этом то же, что и тогда, когда впервые пригласил девушку на танец, или когда впервые услышал свой голос в магнитофонной записи, или когда впервые занимался любовью. Но сомнения и восторг, пережитые им тогда, рождали в нем положительные чувства, тогда как смущение от того, что к нему обращаются «Бьюкенен», перерастало во что-то негативное, что-то похожее на страх. Он чувствовал себя незащищенным, уязвимым, ощущал угрозу для себя. Не называй меня так. Если кое-кто узнает, кто я такой на самом деле, мне можно будет заказывать гроб.

В городе Фэрфаксе, штат Вирджиния, в частной клинике, курируемой, по всей вероятности, руководителями Бьюкенена, ему опять стало не по себе, и он внутренне ежился, потому что проводивший обследование врач упорно называл его настоящим именем.

Как вы себя чувствуете, мистер Бьюкенен? Голова еще болит, мистер Бьюкенен? Мне надо провести с вами несколько тестов, мистер Бьюкенен. Отличные реакции, мистер Бьюкенен. Моя медсестра проводит вас вниз, на томографию, мистер Бьюкенен.

Черт, они не потрудились дать мне даже минимального прикрытия, думал Бьюкенен. Назвали бы хоть Джоном Доу, на худой конец. Даже без подтверждающих документов. Для того чтобы провести медицинское обследование, подошла бы любая фамилия. Так нет, на медицинской карте, которую держит в руках врач, стоит мое настоящее имя. Понятно, что они должны оберегать псевдоним Дона Колтона. Но мне и не обязательно было им пользоваться. Я мог бы взять любое имя. А так, когда моя настоящая фамилия стоит на бланке обследования, кто угодно может путем сравнения «увязать» меня с Виктором Грантом через его томографию.

Врач закончил рассматривать снимок и повернулся к нему.

— Хорошие новости. Площадь повреждения значительно сократилась, мистер Бьюкенен.

Если он хоть еще один раз меня так назовет, я не знаю, что с ним сделаю.

— И нет ничего, что указывало бы на неврологическое поражение. Дрожь в правой руке у вас прекратилась. Я склонен думать, что этот симптом был связан с раной плеча.

— А головная боль?

— После контузии головная боль может мучить еще очень долго. Она меня не беспокоит.

— Понятно, ведь болит-то не у вас.

Врач никак не реагировал на эту потугу сострить.

— Я могу выписать вам что-нибудь обезболивающее, если хотите.

— Что-нибудь с этикеткой, где написано: «Воздержитесь от вождения автомобиля и работы с тяжелыми механизмами на время лечения данным препаратом»?

— Правильно.

— Спасибо, но я лучше продолжу принимать аспирин, — возразил Бьюкенен.

— Как хотите. Приходите снова через неделю, скажем, второго ноября, и я обследую вас повторно. До тех пор будьте осторожны. Не стукнитесь еще раз головой. Если будут проблемы, дайте мне знать.

Проблемы? Таких проблем, как у меня, тебе не решить.

9

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать.

10

— Вы не хотите сказать мне, что происходит? — спросил Бьюкенен, когда они ехали по шоссе Литтл Ривер, на обратном пути из Фэрфакса в Александрию. День стоял пасмурный, конец октября, и ветровое стекло было усеяно брызгами моросящего осеннего дождя.

Называющий себя Аланом человек взглянул на него, потом снова уставился перед собой, следя за уличным движением. Теперь он включил «дворники».

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Почему меня расконспирировали?

Изморось перешла в настоящий дождь, и Алан включил обогрев ветрового стекла.

— Расконспирировали? Почему вы так думаете?

Бьюкенен пристально смотрел на него.

Человек по имени Алан включил передние фары.

— Не осталось уже почти ничего, — заметил Бьюкенен, — чем вы могли бы заняться и уклониться от ответа на вопрос. Что вы собираетесь делать теперь? Включите рацию и будете прыгать с одной станции на другую или приткнетесь к бровке и начнете менять масло?

— О чем вы говорите, Бьюкенен?

— Об этом самом. О моем имени. Впервые за восемь лет люди употребляют его открыто. Меня намеренно компрометируют. Почему?

— Я говорил вам вчера вечером. Вам пора отдохнуть.

— Это не оправдывает нарушения основных правил.

— Бросьте, у доктора есть допуск.

— В таком нарушении не было никакой необходимости, — настаивал Бьюкенен. — Ему совершенно необязательно знать, кто я такой, чтобы исследовать томографический снимок. И он упомянул рану на плече, хотя не осматривал это плечо, и я ему об этом не говорил. Что еще ему сказали такого, о чем ему знать было не обязательно? Может, о том, как я получил эту рану?

— Разумеется, нет.

— Ну конечно. Еще бы. Меня не просто отправляют отдохнуть. Я не просто в запаснике. Меня выводят из игры. Я прав?

Человек по имени Алан перешел на полосу обгона.

— Я задал вам вопрос. Меня выводят из игры, так?

— Ничто не длится вечно, Бьюкенен.

— Перестаньте называть меня так.

— А как еще мне вас называть? Что вы, черт побери, о себе воображаете?

Голова у Бьюкенена раскалывалась. Ответить ему было нечего.

— Агент с вашим талантом и опытом мог бы принести массу пользы в качестве наставника, — сказал Алан.

Бьюкенен молчал.

— Вы что, намеревались всю жизнь работать секретным агентом?

— Никогда об этом не думал.

— Ну да, — поднял брови Алан. — Что-то не верится.

— Я сказал это в буквальном смысле. Я действительно никогда об этом не думал. Никогда не думал дальше того, что я делал и кем я был во время каждого конкретного задания. Если, работая в условиях секретности, начинаешь планировать свой выход на пенсию, то неизбежно делаешь ошибки. Забываешь, кем ты должен быть. Выходишь из роли. А это самый верный способ не дожить до пресловутой пенсии.

— Ну, так подумайте об этом сейчас.

Голова у Бьюкенена болела все сильнее и сильнее.

— Почему со мной так поступают? Я ничего не запорол. В том, что случилось, нет никакой моей вины. Я все отлично залатал. Операция не сорвалась.

— Но могла сорваться, не так ли?

— Даже если и так, то все равно не по моей вине.

— Мы не обсуждаем, кто и в чем виноват. Мы говорим о том, что случилось или не случилось и что почти случилось. Может, просто кончилось ваше везение. В конце концов, вам уже тридцать два. А в нашей игре такой возраст считается уже преклонным. Восемь лет? Да это просто чудо, что вы еще живы. Пора отойти в сторону.

— То, что я еще жив, доказывает, насколько я хорош. Я не заслуживаю такого отношения.

Дождь усилился, забарабанил по крыше автомобиля. «Дворники» на ветровом стекле задвигались чаще.

— Вы когда-нибудь видели свое досье?

Превозмогая боль, Бьюкенен покачал головой.

— Хотите посмотреть?

— Нет.

— Ваш психологический портрет многое проясняет.

— Мне это неинтересно.

— У вас так называемый «диссоциативный тип личности».

— Говорю вам, это мне неинтересно.

Алан вновь перестроился в другой ряд и не снижал скорости, несмотря на дождь.

— Хоть я и не психолог, но ваше досье мне понятно. Вы не нравитесь самому себе и делаете все возможное, чтобы не заглядывать внутрь своего «я». Вы отождествляете себя с людьми и предметами, которые вас окружают. Вы перевоплощаетесь. Вы… диссоциируетесь.

Бьюкенен смотрел, нахмурившись, перед собой, на расплывчатое за завесой дождя уличное движение.

— В обычном обществе такое состояние было бы минусом, — продолжал Алан. — Но те, кто вас обучал, поняли, какое сокровище у них в руках, когда их компьютер в ответ на запрос остановил свой выбор на вас. В средней школе вы уже проявляли талант — или, лучше было бы сказать, неодолимую тягу — к лицедейству. В Беннинге и Брэгге ваши спецназовские командиры давали блестящие отзывы о вашем боевом искусстве. Учитывая вашу уникальную наклонность, для завершения вашей подготовки оставалось только пройти еще более специальное обучение на Ферме.

— Не хочу больше ничего слушать, — отрезал Бьюкенен.

— Вы идеальный секретный агент. Неудивительно, что вы могли за восемь лет сыграть столько ролей и что ваши начальники считали вас способным делать это без риска сломаться. Да, черт побери, вы уже сломались раньше. Работа секретного агента была для вас способом лечения. Вы так сильно себя ненавидели, что были готовы на все, на любые страдания ради возможности не быть самим собой.

Бьюкенен невозмутимо протянул руку и схватил Алана за правый локоть.

— Эй, вы что? — воскликнул тот.

Средним пальцем Бьюкенен нащупал нужный нерв.

— Эй, — повторил Алан.

Бьюкенен надавил.

Алан закричал. Он дернулся от боли, машина вильнула, задние колеса занесло на мокром скользком асфальте сначала в одну сторону, потом в другую. Позади них и на полосе обгона другие водители с перепугу тоже начали вилять и сигналить.

— А теперь вот что, — произнес Бьюкенен. — Вы либо заткнетесь, либо узнаете на собственной шкуре, каково потерять управление автомобилем при скорости пятьдесят пять миль в час.

Лицо Алана приобрело цвет бетона. От страшной боли челюсть его отвисла. Лоб покрылся бисеринками пота от усилий выровнять машину.

Он кивнул.

— Прекрасно, — сказал Бьюкенен. — Я знал, что мы сможем договориться. — Отпустив локоть Алана, он сел прямо и стал смотреть вперед.

Алан что-то пробормотал.

— Что? — спросил Бьюкенен.

— Ничего.

— Я так и думал.

Но Бьюкенен понял, что сказал Алан.

Это из-за брата.

11

— Что он делает сейчас? — спросил человек, называющий себя Аланом, когда вошел в квартиру, которая находилась над квартирой Бьюкенена.

— Ничего, — ответил майор Патнэм. — Он пил кофе из пластиковой чашки и следил за телемониторами. Он опять был в штатском.

— Ну он же должен что-то делать. — Алан окинул взглядом квартиру. Полковник и капитан Уэллер отсутствовали.

— Нет, — сказал майор Патнэм. — Он не делает ничего. Когда он вошел, я думал, что он нальет себе чего-нибудь выпить, сходит в туалет, почитает журнал, посмотрит телевизор, займется гимнастикой или еще чем-нибудь. Но он только дошел до дивана. Вон он сидит. Именно это он и делает после вашего ухода. То есть ничего.

Алан подошел к мониторам. Потирая правый локоть в том месте, где все еще болел защемленный Бьюкененом нерв, он хмуро смотрел на черно-белое изображение сидящего на диване Бьюкенена.

— Ч-черт.

Бьюкенен сидел, вытянувшись совершенно неподвижно, с застывшим выражением лица, пристально глядя на стоявший напротив стул.

— Черт, — повторил Алан. — Он в кататоническом ступоре. Полковник знает об этом?

— Я звонил ему.

— И что же?

— Мне приказано продолжать наблюдение. О чем вы с ним говорили? Когда он вошел, вид у него был какой-то странный.

— Это от того, о чем мы не говорили.

— Не понимаю.

— О его брате.

— Черт побери, вы же знаете, что это запрещенная тема!

— Я хотел его испытать.

— Ну, реакции от него вы определенно добились.

— Да, но это не та реакция, какую я хотел получить.

12

Бьюкенену пришла на память притча об осле между двумя охапками сена. Осел стоял точно посередине между ними. И та и другая были одинаковой величины и пахли одинаково чудесно. Лишенный какого бы то ни было основания предпочесть одну охапку другой, осел сдох от голода.

В реальном мире подобная ситуация была бы просто невозможной, потому что охапки никогда не могли бы быть в точности одинаковыми, а осел никогда не мог бы находиться точно посередине между ними, так что притча была лишь теоретической иллюстрацией к проблеме свободной воли. Способность выбирать, которую большинство людей принимали как нечто данное, зависела от определенных условий, отсутствие которых могло лишить человека мотивации, — и Бьюкенен чувствовал, что оказался сейчас именно в такой ситуации.

Его брат.

Бьюкенен настолько основательно работал над тем, чтобы стереть это из памяти, что последние восемь лет ему удалось совершенно отключиться от того поворотного события, которое определяло его поведение. За все это время он не подумал о нем ни разу. В редкие моменты слабости ему, вконец измученному, случалось среди ночи вдруг ощутить, как этот притаившийся в темной глубине его подсознания кошмар начинает подкрадываться, готовиться к прыжку. Тогда он собирал всю свою силу воли и ставил мысленный заслон отрицания, отказа принять неприемлемое.

Даже сейчас, лишенный своих оборонительных средств, засвеченный и неохраняемый, он еще сберег достаточную степень отторжения, так что память могла поймать его в ловушку лишь частично, лишь в принципе, но не в деталях.

Его брат.

Его чудесный брат.

Двенадцати лет.

Милый Томми.

Он умер.

И убил его он.

Бьюкенен почувствовал себя так, будто его сковало льдом. Он не мог пошевельнуться. Он сидел на диване, а его ноги, спина, руки онемели, все тело его окоченело, словно парализованное. Он все так же смотрел на стоящий перед ним стул, не видя его и лишь едва сознавая ход времени.

Пять часов.

Шесть часов.

Семь часов.

В комнате было темно. Бьюкенен продолжал смотреть в никуда, не видя ничего.

Томми был мертв.

И убил его он.

Кровь.

Он вцепился в пронзенное железным прутом тело Томми, пытаясь освободить его.

Щеки Томми были ужасно бледные. Его дыхание походило на бульканье. Когда он стонал, то звук получался такой, будто он при этом полоскал горло. Но полосканием была не соленая вода. Это была…

Кровь.

— Больно. Очень больно.

— Господи, Томми, прости меня. Я не хотел.

Толкать его.

Мы просто валяли дурака.

Я не думал, что Томми оступится и упадет.

Я не знал, что на дне ямы что-то есть.

Строительная площадка. Летний вечер. Два брата пришли сюда поиграть.

— Очень больно.

— Томми!

— Уже совсем не больно.

— Томми!

Столько крови.

Бьюкенену было тогда пятнадцать лет.

Все еще находясь в кататоническом трансе, неподвижно и прямо сидя на диване и глядя в темноту, Бьюкенен чувствовал, будто часть его сознания поднимает руки, пытаясь отогнать это ужасное воспоминание. Ему было холодно, но на лбу выступили бусинки пота. Это уж слишком, подумал он. Он не вспоминал таких подробностей с тех самых дней и ночей перед похоронами Томми, с того невыносимого лета, которое за этим последовало, с того омраченного чувством вины и казавшегося бесконечным времени года, времени печали, которое все-таки кончилось, когда…

Сознание Бьюкенена заметалось в поисках убежища, где оно могло бы спастись от обжигающих болью воспоминаний о крови Томми у него на одежде, о железном пруте, торчащем у Томми из груди.

— Во всем виноват я.

— Нет, ведь ты не нарочно, — возражала мать Бьюкенена.

— Я убил его.

— Это был несчастный случай, — сказала мать.

Но Бьюкенен не поверил ей. Он был убежден, что сошел бы с ума, если бы не нашел средства оградить себя от собственного сознания. Ответ оказался на удивление простым и потрясающе очевидным. Нужно стать кем-то другим.

Диссоциативный тип личности. Он стал воображать себя в роли спортивных кумиров и звезд рок-музыки, представлять себя в образе тех актеров кино и телевидения, которых обожал. Он вдруг пристрастился к чтению романов, в мир которых он мог сбежать от действительности и стать тем героем, с которым жаждал отождествить себя. В школе той осенью он открыл для себя драматический клуб, подсознательно стремясь совершенствоваться в навыках, необходимых ему для поддержания тех охранительных личин, под которыми он собирался прятаться, тех персонажей, которые позволят ему убежать от самого себя.

Потом, после окончания школы, желая то ли самоутвердиться, то ли наказать себя, то ли поиграть со смертью, он поступил на военную службу, но не куда попало, а в войска особого назначения.

Этим названием было все сказано. Он хотел быть особым. Он хотел пожертвовать собой, искупить вину. И еще одно: если он увидит достаточно много смертей, то, может быть, та одна смерть перестанет преследовать его.

Как сказал тогда человек, называвший себя Аланом, в подразделении специальных операций обучавшие Бьюкенена инструкторы быстро сообразили, какое сокровище приплыло к ним в руки, когда компьютер при поиске остановил свой выбор на Бьюкенене. Они получали человека, который неистово жаждал носить личину, быть кем-то другим. Агента, который не только не устанет, а напротив, будет чувствовать себя распрекрасно, работая в условиях глубокой секретности в течение долгого времени.

А теперь с него срывают его спасительные доспехи, отбирают у него щиты, обнажают его вину, из-за которой он был вынужден стать агентом и которую ему удалось подавить.

Бьюкенен? Кто такой, черт возьми, этот Бьюкенен? Он понимал, что за человек был Джим Кроуфорд. Или Эд Поттер. Или Виктор Грант. Да и все остальные. Для каждого из них он сочинил подробную прошлую жизнь. Некоторые из его персонажей были благословенны и счастливы (в случае Ричарда Даны это следовало понимать буквально, так как Дана верил, что на него, рожденного вновь христианином, снизошла Божья благодать). Другие были чем-то обременены (жена Эда Поттера развелась с ним, чтобы выйти замуж за человека, который зарабатывал больше денег). Бьюкенен знал, как каждый из них одевался (Роберт Чемберс предпочитал официальность и всегда был в костюме и при галстуке). Он знал, какая музыка нравилась каждому из них (Питер Слоун обожал кантри-вестерн), и какая еда (Джим Кроуфорд ненавидел цветную капусту), и какой тип женщин (Виктору Гранту нравились брюнетки), и какие кинофильмы (Брайан Макдоналд мог бы смотреть «Песни под дождем» хоть каждый вечер, всю неделю), и…

Кто такой, черт побери, этот Бьюкенен? Примечательно, что и сам Бьюкенен, и его кураторы даже мысленно всегда пользовались лишь его фамилией. Это звучало беспристрастно. Объективно. За восемь лет, сыграв роли сотен человек — нет, правильно будет сказать, побыв сотнями человек, — Бьюкенен абсолютно не знал, как сыграть роль самого себя. Каковы особенности его речи? Есть ли отличная от других походка? Какую одежду, еду, музыку и так далее он предпочитает? Исповедует ли какую-нибудь религию? Есть ли у него хобби? Любимые города? Что для него естественно?

Черт, он так давно не был Бьюкененом, что просто забыл, кто такой Бьюкенен. Он не хотел знать, кто такой Бьюкенен. Притча об осле между двумя охапками сена точно описывала его ситуацию. Он попал в промежуток между личностью Виктора Гранта, который был мертв, и личностью Дона Колтона, которая не была сформирована. Лишившись всех точек опоры, оставшись без малейшей зацепки, способной облегчить ему выбор — кем быть, он был просто парализован.

Но охранительные инстинкты все-таки привели в действие систему самообороны. Сидя неподвижно в тихой темной комнате, он услышал шум, царапанье ключа в замке входной двери. Одна часть его сознания дала ему толчок. Его тело уже не было холодным и онемевшим. Ступор покинул его под напором адреналина.

Скрипнула дверная ручка. Когда кто-то находившийся в наружном коридоре медленно открыл дверь и резкий свет оттуда проник в квартиру, Бьюкенена на диване уже не было. Он быстро проскользнул налево и скрылся в темноте спальни. Он услышал щелчок выключателя и отступил еще дальше в спальню, когда в жилой комнате вспыхнул свет. Он услышал мягкий, глухой стук, когда тихо закрыли дверь. Послышалось легкое шуршание чьих-то осторожных шагов по ковру.

Он напрягся.

— Бьюкенен? — Голос был ему знаком. Он принадлежал человеку, называвшему себя Аланом. Но голос звучал настороженно, тревожно. — Бьюкенен?

Испытывая беспокойство, Бьюкенен не хотел отзываться на это имя. Но все-таки вышел немного вперед, чтобы его могли увидеть в полутьме спальни.

Алан обернулся. Выражение его лица представляло собой смесь озабоченности и удивления.

— Вы принципиально против того, чтобы стучать? — спросил Бьюкенен.

— Ну… — Алан неловко потер правую руку о свой пиджак спортивного покроя в коричневую клетку. — Я подумал, что вы, может быть, спите, и…

— И поэтому решили здесь тихонько посидеть, пока я не проснусь?

— Нет, — ответил Алан. — Гм, не совсем так.

— А что же будет совсем так?

Обычно этот человек был настолько уверен в себе, что его манера поведения граничила с бесцеремонностью. Сейчас же он вел себя совершенно необычно. Что происходит?

— Я просто подумал, что надо заглянуть к вам и проверить, все ли с вами в порядке.

— Ну а почему со мной не должно быть все в порядке?

— Видите ли, тогда в машине вы были расстроены, и…

— И что же?

— Ничего. Я просто… Наверно, я ошибся.

Бьюкенен вышел из темной спальни. Подходя к Алану, он заметил, что тот украдкой бросил опасливый взгляд на потолок в дальнем правом углу комнаты.

Вот оно что, подумал Бьюкенен. Значит, он здесь под колпаком, причем его не только подслушивают.

За ним еще и подсматривают скрытыми камерами. С игольчатыми объективами.

Вчера, приехав сюда, Бьюкенен почувствовал облегчение от того, что достиг наконец спокойной гавани. У него не было оснований подозревать своих кураторов в каких-либо нехороших замыслах, а значит, не было и причины проверять квартиру на присутствие «жучков». Позднее, после разговора с Аланом, он был взволнован, поглощен мыслями об открытке, дошедшей до него, словно неожиданный отголосок одной из его прежних жизней, хотя с тех пор прошло уже шесть лет. Ему и в голову не пришло проверять квартиру. Да и какой смысл был бы делать это? Кроме человека, называвшего себя Аланом, ему не с кем было говорить, а значит, и спрятанным микрофонам нечего было подслушивать.

Но видеонаблюдение — это уже другое дело. Намного более серьезное, думал Бьюкенен. Что-то во мне пугает их, причем в такой степени, что они хотят следить за мной не спуская глаз.

Но что это может быть? Что может их пугать?

Для начала это может быть мое пребывание в кататоничсском трансе всю вторую половину дня и часть вечера. Должно быть, я до смерти напугал тех, кто ведет наблюдение. Они послали Алана узнать, не поехала ли у меня крыша. Чего стоит одно то, как Алан все время щупает свой пиджак. После того как я утром прижал ему руку, он, должно быть, пытается определить, сильно ли я возбужден и не придется ли ему пригрозить мне оружием.

А в это время камеры передают каждое мое движение.

Но Алан не хочет, чтобы я об этом знал.

Бьюкенен почувствовал себя раскованным. Пришло ощущение того, что он на сцене, а с ним и стимул, который был ему нужен, чтобы сыграть роль самого себя.

— Я постучал, — продолжал свои объяснения Алан. — Наверно, вы не слышали. А так как вы не должны были уходить из квартиры, я подумал, не случилось ли чего с вами. — Сейчас, когда Алан придумал правдоподобную версию, он уже не так сильно нервничал. К нему явно возвращалась его обычная уверенность в себе. — И эта рана у вас на голове. Вдруг вы еще раз ударились? Вдруг поскользнулись, когда мылись под душем, да мало ли что? Вот я и решил войти и проверить. Я часто принимаю здесь доклады агентов, поэтому у меня всегда при себе ключ.

— Наверно, я должен чувствовать себя польщенным, что вы так меня опекаете.

— А с вами не так-то легко найти общий язык. — Алан потер правый локоть. — Но я делаю свое дело и забочусь о вверенных мне людях.

— Послушайте, — сказал Бьюкенен. — За то, что случилось в машине сегодня утром… простите меня.

Алан пожал плечами.

— Столько всего происходит. Наверно, мне нелегко будет научиться жить, ни испытывая больше давления.

Алан снова пожал плечами.

— Это можно понять. Иногда агент продолжает чувствовать давление даже тогда, когда его уже нет.

— Кстати, о давлении…

— Что?

— О давлении.

Бьюкенен ощутил его в низу живота. Он показал на ванную, вошел внутрь, закрыл дверь и опорожнил свой мочевой пузырь.

Он полагал, что в ванной, как и в других комнатах квартиры, тоже запрятана куда-нибудь в стену камера. Но ему было безразлично, следит ли за ним кто-нибудь, пока он отправляет свою естественную надобность. Даже если бы он действительно стеснялся, то ни за что на свете не подал бы виду.

И даже если бы его мочевой пузырь того не требовал, он все равно пошел бы в туалет.

В качестве отвлекающего маневра.

Потому что ему надо было побыть какое-то время не на глазах у Алана. Ему нужно было время, чтобы подумать.

13

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать. Надеюсь, то, что ты обещал, — это всерьез. Тогда же и там же, где в последний раз. Рассчитываю на тебя. ПОЖАЛУЙСТА.

Бьюкенен вышел из ванной, сопровождаемый шумом спущенной в унитазе воды.

— Вчера вечером вы что-то говорили об отпуске и отдыхе.

Алан настороженно прищурился.

— Да, говорил.

— Так вы это называете отпуском? Сидеть здесь, как в клетке?

— Я же сказал вам, что Дона Колтона здесь никто не должен видеть. Если вы начнете входить и выходить, то соседи примут вас за него, а когда появится следующий Дон Колтон, это вызовет у них подозрения.

— А что, если мне вообще уехать отсюда? Мне. Бьюкенену. В отпуск. Я не был в отпуске восемь лет. Кто это заметит? Кому до этого будет дело?

— В отпуск?

— Под своим собственным именем. Возможно, мне пойдет на пользу побыть самим собой для разнообразия.

Алан наклонил голову набок, все так же щурясь, но был явно заинтересован.

— На будущей неделе я должен буду снова явиться к этому врачу, — продолжал Бьюкенен. — К тому времени и ваши люди, и полковник уже, наверно, решат, что со мной делать.

— У меня нет полномочий принимать такое решение.

— Поговорите с полковником, — предложил Бьюкенен.

Алана, казалось, все еще интересовал этот вопрос.

— Куда же вы хотели бы поехать? За границу не получится, так как у вас нет паспорта.

— А я за границу и не собираюсь. Мне бы куда поближе. На Юг. В Новый Орлеан. Через два дня Хэллоуин — канун праздника Всех Святых. В Новом Орлеане в этот день можно чертовски здорово провести время.

— Я слышал об этом, — сказал Алан. — Собственно говоря, я слышал, что в Новом Орлеане можно чертовски здорово провести время в любой день.

Бьюкенен кивнул. Его просьбу удовлетворят.

Но поедет он не в качестве самого себя.

Ни в коем случае, подумал он.

Он вернется на шесть лет назад.

Он снова превратит себя в того, кем он был тогда. Сто жизней тому назад.

В некогда счастливого человека, который любил джаз, мятный коктейль и красную фасоль с рисом.

В работавшего на чартерных рейсах пилота Питера Лонга с его трагической любовной историей.

14

Вот та самая открытка, которую я никогда не собиралась посылать.

Глава 7

1

Пилотам — особенно если профессия пилота не является их настоящей профессией, а им нужно создать определенный вымышленный образ — положено летать. Однако Бьюкенен-Лонг отправился в Новый Орлеан поездом.

Такой способ путешествовать имел несколько преимуществ. Как оказалось, он давал возможность, во-первых, расслабиться, во-вторых, уединиться, так как Бьюкенену удалось получить целое купе в спальном вагоне. Еще одним плюсом было то, что такая поездка была длительной, заполняла время. Ведь ему все равно было нечего делать до кануна Дня Всех Святых, то есть до завтрашнего вечера. Конечно, он мог бы потратить это время на осмотр достопримечательностей Нового Орлеана, если бы не одно обстоятельство. Питер Лэнг прекрасно знал Новый Орлеан, его доки, Французский квартал, Садовый район, озеро Понтчартрейн, ресторан Антуана и особенно иностранные кладбища. Для Лэнга в иностранных кладбищах было какое-то особенное очарование. Он посещал их при каждой возможности. Бьюкенен не позволял себе выяснять скрытый смысл этого обстоятельства.

Однако главной причиной, побудившей его предпочесть поезд самолету, было то, что железнодорожные станции не были оборудованы ни детекторами обнаружения металлов, ни рентгеновскими установками контроля пассажиров. Поэтому он мог взять с собой девятимиллиметровую «беретту», которую дал ему Джек Дойл в Форт-Лодердейле. Пистолет был засунут между двумя рубашками и двумя комплектами нижнего белья, вместе с паспортом на имя Виктора Гранта и рядом с несессером, в небольшую парусиновую дорожную сумку, с которой Бьюкенен не расставался от самой Флориды. Все еще пребывая в расстроенных чувствах из-за невыясненных отношений с начальством и с самим собой, он теперь был рад, что солгал относительно паспорта и никому не сказал о пистолете. Паспорт и пистолет давали ему возможность выбора. Позволяли думать о свободе. Тот факт, что он впервые солгал принимавшему отчет куратору, должен был бы, наверное, его встревожить. Предупредить, что он выведен из душевного равновесия в большей степени, чем ему представляется, что этот удар по голове причинил ему более серьезный ущерб, чем он думает. Но сейчас, сидя у окна в своем запертом купе, слушая перестук колес и глядя на яркие осенние краски сельских ландшафтов Вирджинии, он то и дело потирал свою больную голову и радовался тому, что не пытался спрятать пистолет где-нибудь в квартире Дона Колтона. Телекамеры разоблачили бы его. А так его история, очевидно, показалась убедительной. Иначе его кураторы не выдали бы ему ни денег, ни документов на его настоящее имя и не разрешили бы этой короткой поездки.

Перед тем как сесть в поезд на вашингтонском вокзале Юнион Стейшн, он купил себе в дорогу какой-то роман в мягкой обложке, но едва взглянул на него за все время, пока поезд шел на юг. Он все тер и тер свой лоб — отчасти, чтобы унять боль, а отчасти в сосредоточенной задумчивости, глядя в окно на мелькающие мимо городки и большие города, холмы и возделанные поля.

Питер Лэнг. Надо вспомнить о нем все. Надо стать Питером Лэнгом. Притвориться летчиком не составит проблемы, потому что Бьюкенен умел летать. Это одно из нескольких умений, которые он приобрел в процессе обучения. Почти все профессии, которыми он якобы обладал, стараниями его «хозяев» действительно были ему в той или иной мере знакомы. А в нескольких из них он был настоящим специалистом.

Реальная же проблема заключалась в том, чтобы воссоздать в себе личность Питера Лэнга, его отношение к жизни, особенности поведения, все, что для него характерно. Бьюкенен никогда не вел никаких записей относительно своих многочисленных персонажей. Документировать эти перевоплощения было бы глупо. Такая документация в конечном счете могла бы быть использована против него. Вообще оставлять какой бы то ни было бумажный след было ни к чему. Вот и приходилось полагаться лишь на свою память. Было немало заданий — особенно таких, где надо было встречаться с разными людьми и переключаться с роли одного персонажа на роль другого несколько раз в день, — когда его способность вспоминать и адаптироваться подвергалась особо строгому испытанию. Он жил в постоянном беспокойстве, опасаясь, что переключение с одной роли на другую может вдруг произойти помимо его воли и с кем-то он поведет себя иначе, чем должен по сценарию.

Питер Лэнг.

2

Бьюкенен жил тогда в Новом Орлеане под видом пилота, нанятого нефтеразведывателъной компанией якобы для доставки технического персонала и оборудования в разные точки в Центральной Америке. На самом же деле его задача состояла в том, чтобы перебрасывать по воздуху переодетых в штатское советников из сил особого назначения на секретные аэродромы, расположенные в джунглях на территории Никарагуа, где им предстояло обучать повстанцев-«контрас» ведению войны против марксистского режима. Годом раньше, в 1986-м, когда Юджин Хазенфус был сбит над Никарагуа при попытке сбросить повстанцам боеприпасы, он сказал захватившим его никарагуанцам, что работает, как он полагает, на ЦРУ. Неприятность заключалась в том, что конгресс Соединенных Штатов недвусмысленно запретил ЦРУ всякое вмешательство в дела Никарагуа. Последовавшие за этим разоблачения в средствах массовой информации вызвали политический скандал, и ЦРУ пришлось неоднократно отрицать какое бы то ни было отношение к Хазенфусу. Так как нанимали Хазенфуса через посредников, а сам он впоследствии отказался от своих слов, то ЦРУ удалось избежать больших неприятностей, но Никарагуа продолжала оставаться деликатным политическим вопросом, хотя президент Рейган вслед за этим издал указ, отменявший наложенный конгрессом запрет на американскую помощь «контрас». Однако возобновление помощи не предполагало присутствия на территории Никарагуа американских военнослужащих, пытающихся свергнуть никарагуанское правительство. Поскольку открытое вмешательство военных могло быть расценено как акт войны, то армейские специалисты, которых Бьюкенен перебрасывал в Никарагуа, были, как и он, в штатском. И у них, как у Бьюкенена, тоже были вымышленные имена, а их принадлежность к американской армии установить было невозможно.

Новый Орлеан и Майами считались городами, которые были наиболее тесно связаны с оказанием нелегальной помощи «контрас», поэтому любознательные журналисты очень интересовались частными компаниями, чьи самолеты летали в страны Латинской Америки. Какой-нибудь самолет, зафрахтованный для доставки обычного груза в Сальвадор, Гондурас или Коста-Рику, вполне мог сделать неотмеченную в маршруте нелегальную посадку в Никарагуа и выгрузить вместо оборудования людей. Любой журналист, которому удалось бы доказать эту недозволенную степень американского военного вмешательства, автоматически становился кандидатом на Пулитцеровскую премию. Поэтому Бьюкенену надо было особенно позаботиться о прикрытии. С этой целью он просил свое начальство предоставить ему «жену», женщину, которая будет помогать мужу в его бизнесе, которая любит летать и говорит по-испански, а в идеале родом латиноамериканка и, стало быть, не будет привлекать к себе внимания, сопровождая мужа в его частых полетах в страны Латинской Америки. Этим приемом Бьюкенен намеревался обмануть любопытных журналистов, заставить их отбросить мысль о том, что он связан с Никарагуа. Склонить их к тому, что никакой дурак не полетит в зону военных действий с женой.

Жена, которую ему подыскали, действительно оказалась латиноамериканкой. Эту живую, привлекательную женщину звали Хуана Мендес, ей было двадцать пять лет. Ее родители были мексиканцы, получившие американское гражданство. Она служила в военной разведке в звании сержанта, а выросла в Техасе, в городе Сан-Антонио, считавшегося по легенде родным городом Питера Лэнга, роль которого играл Бьюкенен. Перед тем как приступить к выполнению задания, Бьюкенен провел в Сан-Антонио несколько недель, чтобы познакомиться с городом — на тот случай, если кто-то решит проверить его и будет провоцировать на заведомо неверные высказывания о Сан-Антонио. Постоянное присутствие рядом с ним Хуаны затруднит задачу любому охотнику поспрашивать его о Сан-Антонио. Если он не будет знать, что ответить, если запнется, то за него ответит Хуана.

Пребывание в роли Питера Лэнга было одним из самых продолжительных заданий Бьюкенена — оно длилось четыре месяца. Все это время они с Хуаной жили вдвоем в небольшой квартирке на втором этаже изящного, обшитого деревом дома с нарядной кованой решеткой и приятным, полным цветов внутренним двориком на улице Дюмэн во Французском квартале. И ему, и Хуане было известно, каким риском чревато возникновение эмоционального притяжения между партнерами по конспиративной работе, поэтому они старались держаться в строго профессиональных рамках. Они прилагали все усилия к тому, чтобы не попасть под влияние своего вынужденного близкого общения, когда они вместе ели, складывали в одну корзину идущее в стирку белье, пользовались одной ванной и туалетом, спали в одном помещении. До физической близости дело у них не дошло. Настолько недисциплинированными они не были. Но это ничего не меняло, потому что результат был тот же самый. Секс есть лишь одна из составляющих… часто играющая незначительную роль… а иногда не играющая никакой роли… в удачном браке. За четыре месяца совместной жизни Бьюкенен и Хуана так хорошо вжились в свои роли, что под конец смущенно признались друг другу, что ощущают себя супругами. Ночью, слыша, как она тихо дышит во сне, он вдыхал ее опьяняющий запах, напоминавший ему запах корицы.

Совместная напряженная жизнь действует как мощный связующий материал. Однажды во время перестрелки в Никарагуа Бьюкенену ни за что не удалось бы добраться до самолета и вырулить в позицию для взлета с расположенной в джунглях примитивной посадочной полосы, если бы Хуана не прикрыла его огнем из автоматической винтовки. Сквозь колпак медленно поворачивающегося самолета он видел, как Хуана бежит от зарослей к пассажирской дверце, которую он открыл. Она резко повернулась к кустам, выстрелила из своей М—16 и снова бросилась к самолету. Впереди нее летевшие из джунглей пули взрывали фонтанчики земли. Она повернулась и снова выстрелила. Форсируя двигатели, он сумел нужным образом развернуть самолет, схватил свою М—16 и стал стрелять через открытый люк, прикрывая Хуану. По фюзеляжу защелкали пули. Одновременно с ее последним рывком к люку он убрал тормоза и начал разбег по неровной полосе. Она взобралась внутрь, прочно встала у открытого люка и стала стрелять по нападавшим. Расстреляв все патроны, она подхватила его винтовку и стреляла, пока не опустошила и ее. Потом, ухватившись за привязной ремень, чтобы не выпасть наружу, она засмеялась, когда самолет дважды подпрыгнул и круто пошел вверх, едва не задевая вершины деревьев.

Когда ты обязан кому-то жизнью, то чувствуешь, как тебе близок этот человек. Бьюкенену случалось испытывать подобное чувство в компании мужчин. Но в эти четыре месяца он впервые узнал его, работая в паре с женщиной, и под конец ему пришлось лицедействовать больше, чем хотелось, потому что он влюбился в нее.

А делать этого не следовало. Он отчаянно боролся с собой, пытаясь подавить свое чувство. Но не смог. Даже и тогда между ними ничего не было. Несмотря на огромное искушение, они не нарушили профессиональной этики физической близостью. Но одно правило они все-таки нарушили, правило, предостерегавшее их от смешивания ролей с реальностью, хотя Бьюкенен в своей практике с ним не считался. Его успех в роли изображаемого им вымышленного персонажа каждый раз основывался именно на том, что он смешивал роль с реальностью. Пока он играл чью-то роль, этот человек существовал реально.

Однажды вечером, когда Бьюкенен сидел у телевизора, вернулась Хуана, выходившая за продуктами. Выражение тревоги на ее лице заставило его нахмуриться.

— С тобой все в порядке? — озабоченно спросил он, подходя к ней. — Что-нибудь случилось, пока ты делала покупки?

Явно не услышав его вопроса, она поставила сумку и стала выгружать принесенное. Он вдруг понял, что интересовали ее не купленные продукты. Ее взгляд был прикован к листку с анонсом какого-то концерта джазовой музыки, который ей сунули в руки на улице. Она достала его из сумки, и, когда Бьюкенен увидел маленький косой крестик в верхнем правом углу, он понял, что ее так взволновало. Тот, кто сунул ей листок, был, очевидно, послан к ним на связь. И маленький косой крестик, проставленный фломастером, был для них сигналом свернуть операцию.

Их ждали новые задания.

В этот момент Бьюкенен с необычайной остротой ощутил близкое присутствие Хуаны. Он видел овал ее лица, гладкую смуглую кожу и четкое очертание упругих грудей под блузкой. Ему хотелось обнять ее, но чувство дисциплины взяло верх.

Обычно жизнерадостный голос Хуаны прозвучал сдавленно от напряжения.

— Что ж, ведь было заранее известно, что после этого мы получим новые задания. — Она проглотила застрявший в горле комок. — Все когда-нибудь кончается, правда?

— Правда, — печально ответил он.

— Ну… Как ты думаешь, — нас могут опять послать вместе?

— Не знаю.

Хуана грустно кивнула.

— Но так почти никогда не делают.

— Да. — Хуана опять проглотила комок.

Вечером накануне отъезда из Нового Орлеана они пошли прогуляться по Французскому кварталу. Был яркий, красочный праздник Хэллоуин, канун Дня Всех Святых, и старая часть города была украшена как никогда живописно. Гуляющие были в маскарадных костюмах, многие из них изображали скелеты. Толпа плясала, пела и пила на узких улочках. Джазовые мелодии — то грустные, 'то радостные — звучали из открытых дверей, сливались, выплескивались сквозь кованые решетки и плыли над толпой, поднимаясь к небу, освещенному заревом городских огней.

«Когда святые маршируют…»[13]

Бьюкенен с Хуаной закончили прогулку в «Кафе дю монд» недалеко от Джексон-сквер, на Декейтер-стрит. В этом знаменитом ресторане на открытом воздухе подавали кофе с молоком и хрустящие французские пончики, посыпанные сахарной пудрой. Там было полно народу; многим любителям праздничного веселья необходимо было проглотить некоторое количество кофеина и крахмала, чтобы нейтрализовать действие выпитого алкоголя и продолжать веселиться. Несмотря на толпу, Бьюкенен и Хуана встали в очередь. Теплая октябрьская ночь чуточку пахла дождем, с Миссисипи дул приятный легкий ветерок. Наконец официант проводил их к столику и принял заказ. Глядя на окружавшую их праздничную толпу, они чувствовали себя неуютно, скованно, и дело кончилось тем, что они заговорили на тему, которой до сих пор старательно избегали. Бьюкенен не помнил, кто и как начал этот разговор, но суть была выражена в вопросе: это конец всему или же мы будем встречаться и потом? И, как только вопрос был поставлен прямо, Бьюкенен сразу понял всю его абсурдность. Ведь с завтрашнего дня Питера Лэнга уже не будет. Как же может Питер Лэнг поддерживать отношения с женой, которая завтра тоже прекратит свое существование?

Их тихий разговор нельзя было подслушать в гомоне толпы. Бьюкенен сказал ей, что жизнь их персонажей кончена, а Хуана посмотрела на него так, будто его слова были бредом безумного.

— Меня не интересует, кем мы были, — отрезала она. — Я говорю о нас с тобой.

— Я тоже.

— Нет, — возразила Хуана. — Тех людей больше нет. Есть мы. Завтра начинается реальная жизнь. Фантазия кончилась. Что мы будем делать?

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она судорожно вздохнула.

— Я ждала, когда ты ото скажешь… Надеялась… Не знаю, как это случилось, но я чувствую то же самое. Я люблю тебя.

— Хочу, чтобы ты знала, — ты всегда будешь самым дорогим мне человеком, — произнес Бьюкенен.

Хуана начала недоуменно хмуриться.

— Хочу, чтобы ты знала, — продолжал Бьюкенен, — что…

Подошедший официант поставил перед ними поднос с чашками дымящегося кофе и горячими, густо посыпанными сахарной пудрой пончиками.

Когда он ушел, Хуана наклонилась к Бьюкенену и спросила напряженным голосом, в котором слышалось беспокойство:

— О чем ты говоришь?

— … что ты всегда будешь самым дорогим мне человеком. Самым близким. Если тебе когда-нибудь будет нужна помощь, если я что-то смогу для тебя сделать…

— Постой. — Хуана еще больше нахмурилась, в ее темных глазах отражался свет лампы с потолка. — Это похоже на прощание.

— … то можешь рассчитывать на меня. В любое время. В любом месте. Только позови. Я все для тебя сделаю.

— Сукин сын, — отрезала она.

— Что?

— Это нечестно. Я достаточно хороша, чтобы рисковать жизнью вместе с тобой. Я достаточно хороша, чтобы послужить в качестве реквизита. Но недостаточно хороша, чтобы встречаться со мной после…

— Я совсем не то имею в виду, — перебил ее Бьюкенен.

— Тогда в чем же дело? Ты любишь меня, но хочешь от меня избавиться?

— Я не хотел влюбляться. Я…

— Есть не так уж много причин, почему мужчина уходит от женщины, которую он, по его словам, любит. И сейчас я не могу придумать ничего другого, кроме того, что он не считает ее достойной себя.

— Послушай меня…

— Это потому, что я латиноамериканка.

— Нет. Совсем не потому. Не глупи. Прошу тебя. Послушай же.

— Это ты послушай. Может быть, я — это самое хорошее, что у тебя вообще было. Не теряй меня.

— Но завтра придется…

— Придется? Почему? Это из-за тех, на кого мы работаем? К черту их всех! Они ждут, что я снова подпишу контракт. Но я не собираюсь этого делать.

— К ним это не имеет никакого отношения, — возразил Бьюкенен. — Все дело во мне самом. В том, что я делаю. После этого между нами ничего не может быть, потому что я буду уже не тем, кого ты знаешь. Я буду совсем другим, незнакомым.

— Что ты говоришь?

— Я буду не таким, как сейчас.

Она пристально посмотрела на него, так как в этот момент до нее дошел смысл того, что он говорил.

— Значит, ты выбираешь свою работу…

— Работа — это все, что у меня есть.

— Нет. У тебя могла бы быть я.

Бьюкенен молча смотрел на нее. Опустил глаза. Снова их поднял. Закусил губу. Медленно покачал головой:

— Ты не знаешь меня. Ты знаешь только того, чью роль я играю.

Она смотрела на него, потрясенная услышанным.

— Я всегда буду твоим другом, — сказал Бьюкенен. — Помни об этом. Клянусь тебе. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если ты когда-нибудь попадешь в беду, тебе надо только позвать. И сколько бы ни прошло времени, как далеко бы я ни был, я…

Хуана встала, и ножки ее стула с резким звуком царапнули по цементному полу. На них начали обращать внимание.

— Если ты мне когда-нибудь будешь нужен, я пришлю тебе открытку, будь ты проклят!

Сдерживая слезы, она почти выбежала из ресторана.

И это был последний его разговор с ней. Когда он вернулся домой, она уже собрала свои вещи и ушла. Ощущая пустоту внутри, он не спал всю ночь и сидел в темноте на их общей кровати, уставившись на противоположную стену.

Точно так же, как сейчас смотрел в темноту за окном купе мчащегося поезда.

3

Бьюкенен понял, что это снова с ним случилось.

Он опять впал в кататонию. Потирая болевшую голову, он чувствовал, будто возвращается откуда-то издалека. В купе было темно. За окном была ночь, и лишь время от времени мимо мелькали огоньки форм. Сколько же времени он так просидел?

Он взглянул на светящийся циферблат пилотских часов, часов Питера Лонга, и с чувством смятения увидел, что было восемь минут одиннадцатого. Из Вашингтона он выехал незадолго до полудня. Поезд давно уже должен был проехать всю Вирджинию. Сейчас он, наверное, далеко в Северной Каролине, а может быть, даже и в Джорджии. Вся вторая половина дня и весь вечер? — в тревоге подумал он. Что со мной происходит?

Голова болела ужасно. Он встал, включил свет в запертом купе, но испугался своего отражения в освещенном окне и быстро задернул шторки. Отразившееся в стекле худое лицо показалось ему незнакомым. Он открыл дорожную сумку, взял из несессера три таблетки аспирина и проглотил их, запив водой из умывальника в крошечном туалете. Отправляя свою естественную надобность, он почувствовал, что его сознание опять плывет, соскальзывает на шесть лет назад, и сосредоточился на том, чтобы остаться в настоящем времени.

Надо было входить в роль. Надо было снова становиться Питером Лонгом. Но в то же время надо было и действовать, функционировать. Нельзя было больше сидеть, уставившись в пространство. Ведь весь смысл поездки в Новый Орлеан и попытки узнать, почему Хуана послала эту открытку, и состоял в том, чтобы получить какую-то цель, какое-то чувство направления.

Хуана. Он не мог снова воплотиться в Питера Лонга, не вспомнив все о Хуане. Ей сейчас сколько? Тридцать один. Интересно, подумал он, держит ли она себя по-прежнему в форме? Она была невысокого роста, тоненькая, но ее натренированное военной подготовкой тело компенсировало эти «недостатки». Это было гибкое, сильное, великолепное тело. Интересно, она все так же коротко стрижет свои густые темные волосы? Тогда ему все время хотелось запустить в них пальцы, ухватиться и тихонько потянуть. Сверкают ли, как прежде, огнем ее темные глаза? Сохраняют ли ее губы тот прежний чувственный изгиб? У нее была привычка от усердия сжимать их и чуть-чуть выпячивать, и ему всегда хотелось погладить их, хотелось так же сильно, как и прикоснуться к ее волосам.

Что же было истинным мотивом этого возвращения в прошлое? — спрашивал он себя. Только ли желание выйти из оцепенения?

Или эта открытка что-то в нем пробудила? Он подавлял воспоминания о ней, как подавлял в себе и многое другое. И вот теперь…

Может мне не надо было се отпускать. Может, я должен был..

Нет, подумал он. Прошлое — это западня. Не тронь его. Оно явно не сулит тебе ничего хорошего, если от него ты впадаешь в кататонию. То, что ты сейчас чувствуешь, просто дурацкая ошибка. В своих прошлых жизнях ты оставил немало неоконченных дел и многих людей, которые тебе нравились, или, вернее, нравились твоим персонажам. Но раньше ты никогда туда не возвращался. Будь осторожен.

Но я не любил тех других людей. Почему она прислала открытку? В какую беду она попала?

С твоими кураторами случился бы нервный припадок, знай они, о чем ты думаешь.

Беда в том, что я так живо ее помню.

Кроме того, я обещал.

Нет, сказал ему предостерегающий внутренний голос. Обещал не ты, а Питер Лэнг.

Вот именно. А в данный момент я и есть он.

Я сказал именно то, что думал. Я обещал.

4

Радуясь отвлекающему воздействию голода и чувствуя облегчение оттого, что находится в движении, Бьюкенен-Лэнг отпер купе, выглянул в покачивающийся коридор, никого не увидел и совсем собрался было выйти, как вдруг решил, что купе запирается на слишком простой замок. Прихватив свою небольшую дорожную сумку, где лежали паспорт и револьвер, он закрыл купе и пошел искать вагон-ресторан.

Ресторан оказался через три вагона, и когда Бьюкенен вошел, то увидел, что он почти пуст, лишь несколько пассажиров допивали кофе да официанты убирали со столов грязную посуду. Свет верхних светильников вагона-ресторана отражался в оконных стеклах, и от этого помещение казалось освещенным непомерно ярко, так что в темноте за окнами ничего нельзя было разглядеть.

Потирая больную голову, Бьюкенен подошел к ближайшему официанту.

Официант, у которого был усталый вид, предвосхитил его вопрос.

— Сожалею, сэр. Мы уже закрылись. Завтрак начинается с шести утра.

— Боюсь, что я прилег отдохнуть и проспал все на свете. И сейчас умираю от голода. Не найдется ли у вас чего-нибудь, чтобы мой желудок не бурчал всю ночь? — Бьюкенен ненавязчиво протянул десятидолларовую бумажку.

— Да, сэр. Я понимаю вашу проблему. Посмотрим, что можно сделать. Возможно, найдется парочка сандвичей с холодным ростбифом, которые вы сможете взять с собой в купе.

— Звучит неплохо.

— И может, еще бутылка содовой.

— Лучше бы пива.

— Ну, — произнес чей-то голос у Бьюкенена за спиной, — пива у меня нет. Но на всякий случай я предусмотрительно запаслась сандвичами.

Не желая показать, что удивлен, Бьюкенен заставил себя выждать несколько секунд, потом медленно повернулся и оказался лицом к лицу с женщиной, которой принадлежал голос. Когда он увидел ее, ему пришлось собрать все свои силы, чтобы не выдать удивления. Потому что он действительно был удивлен.

У женщины были длинные потрясающие огненно-рыжие волосы. Высокая. Лет двадцати пяти — тридцати. Спортивная фигура. Крутой лоб. Отличной лепки скулы. Черты лица, как у манекенщицы.

Он знает эту женщину. Во всяком случае, видел ее раньше. В первый раз на ней были бежевые брюки и желтая блузка. Это было в Мексике. Она его фотографировала перед зданием тюрьмы в Мериде.

Во второй раз на ней были джинсы и рубашка из джинсовой ткани. Это было в Форт-Лодердейле. Она его фотографировала, когда он остановил свою моторку возле лодки Большого Боба Бейли на канале.

В этот раз на ней были коричневые поплиновые брюки и куртка-сафари цвета хаки со множеством карманов, причем в нескольких из них были какие-то предметы. Она походила на рекламную картинку из каталога для туристов. Футляр для фотоаппарата висел у нее на левом плече. Сам фотоаппарат болтался на ремешке через шею. Единственной деталью, которая не гармонировала с таким рекламным имиджем, был объемистый бумажный пакет, который она держала в правой руке.

Левой рукой она добавила свои десять долларов к тем десяти, которые Бьюкенен уже вручил официанту.

— Благодарю вас. — Она улыбнулась. — Я уже не надеялась, что мой друг вообще появится. Спасибо за ваше терпение.

— Ничего страшного, мэм. — Официант сунул деньги в карман. — Если нужно что-нибудь еще, то…

— Нет, спасибо, больше ничего не нужно.

Когда официант вернулся к своей грязной посуде, которую убирал со стола, женщина вновь перенесла внимание на Бьюкенена.

— Надеюсь, вы не сильно расстроились из-за тех сандвичей с ростбифом, о которых он говорил. Мои с курятиной и салатом.

— Простите?

— С курятиной…

— Я не это имел в виду. Мы с вами разве знакомы?

— Вы еще спрашиваете — после всего, что нам пришлось пережить вместе? — В зеленых глазах женщины заплясали огоньки.

— Леди, я не в том настроении. Уверен, что в поезде много других парней, которые…

— Ладно, поиграем, если вы настаиваете. Знакомы ли мы с вами? — Она задала этот вопрос и сама на него ответила: — Да. Можно и так сказать. Можно сказать, что знакомы, хотя, конечно, нас никто не знакомил. — Казалось, ее все это забавляло.

— Я не хочу быть с вами грубым.

— Ничего. Я к этому привыкла.

— Вы слишком много выпили.

— Ни капли. Но лучше бы я действительно пила. Мне ужасно надоело ждать здесь столько времени. Хотя, постойте… — Она повернулась к официанту. — Парочку бутылок пива было бы неплохо. Как вы думаете, мы еще можем их получить?

— Конечно, мэм. Что-нибудь еще?

— Пусть будут четыре бутылки, а к ним можно приложить и те сандвичи с ростбифом. Я чувствую, что ночь предстоит длинная.

— Тогда, может быть, кофе?

— Нет. Пива будет достаточно.

Когда официант отошел от них, она снова повернулась к Бьюкенену.

— Но, может быть, вы предпочитаете кофе?

— Что я действительно предпочел бы, так это узнать, какого дьявола вам от меня нужно?

— Получить у вас интервью.

— Что?

— Я репортер.

— Поздравляю. А какое отношение это имеет ко мне?

— Предлагаю вам пари.

Бьюкенен покачал головой.

— Полнейший абсурд. — Он собирался повернуться и уйти.

— Нет, правда. Спорим, что я отгадаю, как вас зовут.

— Пари предполагает: или что-то выигрываешь, или что-то проигрываешь. Я не вижу, что я выигрываю или…

— Если я неправильно назову ваше имя, то оставлю вас в покое.

Бьюкенен подумал немного.

— Идет, — ответил он. — Я готов на все, лишь бы избавиться от вас. И как же меня зовут?

— Бьюкенен.

— Неправильно. Меня зовут Питер Лэнг. — Он опять повернулся, чтобы уйти.

— Докажите это.

— Я ничего не должен доказывать. Мое терпение кончилось. — Он направился к выходу.

Она пошла за ним.

— Послушайте, я надеялась уладить все без шума, но если вам нужны неприятности, то вы их получите. Вас зовут не Питер Лэнг, и не Джим Кроуфорд, и не Эд Поттер, и не Виктор Грант, и не Дон Колтон. Разумеется, вы пользовались этими именами. И многими другими. Но ваша настоящая фамилия — Бьюкенен. Имя — Брендан. Прозвище — Брен.

Чувствуя судорожную дрожь в мышцах, Бьюкенен остановился в дверях вагона-ресторана. Не показывая своего напряжения, он повернулся и с облегчением увидел, что за столиками в этом конце вагона не было ни одного человека. Он сделал вид, что просто раздосадован.

— Что же мне сделать, чтобы избавиться от вас?

— Избавиться от меня?

— Не понимаю, чего вы добиваетесь?

Она подняла повыше большой бумажный пакет.

— Мне хочется есть. Я не смогла найти вас в поезде, поэтому все время ждала, когда вы придете в ресторан. Потом я заволновалась: а вдруг еду вы захватили с собой? Каждые полчаса мне приходилось совать официанту десять долларов, чтобы он позволил мне занимать стол, ничего не заказывая. Еще десять минут, и здесь никого бы уже не осталось, а мне пришлось бы уйти. Слава Богу, вы все-таки явились.

— Вот именно, — согласился Бьюкенен. — Слава Богу. — Он увидел, что по проходу к ним приближается официант.

— Ваши сандвичи и пиво. — Официант вручил ей еще один бумажный пакет.

— Спасибо. Сколько я вам должна? — Она заплатила, добавив сверх того и чаевые.

Потом они снова остались одни.

— Итак, что скажете? — В зеленых глазах женщины по-прежнему плясали огоньки. — Можно будет хотя бы поесть. Поскольку я не смогла найти вас на сидячих местах, то полагаю, что у вас купе. Почему бы нам не…

— Если, как вы утверждаете, я пользуюсь всеми этими именами, то должен быть наверняка замешан в каких-то весьма темных делах.

— Я стараюсь воздержаться от поспешных суждений.

— Так кто же я такой? Мафиозо? Секретный агент? И вам не страшно быть со мной наедине?

— А кто говорит, что я здесь одна? Не думаете же вы, в самом деле, что я отправилась на такое задание в одиночку?

— Только не рассказывайте мне, что с вами вон те двое, которые как раз допили свой кофе в другом конце вагона, — сказал Бьюкенен. — Они уходят в противоположном от нас направлении. На мой взгляд, не похоже, что с вами кто-то есть.

— Кто бы это ни был, он не обнаружит себя.

— А-а, ну да, конечно.

— Полагаю, что и тот, кто следил бы за вами, тоже не стал бы бросаться в глаза.

— А зачем кому-то следить за мной? — Бьюкенен вдруг подумал, не следят ли за ним и в самом деле. — Это определенно, самое странное… Ладно. Мне тоже хочется есть. И я чувствую, что вы от меня не отстанете. Давайте поедим.

Он открыл дверь в тамбур вагона-ресторана. Стук колес стал громче.

— Но предупреждаю вас…

— О чем?

Она выпрямилась.

— Со мной нелегко иметь дело.

— Надо же, какое совпадение.

Она пошла за ним.

5

Притворившись, что не заметил ее тревоги, когда запирал дверь в купе, Бьюкенен откинул от стенки маленький столик и закрепил его на опоре. Потом раскрыл бумажные пакеты и выложил их содержимое, проследив за тем, чтобы ему достались именно сандвичи с ростбифом, поскольку не был уверен, что она ничем не сдобрила сандвичи с курятиной и салатом, пока ждала его. Открыл две бутылки пива.

Все это время она стояла. В узком пространстве купе Бьюкенен остро ощущал ее близость.

Он вручил ей бутылку пива, откусил кусок сандвича и уселся по одну сторону от столика.

— Вы думаете, что знаете мое имя. Более того, по-вашему, их у меня несколько. А как насчет вашего?

Она села напротив, откинув назад прядь рыжих волос. Ее губная помада была того же цвета.

— Холли Маккой.

— И вы говорите, что работаете репортером? — Бьюкенен отпил из своей бутылки, заметив, что она к своей не прикоснулась, и подумал: «Может, она ждет, что я выпью все четыре бутылки и от пива у меня развяжется язык». — В какой газете?

— «Вашингтон пост».

— Я часто читаю эту газету. Но что-то не припомню, чтобы мне попадались статьи за вашей подписью.

— Я там недавно.

— Вот как.

— Это будет мой первый крупный материал.

— Понятно.

— Я имею в виду для «Пост». До этого писала очерки для «Лос-Анджелес тайме».

— Ах так. — Бьюкенен проглотил кусок сандвича. Ростбиф был ничего; суховат немного, но с майонезом и латуком было в самый раз. От отпил еще пива. — Вы ведь, кажется, хотели есть. Но не едите.

Когда она заставила себя откусить микроскопический кусочек от своего куриного сандвича, он продолжал:

— Так что там такое насчет какого-то интервью? И всех этих имен, которые якобы мои… Я сказал вам, что меня зовут Питер Лэнг.

Бьюкенен теперь жалел об этом. Он допустил ошибку. Когда эта женщина появилась перед ним в вагоне-ресторане, он выдал имя персонажа, на роли которого был в тот момент сосредоточен. Произошло смешение личностей. У него не было документов на имя Питера Лэнга. Надо было исправлять этот промах.

— Я должен кое в чем признаться, — сказал он. — Я солгал. Вы сказали, что оставите меня в покое, если не отгадаете, как меня зовут. Поэтому, когда вы назвали меня правильно, я решил притвориться, что я — это не я, и надеялся, что вы отстанете от меня.

— Но я не отстала.

— Тогда надо, наверно, говорить все начистоту. — Он оставил бутылку, полез в задний карман, достал бумажник и показал ей свои водительские права. — Моя фамилия действительно Бьюкенен. Брендан. Прозвище — Брен. Только уже очень давно никто не называл меня Бреном. Как вы узнали?

— Вы военный.

— Опять попали. И я повторяю: как вы узнали? Хотя это вас и не касается, но я капитан войск особого назначения. Место базирования — Форт-Брэгг. Нахожусь в отпуске, направляюсь в Новый Орлеан. Что дальше?

Если сомневаешься, то самый лучший обман получается, когда говоришь правду, — разумеется, при условии, что это не повредит операции.

— Вы что, неравнодушны к солдатикам? — продолжал он. — В этом все дело?

Она наклонила голову, и это движение подчеркнуло красоту и изящество ее шеи.

— Можно сказать и так.

— Ну, раз уж вы говорите, то почему бы вам не высказаться прямо? С меня довольно. Вы все еще не сказали мне, как узнали мое имя. Я был с вами терпелив. Что все это значит?

— Потерпите меня еще немного. Мне хотелось бы перечислить вам несколько кодовых названий.

— Кодовых названий? Да о чем, в конце концов, вы говорите? — Бьюкенен сделал раздраженный жест.

— И вы мне скажете, что они для вас значат. Оперативная тактическая группа 160. «Морские брызги». Группа разведывательной поддержки. «Желтый плод».

Это черт знает что, подумал Бьюкенен, не показывая, как это его ошеломило.

— Никогда их не слышал.

— Я почему-то вам не верю.

— Послушайте, леди…

— Расслабьтесь. Ешьте ваши сандвичи. Я расскажу вам одну историю.

6

Операция «Орлиный коготь». 24 апреля 1980 года американское военное подразделение по борьбе с терроризмом, известное как «Дельта», было отправлено в Иран для спасения пятидесяти двух американцев, которых в качестве заложников держали в Тегеране с ноября 1979 года. Предполагалось, что восемь вертолетов, три транспортных самолета МС—130 и три заправщика ЕС—130 совершат посадку в одном из отдаленных районов с кодовым названием «Пустыня-1». После дозаправки вертолеты полетят дальше и приземлятся на посадочной площадке под Тегераном. Штурмовая группа в составе ста восемнадцати человек под покровом ночи проникнет в город и сосредоточится в зоне, где расположен объект.

Однако с самого начала эту миссию преследовали неудачи. Взлетев с американского авианосца «Нимиц» в Персидском заливе, один из вертолетов был вынужден вернуться из-за неполадок с лопастями ротора. Вскоре еще одному пришлось повернуть назад из-за отказа аэронавигационной системы. Следующий вышел из строя в месте посадки «Пустыня-1» — на этот раз протекла гидравлическая система. Поскольку для выполнения этого задания требовалось не меньше шести вертолетов, операцию «Орлиный коготь» пришлось свернуть. Но при выводе подразделения один из оставшихся вертолетов врезался в сопровождающий заправщик ЕС—130. При взрыве погибли восемь американских солдат и еще пятеро получили сильнейшие ожоги. Огонь не дал вынести тела погибших. Пришлось бросить часть секретных документов и секретного же снаряжения.

Вне себя от унижения, Пентагон преисполнился решимости докопаться до причины провала. Было ясно, что дело не просто в отказе техники. После тщательного расследования пришли к выводу, что из-за дикой конкуренции между различными военными службами США за право участвовать в спасении заложников их усилия начали приводить к обратным результатам. Неэффективность, неготовность, недостаточная специальная подготовка людей, не отвечающий всем требованиям транспорт, неполная и недостоверная информация… Перечислению проблем не было конца. Очень скоро стало очевидно, что если Соединенные Штаты собираются иметь эффективное военное подразделение по борьбе с терроризмом, то оно должно быть способно действовать самостоятельно, не нуждаясь в помощи из внешних источников, ни военных, ни гражданских. «Дельта», группа десантников, которые должны были осуществить спасение заложников, получила постоянную базу подготовки в закрытом секторе Форт-Брэгга в Северной Каролине. Такая же группа, «тюленья» команда № 6, была дислоцирована на территории военно-морской базы в Литтл-Крик в Виржинии. Было создано Объединенное командование особыми операциями, которому поручалось курировать нетрадиционные подразделения всех родов войск в вооруженных силах США. В виде отдельной группы был создан Отдел особых операций — для координации операций такого рода исключительно внутри сухопутных войск.

7

Слушая то, что говорила эта женщина, Бьюкенен допил одну бутылку пива и откупорил вторую. Собрал обертки от своих сандвичей и сложил их в бумажный пакет. Подавил зевок.

— Это больше похоже на лекцию по истории, чем на рассказ. Не забывайте, я ведь служу в Форт-Брэгге. Мне известно все до мельчайших подробностей о неудачной попытке спасения заложников и о создании «Дельты».

— Я уверена, что вам известно и гораздо больше, — заметила Холли Маккой. — Но давайте не будем торопить события и пока поговорим об этом.

Бьюкенен пожал плечами. Слушая перестук колес покачивающегося поезда, он жестом показал ей, что она может продолжать.

— Одной из первых проблем, которыми решил заняться Отдел особых операций, был транспорт, — сказала Холли. — «Дельте» потребовалось слишком много времени, чтобы попасть в Иран. Самолеты не справились с задачей. Слишком много военных инстанций нужно было информировать о том, куда и когда направляется «Дельта». Все дело явно следовало организовать на более современной основе. «Дельта» должна выходить на цель как можно скорее, как можно более скрытно и с помощью самых лучших средств. Вот для чего были сформированы Оперативная тактическая группа 160 и «Морские брызги».

И опять Бьюкенену потребовалась вся его дисциплинированность, чтобы не показать, как поразило его упоминание этих кодовых названий. Мышцы живота у него напряглись, и ему пришлось сымитировать еще один зевок.

— Извините. Не подумайте, пожалуйста, что мне скучно вас слушать. Продолжайте ваш рассказ и допивайте пиво.

Холли откинула назад еще одну прядь рыжих волос, кинула на него раздраженный взгляд и продолжала.

— Оперативная тактическая группа 160 — это секретное армейское подразделение, предоставлявшее авиацию «Дельте», а также войскам особого назначения и «рейнджерам». У нее были большие грузовые вертолеты «Чинук», различные универсальные вертолеты. Что касается «Морских брызг», то это было абсолютно нигде не фигурировавшее, абсолютно засекреченное армейское авиационное подразделение, которое покупало самолеты через гражданских посредников, негласно их переоборудовало по последнему слову спецтехники (глушители моторов, инфракрасные радары, ракетные пусковые установки и тому подобное) и использовало в секретных операциях небольшого масштаба. Посредников, через которых группа «Морские брызги» заключала сделки, поставляло ей ЦРУ, а часть выполняемой работы делалась еще для одной гражданской организации, Управления по борьбе с наркотиками. Думаю, что именно здесь и начались неприятности. Гражданские и военные работают в тесном сотрудничестве, но скрывают этот факт и от Пентагона, и от конгресса.

Бьюкенен еще раз приложился к своей второй бутылке пива и посмотрел на часы.

— Уже почти полночь. Если вы к чему-то клоните, то предлагаю вам переходить прямо к этому — пока я не заснул.

— Мне не кажется, что риск здесь так уж велик. Я даже думаю, что все это интересует вас гораздо больше, чем вы хотите показать.

— Меня интересуете вы. Правда, я предпочитаю, чтобы мои партнерши были не столь разговорчивы.

— Слушайте внимательно, — оборвала его Холли. — Следующей проблемой для Отдела особых операций было получение разведданных. Когда в семьдесят девятом году иранский шах лишился власти, ЦРУ потеряло там почти все свои позиции. Во время кризисной ситуации с заложниками оно оказалось не в состоянии дать достаточно надежную информацию о том, где содержались заложники и как охранялись. Ясно, что группе «Дельта» нужна была подробная информация о тех ситуациях, с которыми ей пришлось бы столкнуться. Поэтому была сформирована ГРП. Группа разведывательной п