КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 385586 томов
Объем библиотеки - 483 Гб.
Всего авторов - 161910
Пользователей - 87230
Загрузка...

Впечатления

argon про Басов: Закон военного счастья (сборник) (Боевая фантастика)

Тяжеловато читается, но желания бросить процесс нет... История одного человека, который человек...как то так...и еще, хорошо что автор не остановился, скажем, на трилогии. Мало про какие произведения такое сказать без лукавства можно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Xamat про Яхина: Зулейха открывает глаза (Современная проза)

Прочитал в "бумаге". Очень понравился стиль автора. Несмотря на столь тяжёлую тему, книга читается очень легко, не оторваться...
Детализация в сюжете весьма подробная, но не напрягает. Скорее помогает полнее ощутить ситуацию. Буду знакомится с творчеством Яхиной подробнее.
Рекомендую к прочтению.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Ясный: Здравствуйте, я Лена Пантелеева! (Альтернативная история)

Букв стало больше, но смысл по прежнему не появился. Бойко написанный туповатый боевичок с потугами автора что-то невнятное поведать граду и миру.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Орлов: Гонщик (Научная Фантастика)

Данную книгу (но в другом варианте издания) я приобрел совершенно случайно и фактически «не имея умысла на это» (придя в магазин с просьбой обменять только что приобретенную вещь, которая как позже выяснилось уже была у меня в другом издании). Продавец любезно предложил мне «стопку книг на выбор», и немного подумав я «вытянул» эту... Автор мне был ранее не знаком, единственно — были какие-то «ассоциации» с А.Орловым (которого я спутал... тот впоследствии оказался «Алексом», а не «Антоном»). Взял книгу фактически только из-за издательства конца 90-х «Перекресток миров» (сейчас специально порой и «не купишь») и «благополучно забыл на полке», до времени... Потом (так же случайно и не читая первой части) в другом магазине (конечно на распрожаже) приобрел вторую часть данной СИ... , так что «когда дошли руки» и появилось время — стал их вычитывать (о результатах чего я собственно здесь и пишу)).

Знаете — очень часто купив книгу, понимаешь что «это совсем не то», уже с первых страниц... И вот ты «честно пытаешься» ее прочесть, попутно сожалея о потраченном времени и деньгах... А бывает совсем наоборот! Начав читать — уже прикидываешь «где-бы достать продолжение»)) Эта книга как-раз из последних!

Сюжет чем-то неуловимо напоминает героиню книги Д.Болтон «Вирус смерти», а так же «попутных миров» Л.М.Буджолд (из СИ «Барраяр»). И хотя к финалу первой части читателя «может несколько наскучить, ворох» постоянных «перемещений туда и обратно» (а так же «суперсила» второго персонажа), тем не менее (лично меня) это не заставило разочароваться «в первоначальном порыве». Фактически в книге действуют 3 основных персонажа: 2 из которых пытаются играть «на стороне добра» (главгероиня и ее неведомый спутник), а вот третий... так отчаянно напоминает «представителя высшей цивилизации» («либерастус сапиенс») что порой все же хочется сказать автору «доколе!»... и продолжить повествование, но уже без этого надоедливого «гуманиста». В общем — прочтение первой части, «плавно перешло», в прочтение второй... Моя субъективная оценка «отлично!»

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Михайловский: Имперский союз: В царствование императора Николая Павловича. Разминка перед боем. Британский вояж (Альтернативная история)

Сотрудники спецслужб России берутся помочь коллегам из прошлого: в Лондон с деликатной миссией отправится группа силовиков для поимки Дэвида Уркварта...

Знаем, знаем! Накурились травы, сняли проститутку, зачем - сами не знали, ведь они педерасты. И заблудились, ища шпиль...

Как много на сайте родственников славных нашенских шпионов, обиделись за родню, минусы ставят...
Вы в следующий раз с ними в Англию поезжайте, будете ледорубом выживших добивать, это скрепно и надежней ядов там всяких...

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
kiyanyn про Цинберг: Седьмая симфония (Детская проза)

Попался фильм "Крик тишины" по этой книге, так что бегом прочел ее.
Не хочется спойлерить и писать, о чем книга/фильм - но это тот редкий случай, когда современное российское кино я смотрел без особого содрогания (разве что при жуткого качества компьютерных съемках (лучше бы обойтись вовсе без них), да моментах, которые современные актеры, особенно дети, сыграть не в состоянии - просто потому, что это нужно не просто представить, а прочувствовать... поколение, у которого при музыке "Священная война" не встают дыбом волосы - им это очень трудно, если вообще возможно..)

Поэтому просто - кто не хочет - смотрите фильм, кто хочет - читайте (а иначе для чего вы оказались в библиотеке?)

P.S. Но как хотелось объединить развязки из фильма и книги в одну...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Юдковски: Гарри Поттер и методы рационального мышления (Главы 1-122) (Фэнтези)

Присоединяюсь к Colourban'у - пожалуй, лучше оригинала :) Хотя к концу уж чересчур круто и неправдоподобно замешано, но в целом ничего.
Согласен с предыдущим рецензентом - да, это отнюдь не детское чтение. А чтоб продраться через все политические перипитии, нужно еще и очень своеобразное мышление. Так что лично я, несмотря на возраст :), просто плюнул на все эти рекурсивно-вложенные решения о том, по какой дороге убегать преступнику (кто не понял, о чем я - ну, и не важно...) и просто получал удовольствие от чтения.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Новая Европа Скотт-Кинга (fb2)

файл не оценён - Новая Европа Скотт-Кинга (пер. Раиса Ефимовна Облонская, ...) (и.с. Книги карманного формата-23) 541K, 127с. (скачать fb2) - Ивлин Во

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Ивлин Во

Новая Европа Скотт-Кинга (Повесть)

К 1946 году минуло уже больше двадцати лет, как Скотт-Кинг начал преподавать в Гранчестере латынь и греческий. Он и сам был выпускником Гранчестерской школы, а вернулся сюда сразу после университета, не сумев получить аспирантской стипендии. Так он и просидел все эти годы, лысея помаленьку и полнея помаленьку, многим поколениям мальчишек известный сперва под кличкой Скотти, а в более поздние годы, едва, впрочем, достигнув среднего возраста, под кличкой Старина Скотта; он был в некотором роде школьной достопримечательностью, а его отчетливо произносимые и слегка гнусавые жалобы на современный упадок нравов служили неизменным предметом пародий и насмешек среди школьников.

Гранчестерская школа не самая знаменитая из частных школ Англии, однако она все еще является или, как утверждает Скотт-Кинг, некогда являлась заведением вполне респектабельным; школа ежегодно принимает участие в весьма престижном крикетном матче; среди выпускников ее можно насчитать несколько знаменитостей, которые, рассказывая о себе, сообщают, как правило, без стыдливых оговорок: «Учился я в Гранчестере…» — тогда как выпускники более скромных школ склонны выражаться так: «Мне, собственно, довелось закончить некое заведение, называвшееся… Дело в том, что отец мой в те времена…»

В ту пору, когда Скотт-Кинг был школьником, и чуть позднее, когда он вернулся сюда преподавателем, в школе существовало два почти равноценных отделения — классическое и современное, а также незначительная и ничего не значащая группка учеников, называемая «армейский класс». Теперь все изменилось, и из 450 учеников едва ли полсотни умели читать по-гречески. Скотт-Кинг был свидетелем того, как один за другим уходили из школы его коллеги-латинисты, одни — в сельские приходы, другие — в Британский совет и Би-би-си, а на их место приходили преподаватели физики и экономики из провинциальных университетов. И вот теперь, вместо того чтоб наслаждаться высокоинтеллектуальным уровнем выпускного классического класса, Скотт-Кинг вынужден был по нескольку раз в неделю снисходить до младшеклассников и вдалбливать им в головы Ксенофонта и Саллюстия. Однако Скотт-Кинг не роптал. Напротив, он находил своеобразное удовольствие, созерцая торжество варварства, и явно наслаждался этим умалением своей роли, ибо принадлежал к тому, в Новом Свете совершенно неизвестному, однако широко распространенному в Европе типу людей, которых собственные неудачи и безвестность просто завораживают.

Эпитеты «захудалый» и «безвестный» как нельзя более подходили к Скотт-Кингу, и поначалу именно это ощущение кровного родства, истинного братства в безвестности побудило Скотт-Кинга к изучению трудов поэта Беллориуса.

Ибо вряд ли кто был безвестнее, чем Беллориус, — разве что сам Скотт-Кинг. Скончавшись в 1646 году в бедности и как будто даже в опале в своем родном городе, принадлежавшем в те времена счастливой империи Габсбургов, а ныне беспокойному современному государству Нейтралии[1], Беллориус оставил после себя единственный том, вмещающий все труды его жизни, — поэму в полторы тысячи строк, написанную латинским гекзаметром. При жизни Беллориуса публикация ее вызвала лишь недовольство двора и привела к лишению его пенсии. После же смерти автора поэма была совершенно забыта, о ней никто не вспоминал по крайней мере до середины прошлого столетия, когда она была перепечатана в Германии в каком-то сборнике текстов позднего Возрождения. Именно в этом издании прочел ее Скотт-Кинг, проводивший каникулы на берегах Рейна, и сердце его немедленно отозвалось на родственную близость. Поэма была непоправимо скучна и повествовала о посещении какого-то воображаемого острова Нового Света, где в первобытной простоте, не оскверненной ни тиранией, ни догмой, живет некое добродетельное, непорочное и разумное сообщество людей. Мелодия и ритм строк были строго выдержаны, их оживляли удачные обороты речи; Скотт-Кинг читал стихи на борту речного теплохода, а мимо неспешно проплывали и виноградники, и башня, и скала, и терраса, и парк. Чем могли они вызвать недовольство, эти стихи — каким намеренным или непреднамеренным уколом сатиры, вконец притупившей ныне свое острие, какими опасными рассуждениями, — все это ныне уже неясно. Тот факт, что стихи оказались напрочь забытыми, без труда поймет всякий, кто знаком с нейтральской историей.

И буде мы собираемся следовать дальше за нашим героем Скотт-Кингом, следует и нам хотя бы отчасти познакомиться с этой историей. Опустим детали и отметим тот факт, что на протяжении трех столетий, которые протекли со смерти Беллориуса, страна эта изведала все хвори, каким может быть подвержен политический организм. Династические войны, иноземные вторжения, борьба за право наследования, мятежи в колониях, эндемический сифилис, истощенье земель, масонские интриги, революции, реставрации, заговоры, хунты, отречения, манифесты, декларации свободы, конституции, перевороты, диктатуры, политические убийства, аграрные реформы, всеобщие выборы, иностранная интервенция, отказ от уплаты долгов, инфляция, профсоюзы, резня, отравления, атеизм, тайные общества, и, чтобы сделать список полным, добавьте сюда еще такое число личных, человеческих слабостей, какое сочтете нужным, — все это вы найдете в нейтральской истории последних трех столетий. Из всего этого и появилась на свет нынешняя республика Нейтралия, типичное современное государство, во главе которого стоит одна единая партия, славящая своего всевластного Маршала и содержащая обширный штат низкооплачиваемых чиновников, чью деятельность несколько смягчает и очеловечивает коррупция. Вот и все, пожалуй, что вы должны знать об этой стране, — да еще, пожалуй, то, что нейтральцы, принадлежащие к разумной латинской расе, вовсе не склонны к обожествлению героев, а потому немало потешаются над своим Маршалом за его спиной. В одном только он заслужил их единодушное одобрение. Он не принял участия во Второй мировой войне. Нейтралия осталась в стороне от битвы, и если в прежние времена она привлекала к себе симпатии то одной, то другой из враждующих сторон, то теперь она стала просто-напросто далекой и позабытой окраиной, безвестным захолустьем. И вот теперь, когда лицо Европы огрубело в ходе войны, а сама война, если судить по сообщениям газет, как всегда разложенных на столе в учительской, и по передачам включенного все в той же учительской радио, сбросила свое героическое и рыцарское обличье, превратившись в состязанье двух шаек обливающихся потом и едва отличимых друг от друга мужланов, Скотт-Кинг, сроду не бывавший в Нейтралии, сделался вдруг патриотом этой страны и в знак своей преданности с жаром засел за работу, которой и раньше занимался урывками, — за перевод поэмы Беллориуса спенсеровой строфой. К тому времени, как союзники высадились в Нормандии, он уже закончил все — перевод, вступление, комментарии. Он послал свой труд в «Оксфорд юниверсити пресс». Труд был отвергнут. Он спрятал его в дальний ящик старинного соснового стола в своем прокопченном готическом кабинете, выходящем окнами на квадратный дворик гранчестерской школы. Он не роптал. Это было его творение, памятник, воздвигнутый им захудалой безвестности.

И все же неусмиренная тень Беллориуса стояла рядом с ним неотступно. Не все еще было улажено между ними. Нельзя вступить в тесные отношения с человеком, хотя бы и умершим триста лет тому назад, не связав себя при этом никакими обязательствами. Именно поэтому в пору торжеств по поводу наступления мира Скотт-Кинг извлек главный из своих ученых трудов и в ознаменование приближавшейся трехсотлетней годовщины со дня смерти Беллориуса настрочил небольшое эссе под названием «Последний латинист». Эссе было напечатано в каком-то научном журнале. Скотт-Кингу заплатили двенадцать фунтов за плод пятнадцатилетнего самоотверженного труда, из них он заплатил шесть фунтов подоходного налога; на оставшиеся шесть он купил большие часы из пушечного металла, которые месяц или два шли, хотя и весьма неточно, а потом остановились вовсе. На этом история вполне могла бы быть исчерпана.

Таковы общим планом и в общих чертах сопутствующие обстоятельства и факты биографии Скотт-Кинга: Беллориус; история Нейтралии; год 1946 от Рождества Христова — вполне достоверные, вполне банальные, однако при своем стечении повлекшие за собой весьма странные события, происшедшие во время летних каникул. А теперь приблизим камеру, совершив, так сказать, наезд, и рассмотрим нашего героя «крупным планом». Вы уже знаете о Скотт-Кинге все, что о нем можно узнать, но вы еще не знакомы с ним.

Для начала этого знакомства мы выбрали время завтрака, зябкое утро в начале летнего семестра. В распоряжение холостых учителей Гранчестерской школы предоставлены были две комнаты в школьном здании, завтракали же они все вместе в учительской. Скотт-Кинг только что вышел с первого урока — мантия развевается у него за плечами, и листочки с ученическими работами, которые он сжимает в онемевших пальцах, трепыхаются на ветру. Скудость военного времени все еще царит в Гранчестере. Нетопленый камин служит теперь пепельницей, а также корзиной для бумаг, и чистят его редко. На обеденном столе поставлены в беспорядке миски, помеченные именем учителя, и в каждой — пайка сахара, маргарина и эрзац-мармелада. На горячее подано какое-то варево из яичного порошка. Скотт-Кинг с грустью отвернулся от стола.

— Кто хочет, — сказал он, — может забрать все, что причитается мне от этого достижения современной науки.

— Вам письмо, Скотти, — сказал один из учителей. — «Достопочтенному профессору Скотт-Кингу, эсквайру». О, поздравляю!

Это был огромный твердый конверт, адресованный столь странно и вдобавок украшенный гербом. В конверте обнаружились карточка и письмо. Текст на карточке гласил:

«Его Высокопревосходительство Высокочтимый ректор Университета Симоны и Комитет по проведению юбилейных торжеств, посвященных трехсотлетию Беллориуса, просят профессора Скотт-Кинга оказать им честь своим участием в публичных мероприятиях, которые будут проходить в Симоне 28 июля — 5 августа 1946 г. Просьба ответить нам.

Его превосходительство доктор Богдан Антоник, Секретарь по внешним сношениям Юбилейного Комитета. Университет города Симоны, Нейтралия».

Письмо было подписано послом Нейтралии при Сент-Джеймсском дворе и сообщало, что видные ученые съезжаются со всего мира на эти торжества, дабы воздать должное выдающемуся политическому мыслителю Нейтралии Беллориусу, а в конце письма содержался весьма тонкий намек на то, что поездка эта не повлечет за собой никаких расходов со стороны приглашенных.

Когда Скотт-Кинг прочитал это сообщение, первая его мысль была, что над ним подшутили. Он оглядел коллег, сидящих за столом, в надежде перехватить заговорщицкие взгляды, но все были, похоже, поглощены своими собственными заботами. Поразмыслив, он пришел к убеждению, что подделать это роскошное тиснение и даже герб им было бы просто не по средствам. Выходит, документ подлинный; открытие это, однако, не обрадовало Скотт-Кинга. Напротив, у него появилось ощущение, что кто-то грубо вторгся в их долголетние, сугубо личные и интимные отношения с Беллориусом. Скотт-Кинг сунул письмо в карман, доел хлеб с маргарином и собрался в часовню на утреннюю службу. По дороге он зашел к секретарю и купил писчей бумаги с гербом школы, чтобы написать на ней: «Мистер Скотт-Кинг с сожалением вынужден…»

Ибо, как ни странно, Скотт-Кинг был, без сомнения, человеком пресыщенным. Выше мы уже намекнули на это вскользь, и все же, увидев сейчас, как этот немолодой, неряшливый, безвестный человек, обойденный всеми почестями и привилегиями, шествует через квадрат школьного двора к ступеням часовни, подставив всем ветрам круглую учительскую физиономию, вы непременно сказали бы: «Вот человек, который упустил все радости жизни, — и он сам знает об этом». Сказали бы — ибо вы еще не знаете Скотт-Кинга. Ни один сластолюбец, утомленный победами, ни один корифей сцены, измызганный и затисканный юными поклонницами, ни Александр Македонский, ни Талейран не были столь пресыщенными, как Скотт-Кинг. Он был человек зрелый, он был интеллектуал, ученый-классицист, почти поэт; он был путник, утомленный странствием по просторам собственного разума, обремененный тяжким опытом, который накопило его воображение.

После службы он направился в класс, где давал поутру уроки младшеклассникам.

Дети чихали и кашляли наперебой. Один из них, наиболее находчивый, попытался раззадорить Скотт-Кинга, ибо все знали, что иногда эта попытки оказывались успешными:

— Простите, сэр, а вот мистер Григз говорит, что учить классиков — только зря время терять.

На что Скотт-Кинг сказал только:

— Вот приходить ко мне на урок и не учить их — это действительно зря время терять.

Повозившись с латинским герундием, они одолели кое-как полстраницы из Фукидида Скотт-Кинг сказал:

— Это описание последних эпизодов осады звучит как звон могучего колокола.

И, услышав его слова, на задней скамье загалдели хором:

— Колокола? Вы сказали «колокола», сэр? — и стали шумно захлопывать книжки.

— До конца урока еще двадцать минут. Я сказал, что книга звучит здесь подобно колоколу.

— Простите, сэр, я не совсем понимаю, сэр, как может книга быть похожа на колокол?

— Если вам хочется поговорить, Эмброуз, вы можете приступить к разбору текста.

— Нет, сэр, дальше я еще не перевел, сэр.

— Может быть, кто-нибудь перевел дальше? — Скотт-Кинг еще пытался насадить среди младшеклассников взрослую вежливость, принятую в выпускном классе. — Ну что ж, в этом случае вы можете посвятить переводу двадцати строк оставшуюся часть урока.

Теперь тишина, можно сказать, воцарилась в классе. Где-то в задних рядах слышалось приглушенное бормотание, непрестанное шарканье и сопенье, но никто не приставал к Скотт-Кингу с вопросами. Он глядел на низкое тяжкое небо сквозь свинцовое окно. Через перегородку слышно было, как в соседнем классе учитель обществоведения Григз истошно повествует о мучениках Толпудла. Скотт-Кинг сунул руку в карман и нащупал жесткий край конверта с приглашением из Нейтралии.

Он не был за границей с самого 1939 года. Уже год, как он не пил вина, и сейчас его охватила вдруг острая тоска по Югу. Не так уж часто, да и то не подолгу бывал он в этих сказочных землях, может, раз десять, по нескольку недель всякий раз — какой-нибудь год наберется за сорок три года жизни, — однако все ценное, чем он обладал, и даже самое сердце оставил он там.

Шипящее оливковое масло, и чеснок, и пролитое вино; и светлые минареты над мрачными стенами; фейерверки в ночи и фонтаны в полдень; наглые, но вполне безобидные продавцы лотерейных билетов, бредущие меж ресторанными столиками на тесно заставленном тротуаре; пастушья дудка на благоухающем склоне холма — все, чем туристские агентства уснащали когда-либо рекламные буклеты, — все вдруг замаячило в его мозгу в то унылое утро. Он оставил свою монетку в фонтане Треви; он обручился с Адриатикой; он был сын Средиземноморья.

Во время большой переменки Скотт-Кинг написал на школьной бумаге с гербом, что принимает нейтральское приглашение. В тот вечер и в последующие вечера разговоры в учительской неизменно вращались вокруг летних каникул. Все уже отчаялись выбраться за границу; все, кроме Григза — тот взахлеб рассказывал о каком-то Международном Сборище Деятелей Прогрессивной Молодежи в Праге, приглашение на которое ему удалось получить. Скотт-Кинг при этом молчал — даже когда разговор зашел о Нейтралии.

— Я бы поехал куда-нибудь, где можно хоть поесть как следует, — сказал один из учителей. — В Ирландию, или в Нейтралию, или еще куда-нибудь в этом роде.

— Вас ни за что не впустят в Нейтралию, — сказал Григз, — слишком многое им приходится прятать. У них там целые бригады немецких физиков делают атомные бомбы.

— Бушует гражданская война.

— Половина жителей — в концлагерях.

— Ни один приличный человек просто не поедет в Нейтралию.

— Да и в Ирландию тоже, если на то пошло, — сказал Григз.

Скотт-Кинг не пошевелился.

А еще через три-четыре недели Скотт-Кинг сидел в зале ожидания аэропорта. Плащ лежал у него на коленях, сумка у ног на полу. Громкоговоритель, подвешенный высоко на бетонной стене, вне пределов досягаемости, изрыгал танцевальную музыку и объявления. Зал ожидания, как и все прочие залы, куда приводили его этим утром, был скудно обставлен и невыразительно опрятен; на стенах в качестве единственного утешения для читающей публики висели призывы подписываться на государственный займ, а также инструкции по мерам защиты от газовой атаки противника Скотт-Кинг был голоден, измучен и совершенно выбит из колеи, ибо не привык еще к удобствам современного путешествия.

Он вышел из отеля в Лондоне в семь утра, однако и сейчас, в первом часу пополудни, он все еще находился на британской земле. Нельзя сказать, чтобы о нем забыли. Его исправно перегоняли из одного закутка в другой, от одной стойки регистрации к другой, точно он был умственно неполноценным подростком; его обмеривали и взвешивали, как будто он был негабаритный багаж, который готовили к отправке; его обыскивали, как уголовника; его допрашивали о событиях прошлой жизни и предполагаемых в будущем, о состоянии его здоровья и финансов — словно он претендовал на постоянное место в каком-то весьма секретном учреждении. Скотт-Кинг не был взращен в неге и роскоши, но к такому виду путешествий он тоже еще не был приучен. И он ничего не ел с тех самых пор, как еще у себя в спальне наспех сжевал ломтик рыхлого теста с маргарином. Надпись на дверях той последней камеры, в которую его наконец загнали, гласила: «Исключительно для ОВЛ».

— Что значит ОВЛ? — спросил он у стюардессы.

Это была аккуратно одетая и совершенно безликая молодая женщина, напоминавшая своими ухватками то ли акушерку, то ли гувернантку, то ли продавщицу.

— Особо Важные Лица, — ответила она с убийственной серьезностью.

— А это ничего, что меня привели сюда?

— Все как положено. Вы — Особо Важное.

«Интересно, — подумал Скотт-Кинг, — как же они с обыкновенными людьми обращаются, не особо важными?»

Он находился в обществе двух попутчиков, мужчины и женщины, тоже из Особо Важных и тоже летевших в Беллациту, столицу Нейтралии; оба, как вскоре обнаружилось, были гостями Юбилейного Комитета Беллориуса.

Мужчина принадлежал к типу людей, хорошо знакомому Скотт-Кингу; его звали Уайтмейд, и он был преподавателем, столь же безвестным и захудалым, как сам Скотт-Кинг, и примерно того же возраста.

— Скажите мне… — обратился он к Скотт-Кингу. — Скажите мне со всей откровенностью, — он огляделся по сторонам, как оглядываются обычно, делая столь двусмысленную оговорку, — вы когда-нибудь слышали раньше об уважаемом Беллориусе?

— Я знаю его сочинения. Впрочем, я редко слышал, чтоб о нем говорили.

— Да, конечно. Он, однако, не по моей части. Мой предмет — римское право, — сказал Уайтмейд, снова сопровождая свои слова вороватой оглядкой, начисто лишавшей это заявление его высокого достоинства. — Они, сами понимаете, пригласили нашего словесника, но тот поехать не смог. Тогда они решили позвать латиниста. А он красный. И уж после этого они предложили кому угодно представлять университет. Никто не выразил желания, и тогда я предложил им свою кандидатуру. Мне подобные вылазки представляются в высшей степени занимательными. Вам никогда не доводилось пробовать?

— Нет.

— На прошлые каникулы я ездил в Упсалу, и там всю неделю нам два раза в день давали вполне сносную икру. Нейтралия, увы, своими деликатесами не славится, но еды попроще, наверно, все же будет досыта, ну и вино, конечно.

— В любом случае это все липа, — произнесло Особо Важное Лицо.

Это была женщина, не слишком молодая. Скотт-Кинг и Уайтмейд уже знали, что это мисс Бомбаум, потому что на всех этапах их долгих скитаний по аэропорту имя ее писали мелом на доске объявлений и выкликали по радио, неизменно требуя, чтобы мисс Бомбаум зашла за поступившей для нее срочной телеграммой. Имя это, стяжавшее скандальную славу чуть не в целом свете, оказалось каким-то образом незнакомо Скотт-Кингу и Уайтмейду. Уж она-то не была ни захудалой, ни безвестной! Одно время мисс Бомбаум была разъездным, точнее даже, разлетным корреспондентом, и в предвоенную пору она с неизменностью оказывалась в той самой точке земного шара, где назревала какая-нибудь гадость, — то в Данциге, то в Альказаре, то в Шанхае, то в Уол-Уоле. В настоящее время она являлась обозревателем, чьи еженедельные комментарии регулярно покупала по контрактам пресса четырех континентов. Скотт-Кинг никогда не читал подобных статей и оттого в который уж раз за сегодняшнее утро принимался праздно гадать, кем бы могла оказаться эта дама. С одной стороны, ее и дамой-то назвать было рискованно, так как вид у нее был не вполне пристойный; ее пишущая машинка как-то не вязалась с профессией актрисы или шлюхи, как, впрочем, и острое личико, почти лишенное признаков пола, однако увенчанное вопиюще женственной шляпкой и вычурной прической. Он уже приблизился к разгадке, когда заподозрил, что это романистка, одна из тех женщин — писательниц, о которых он столько слышал, но которых, однако, никогда не встречал.

— Все это липа, — сказала мисс Бомбаум. — Затея нейтральского бюро пропаганды. Теперь, когда война кончилась, они оказались вроде как на отшибе и, вероятно, не прочь завести новых друзей среди членов Объединенных Наций. Наш конгресс — это только часть их программы. Они там сейчас устроили религиозное паломничество, съезд физкультурников, международный съезд филателистов и еще Бог знает что. Думаю, тут можно наскрести сюжетик — я имею в виду Нейтралию, конечно, а не Беллориуса — с ним-то дело дохлое.

— Дохлое?

— Да, у меня тут где-то есть его поэма, — сказала она, роясь в сумке. — Думала, может, пригодится для выступлений.

— Вы полагаете, есть опасность, что нас там заставят выступать? — спросил Скотт-Кинг.

— А зачем бы еще они нас вздумали приглашать? Как вы себе представляете? — спросила мисс Бомбаум.

— В Упсале я произнес три длинных речи, — сказал Уайтмейд. — Они там просто визжали от восторга.

— Боже мой, а я все записи дома оставил.

— Можете брать это у меня, когда захотите, — сказала мисс Бомбаум, протягивая Скотт-Кингу роман Роберта Грейвза «Князь Белизариус». — Грустная книжка. Он ведь там слепнет под конец.

Музыка вдруг оборвалась, и радиоголос проговорил: «Пассажиров, вылетающих в Беллациту, просят пройти к выходу номер четыре», и в ту же минуту в дверях появилась стюардесса.

— Следуйте за мной, — сказала она — Приготовьте посадочные талоны, медицинские справки, свидетельства о прохождении таможенного досмотра, документы на валюту и чеки, паспорта, билеты, опознавательные ярлыки, бронь на билеты, выездные визы, багажные, залоговые и страховые квитанции — для проверки на контроле.

Особо Важные Лица вышли за стюардессой, смешались с менее важными лицами, ожидавшими вылета в соседнем зале, и вместе с ними вступили в зону пыльного смерча, вздымаемого четырьмя вращающимися винтами самолета, затем поднялись по трапу, уселись на свои места и вскоре, пристегнутые ремнями, замерли в ожидании, точно в кресле у зубного врача. Стюардесса дала им краткие инструкции на тот случай, если самолет вынужден будет сесть в море, а в заключение объявила:

— Наш самолет прибывает в Беллациту в шестнадцать часов по нейтральскому времени.

— Ужасная мысль тревожит меня, — сказал Уайтмейд. — Означает ли это, что мы останемся без обеда?

— Вероятно, они поздно обедают в Нейтралки.

— Да, но не в четыре же!

— Наверняка они для нас что-нибудь такое устроят.

— Дай Бог, чтоб устроили.

Кое-что для них и правда устроили — впрочем, отнюдь не обед. Несколько часов спустя Особо Важные Лица вышли из самолета на залитый ослепительными лучами солнца аэродром Беллациты и были встречены целой депутацией хозяев, которые, быстро сменяя друг друга, пожимали им руки.

— Добро пожаловать в страну Беллориуса, — заявил глава депутации.

Он с учтивым поклоном сообщил прибывшим, что его зовут Артуро Фе и что по званию он доктор Беллацитского университета. В его внешности тем не менее не было ничего профессорского. Скотт-Кинг подумал, что человек этот скорее похож на стареющего киноактера. У него были тоненькие, мастерски прорисованные усики, едва намеченные бачки, редкие, однако тщательно причесанные волосы, монокль в золотой оправе, три золотых зуба и аккуратный темный костюм.

— Дамы и господа, — сказал он, — о вашем багаже позаботятся. Машины ждут вас. Следуйте за мной. Что-что? Паспорта? Документы? Не беспокойтесь о них. Все улажено. Идемте.

Именно в этот момент Скотт-Кинг обнаружил присутствие в их группе молодой женщины, которая флегматично возвышалась над всеми. Он видел ее еще в Лондоне, где она казалась выше всех пассажиров на добрых пятнадцать сантиметров.

— Я приходила, — заявила она.

Доктор Фе поклонился.

— Фе, — сказал он.

— Свенинген, — отозвалась она.

— Вы наша гостья? Гостья Ассоциации Беллориуса?

— Нехорошо говорю английский. Я приходила.

Доктор Фе пытался говорить с ней по-нейтральски, по-французски, по-итальянски и по-немецки. Она отвечала на языке своей родины, далекой северной страны. Доктор Фе поднимал руки к небу и возводил очи горе, демонстрируя крайнюю степень отчаянья.

— Много говорите английский. Мало говорю английский. Так что мы говариваем английский, да? Я приходила.

— Приходила? — сказал доктор Фе.

— Приходила.

— Для нас большая честь, — сказал доктор Фе.

Он повел их между рядами цветущих олеандров и клумб, засаженных ромашкой, мимо столиков под навесами кафе, к которым с тоской обращался взгляд, Уайтмейда, через зал ожидания аэропорта и дальше, к стеклянной двери, к выходу.

Здесь произошла заминка. Два часовых, одетых довольно неряшливо, однако с полной боевой выкладкой, на вид сильно потрепанные в боях, зато ревностные служаки, настоящие львы, вдруг преградили им путь. Доктор Фе попробовал прикрикнуть на них, потом пустил в ход обаяние, угостил сигаретами. Затем внезапно обнаружились сокрытые доселе черты его характера: он впал в нечеловеческую ярость, стал потрясать кулаками, обнажая оскал цвета золота и слоновой кости и так гневно щуря при этом глаза, что от них оставались лишь узенькие монгольские щелочки. То, что он при этом выкрикивал, было недоступно пониманию Скотт-Кинга, однако со всей очевидностью звучало оскорбительно. Но часовые держались твердо.

Потом этот яростный шквал вдруг стих — с той же внезапностью, с какой поднялся. Доктор Фе обернулся к своим гостям.

— Вы должны простить мне минутную задержку, — сказал он. — Эти болваны неправильно поняли приказ. Все будет улажено с офицером.

И он отправил куда-то одного из своих подручных.

— Мы даем взбучка грубые человеки, — предложила мисс Свенинген, по-кошачьи подкрадываясь к часовым.

— О, нет. Умоляю, простите их. Они полагали, что в этом их долг.

— Такой маленькие мужчины должны быть вежливый, — сказала великанша.

Пришел офицер; двери широко распахнулись; солдаты проделали своими автоматами какие-то манипуляции, которые могли сойти за воинское приветствие. Скотт-Кинг приподнял шляпу, и их небольшая группа вышла на слепящий солнцепек к ожидающим машинам.

— Это роскошное юное создание, — сказал Скотт-Кинг Уайтмейду, — не показалось ли вам, что оно являет собой среди нас фигуру несколько неуместную?

— О, я нахожу ее в высшей, в высочайшей и даже в возвышенной степени уместной, — сказал Уайтмейд. — Я от нее просто в экстазе.

Доктор Фе галантно взял дам под свое покровительство. Скотт-Кинг и Уайтмейд ехали в машине с кем-то из его подручных. Они мчались через предместья Беллациты: трамвайные пути, недостроенные виллы, порывы горячего ветра и слепящая белизна бетонных стен. Вначале, после самолетной прохлады, жара показалась приятной, но теперь тело у Скотт-Кинга начало зудеть и чесаться, из чего он понял, что одет не по сезону.

— В последний раз я ел ровно десять с половиной часов тому назад, — сказал Уайтмейд.

Подручный доктора Фе наклонился к ним с переднего сиденья и показывал различные достопримечательности.

— Вот на этом месте, — сказал он, — анархисты застрелили генерала Карденаса. А здесь радикал-синдикалисты застрелили помощника епископа. Вот здесь члены Аграрной лиги живьем зарыли десять Братьев-Проповедников. На этом вот месте сторонники биметаллизма самым невероятным способом надругались над женой сенатора Мендозы.

— Простите, если мне придется вас перебить, — сказал Уайтмейд. — Но не могли бы вы сказать, куда мы теперь едем.

— В министерство. Там будут рады с вами познакомиться.

— Мы тоже будем рады с ними познакомиться. Но в данный момент мы с моим другом изрядно проголодались.

— Да, — сказал с состраданием подручный, — мы читали об этом в наших газетах. О ваших продовольственных карточках, о ваших забастовках. Здесь у нас все очень дорого, но зато всего много — для тех, кто может платить, поэтому наши люди не бастуют, а много работают, чтобы разбогатеть. Не правда ли, так лучше?

— Возможно. Мы непременно обсудим это позднее. Однако в данный момент нас волнуют не столько общеэкономические проблемы, сколько наши индивидуальные и весьма неотложные потребности…

— Приехали, — сказал подручный. — Это министерство.

Как и многие нейтральские здания новейшего времени, министерство не было достроено, однако спроектировано было в суровом однопартийном стиле, типичном для диктатуры. Портик с простыми колоннами без капителей, зияющий пустотой, огромный дверной проем, фигуры барельефа, символизирующие Революцию, Юность, Технический Прогресс и Национальный Гений, лестница. Однако то, что они увидели на ступеньках лестницы, оказалось куда более неожиданным: по обе ее стороны, точно игральные карты, притом в какой-то странной сдаче, куда попали одни лишь короли да валеты, снизу до самого верху стояли трубачи возрастом от 60 до 16 лет, наряженные в камзолы средневековых герольдов; более того — головы их были увенчаны коротко подстриженными светлыми париками; но и это еще не все — их щеки покрывал густой, почти осязаемый слой румян. Как только Скотт-Кинг и Уайтмейд ступили на нижнюю ступеньку лестницы, эти фантастические персонажи поднесли к губам свои трубы и протрубили фанфарный туш. При этом один из них, который, судя по крайней дряхлости, приходился им всем почтенным родителем, стал по мере слабых сил бить в крошечные литавры.

— Честно сказать, — буркнул Уайтмейд, — я нынче что-то не настроен на подобные шутки.

Среди трубного рева они поднялись на площадку, где человек в вечернем костюме сыграл в честь гостей марш на рояле, после чего их повели в зал для приемов, заставленный рядами скамей и трибунами. Он несколько напоминал зал суда, да и на самом деле нередко служил для заседаний трибунала, где приговаривали какого-нибудь честолюбивого политика к высылке на неуютные острова, лежащие поодаль от берегов родины.

Зал уже был полон. В центре на троне под балдахином восседал министр культуры и отдыха, мрачного вида молодой человек, потерявший большинство пальцев, забавляясь с бомбой еще в пору последней революции. Доктор Фе представил ему Скотт-Кинга и Уайтмейда. Министр одарил их жутковатой улыбкой и протянул искалеченную руку. Его окружало с полдюжины высокопоставленных чиновников, и доктор Фе представил каждого из них гостям. Почетные титулы, поклоны, улыбки, рукопожатия; потом Скотт-Кинга и Уайтмейда отвели в их собственный загон, где находились и другие гости, прибывшие на празднество, числом около дюжины. На красном плюшевом сиденье, предназначенном для каждого гостя, лежала кучка буклетов и программ.

— Не очень-то пригодно в пищу, — пробормотал Уайтмейд.

С лестницы донеслись звуки труб и литавр; прибыла еще одна, последняя группа гостей, которая также была представлена руководству; затем началась церемония.

Голос министра культуры и отдыха, вероятно и от рождения не отличавшийся особой мягкостью, еще больше огрубел от выступлений на шумных уличных митингах. Он говорил очень долго, а потом уступил место на трибуне достопочтенному ректору Беллацитского университета. Скотт-Кинг изучал тем временем книги и брошюры, предоставленные в его распоряжение, всю эту обильную продукцию Министерства народного просвещения — сборник избранных речей Маршала, монография по предыстории Нейтралии, иллюстрированный путеводитель по горнолыжным курортам страны, годичный отчет Корпорации виноградарства. Ничто, похоже, не имело здесь прямого отношения к происходящему, за исключением многоязычной, воистину полиглотской программки предстоящих празднеств:

«17.00. Церемония открытия торжеств министром культуры и отдыха.

18.00. Прием делегатов в Беллацитском университете. Костюм вечерний.

19.30. Торжественный прием, вино и закуска а-ля фуршет в муниципалитете Беллациты.

21.00. Банкет, организованный Комитетом празднования трехсотлетия Беллориуса. В музыкальном сопровождении молодежного отделения Беллацитской филармонии. Костюм вечерний.

Ночлег в отеле „22 марта“».

— Видите, — сказал Уайтмейд, — до девяти часов есть нам не дадут, и попомните мои слова — они еще и опоздают вдобавок.

— У нас в Нейтралии, — сказал доктор Фе, — в Нейтралии, когда мы счастливы, мы не наблюдаем часов. А сегодня мы очень счастливы.


Отель «22 марта» получил свое название в честь какого-то уже забытого ныне события, которыми изобиловала история восхождения Маршала к власти и в связи с которым был тогда по горячим следам удостоен переименования крупнейший отель столицы. За эти годы он пережил — в зависимости от перемен политического климата — столько же официальных переименований, сколько и самая площадь, на которой он был расположен: «Королевский», «Реформа», «Октябрьская революция», «Империя», «Президент Кулидж», «Герцогиня Виндзорская»; нейтральны, впрочем, всегда называли его попросту «Риц». Отель возвышался над пышной субтропической зеленью, фонтанами и статуями — солидное сооружение с разнообразными украшениями в стиле рококо, бывшими здесь в моде полвека назад. Отель служил местом встречи для представителей нейтральской аристократии; они бродили по его просторным коридорам, сидели в уютном фойе, оставляли у портье письма друг для друга, иногда занимали у барменов немного денег, иногда звонили отсюда и, конечно, ежедневно судачили о том о сем, а по временам и дремали в удобных креслах. Они не пользовались платными услугами отеля. Они просто не могли себе этого позволить. Цены здесь были установлены законом, и притом высокие, к ним прибавлялось еще множество совершенно головокружительных налогов — 30 % за обслуживание, 2 % гербового сбора, 30 % налога на предметы роскоши, 5 % сбора в фонд зимней помощи, 12 % сбора в пользу инвалидов и жертв революции, 4 % муниципального сбора, 2 % федерального налога, 8 % налога на удобства и излишки жилплощади, превышающие минимальные потребности, а также множество еще самых разнообразных сборов; налоги эти росли, так что номера гостиницы и ее роскошные рестораны стали недоступны ни для кого, кроме иностранцев.

Иностранцев же в последние годы здесь бывало немного; в «Рице» процветало казенное гостеприимство; и все же угрюмый кружок нейтральских аристократов, исключительно мужчин — ибо, несмотря на бесчисленные революционные перевороты и оптовое распространение свободомыслия, нейтральские дамы все еще скромно сидели по домам, — по-прежнему собирались в отеле. Это был их клуб. Они носили темные костюмы и очень жесткие воротнички, черные галстуки и черные ботинки на пуговках; они курили сигареты в длинных черепаховых мундштуках; лица у них были темные и морщинистые; они беседовали о деньгах и о женщинах бесстрастно и отвлеченно, ибо никогда не имели в достатке ни тех, ни других.

Городской сезон в Беллаците подходил к концу, и в тот летний вечер десятка два потомков крестоносцев, еще не выехавших на лето к морю или в свои родовые поместья, как всегда собрались в прохладном холле «Рица». Они были первыми вознаграждены зрелищем возвращения иностранных профессоров из Министерства культуры и отдыха. Вид у гостей был запаренный и умученный; их завезли, чтоб они смогли облачиться в свои академические одеяния для приема в университете. Выяснилось, что у прибывших последними — Скотт-Кинга, Уайтмейда, мисс Свенинген и мисс Бомбаум — багаж пропал. Доктор Артуро Фе бушевал за столиком администратора, как лесной пожар; он заклинал, он угрожал, он звонил по телефону. Одни утверждали, что багаж был конфискован на таможне, другие — что он украден шофером такси. В результате выяснилось, что вещи были попросту забыты в служебном лифте на верхнем этаже отеля.

Доктору Фе удалось в конце концов собрать представителей науки, Скотт-Кинг надел магистерскую мантию и шапочку, Уайтмейд — куда более пышные одеяния новоиспеченного доктора Упсалы. Среди представителей разнообразных цитаделей науки, облаченных в университетские одежды, которые делали их похожими то на судейских с гравюр Домье, то на персонажей знаменитого артиста мюзик-холла Уилла Хэя, особняком стояла мисс Свенинген в своей прозрачной спортивной рубашонке и белых шортах. Мисс Бомбаум ехать отказалась. Она сказала, что ей еще нужно дотянуть статью.

Через вращающуюся дверь делегаты один за другим вышли в пыльную духоту летнего вечера, оставив в прохладном холле аристократов, обсуждавших ноги мисс Свенинген. Ко времени возвращения делегации в отель тема эта все еще не была исчерпана; со всей очевидностью, случись этот визит в начале сезона, впечатлений от ног хватило бы для разговоров на целый год.

Посещение университета оказалось тяжким испытанием — после выступлений, длившихся добрый час, последовал подробный осмотр архивов.

— Мисс Свенинген, господа, — сказал доктор Фе в холле. — Мы несколько задержались. Нас уже ждут в муниципалитете. Я позвоню, что мы опаздываем. Не расслабляйтесь!

Они разошлись по своим комнатам и в назначенный срок собрались в холле, снова одетые к обеду с разной степенью элегантности. Доктор Фе был великолепен в плотно облегавшем фигуру белом жилете с ониксовыми пуговицами и гарденией в петлице, с полдюжиной крошечных медалей на груди и неким подобием кушака. Скотт-Кинг и Уайтмейд рядом с ним выглядели, конечно, весьма бледно. Впрочем, маленьких смуглых графов и маркизов, сидевших в холле, все это мало трогало. Они ждали появления мисс Свенинген.

Если уж ее академическое одеяние сумело открыть столько непредвиденной благодати, такое великолепие, такие непредсказуемые размеры и роскошь плоти, то что могла она, переодетая в вечернее платье, утаить от их взоров?

И вот она появилась.

Темно-шоколадный шелк, окутав ей шею и плечи, спускался чуть не до самого пола; даже ступни ее были скрыты черными атласными туфлями на низком каблуке, отчего казались непомерно большими. Волосы мисс Свенинген были перевязаны пестрой ленточкой из шотландки. Она надела широкий лакированный пояс, а за ремешок часов искусно просунула носовой платочек. С минуту черные обезьяньи глазки таращились на нее с изумлением и ужасом; после этого с вялой томностью, порожденной веками наследственного разочарования, рыцари мальтийского ордена стали подниматься со своих мест и, кивая налево и направо склоненным перед ними швейцарам, потянулись к вращающейся двери отеля и дальше — к площади, застывшей в вечерней духоте, к своим деленым и переделенным дворцам, где их ждали жены.

— Поехали, дамы и господа, — сказал доктор Артуро Фе. — Машины уже здесь. Нас с нетерпением ждут в мэрии.


Лорд-мэр Беллациты не был отмечен ни солидным брюшком, ни двойным подбородком, ни тяжеловесным достоинством, типичными для банковских или муниципальных заправил, — ни малейшего намека на достаток и блеск. Он был молод, тощ и явно чувствовал себя не в своей тарелке; революционные подвиги избороздили его лицо шрамами; он носил на глазу черную повязку и опирался на костыль.

— Его превосходительство, увы, не говорят по-английски, — посетовал доктор Фе, представляя мэру Скотт-Кинга и Уайтмейда.

Они обменялись рукопожатиями. Лорд-мэр мрачно взглянул на них и что-то пробормотал на ухо доктору Фе.

— Его превосходительство сказали, что они очень рады приветствовать столь славных гостей. Как говорят у нас в народе, наш дом — ваш дом.

Англичане отошли от возвышения и сразу потеряли друг друга. Уайтмейд высмотрел буфет где-то в дальнем конце зала, увешанного гобеленами, Скотт-Кинг робко стоял в одиночестве. Лакей принес ему стакан сладкого шипучего вина, потом доктор Фе привел для него какого-то собеседника.

— Разрешите представить вам инженера Гарсиа. Он горячий поклонник Англии.

— Инженер Гарсиа, — сказал незнакомец.

— Скотт-Кинг, — отозвался Скотт-Кинг.

— Я семь лет работал на фирма «Грин, Горидж энд Райт Лимитид» в Солфорде. Вы их, конечно, хорошо узнавали?

— К сожалению, нет.

— Это, по-моему, очень известная фирма. Вы часто ездите в Солфорд?

— К сожалению, не приходилось там бывать.

— Это очень известный город. А ваш, простите, какой город?

— Можно сказать, что Гранчестер.

— Гранчестер я не узнавал. Больше, чем Солфорд?

— Нет, гораздо меньше.

— Ах так! В Солфорде есть много промышленность.

— Кажется, так.

— Как вам нравится нейтральское шампанское?

— Отличное вино.

— Очень сладкое, правда? Благодаря наше нейтральское солнце. Наше вам больше нравится, чем французское шампанское?

— Оно как будто несколько не похоже?

— Я вижу, что вы знаток. Во Франции не есть солнце. Вы знакомы с герцог Вестминстерский?

— Нет.

— Я увидел его один раз в Биаррице. Прекрасный человек. Человек с большие завладения.

— Вот как?

— Именно так. Лондон — его завладение. У вас есть завладение?

— Нет.

— У моей матери было завладение, но оно пропало.

В зале стоял ужасающий гам. Скотт-Кинг оказался теперь в центре целой группы людей, говорящих по-английски. Появлялись новые лица, все новые голоса обращались к нему. Его стакан наполняли снова и снова; вино переливалось через край, шипело, бродило и брызгало на манжеты. Доктор Фе подходил, уходил, проходил.

— О, вы быстро подружились.

Он привел каких-то новых людей; принес еще вина.

— Из особой бутылки, — прошептал он. — Специально для вас, профессор. — И наполнил стакан Скотт-Кинга все той же сладковатой пеной.

Шум нарастал. Стены с гобеленами, расписанный потолок, канделябры, позолоченные балки и колонны — все плясало и плыло перед Скотт-Кингом.

До его сознания дошло, что инженер Гарсиа пытается увести его в какой-то более укромный угол.

— Как вам нравится наша страна, профессор?

— Уверяю вас, все очень мило.

— Не похоже на то, что вы ожидали увидеть, правда? Ваши газеты не пишут, что тут мило. Как можно позволить, чтоб так клеветали на нашу страну? Ваши газеты пишут про нас много ложь.

— Они про всех пишут ложь, вы же знаете.

— Простите? Не слышу…

— Они про всех пишут ложь! — заорал Скотт-Кинг.

— Да, ложь. Вы сами видите, что у нас тут все тихо и мирно.

— Все тихо и мирно.

— Что вы сказали?

— Тихо! — заорал Скотт-Кинг.

— Вам кажется, здесь слишком тихо? Скоро станет веселей. Вы что, писатель?

— Нет, всего-навсего бедный ученый.

— Как так бедный? В Англии вы все богатые, разве не так? Нам здесь приходится очень много работать, потому что у нас бедная страна. В Нейтралии самый лучший ученый получает в месяц 500 дукатов. А за квартиру платит, наверно, 450. И налоги 100 дукатов. Масло растительное 30 дукатов литр. Мясо 45 дукатов килограмм. Так что мы трудимся. Вот доктор Фе — ученый. Кроме того, он юрист, судья нижней судебной палаты. Он редактор «Исторического обозрения». У него высокий пост в Министерстве культуры и отдыха, а также в Министерстве иностранных дел и еще в Бюро просвещения и туризма. Он часто выступает по радио на международные темы. Ему принадлежит третья часть всех акций Спортивного клуба. Во всей Новой Нейтралии не найдешь, наверно, человека, который бы так много работал, как доктор Фе, а все же он не такой богатый, как мистер Грин. Мистер Горидж и мистер Райт из Солфорда были богатые. А они-то вообще почти не работали. В мире много несправедливостей, профессор.

— Мне кажется, нам следует помолчать. Лорд-мэр собирается произнести речь.

— Он не есть человек образованный. Политик, и все. Говорят, что у него мать…

— Тс-с-с…

— Я думаю, что его речь не будет интересная.

В центре зала стало несколько тише.

Речь лорда-мэра была заранее отпечатана на машинке. Он косился на эти листки своим единственным глазом и читал с запинками.

Скотт-Кинг улизнул. Где-то, словно в непостижимой дали, у буфетной стойки, замаячила перед ним одинокая фигура Уайтмейда, и Скотт-Кинг направил к ней нетвердые шаги.

— Вы пьяны? — шепотом спросил Уайтмейд.

— Не думаю… просто голова кружится. От переутомления и от шума.

— Я лично пьян.

— Да. Это заметно.

— Я сильно пьян?

— Просто пьян.

— Дорогой мой, дорогой Скотт-Кинг, тут-то вы, если можно так выразиться, тут-то вы и заблуждаетесь. Со всех точек зрения и по всем существующим меркам я куда, куда более пьян, чем вы это великодушно отметили.

— Ну и отлично. Давайте только не будем шуметь, пока лорд-мэр говорит.

— Я, конечно, не притворяюсь, что понимаю по-нейтральски, а только сдается мне, что этот, как вы его там называете, лорд-мэр несет полную ахинею. И похож он, мне кажется, на гангстера.

— Просто политик, наверно.

— А вот это еще хуже.

— Ощущается настоятельнейшая, просто неотложнейшая потребность где-нибудь присесть.

Хотя они были знакомы всего один день, Скотт-Кинг любил этого человека; они столько вместе выстрадали и продолжали страдать; они выражались по преимуществу на одном языке; они были товарищи по оружию. Он взял Уайтмейда под руку и вывел его из зала на прохладную и укромную площадку, где стоял маленький позолоченный плюшевый пуфик, вовсе не предназначавшийся для того, чтобы на него усаживались. Здесь они и присели, два безвестных, захудалых господина, присели в укромном, глухом углу, куда едва доносились отзвуки речей и аплодисменты.

— Они ее запихивали в карманы, — сказал Уайтмейд.

— Кто? И что?

— Слуги. Еду. В карманы своих длинных ливрей с галунами. Они уносили ее для семьи. Мне досталось всего четыре макаронины. — Совершив вдруг мгновенный, крутой вираж, он сказал: — Она выглядела ужасно.

— Мисс Свенинген?

— Это великолепное создание. Но когда я увидел ее переодетой к ужину, это был жестокий удар. Вот тут что-то умерло, — Уайтмейд прикоснулся к груди, — там, где сердце.

— Не плачьте.

— Не могу сдержать слезы. Вы видели ее коричневое платье? И эту ленту в волосах? И этот платочек?

— Да, да, все видел. И пояс.

— Пояс, — сказал Уайтмейд, — это уж свыше всех сил. Вот тут что-то захлопнулось. — Он прикоснулся ко лбу. — А вы ведь помните, какая она была в шортах? Валькирия. Что-то из тех героических времен. Нечто богоподобное, невообразимо строгое школьное совершенство, староста женской спальни, — произнес он в каком-то экстазе. — Представьте себе, как она вышагивает между койками косички, босые ноги, а в угрожающе поднятой руке — щетка для волос. О Скотт-Кинг, Скотт-Кинг, как вы думаете, она ездит на велосипеде,?

— Уверен в этом.

— В шортах?

— Конечно, в шортах.

— Кажется, всю жизнь так и ехал бы с ней, на заднем седле тандема, через бесконечный сосновый бор, чтоб в полдень присесть среди хвойных игл и съесть пару крутых яиц. Представьте себе, как эти сильные пальцы чистят яйцо, представьте себе, Скотт-Кинг, — и скорлупу, и белок, и этот глянец. Представьте себе, как она будет его кусать.

— Да, это должно представлять собой великолепное зрелище.

— А теперь вспомните, какая она сейчас, здесь, в этом коричневом платье.

— Есть вещи, о которых не следует вспоминать, Уайтмейд. — И Скотт-Кинг тоже обронил несколько сочувственных слез, предаваясь их общей печали, навеянной невыразимой, воистину космической тоской вечернего платья мисс Свенинген.

— В чем дело? — спросил доктор Фе, подходя к ним. — Слезы? Вам здесь не нравится?

— Виной лишь платье мисс Свенинген, — сказал Скотт-Кинг.

— О да, это трагично. Однако у нас в Нейтралии привыкли храбро, с улыбкой встречать подобные горести. Я не хотел вам мешать, я только хотел спросить, профессор, готова ли у вас к вечеру небольшая речь? Мы рассчитываем, что вы скажете несколько слов на банкете.

Для участия в банкете они вернулись в «Риц». В пустом холле сидела только мисс Бомбаум, которая курила сигару в обществе какого-то мужчины омерзительной наружности.

— Я уже пообедала, — сообщила она. — А сейчас я докурю и уйду.

Было уже половина одиннадцатого ночи, когда они наконец сели за стол, столь обильно покрытый арабесками из цветов, лепестков, мха, лишайников, стелющихся трав и древесных побегов, что он был скорее похож на цветник Ленотра, чем на обыкновенный стол. Скотт-Кинг насчитал шесть бокалов разнообразных форм и размеров, стоявших перед ним среди всей этой зелени. Невероятно длинное меню с золотыми буквами лежало на его тарелке рядом с карточкой, где было напечатано на машинке: «Доктор Скотч-Кинк»[2]. Как и многие другие испытатели, ставившие до него подобный эксперимент, Скотт-Кинг обнаружил, что долгое воздержание от пищи вконец отбило ему аппетит. Официанты сами управились с закуской, но, когда дело дошло наконец до супа и Скотт-Кинг поднес ко рту первую ложку, на него вдруг напала икота. Ему вспомнилось, что то же несчастье постигло трагическую экспедицию капитана Скотта в Антарктике.

— Comment dit-on en français[3] «икота»? — спросил Скотт-Кинг у своего соседа.

— Plait-il, mon professeur?[4]

Скотт-Кинг икнул.

— Ça, — сказал он. — Ça est le hoquet. J’en ai affreusement[5].

— Evidemment, mon professeur. Il faut du cognac[6].

Официанты уже выпили не раз и продолжали пить коньяк без удержу, так что под рукой у него оказалась бутылка. Скотт-Кинг осушил целый стакан коньяку и стал икать с удвоенной силой. В течение всего долгого ужина он икал беспрерывно.

Сосед по столу, давший ему столь неудачный совет, судя по его карточке — доктор Богдан Антоник, секретарь Ассоциации Беллориуса по международным вопросам, был обходительным мужчиной средних лет, чье лицо носило следы непрестанных невзгод и усталости. Когда позволяла икота Скотт-Кинга, они продолжали беседу по-французски.

— Вы не гражданин Нейтралии?

— Пока нет. Надеюсь им стать. Каждую неделю я обращаюсь в Министерство иностранных дел, но они каждый раз обещают дать ответ через неделю. Я не столько из-за себя беспокоюсь — хотя смерть, конечно, ужасная вещь, — сколько из-за семьи. У меня семеро детей, все семеро родились в Нейтралии, и все не имеют подданства. Если нас вышлют на мою несчастную родину, там они, без сомнения, всех нас повесят.

— В Югославию?

— Я хорват и родился еще при империи Габсбургов. Это была настоящая Лига Наций. В молодые годы я учился в Загребе и Будапеште, в Праге и Вене — человек был тогда свободен и мог поехать куда захочет; он был гражданином Европы. Потом нас освободили, и мы очутились под властью сербов. Теперь нас снова освободили, и мы оказались под властью русских. И каждый раз появлялось больше полиции, возникало больше тюрем, совершалось больше казней. Моя бедная жена — чешка. Ее нервная система вконец расстроена нашими невзгодами. Ей все время кажется, что за ней следят.

Скотт-Кинг попытался издать тот слабый, невнятный и уклончивый возглас сочувствия, который так легко удается англичанину, не знающему, что сказать; но, конечно, речь идет об англичанине, не страдающем от икоты. Звук же, который в этих особых обстоятельствах издал Скотт-Кинг, и человеку менее чувствительному, чем доктор Антоник, показался бы издевательским.

— Я думаю, вы правы, — сказал он просто. — Здесь на каждом шагу шпионы. Вы заметили в холле человека, с ним рядом сидела женщина с сигарой? Это один из них. Я здесь уже десять лет, так что всех их знаю. Одно время я был вторым секретарем в нашем Представительстве. Это высокий пост, можете мне поверить, потому что хорвату нелегко попасть на нашу дипломатическую службу. Все посты отдавали сербам. А теперь уже нет Представительства. Мне не выплачивали жалованье с 1940 года. У меня осталось несколько друзей в Министерстве иностранных дел, и они по доброте своей иногда подбрасывают мне работу, вот как сейчас. Однако в любой момент может быть заключено торговое соглашение с русскими, и тогда нас всех выдадут.

Скотт-Кинг сделал попытку сказать хоть что-нибудь.

— Вы должны выпить еще коньяку, профессор. Единственный способ. В Рагузе у меня, помнится, часто случалась икота от смеха… Больше, уж наверно, нигде.

Хотя народу на банкете было меньше, чем на приеме в мэрии, шум здесь стоял еще более удручающий. Банкетный зал в «Рице», весьма обширный, имел все же архитектуру более мишурную и интимную, нежели в мэрии. Там высокие потолки словно уводили весь этот пронзительный гомон в намалеванную голубизну неба, где он рассеивался средь плывущих в вышине божественных созданий, а фламандские охотничьи сцены, которыми были расписаны стены, там словно обволакивали и глушили в бесчисленных складках одежды все эти резкие звуки. В «Рице» зеркала и позолота только отражали обратно в зал этот ужасающий грохот; вдобавок на застольный стук и говор, выкрики официантов и прочие шумы накладывалось пение смешанного молодежного хора, чей громогласный фольклорный репертуар способен был испортить самый жизнерадостный деревенский праздник. Нет, не о таком ужине мечтал Скотт-Кинг, сидя у себя на уроке в Гранчестере.

— Бывало на террасе моего домика на мысе в Лапало мы смеялись так громко, что рыбаки окликали нас с палубы проходивших судов и спрашивали, над чем мы смеемся, чтоб посмеяться вместе с нами. Они проплывали совсем близко от берега, и можно было видеть отражение огней, уходившее вдаль, к островам. А стоило нам умолкнуть у себя на террасе, как их хохот доносился к нам над водами, даже когда их самих уже не было видно.

Сосед, сидевший слева от Скотт-Кинга, не вступал в разговор до самого десерта и обращался только к официантам; но уж к ним он обращался громко и часто, то скандаля и требуя чего-то, то прося их и умоляя, в результате чего ему удавалось добыть по две порции почти каждого блюда. Он ел, заткнув салфетку за воротник. Он сосредоточенно жевал, низко склонив голову над тарелкой, так что и кусочки, нередко выпадавшие у него изо рта, не ускользали от него безвозвратно. Он с удовольствием попивал вино, вздыхая после каждого глотка и стуча ножом по стакану, чтобы официант не забыл снова его наполнить. Зачастую, водрузив на нос очки, он принимался снова и снова внимательно изучать меню, и не столько, казалось, из страха пропустить какое-нибудь блюдо, сколько из желания вновь оживить в памяти пережитые им радостные мгновения. Человеку, облаченному в вечерний костюм, не так легко сохранить богемную внешность, однако именно такую внешность имел сосед Скотт-Кинга с его копной седеющих волос, широкой лентой пенсне и трехдневной щетиной на щеках и подбородке.

Когда принесли десерт, он поднял лицо от тарелки, остановил на Скотт-Кинге взгляд больших и уже налившихся кровью глаз, скромно рыгнул и заговорил наконец. Слова, которые он произнес, были явно английскими, однако акцент его был сформирован в самых разнообразных городах мира — от Мемфиса (штат Миннесота) до Смирны. «Шекспир, Диккенс, Байрон, Голсуорси», — кажется, именно эти слова он произнес.

Сей запоздалый плод мысли, рожденный в муках после столь долгого созревания, застал Скотт-Кинга врасплох, и он уклончиво икнул.

— Они есть все великие английские писатели.

— Ну да.

— Ваш любимый есть кто?

— Шекспир, вероятно.

— Он больше драматический, больше поэтический, есть так?

— Да.

— Но Голсуорси есть больше современный.

— Совершенно верно.

— Я есть современный. Вы есть поэт?

— Не сказал бы. Я перевел кое-что.

— Я есть оригинальный поэт. Я перевожу свои стихи сам английской прозой. Они напечатаны в Соединенных Штатах. Вы читаете «Новый удел»?

— К сожалению, нет.

— Это журнал, который печатает мои переводы. В прошлом году они прислали мне десять долларов.

— Никто никогда не платил мне за мои переводы.

— Надо послать их в «Новый удел». На мой взгляд, — продолжал Поэт, — невозможно перевести поэзию с одного языка на другой стихами. Я перевожу английскую прозу на нейтральский язык стихами. Я очень хорошо перевел стихами некоторые избранные места из вашего великого Пристли. Я надеялся, их будут использовать в старших классах, но они это не делают. Везде зависть, везде интриги и зависть — даже в Министерстве образования.

В этот момент в центре стола поднялась какая-то внушительная фигура, чтобы произнести первую речь.

— А теперь за работу, — сказал сосед Скотт-Кинга и, вытащив блокнот с карандашом, начал деловито стенографировать речь. — В Новой Нейтралии мы все трудимся, — сказал он.

Речь была длинной и заслужила немало аплодисментов. Во время речи официант передал Скотт-Кингу записку: «Я объявлю ваше ответное слово после Его превосходительства. Фе».

Скотт-Кинг написал: «Страшно извиняюсь. Только не сегодня. Не в форме. Попросите Уайтмейда», после чего, все еще икая, он украдкой покинул свое место и за столами выбрался к выходу из зала.

Холл гостиницы был почти пуст: венчавший его огромный стеклянный купол, на протяжении всех военных лет сиявший по ночам в высоте, как одинокая свеча во тьме взбудораженного мира, погрузился во мрак. Два ночных портье, спрятавшись за колонной, делили пополам сигару; безбрежная пустыня ковра, по которому там и сям были разбросаны свободные кресла, расстилалась перед Скотт-Кингом в тусклом полумраке холла, пришедшем на смену прежнему сиянию огней в соответствии с нынешней скудостью и экономией. Было едва за полночь, но в Новой Нейтралии еще жила память о комендантском часе времен революции, о полицейских облавах, о расстрелах в городском саду; новонейтральцы предпочитали пораньше добираться домой и запирать двери на засов.

Как только Скотт-Кинг попал в тихое помещение, его икота самым загадочным образом прекратилась. Он вышел наружу через вращающуюся дверь и вдохнул воздух пьяццы, на которой при свете фонарей уборщики из шлангов смывали с мостовой пыль и мусор, накопившиеся за день; последний из трамваев, целый день дребезжавших вокруг фонтанов, давно уже удалился в свой загон. Скотт-Кинг глубоко вздохнул, чтобы проверить, окончательно ли его чудесное избавление от икоты, и убедился, что да, оно было полным. Тогда он вернулся назад в гостиницу, взял ключ у портье и почти машинально, уже почти в забытьи, поднялся к себе наверх.


В те первые, до крайности суматошные день и вечер, проведенные в Беллаците, у Скотт-Кинга почти не было возможности сколько-нибудь близко познакомиться с другими делегатами, приглашенными, как и он, Юбилейной Ассоциацией Беллориуса. По правде сказать, он с трудом отличал их от хозяев-нейтральцев. Они раскланивались, они пожимали друг другу руки и кивали, встречаясь в лабиринте университетских архивов, извинялись, нечаянно толкнув один другого локтями в давке и толчее приема в мэрии; если же после банкета между делегатами и возникали какие-нибудь более близкие знакомства, Скотт-Кинг к этому уже не имел никакого отношения. Ему помнилось, что был среди делегатов один очень любезный американец, один до крайности надменный швейцарец и еще какой-то восточный человек, которого он в принципе принимал за китайца. И вот, на следующее утро, неукоснительно следуя розданной им программе, Скотт-Кинг бодро спустился в холл гостиницы, чтобы присоединиться к остальным делегатам. В 10.30 им предстояло выехать в Симону. Вещи Скотт-Кинга были уже упакованы; солнце, еще вполне милосердное, лучезарно сияло через стеклянный купол холла. Скотт-Кинг пребывал в наилучшем состоянии духа.

Он пробудился в этом редком для него настроении после безмятежного ночного сна. Он ел фрукты, разложенные на подносе, сидя на веранде над площадью и радостно приветствуя в душе пальмы, и фонтаны, и грохочущие трамваи, и патриотические статуи в сквере. После завтрака он подошел в холле к другим делегатам исполненный крайней благожелательности.

Из нейтральцев, принимавших накануне участие в празднествах, присутствовали только Фе и Поэт. Остальные трудились где-то в других местах, строя, каждый на своем посту, Новую Нейтралию.

— Профессор Скотт-Кинг, как вы себя чувствуете сегодня? — В голосе доктора Фе, наряду с простой любознательностью, была различима явная тревога.

— Просто великолепно, благодарю вас. Ах да, конечно, я совсем забыл про вчерашнюю речь. Мне очень жаль, если я подвел вас, но беда была в том…

— Не стоит говорить об этом, профессор. А ваш друг Уайтмейд, он, опасаюсь, чувствует себя не так бодро?

— Не так бодро?

— Боюсь, что нет. Он просил передать, что не сможет поехать с нами. — Доктор Фе в высшей степени выразительно поднял брови.

Поэт поспешил отвести Скотт-Кинга в сторону.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — и успокойте ваш друг. Ни малейшего намека на то, что вчера произошло, не появляется в прессе. Я переговариваю с кем надо в министерстве.

— Но я, знаете, в полнейшем неведенье.

— Публика тоже. В нем она и оставается. Вы иногда по своему демократическому обычаю посмеиваетесь над нашими небольшими ограничениями, но они, как видите, бывают полезные.

— Но я не знаю, что случилось.

— Для нейтральской прессы — ничего не случилось.

В то утро Поэт побрился, и побрился самым беспощадным образом. Его лицо, которое он приблизил к самому уху Скотт-Кинга, было изукрашено клочками ваты. Потом и он сам, и лицо его исчезли. Скотт-Кинг присоединился к остальным делегатам.

— Так-так, — сказала мисс Бомбаум. — Я, кажется, вчера прозевала всю потеху.

— Я, кажется, тоже.

— Голова с утра не трещит? — спросил американский ученый.

— Да, уж вы-то, кажется, повеселились, — сказала Скотт-Кингу мисс Бомбаум.

— Я вчера рано лег спать, — холодно отозвался Скотт-Кинг. — Я чувствовал себя смертельно усталым.

— В наше время это называлось по-другому. Но так, наверно, тоже можно сказать.

Скотт-Кинг был зрелый мужчина, интеллектуал, ученый, знаток классических языков, почти что поэт; заботливая природа, давшая панцирь медлительной черепахе и острые иглы дикобразу, снабдила нежные души — подобные душе Скотт-Кинга — собственной броней. Завеса, нечто вроде железного занавеса, упала, отгородив его от этих двух насмешников. Он повернулся к остальным членам делегации и только тогда, с непростительным опозданием, обнаружил, что веселое подтрунивание было далеко не худшим из того, чего он мог опасаться. Швейцарец и накануне не проявлял сердечности; сегодня его холодность казалась демонстративной; азиат словно укутался в шелковый кокон отчуждения. Никто из собравшихся в холле ученых не пошел на открытый разрыв отношений со Скотт-Кингом, однако каждый из них, на свой собственный национальный манер, давал понять, что просто не замечает присутствия англичанина. Ни один не отважился на большее. Но у каждого оказалась про запас собственная завеса, свой собственный железный занавес. Скотт-Кинг был обесчещен. Случилось нечто такое, о чем не следовало упоминать вслух и в чем его, вследствие ошибки, обвиняли со всей определенностью; крупное, черное, несмываемое пятно омрачило минувшей ночью репутацию Скотт-Кинга.

Он не стал выяснять подробности. Он был зрелый мужчина, интеллектуал и все прочее, что мы уже рассказали о нем выше. Он не был шовинистом. Все эти шесть лет войны он оставался совершенно беспристрастным. Однако сейчас он встал на дыбы, он распушил перья; он в буквальном смысле слова ощутил зуд у корней своих жидких волос, вставших дыбом на голове. Как тот самый бессмертный гвардеец, стоял он в твердыне Элгина; нет, конечно, он не был столь же темен и груб, столь ужасающе низкороден, однако он был так же беден, а в данный момент еще и бесшабашен и одинок, и пребывал в смятенье, и вечный английский инстинкт вдруг стал для сердца свой[7].

— Мне, возможно, придется задержать ваш отъезд на несколько минут, — сказал Скотт-Кинг. — Я должен зайти повидать моего коллегу мистера Уайтмейда.

Уайтмейд еще лежал в постели и вид имел не то чтобы больной, но странный; несколько, можно сказать, возбужденный. Он все еще оставался изрядно навеселе. Двери его номера были широко распахнуты на балкон, а там, скромно завернувшись в банные полотенца, сидела мисс Свенинген и жевала бифштекс.

— Они говорят там внизу, что вы не едете с нами в Симону. Это правда?

— Правда. Я что-то сегодня с утра не в форме. Кроме того, у меня здесь кое-какие дела. Как бы это вам объяснить… — Он кивнул в направлении гигантского всеядного, сидевшего у него на балконе.

— Вчера вы приятно провели вечер?

— Ничегошеньки я не помню, Скотт-Кинг. Помню, что мы с вами были на каком-то официальном приеме. Помню какой-то скандал с полицией, но это было намного позже. Наверно, через много часов.

— С полицией?

— Да. На каких-то танцульках. Ирма была великолепна — точно из фильма. Они все попадали, как кегли. Если б не она, сидеть бы мне сейчас, наверно, в участке, а не попивать с вами минеральную воду.

— Вы произнесли речь?

— Думаю, что да. Вы ее не слышали? В таком случае мы никогда не узнаем, что я сказал. Ирма описала ее на свой несколько туповатый манер как нечто весьма длинное, страстное и совершенно невразумительное.

— Вы говорили о Беллориусе?

— Полагаю, что, скорей всего, нет. В мыслях моих, кажется, преобладала любовь. Сказать вам откровенно, я потерял всякий интерес к Беллориусу. Он, собственно, никогда и не был велик. Он еще больше ослаб, а потом и вовсе угас нынче утром, когда я узнал, что Ирма не из нашей делегации. Она приехала на конгресс по физической подготовке.

— Мне будет вас не хватать.

— Оставайтесь с нами на гимнастику.

Скотт-Кинг испытал минутное колебание.

Предстоящая поездка в Симону была окутана неизвестностью и, пожалуй, таила опасности.

— Приедут пятьсот спортсменок. Может, какие-нибудь акробатки из Индии.

— Нет, — твердо сказал наконец Скотт-Кинг. — Я должен сохранять верность Беллориусу.

И он вернулся к членам делегации, нетерпеливо ожидавшим его, сидя в автобусе у дверей «Рица».

Город Симона расположен вблизи Средиземного моря, на отрогах огромного горного массива, покрывающего на карте половину Нейтралии. Заросли грецкого ореха и пробкового дуба, миндальные и лимонные рощицы, оживляя эту местность, доходят до самых городских стен с цепочкой остроконечных бастионов. Впрочем, эти сооружения, хитроумно воздвигнутые в семнадцатом веке, за всю долгую историю борьбы и смуты так и не использовались по назначению, ибо не окружали ничего такого, что могло бы иметь стратегическое значение. Средневековый университет, кафедральный собор в стиле барокко, два десятка церквей, на чьих изящных белокаменных колокольнях аисты строят гнезда и выводят потомство, площадь в стиле рококо, два-три небольших запущенных дворца, рынок да еще торговая улица — вот и все, чем богат город и что может быть угодно душе человека. Железная дорога проходит за городом, и ее присутствие выдают лишь редкие облачка дыма над верхушками деревьев.

В час полуденной мессы Скотт-Кинг сидел вместе с господином Богданом Антоником за столиком кафе на одном из бастионов городской стены.

— Думаю, взгляду Беллориуса открывалась совершенно та же картина, что предстает перед нами сегодня.

— О да, дома, во всяком случае, не меняются. И все та же иллюзия мира и спокойствия, хотя, как и во времена Беллориуса, окрестные холмы вон там, у нас за спиной, кишат разбойниками.

— Он упоминает о них, если не ошибаюсь, в восьмой песне своей поэмы, но неужели и в наши дни?..

— Да, все то же. Теперь их, впрочем, называют по-другому — партизаны, бойцы сопротивления, непримиримые. Как хочешь, так и зови. Результат тот же. Чтобы проехать по многим дорогам, нужна полицейская охрана.

Они замолчали. За время их долгого окольного путешествия в Симону между Скотт-Кингом и секретарем по международным вопросам зародилась дружеская симпатия.

Сладостно прозвонили колокола на освещенных полуденным солнцем колокольнях двадцати сумрачных городских церквей.

Скотт-Кинг первым нарушил наконец молчание:

— Знаете, мне показалось, что мы с вами единственные из всей делегации, кто читал Беллориуса.

— Мое собственное знакомство с ним весьма поверхностно. Но доктор Фе с большим чувством говорит о нем в своей работе, написанной, насколько я понял, на просторечном кантонском диалекте. А скажите, профессор, удались ли, на ваш взгляд, юбилейные торжества?

— Да я, знаете ли, даже и не профессор.

— Ну, на время этих торжеств все мы профессора. А вы в гораздо большей степени профессор, чем многие из присутствующих. Мне ведь пришлось довольно широко раскинуть свои сети, чтобы обеспечить представительство всех стран. Мистер Юнгман, например, всего-навсего гинеколог из Гааги, а мисс Бомбаум — даже не знаю, кто она. Аргентинец и перуанец — обыкновенные студенты, которые случайно оказались в этот момент в нашей стране. Я вам это рассказываю, потому что доверяю, и еще потому, что вы уже, наверно, и сами начали об этом подозревать. Разве вы не заметили во всем этом известную долю обмана?

— О да, конечно.

— Инициатива исходила от министерства. А я у них, видите ли, референт по культуре. Они потребовали провести этим летом какие-нибудь юбилейные торжества. Я стал разыскивать по документам, чей юбилей случится в этом году. Я уже был в отчаянии, когда вдруг случайно наткнулся на имя Беллориуса. Они о нем никогда не слышали, конечно, но, если бы речь шла о Данте или Гете, эти имена говорили бы им ничуть не больше. Я им сказал, — доктор Антоник сдержанно улыбнулся печальной, лукавой и утонченной улыбкой культурного человека, — что это была одна из крупнейших фигур в европейской литературе.

— Конечно.

— Вы в самом деле так полагаете? Значит, вы не считаете, что это все чистейший маскарад? И вы думаете, затея наша удалась? Надеюсь, это так, ибо мое положение в министерстве, видите ли, весьма ненадежно. Тут все друг другу завидуют. Можете себе представить ситуацию, при которой мне бы кто-нибудь завидовал. Но в Новой Нейтралии все так жаждут получить место. И есть люди, которые с алчностью вырвали бы у меня и эту маленькую должность. К примеру, доктор Артуро Фе.

— Не может быть. Он, кажется, и так полностью загружен.

— Этот человек собирает государственные посты, как в старину церковники собирали бенефиции. У него их уже больше десятка, а теперь он нацелился на мою. Так что это просто победа, что удалось привезти его сюда. Если торжества провалятся, то ему придется отвечать. И сегодня министерство выразило неудовольствие тем, что памятник Беллориусу не будет завтра готов к открытию. Это не наша вина. Виновато Управление культуры и отдыха. И это устроил один из врагов, инженер Гарсиа, который только и мечтает навредить доктору Фе и заполучить некоторые из его должностей. Но доктор Фе сумеет оправдаться; он уж что-нибудь сымпровизирует. Он настоящий нейтралец.


Назавтра доктор Фе приступил к импровизации.

Делегация ученых разместилась в главном отеле Симоны, напоминавшем в то утро вокзал военного времени, потому что ночью приехало пятьдесят, а то и шестьдесят зарубежных филателистов, для которых не приготовили номера. Филателисты ночевали в салоне и в холле, и к тому времени, как юбилейная делегация собралась внизу, многие из них еще не проснулись.

В этот день программа предусматривала открытие памятника Беллориусу в Симоне. Ограждение и строительные леса указывали на ту часть городской площади, где предполагалось воздвигнуть монумент, но, как было доподлинно известно делегатам, статую в Симону еще не доставили. Они уже три дня жили слухами, ибо ни одно из волнующих событий, пережитых ими за эти последние дни, не совпадало с тем, что было указано в розданной им печатной программе. «Говорят, автобус вернулся в Беллациту, чтобы сменить резину». — «Вы слышали, что мы должны ужинать сегодня у лорда-мэра?» — «Я сам слышал, как доктор Фе говорил кому-то, что до трех часов мы никуда не поедем». — «Мне казалось, мы все должны быть сейчас у епископа»… И так далее. В подобной атмосфере протекало их путешествие в Симону, и в этой атмосфере незамедлительно рухнули социальные перегородки, которые грозили разделить их группу в столице. Уайтмейд был забыт, а Скотт-Кинг снова обрел друзей и стал полноправным членом этого братства ошеломленных и растерянных. Два дня они провели в дороге, ночуя в селениях, стоявших весьма далеко от тех, что были обозначены в маршруте; их поили вином и кормили в непредвиденные часы, иногда вдруг неожиданно оглушали ревом духового оркестра и приветствиями местных депутаций, иногда вдруг столь же неожиданно высаживали из машины на каких-то пустынных площадях; однажды их маршрут совпал с маршрутом религиозной группы, и в течение нескольких безумных часов им пришлось выменивать багаж, принадлежавший паломникам, на свой собственный; как-то раз они ужинали дважды с перерывом всего в час, но был и вечер, когда их не покормили вовсе. В конце концов они все же добрались до места назначения — в Симону. Все, кроме Беллориуса.

Доктор Фе импровизировал на ходу:

— Мисс Бомбаум, господа, небольшое дополнение к нашей программе. Сегодня мы возлагаем венки к Монументу Национальной Славы.

Члены делегации послушно потянулись к автобусу. Пришлось выдворить оттуда нескольких филателистов, разместившихся на ночлег. Вместе с делегатами в автобус погрузили дюжину огромных лавровых венков.

— А это еще что?

— Наша дань уважения к павшим.

На красных лентах, повязанных поверх лавров, значились названия стран, представительство которых было обеспечено столь странным способом.

Делегация выехала за город и окунулась в зеленые просторы миндаля и пробкового дуба. После часа езды автобус был остановлен — позади него и впереди выстроились бронированные машины.

— Небольшой почетный караул в нашу честь, — сказал доктор Фе.

— Боятся партизан, — шепнул доктор Антоник.

Пыль, вздымаемая военным конвоем, окутала автобус и скрыла от глаз окружающий ландшафт. Через два часа езды колонна остановилась. Здесь, на голом холме, высился Монумент Национальной Славы. Как и все образцы новейшей казенной архитектуры, он представлял собой безрадостное, аскетическое сооружение, которое делали заметным только огромные размеры, — гигантская и неуклюжая пирамида из камня. Взвод солдат предпринимал вялые попытки счистить надпись «Смерть Маршалу!», сделанную красной краской наискосок через выбитый на лицевой части памятника текст.

Доктор Фе, не обратив внимания на старания воинов, прямым ходом повел делегацию к дальней части монумента, где его каменная целина не была осквернена никакими надписями — ни патриотическими, ни крамольными. Здесь, под нещадными лучами солнца, они совершили возложение венков, и Скотт-Кинг сделал шаг вперед, когда был выкликнут представитель Великобритании. Поэт-журналист приседал на корточки и щелкал камерой. Охрана кричала «ура». Сонные солдаты со своими швабрами собрались поглазеть на происходящее. Доктор Фе произнес краткую речь по-нейтральски. На этом церемония была закончена. Их покормили в соседнем городке, в каком-то барачном помещении, похожем на солдатскую столовку; это была огромная комната с голыми стенами, украшенными фотографиями Маршала; довольно сытный, хотя и далеко не роскошный обед был сервирован в грубых глиняных мисках на длинных узких столах. Скотт-Кинг выпил несколько стаканов крепкого красноватого вина. Автобус их долгое время простоял на солнцепеке, и теперь в нем была нестерпимая жара. От вина и жирной похлебки клонило в сон; Скотт-Кинг продремал всю обратную дорогу, не слыша смутного заговорщицкого шепота, шелестевшего вокруг него в тропической духоте.

Шепот этот был, однако, не сном, а реальностью, и он обрел полнозвучность, когда они наконец добрались до Симоны.

Скотт-Кинг осознал его реальность при входе в отель.

— Мы должны провести собрание, — говорил американский профессор. — Мы должны принять резолюцию.

— Мы хотим выразить протест, — сказала мисс Бомбаум. — Только не здесь, — добавила она, разглядывая филателистов, которые еще маялись по всем холлам и коридорам, — наверху.

Было бы в высшей степени утомительно пересказывать все, о чем говорилось в спальне мисс Бомбаум после того, как оттуда выдворили двух филателистов, прикорнувших в уголке. «И какая тоска сидеть в этой спальне, — думал Скотт-Кинг, — когда фонтаны плещут на городской площади и ветерок шуршит листвой апельсиновых деревьев над городской стеной». Произносились речи, они повторялись без конца, они переводились и перевирались; звучали, как обычно, призывы к порядку; имели место и отдельные вспышки дурного характера. Не все члены делегации были в наличии. Швейцарского профессора и китайца так и не удалось найти; перуанский и аргентинский студенты прийти отказались, и все же в тесной спаленке мисс Бомбаум, не считая ее самой, собралось шесть представителей научного мира, и все они, за исключением Скотт-Кинга, были чем-то до крайности возмущены.

Причина их возмущения стала мало-помалу проступать сквозь завесу многословия и табачного дыма. Вкратце суть ее была такова; Ассоциация Беллориуса оказалась одураченной политиками. Конечно, никто не стал бы докапываться до этого, если б не крайнее любопытство мисс Бомбаум. Она умела выковыривать подобные мрачные факты, точно трюфели из грязи, и вот — истина перед вами во всей своей наготе. Этот Монумент Национальной Славы был не более чем фетишем гражданской междоусобицы. Он увековечивал имевшее место на этом знойном пятачке земли лет десять тому назад избиение, казнь, ликвидацию — назовите, как вам будет угодно, — полсотни лидеров правящей ныне нейтральской партии теми, кто правил здесь в ту пору. Гостей Ассоциации Беллориуса обманным путем вовлекли в церемонию возложения венков и в довершение всего во время этой церемонии сфотографировали. Фотография мисс Бомбаум, по ее словам, уже неслась по воздуху в органы мировой печати. Более того, делегаты обедали в штаб-квартире партии за теми самыми столами, за которыми эти мерзавцы подкрепляли силы после своих кровавых оргий. К тому же, поведала мисс Бомбаум, она только что узнала из книги, которая попала ей в руки, что Беллориус вообще не имел никакого отношения к Нейтралии; он был византийским генералом.

Скотт-Кинг взял слово и попытался вякнуть что-то в знак своего несогласия. Он был тут же заклеймен такими сильными выражениями, как «фашистское чудовище», «махровый реакционер», «людоед» и «буржуазный уклонист».

После чего Скотт-Кинг покинул собрание.

Доктор Фе стоял в коридоре. Он взял Скотт-Кинга за руку и молча повел его вниз по лестнице и дальше, дальше, прочь из отеля, на улицу, затененную аркадами.

— Они выразили недовольство, — сказал доктор Фе. — И это огромная трагедия.

— Знаете, вам все же не следовало так поступать, — сказал Скотт-Кинг.

— Кому? Мне? Да я просто рыдал, дорогой мой профессор, когда мне впервые предложили это сделать. Я нарочно задержал вас на два дня в дороге, чтоб только избежать этого. Но разве они меня послушают? Я сказал министру народного просвещения: «Ваше превосходительство, это международное мероприятие. Оно носит чисто научный характер. Все эти видные люди приехали в Нейтралию не для того, чтобы заниматься политикой». Но он ответил грубо: «Они пьют и едят за наш счет. И они должны показать свое уважение к режиму. Делегаты физкультурного слета приветствовали Маршала на стадионе. Филателистам выдали нагрудный значок партии, и многие из них его носят. Профессора тоже должны помочь Новой Нейтралии». Что я мог сказать? Он человек, лишенный тонкости, человек низкого происхождения. Я просто уверен, что это он подбил министра культуры и отдыха задержать отправку статуи. Профессор, вы новичок в политике. Я буду с вами откровенен. Это заговор.

— Мисс Бомбаум тоже так говорит.

— Заговор против меня. Они уже давно под меня вели подкоп. Я не человек партии. Вы думаете, если я ношу партийный значок и отдаю партийное приветствие, то я один из них? Из деятелей Новой Нейтралии? Профессор, у меня шестеро детей, из них — две дочки на выданье. Что остается делать, как не искать заработка? А теперь мне, вероятно, конец.

— Неужели все так плохо?

— Трудно описать, как все плохо. Профессор, вы должны вернуться в эту спальню и уговорить их не шуметь. Вы англичанин. Вы пользуетесь огромным влиянием. Я заметил во время нашего совместного путешествия, что они вас уважают.

— Они назвали меня «фашистским чудовищем».

— Да, — согласился доктор Фе. — Я слышал через замочную скважину. Они были очень недовольны.

После спальни мисс Бомбаум улицы дышали сладостной прохладой; пальцы доктора Фе легко, как ночная бабочка, касались рукава Скотт-Кинга. Они шли в молчании. На орошенном влагой цветочном лотке доктор Фе выбрал бутоньерку и, яростно поторговавшись с цветочницей, с истинно аркадской грацией вручил ее Скотт-Кингу, после чего они продолжали свою печальную прогулку.

— Так вы не хотите вернуться к ним?

— Вы же знаете, это бесполезно.

— Англичанин признает себя побежденным, — сказал доктор Фе, предпринимая последнюю отчаянную попытку.

— Можно сказать и так.

— Но вы-то сами, вы останетесь с нами до конца?

— О да, конечно.

— Что ж, тогда ничего, в сущности, не потеряно. Мы можем продолжать торжества. — Это было сказано с благородным мужеством и деликатностью, однако при расставании доктор Фе тяжело вздохнул.

Скотт-Кинг взошел по истертым ступеням бастиона и сел в одиночестве под сенью апельсиновых деревьев — наблюдать закат.


В отеле в тот вечер было тихо. Филателистов удалось собрать и увезти; молчаливо и мрачно умчались они в неизвестном направлении, точно «перемещенные лица», попавшие в механизм «социального переустройства мира». Шесть отколовшихся членов делегации за отсутствием другого транспорта уехали вместе с ними. Теперь остались только швейцарец, китаец, перуанец и аргентинец. Они обедали вместе, и хотя молчали при этом, так как не понимали языка друг друга, все четверо пребывали в добром расположении духа. Доктор Фе, доктор Антоник и Поэт, обедавшие за отдельным столом, тоже молчали, однако их молчание было горестным.

Через день грузовик привез заплутавшую статую, а еще через день было намечено открытие памятника. Скотт-Кинг проводил свои дни безмятежно. Он штудировал местные газеты, которые, как и предсказывала мисс Бомбаум, дружно напечатали огромные фотографии, запечатлевшие возложение венков к Монументу Национальной Славы. Скотт-Кинг неторопливо разбирал, что говорила передовая статья, посвященная этому событию; он ел, он дремал, он посещал сверкающие позолотой прохладные церкви, он сочинял речь, которую, как его предупредили, ему придется произнести завтра. Доктор Фе при встрече с ним проявлял сдержанность, естественную для тонко чувствующего человека, который в невольном порыве позволил себе излишнюю откровенность. Скотт-Кинг прожил счастливый день.

Менее счастливо сложилась судьба его коллег. Пока Скотт-Кинг слонялся по городу, на их головы, одно за другим, свалилось два несчастья. Швейцарский профессор и китаец отправились вместе на экскурсию в горы. Они объединились скорее из соображений экономии, чем из взаимной приязни. Настойчивость гида, рекламировавшего эту поездку, их нечувствительность к красотам западной архитектуры, умеренная, как им показалось, стоимость путешествия, заманчивая прохлада, красивые дорожные виды, небольшой загородный ресторанчик — все это, вместе взятое, решило их судьбу. Когда стало известно, что они не вернулись вечером, судьба их ни у кого не вызвала сомнений.

— Прежде чем ехать, им следовало посоветоваться с доктором Фе, — сказал доктор Антоник. — Он бы выбрал для них более безопасную дорогу и обеспечил охрану.

— Что с ними теперь будет?

— Когда дело касается партизан, сказать трудно. Многие из них — почтенные, старомодные удальцы, которые будут держать их у себя в гостях в ожидании денежного выкупа. Но есть и такие, что занимаются политикой. Если наши друзья попадут именно к ним, боюсь, их прикончат.

— Швейцарец этот мне лично не нравился.

— Мне тоже. Кальвинист. Однако министерство будет недовольно, если его убьют.

Судьба двух латиноамериканцев оказалась менее романтичной. Полиция забрала их во время завтрака.

— Похоже на то, что они не были ни аргентинцами, ни перуанцами, — сказал доктор Антоник, — ни даже студентами.

— А в чем их вина?

— Думаю, на них просто донесли.

— Вид у них был в самом деле бандитский.

— Да они, похоже, и были отчаянные парни — какие-нибудь агенты, биметаллисты или еще Бог знает кто. Однако в наши дни важно не что ты сделал, а кто на тебя донес.

Думаю, на них донос поступил на самый верх. Иначе доктору Фе удалось бы оттянуть их арест до окончания нашей маленькой церемонии. Но возможно также, что влияние доктора Фе существенно ослабло.

В конце концов случилось то, что и должно было случиться по всей справедливости: один голос прозвучал во славу Беллориуса.

Сама статуя — когда после долгих попыток и возни с веревкой удалось наконец сдернуть скрывавший ее покров и она предстала в палящем, ослепительном свете нейтральского солнца во всей своей бесстыдной, вызывающей каменной наготе под ликующие крики горожан, бросавших по местной традиции хлопушки и петарды под ноги руководству, под шум крыльев в испуге круживших над площадью голубей, а также под грохот оркестра, что вслед за фанфарами, возвестившими начало церемонии, вдруг ударил во всю свою медную мощь, — сама статуя оказалась просто ужасающей.

До нас не дошло ни одного портрета Беллориуса, созданного его современниками. Воспользовавшись этим пробелом, Министерство культуры и отдыха обтяпало какую-то темную сделку. Фигура, которая с такой неприкрытостью была выставлена на всеобщее обозрение, провалялась долгие годы во дворе каменотеса. Ее заказали еще в годы свободного предпринимательства для надгробного памятника на могилу коммерческого воротилы, чье богатство, как выяснилось после его смерти, оказалось вполне эфемерным. Конечно же это был не Беллориус; это был даже не тот жуликоватый король бизнеса, над чьей могилой статуе надлежало красоваться. Вряд ли кто-нибудь мог поручиться, что статуя изображала существо мужского пола или вообще на худой конец человеческое существо; вероятно, она должна была символизировать какую-либо из добродетелей.

Скотт-Кинг остолбенел. Однако он уже успел закончить свою речь, и она удалась. Он говорил на латыни, и слова его шли из глубины сердца. Он сказал, что сегодня наш разделенный и ожесточенный мир объединился, чтобы посвятить себя величественной идее Беллориуса, чтобы перестроить жизнь и самих себя — сперва в Нейтралии, а затем и во всех жаждущих переустройства странах Запада — на том фундаменте, который был так прочно заложен Беллориусом. Скотт-Кинг сказал, что они возжигают сегодня свечу, которая, Бог даст, никогда не будет погашена.

За речью последовал обильный обед в университете. А после обеда он был увенчан степенью доктора международного права. После вручения диплома его посадили в автобус и вместе с доктором Фе, доктором Антоником и Поэтом повезли назад в Беллациту.

По прямой дороге путешествие не заняло у них и пяти часов. Еще до наступления полуночи автобус въехал на сверкающий бульвар столицы. В дороге они почти не разговаривали. Когда автобус подкатил к зданию министерства, доктор Фе сказал:

— Итак, наша маленькая экспедиция подошла к концу. Хотелось бы надеяться, профессор, что она доставила вам хотя бы ничтожную каплю того удовольствия, которое выпало на нашу долю.

Он протянул руку и сверкнул улыбкой в свете фонаря. Доктор Антоник и Поэт забрали из машины свои скромные пожитки.

— Спокойной ночи, — сказали они. — Спокойной ночи. Мы доберемся пешком. Такси слишком дорого — после девяти уже двойной тариф.

Они ушли. Доктор Фе стал подниматься по ступеням министерства.

— А теперь за работу, — сказал он. — Я получил приказ срочно явиться к начальству. В Новой Нейтралии у нас работают допоздна.

В этом его восхождении не было никакой попытки уклониться от дальнейшего общения, и все же оно было стремительным. Скотт-Кинг настиг его только у двери лифта.

— Но куда, скажите, я должен теперь идти?

— Наш скромный город, профессор, к вашим услугам. Куда бы вы хотели сейчас отправиться?

— Ну, вероятно, в отель. Раньше мы жили в «Рице».

— Уверен, вам будет там удобно. Попросите швейцара, чтобы он достал вам такси, и смотрите, чтобы таксист не взял с вас слишком дорого. Двойной тариф, но не больше.

— Но мы с вами увидимся завтра?

— Надеюсь, даже не раз.

Доктор Фе поклонился, и двери лифта, захлопнувшись, скрыли его поклон и улыбку.

В его поведении было нечто большее, чем простая сдержанность, столь естественная для тонко чувствующего человека, который в невольном порыве позволил себе излишнюю откровенность.


— На официальном уровне, — сказал мистер Хорас Смадж, — мы вообще не поставлены в известность о том, что вы здесь находитесь.

Он в упор, поверх проволочной корзинки с исходящими и входящими бумагами рассматривал Скотт-Кинга через очки в восьмиугольной оправе, вертя в руках какую-то новомодную авторучку; превеликое множество карандашей торчало у него из нагрудного кармана, а выражение его лица давало понять, что с минуты на минуту может зазвонить один из телефонов на столе и принести сообщение о предметах куда более важных, чем те, что они сейчас обсуждали; Скотт-Кингу пришло в голову, что человек этот как две капли воды схож с клерком из гранчестерского отдела продовольственного снабжения.

Жизнь Скотт-Кинга протекала вдали от государственных канцелярий, но однажды, много-много лет назад в Стокгольме, вероятно перепутав с кем-нибудь, его пригласили по ошибке на обед в британское посольство. В то время поверенным в делах там был сэр Сэмсон Куртенэ, и Скотт-Кинг всегда с благодарностью вспоминал небрежную благожелательность, с которой этот дипломат принял неоперившегося студента, явившегося вместо министра. Сэр Сэмсон не сделал большой карьеры, но в памяти по меньшей мере одного человека, а именно Скотт-Кинга, он запечатлелся как законченный тип английского дипломата.

Смадж не походил на сэра Сэмсона; он был дитя более жестких жизненных обстоятельств и более современной идеи служения обществу; у него не было дяди, который мог бы замолвить за него словечко в высших сферах; добросовестный труд, четкие ответы на экзаменах, искренний интерес к экономической географии и торговле снискали для него нынешний пост второго секретаря посольства в Беллаците.

— Вы даже представить себе не можете, — сказал Смадж, — какие у нас трудности со снабжением и с транспортом. Мне дважды приходилось в последний момент высаживать из самолета жену посла, чтобы освободить места для специалистов. В настоящий момент у меня тут четыре инженера-электрика, два лектора по линии Британского совета, один профсоюзник — и все хотят улететь. На официальном уровне мы даже не извещены о мероприятии по Беллориусу. Нейтральны вас сюда привезли. Теперь они должны вас вывезти.

— На протяжении трех дней я по два раза в день хожу в министерство. Похоже, что человека, который все это организовал, доктора Фе, там уже нет.

— Вы, конечно, в любой момент могли бы уехать поездом. Это чуть дольше, но в конечном итоге вы, вероятно, доберетесь скорее. У вас, полагаю, есть все необходимые визы?

— Нет. А сколько нужно времени, чтобы их получить?

— Вероятно, недели три, может, чуть дольше. Обычно администрация Межсоюзной зоны тянет с оформлением.

— Но я не могу позволить себе жить здесь без конца. Мне разрешили ввезти только семьдесят пять фунтов, а цены здесь ужасные.

— Да, мы имели на днях дело с подобным случаем. Человек по фамилии Уайтмейд. У него кончились деньги, и он хотел подтвердить чек, но это как раз и противоречит здешним финансовым правилам. Консул занялся его делом.

— Он добрался до дому?

— Сомневаюсь. Раньше этих лиц, знаете ли, отправляли морским путем как потерпевших бедствие, а по прибытии в Великобританию передавали в руки полиции, но после войны это больше не практикуется. Этот человек, кажется как и вы, имел отношение к Беллориусским торжествам. Нам они тоже задали немало работы. Швейцарцам, впрочем, пришлось труднее. У них убили профессора, а это всегда влечет за собой специальный доклад на консульском уровне. Как ни жаль, я ничего больше не могу для вас сделать. Я ведь отвечаю только за воздушные перевозки. Вами, собственно говоря, должно заниматься консульство. Дайте им знать через неделю-другую, как у вас идут дела.

Жара стояла невыносимая. За десять дней, что Скотт-Кинг пробыл в этой стране, у лета словно бы испортился характер, и теперь оно обернуло к нему свой разгневанный лик. Трава в сквере стала бурой. Дворники по-прежнему поливали из шлангов улицы, но раскаленные камни через мгновение снова становились сухими. Сезон в столице закончился, половина лавок стояли закрытыми, а маленькие смуглые аристократы покинули свои кресла в «Рице».

Расстояние от посольства до отеля было невелико, однако, когда Скотт-Кинг доплелся до вращающейся двери отеля, он едва держался на ногах от усталости. Он поднялся по лестнице пешком, ибо был теперь одержим экономией, доходящей до скаредности; он больше не получал удовольствия от еды, ибо подсчитывал в уме стоимость каждой ложки супа с учетом надбавки за обслуживание, гербового сбора и налога на роскошь. Скотт-Кинг решил без промедления выехать из «Рица», но никак не мог отважиться на этот шаг — ведь обосновавшись в каком-нибудь скромном пансионе на боковой улочке окраины города, где никогда не звонит телефон и никогда не появляются люди из внешнего мира, он рискует пропасть безвозвратно, затерянный, неузнаваемый, всеми забытый. Не придется ли ему, толстеющему, седеющему, все глубже погружающемуся в бездну нищеты и отчаяния, даже спустя много лет развешивать где только можно выцветшие объявления, предлагающие уроки английского языка, — пока он не умрет здесь, никому не ведомый. Скотт-Кинг был зрелый человек, интеллектуал и ученый, специалист в области древних языков, почти поэт, однако он не мог представить себе подобное будущее без содрогания. И потому, хотя «Риц» опустел, хотя он чувствовал на себе презрительные взгляды прислуги, он все же цеплялся за «Риц» как за единственное место в Нейтралии, где к нему еще может прийти спасение. Он знал, что если выедет из отеля, то уж больше никогда сюда не вернется. Он был лишен сознания своего права, с которым день за днем на протяжении многих лет сидели здесь представители местной аристократии. Права Скотт-Кинга защищались только чеками дорожного аккредитива. А счет его таял с каждым часом. В настоящий момент у него оставалось около сорока фунтов. Скотт-Кинг решил, что переедет, когда останется двадцать. Покуда же он с беспокойством оглядел ресторан, прежде чем приступить к ежедневным вычислениям — как пообедать подешевле.

И сегодня он был вознагражден. Выпала его карта. Через стол от него, и притом совершенно одна, сидела мисс Бомбаум. Скотт-Кинг встал, чтобы поздороваться. Все жестокие слова, произнесенные при их последнем свидании, были забыты.

— Можно к вам подсесть?

Сперва она смотрела, не узнавая, потом лицо ее выразило удовольствие. Вероятно, в его одинокой фигуре, в его робком обращении было нечто, что очистило его в сознании мисс Бомбаум. Стоявший перед ней человек не выглядел ни фашистским чудовищем, ни махровым реакционером, ни людоедом.

— Конечно, — ответила она. — Малый, который меня пригласил, что-то не появляется.

При мысли, что ему придется заплатить за обед мисс Бомбаум, Скотт-Кинга объял смертельный ужас, бросивший его — в жаркой духоте ресторана — в холодный пот. Он заметил, что она ест омара, запивая его белым немецким вином.

— Потом, когда вы поедите, — сказал он. — Мы сможем выпить кофе в гостиной.

— У меня через двадцать минут свидание, — возразила мисс Бомбаум. — Садитесь.

Скотт-Кинг присел и в ответ на обычную формулу вежливости («Как дела?») с ходу излил на нее подробный рассказ о своих проблемах. Он сделал особый упор на финансовых затруднениях и со всей возможной демонстративностью заказал самое скромное блюдо из здешнего меню.

— Те, кто не ест в жару, совершают ошибку, — заявила мисс Бомбаум. — Надо поддерживать сопротивляемость организма.

Когда он закончил свою сагу, она сказала:

— Что ж, думаю, вас будет нетрудно пристроить. Отправляйтесь Подземкой.

Увидев при этих словах еще более глухое отчаянье на затравленной физиономии Скотт-Кинга, мисс Бомбаум поняла, что выразилась недостаточно ясно.

— Вы, конечно, слышали о Подземной дороге? Подземная дорога, — начала она, цитируя одну из своих последних статей на эту тему, — это другая, новая карта Европы, дороги которой, точно линии на прозрачной кальке, наложенной на старую карту, пересекают ее границы и пути сообщения. Это новый мир, обретающий очертания под поверхностью старого. Это новое наднациональное гражданство.

— Боже, неужто правда!

— Вот что, сейчас я должна закругляться. Приходите сюда вечером, и я устрою вам свидание с главным.

В тот день, который оказался его последним днем в Беллаците, к Скотт-Кингу впервые явился посетитель. Поднявшись в номер после обеда, чтобы во сне пережить самые тяжкие часы дневной жары, он услышал телефонный звонок. Портье сказал, что его хочет видеть доктор Антоник. Скотт-Кинг попросил, чтобы посетитель поднялся к нему.

Хорват вошел в номер и присел у кровати Скотт-Кинга.

— Итак, вы уже приобрели нейтральскую привычку вкушать сиесту. А я слишком стар, чтобы приспособиться к новым обычаям. Все в этой стране остается столь же чужим для меня, как в ту пору, когда я приехал. Сегодня утром я был в Министерстве иностранных дел по поводу моих прошений о подданстве и случайно услышал, что вы все еще здесь. И вот — сразу пошел к вам. Не помешал? Я думал, вы уже уехали. Слышали о моих несчастьях? Бедный доктор Фе впал в немилость, лишился всех постов. Более того, у него обнаружилась денежная недостача. Кажется, он потратил на Беллориусские торжества больше, чем дозволялось казначейством. Поскольку доктор Фе больше в министерстве не служит, у него нет доступа к бухгалтерским книгам и он не может привести их в порядок. Говорят, его будут судить и, наверно, сошлют на острова.

— А как вы, доктор Антоник?

— Мне всегда не везло. Все мои надежды на натурализацию были связаны с доктором Фе. К кому же мне теперь обращаться? Жена подумала, что, может, вы смогли бы что-нибудь сделать для нас в Англии, чтоб мы получили английское подданство.

— Я ничего не могу сделать.

— Я так и думал. А в Америке?

— Тем более в Америке.

— Так я и сказал жене. Но она чешка, так что у нее больше оптимизма. Мы, хорваты, ни на что не надеемся. Я был бы вам очень обязан, если бы вы смогли пойти со мной и объяснить все это жене. Она не поверит мне, если я скажу, что нет никакой надежды. Я обещал привести вас.

Скотт-Кинг оделся и поплелся по жаре за своим гостем на окраину, в квартал новых жилых домов.

— Мы сюда переехали из-за лифта. Жена устала от нейтральских лестниц. Но, увы, лифт больше не работает.

Они дотащились до верхнего этажа и вошли в тесную гостиную, где было полно детей и стоял густой запах кофе и сигаретного дыма.

— Мне стыдно принимать вас в доме без лифта, — сказала мадам Антоник по-французски; потом, повернувшись к детям, она обратилась к ним на незнакомом языке. Дети вежливо поклонились и вышли из комнаты. Мадам Антоник сварила кофе и достала из буфета тарелку с печеньем.

— Я знала, что вы придете, — сказала она. — Мой муж слишком робкий. Вы забираете нас с собой в Америку.

— Сударыня, я там никогда не был.

— Тогда в Англию. Мы должны уезжать отсюда. Мы здесь не чувствуем себя спокойно.

— Как выяснилось, мое собственное возвращение в Англию связано с огромными трудностями.

— Мы приличные люди. Мой муж дипломат. У моего отца была собственная фабрика в Будвайсе. Вы знаете мистер Маккензи?

— Нет, вряд ли.

— Это очень, очень приличный англичанин. Он мог бы вам объяснять, что мы из приличного круга. Он часто бывал на фабрике моего отца. Если бы вы находили мистер Маккензи, он бы нам помогал.

Разговор продолжался в том же духе.

— Если бы вы могли находить мистер Маккензи, — повторяла мадам Антоник, — всем нашим бедам приходил бы конец.

Вернулись дети.

— Я их уведу на кухню, — сказала мадам Антоник. — Я им дам варенья. Тогда они не мешают.

— Вот видите, — сказал мистер Антоник, когда дверь за его супругой закрылась. — Она никогда не теряет надежды. А я уже ни на что не надеюсь. Вы действительно думаете, — спросил он, — что в Нейтралии может заново возродиться западная культура? Или что судьба для того хранила эту страну от ужасов войны, чтобы она могла стать маяком надежды для человечества?

— Нет, не думаю, — сказал Скотт-Кинг.

— Ах, не думаете? — спросил с жаром доктор Антоник. — Не думаете? Я тоже не думаю.


В тот вечер мисс Бомбаум и Скотт-Кинг отправились в такси на окраину города и вышли возле кафе, где встретились с тем самым человеком, с которым мисс Бомбаум сидела в холле отеля «Риц» в день их приезда в Нейтралию. Обошлись без церемонии представления.

— Кто этот тип, Марта?

— Мой английский друг, которому надо помочь.

— Далеко?

— В Англию. Можно ему повидать шефа?

— Надо спросить. У него все в порядке?

— Конечно.

— Ладно, посидите тут, пока я узнаю.

Он пошел к телефону и, вернувшись, сказал:

— Шеф его примет. Мы можем его забросить, а потом с тобой потолкуем.

Они поймали другую машину и поехали еще дальше от центра, куда-то в район скотобоен и кожевенных фабрик, лишь по запаху различимых в душной мгле. Машина остановилась перед неосвещенным домом.

— Входите. Звонить не нужно. Толкните дверь.

— Приятного путешествия, — сказала мисс Бомбаум.

Скотт-Кинг не читал модных романов и потому не был знаком с фразой: «Все случилось так быстро, что он даже не успел…» Однако именно эта фраза могла бы описать то, что с ним произошло. Машина умчалась прочь, а Скотт-Кинг все еще ковылял в темноте по садовой дорожке. Он толкнул дверь, вошел в пустой, неосвещенный зал, услышал голос из соседней комнаты: «Войдите», вошел и оказался в обшарпанной канцелярии нос к носу с нейтральцем в форме майора полиции.

Человек обратился к нему по-английски:

— Вы друг мисс Бомбаум? Садитесь. Пусть вас не смущает моя форма. А то некоторых наших клиентов она очень даже смущает. На прошлой неделе один глупый мальчишка, увидав меня в форме, чуть не пристрелил. Заподозрил ловушку. Вы, кажется, хотите в Англию? Это очень трудно. Скажи вы в Мексику, или в Бразилию, или в Швейцарию, было бы легче. У вас какие-то особые причины предпочесть именно Англию?

— Да, свои причины.

— Странно. Я провел в этой стране много лет и не нашел там ничего привлекательного. Женщины там лишены скромности, а пища расстроила мне желудок. У меня небольшая группа отправляется на Сицилию. Не подойдет вместо Англии?

— Нет, пожалуй.

— Ладно, надо посмотреть, какие представятся возможности. Паспорт у вас есть? Это удачно. Английские паспорта теперь стоят дорого. Надеюсь, мисс Бомбаум вам объяснила, что у меня тут не благотворительная организация. Наша цель — получать прибыль, а расходы у нас большие. Мне без конца морочат голову люди, которые думают, что я работаю для собственного удовольствия. Да, я люблю свою работу, но одной любви недостаточно. Тот молодой человек, про которого я только что говорил, — он вон там в саду похоронен, под стеной, — так вот, он думал, что у нас здесь политическая организация. Мы помогаем всем людям, независимо от их классовой, национальной и партийной принадлежности, вероисповедания и цвета кожи, — но за деньги, причем деньги вперед, авансом. Действительно, когда я только взял это дело в свои руки, существовали всякие любительские организации, которые возникли в годы войны, — беглых узников лагерей, коммунистических агентов, сионистов, шпионов и так далее. Я их очень скоро выдворил из нашего бизнеса. И в этом мне помогла, конечно, моя работа в полиции. Теперь у меня, можно смело сказать, настоящая монополия. Работы с каждым днем все больше. Диву даешься, сколько нынче людей стремится пересечь границу, не имея для этого необходимых данных. Я к тому же располагаю очень ценными связями с правительственными кругами Нейтралии. Всякие беспокойные типы, от которых они хотели бы отделаться, проходят через мои руки во множестве. Сколько там у вас денег?

— Около сорока фунтов.

— Можно взглянуть?

Скотт-Кинг протянул майору свои аккредитивы.

— Но здесь семьдесят.

— Да, но мой счет в отеле…

— На это у вас не будет времени.

— Простите меня, — сказал Скотт-Кинг с твердостью. — Но я никогда не смог бы выехать из отеля, не уплатив по счету, тем более за границей. Вам это может показаться абсурдной щепетильностью, но есть вещи, на которые выпускник Гранчестера просто не пойдет.

Майор был не из тех, кто спорит о принципах. Он принимал людей такими, какие они есть, а с кем только ему не приходилось сталкиваться по роду своей гуманной деятельности.

— Ладно, я-то платить не стану, — сказал он. — Вы знаете кого-нибудь еще в Беллаците?

— Никого.

— Подумайте.

— В посольстве есть человек по фамилии Смадж.

— Вот Смаджу ваш счет и отдадут. А эти чеки надо подписать.

Вопреки всем правилам своего воспитания Скотт-Кинг подписал чеки, и они тут же исчезли в ящике стола.

— А мой багаж?

— Багажом мы не занимаемся. Отравитесь сегодня вечером. У меня как раз уходит на побережье небольшая группа. Главный наш пересыльный пункт в Санта-Марии. Оттуда поплывете на пароходе, может, и без особой роскоши, но чего же вы хотите? Вы англичанин, а стало быть, опытный моряк.

Майор нажал кнопку на столе и быстро сказал что-то по-нейтральски секретарю.

— Мой человек о вас позаботится и вас экипирует. По-нейтральски говорите? Нет? Оно, может, и лучше. В нашем деле лучше помалкивать, и должен вас предупредить, что следует соблюдать строжайшую дисциплину. Отныне вы подчиняетесь приказам. Кто нарушает их, никогда не достигает пункта назначения. До свидания и счастливого пути.

Через несколько часов большой и старомодный крытый грузовик уже подпрыгивал на неровностях дороги, ведущей к морю. В кузове, скрючившись в позах, до крайности неудобных, тряслись семь пассажиров, облаченных в рясы сестер-урсулинок. Скотт-Кинг был один из них.

Маленький средиземноморский порт Санта-Мария расположен чуть ли не в самом сердце Европы. Афинская колония, процветавшая здесь во времена Перикла, воздвигла на берегу святилище Посейдона; карфагенские рабы соорудили мол и углубили гавань; римляне провели в город прохладную воду из горных источников; доминиканские монахи возвели здание огромного храма, который и дал городу его нынешнее название; Габсбурги разбили красивую маленькую площадь; один из наполеоновских маршалов сделал город своей военной базой и заложил в нем классический парк. Следы деятельности всех этих наиболее цивилизованных завоевателей еще можно без труда разглядеть в городе, но Скотт-Кинг не увидел ничего в тот рассветный час, когда их грузовик, громыхая по булыжной мостовой, прямым ходом скатился к причалам.

Пересыльный пункт Подземной дороги представлял собой обыкновенный пакгауз; окна были заколочены досками, железная лестница соединяла три просторных этажа, не разделенных внутри перегородками. В пакгаузе имелась только одна дверь, близ которой охранница установила свою огромную железную кровать. По большей части она возлежала на этой кровати, накрывшись одеялом, поверх которого в беспорядке громоздились оружие, табак, еда, а также маленькая подушечка — на ней время от времени она плела кружева с церковными узорами. У нее было лицо рукодельницы времен французского революционного террора.

— Добро пожаловать в Новую Европу, — сказала она, когда семь урсулинок появились в дверях пакгауза.

Людей здесь было битком. За шесть дней, которые Скотт-Кинг провел в пакгаузе, он научился различать отдельные группы, в которые сбивались носители общего языка. Здесь был отряд словенских роялистов и несколько алжирцев, остатки сирийской ассоциации анархистов, десять терпеливых турецких проституток, четыре французских миллионера-петеновца, несколько болгарских террористов, пяток бывших гестаповцев, итальянский маршал авиации со своей свитой, венгерский балет и несколько португальских троцкистов. Группа людей, говорящих по-английски, состояла главным образом из дезертиров английской и американской освободительной армии. В складки одежды у них были зашиты огромные суммы денег, полученных в качестве вознаграждения за долгие месяцы контрабандных перевозок по всем портам Средиземного моря.

Операции по транспортировке начинались, как правило, перед рассветом. Со списком беженцев и пачкой паспортов появлялся офицер, судя по всему, муж их ведьмы-охранницы; он производил перекличку, и новая партия отбывала из пакгауза. Весь долгий день солдаты играли в покер — первая ставка полсотни долларов, дальше она удваивалась. Иногда среди ночи приводили новичков. Общее число беженцев на пересылке оставалось довольно постоянным.

На шестой день назрели какие-то события. Все началось с визита начальника полиции. Он явился при шпаге, в эполетах и что-то выговаривал охраннику по-нейтральски, весьма настойчиво и сердито.

Один из американцев, который за время пребывания в Старом Свете нахватался стольких иностранных языков, что ему позавидовало бы большинство современных дипломатов, объяснил:

— Этот ряженый говорит, что нам надо отсюда выметаться к чертовой матери. Похоже, какой-то новый начальник готовит налет на эту хаверу.

Когда офицер ушел, охранник и его жена стали обсуждать ситуацию.

— Старушенция говорит, чего бы тебе их всех не сдать полиции — получишь вознаграждение. А тип этот ей отвечает, мол, черта с два, скорей всего, повесят — вот и все наше вознаграждение будет. Похоже, теперь вокруг шпиков понатыкано.

Потом появился морской капитан, который говорил по-гречески. Пассажиры Подземки, сгрудившись, слушали, вылавливая из его речи отдельные слова.

— Этот тип может нас вывезти на своем корабле.

— Куда?

— A-а, хоть куда. Деньги его больше волнуют, чем география.

Сделка была заключена. Капитан ушел, и проводник Подземной дороги объяснил каждой языковой группе в отдельности, что у них тут произошли кое-какие изменения в планах.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Главное, чтоб тихо. Все будет в порядке. Мы о вас позаботимся. Попадете куда надо вовремя. А сейчас надо трогаться побыстрей, вот и все.

Когда стемнело, все это странное и послушное сборище было второпях переправлено на борт шхуны. Звери Ноева ковчега и те не поднимались на борт в большем неведении о цели своего путешествия. Суденышко не было рассчитано на такой груз. Пассажиры спустились вниз во мрак трюма; были задраены люки; потом в их дощатую тюрьму донесся звук, который мог быть лишь грохотом выбираемой якорной цепи; заработал вспомогательный двигатель; паруса были подняты; а потом они вышли в открытое море, которое встретило их премерзкой погодой.


Наш рассказ — забавная история, развлекательное чтение в отпуске. Предметом его на худой конец могут быть какие-нибудь неудобства, недомогания или душевные сомнения. Однако неуместно было бы на этих страницах погружаться в те бездны человеческого страдания, отчаянья и душевной муки, которые выпали на долю нашего героя в эти дни его земного существования. Ибо даже для Комической Музы, этой авантюристки в семье небесных сестер, этой беспокойной эпикурейки, которой не чуждо ничто человеческое и которая может затесаться в любую компанию, найти привет у любого порога, — даже для нее существуют запретные области. А потому давайте расстанемся со Скотт-Кингом в открытом море, чтобы снова повстречать нашего героя, уже все претерпевшего и носящего на лице грустные следы этих испытаний, в тот момент, когда корабль его наконец благополучно достиг гавани. Люки были открыты. Скотт-Кинг выбрался на палубу, и лучи августовского солнца показались ему нежаркими и словно неживыми, а ветер Средиземноморья — по-весеннему прохладным. На берегу стояли солдаты; там была колючая проволока, а у трапа их ожидал грузовик. Потом была поездка через пески пустыни, и снова солдаты, и снова колючая проволока. И все это время Скотт-Кинг пребывал в каком-то полусне. Впервые придя в сознание, он обнаружил, что сидит в палатке совершенно голый, а какой-то мужчина в военной форме постукивает линейкой по его колену.

— Послушайте, доктор, а ведь я, пожалуй, его знаю.

Скотт-Кинг поднял голову — лицо говорившего показалось ему смутно знакомым.

— Вы ведь мистер Скотт-Кинг, верно? И как вы затесались в это кодло, сэр?

— Локвуд! Боже правый, вы же были у меня в греческом классе! А где я?

— В лагере подпольной еврейской иммиграции № 64, в Палестине.


Занятия в Гранчестере начались на третьей неделе сентября. В тот самый первый вечер по окончании уроков Скотт-Кинг сидел в учительской комнате и вполуха слушал рассказ Григза о его заграничной поездке.

— Когда выбираешься хоть ненадолго из Англии, можешь как-то по-новому взглянуть на вещи. А что вы поделывали, Скотти?

— О, ничего особенного. Встретил Локвуда. Вы должны его помнить. Грустная история — он был кандидатом на биллиолевскую стипендию, а ему пришлось уйти в армию.

— Как это похоже на старину Скотти — два месяца мы не виделись, а он только и может рассказать, что повстречал своего лучшего ученика! Не удивлюсь, если он еще и работал на каникулах, старый штрейкбрехер.

— По правде сказать, я и впрямь себя чувствую немножко desouvre[8]. Надо будет поискать новую тему.

— А со стариной Беллориусом вы уже свели наконец счеты?

— Да, окончательно.

Позднее Скотт-Кинга вызвал к себе директор школы.

— Тут такое дело, — сказал он, — в этом учебном году на классическом отделении будет еще на пятнадцать учеников меньше, чем в прошлом.

— Так я примерно и ожидал.

— Вы знаете, я и сам старый классик. Так что я грущу об этом не меньше вашего. Но что мы можем поделать? Родители больше не заинтересованы в том, чтоб давать детям «истинное образование». Они хотят, чтобы мальчики, когда подрастут, получили какую-нибудь работу в нашем современном мире. Вряд ли вы можете осуждать их за это.

— Отнюдь, — сказал Скотт-Кинг. — Могу и буду.

— Я всегда утверждал, что вы — личность гораздо более важная для Гранчестера, нежели я сам. Невозможно представить себе Гранчестер без Скотт-Кинга. И все же не приходило ли вам в голову, что может наступить время, когда у нас вообще не останется учеников на классическом отделении?

— Приходило. И очень часто.

— Так вот что я хотел предложить. Может, вы подумаете над тем, чтоб взять еще какой-нибудь предмет, наряду с классическими языками? Историю, например. Предпочтительно даже экономическую историю.

— Нет, господин директор.

— Но ведь вы понимаете, что когда-нибудь может наступить кризис.

— Да, господин директор.

— И что вы тогда намерены делать?

— С вашего позволения, сэр, я буду оставаться на своем месте до тех пор, пока хоть у одного мальчика есть желание читать классиков. Мне кажется, было бы воистину грешно хоть как-нибудь приспосабливать мальчиков для этого нового мира.

— Близорукая точка зрения, Скотт-Кинг.

— Вот здесь, господин директор, при всем моем уважении к вам, я с вами решительно не согласен. По-моему, это самая дальновидная точка зрения из всех, что предоставлены нашему выбору.

Перевод Б. Носика

Рассказы

Победитель получает все

1

Когда у миссис Кент-Камберленд родился первенец (произошло это в дорогой лондонской больнице), на холме в Томб-парке жгли костер; он поглотил три бочки смолы и несметное количество дров, а заодно — поскольку огонь быстро распространялся по сухой траве, а верноподданные арендаторы были слишком пьяны, чтобы его тушить, — уничтожил на холме всю растительность.

Прямо из больницы мать и ребенок торжественно проследовали в имение. На деревенской улице по этому случаю развевались флаги, а величественных въездных ворот почти не было видно за гирляндами из ветвей вечнозеленых деревьев. Для фермеров и здесь, и во втором поместье Кент-Камберлендов, в Норфолке, был устроен праздничный обед, и все, не скупясь, жертвовали деньги на покупку серебряного подноса для новорожденного.

В день крестин гостей угощали чаем в саду. Крестной матерью согласилась быть заочно принцесса крови, и нарекли младенца Жервез-Перегрин-Маунтджой-Сент-Юстас — все имена, прославленные в семейных анналах.

С начала до конца обряда и потом, принимая подарки, он держался флегматично и с достоинством, чем окончательно утвердил присутствующих в высоком мнении, которое уже сложилось у них о его талантах.

После чаепития был фейерверк, а после фейерверка — тяжелая для садовников неделя уборки. Потом жизнь Кент-Камберлендов вернулась в свое неторопливое русло, и все шло хорошо почти два года, пока миссис Кент-Камберленд не убедилась, к великому своему неудовольствию, что опять ждет ребенка.

Второй ребенок родился в августе, в плохоньком современном доме на Восточном побережье, снятом на лето, чтобы Жервез подышал целебным морским воздухом. Миссис Кент-Камберленд пользовалась услугами единственного местного врача, который раздражал ее своим простецким выговором, но, когда дошло до дела, оказался куда более искусным, чем лондонский специалист, принимавший Жервеза.

Все нудные месяцы ожидания миссис Кент-Камберленд жила надеждой, что у нее родится дочь. Ей думалось, что Жервез, который не отличался отзывчивостью, смягчится под влиянием хорошенькой, ласковой сестрички двумя годами его моложе. Девочка начнет выезжать в свет, как раз когда он поедет учиться в Оксфорд, и спасет его от двух одинаково ужасных крайностей дурной компании, грозящих молодому человеку на этой стадии развития, — от хулиганов и от книжных червей. Она будет приезжать к брагу на университетские праздники и привозить с собой очаровательных подруг. Миссис Кент-Камберленд все это уже обдумала. Родив второго сына, она назвала его Томас, после чего до самого возвращения домой старалась сосредоточить мысли на предстоящем охотничьем сезоне.

2

Братья росли крепкими, ничем не примечательными мальчиками. Если не считать двухлетней разницы в возрасте, они мало чем отличались друг от друга. Оба были рыжеватые, храбрые и временами благовоспитанные. Ни тот, ни другой не был наделен особо тонкой душевной организацией, артистизмом или сознанием, что его не понимают. Оба твердо помнили, что Жервез — главный в семье, как и то, что он больше знает и выше ростом. Миссис Кент-Камберленд была женщина справедливая, и, когда обоим случалось набедокурить, Жервеза, как старшего, наказывали строже. Томас убедился, что оставаться в тени, в общем, выгодно, — это избавляло его от соблюдения бесконечных мелких правил этикета, обязательных для Жервеза.

3

В семь лет Том загорелся тайной мечтой об игрушечном автомобиле — большом, чтобы в него можно было сесть и, нажимая педали, кататься по саду. Несколько недель он усердно молился об этом каждый вечер и почти каждое утро. Приближалось Рождество.

У Жервеза был пони, и его часто брали на охоту. Том много времени проводил один, и мысли его были неотступно заняты автомобилем. Наконец он поведал эту тайну одному из своих дядьев. Дядя этот не любил делать дорогие подарки, в особенности детям (ибо был небогат, а себе ни в чем не отказывал), но одержимость племянника произвела на него впечатление.

«Бедный малыш, — подумал он, — видно, все, что получше, достается старшему брату», — и, возвратясь в Лондон, купил Тому автомобиль. Посылка прибыла за несколько дней до Рождества, и ее убрали в чулан на втором этаже вместе с другими подарками. В сочельник миссис Кент-Камберленд произвела им смотр.

— Как мило! — говорила она, прочитывая одну за другой сопроводительные карточки. — Как мило!

Автомобиль намного превосходил размерами все другие подарки. Он был ярко-красный, с фарами, клаксоном и запасным колесом.

— Нет, в самом деле, — сказала она, — как это мило с его стороны!

Потом она вгляделась в карточку внимательнее.

— Но какой же Тэд рассеянный. Он написал, что это для Тома!

— Тут есть еще книжка для мистера Жервеза, — сказала няня, подавая ей пакет с карточкой «Жервезу с наилучшими пожеланиями от дяди Тэда».

— Ну конечно, карточки перепугали в магазине, — сказала миссис Кент-Камберленд. — Не мог он послать автомобиль Тому. Да такая игрушка стоит фунтов шесть, если не семь.

Она поменяла карточки местами и пошла вниз приглядеть, как украшают елку, очень довольная тем, что исправила явную ошибку и восстановила справедливость.

Наутро мальчикам показали подарки.

— Ох, и повезло тебе, Жер, — сказал Том. — Можно мне в нем покататься?

— Да, только осторожно. Няня говорит, он очень дорого стоит.

Том сделал два круга по комнате.

— Можно мне иногда выносить его в сад?

— Да. Можешь кататься, когда я буду на охоте.

Через день-другой они написали дяде благодарственные письма.

Жервез написал:

«Милый дядя Тэд!

Спасибо за чудесный подарок. Подарок чудесный. Пони здоров. Я еще поеду на охоту до конца каникул.

Целую, Жервез».

«Милый дядя Тэд (написал Том).

Большое спасибо за чудесный подарок. Я как раз об этом мечтал. Еще раз большое спасибо.

Крепко целую. Том».

«Только-то? Вот неблагодарный мальчишка», — подумал дядя Тэд и решил, что впредь будет тратить деньги более осмотрительно.

Но Жервез, уезжая в школу, сказал:

— Том, можешь взять автомобиль себе.

— Как, насовсем?

— Да. Это ведь игрушка для маленьких.

И за сей великодушный жест Том стал любить и уважать его больше прежнего.

4

Началась война, и в жизни мальчиков произошли большие перемены. Вопреки предсказаниям пацифистов, война не вызвала у них никаких неврозов. О воздушных налетах Том долго вспоминал как о счастливейших временах своего детства — школьников будили среди ночи и, велев закутаться в одеяла, поспешно вели в подвал, где экономка, ужасно смешная в фланелевом халате, поила их какао с печеньем. Однажды неподалеку от школы был сбит цеппелин, и мальчики, столпившись у окон дортуара, видели, как он медленно падал, объятый розовым пламенем. Очень молодой учитель, по состоянию здоровья признанный негодным для военной службы, плясал на теннисном корте и выкрикивал: «Так им и надо, детоубийцам!» Том собрал коллекцию «военных реликвий», в которую вошли трофейная германская каска, осколки шрапнели, «Таймс» за 4 августа 1914 года, пуговицы, кокарды и патронные гильзы, и его коллекция была признана лучшей в школе.

Событием, в корне изменившим отношения между братьями, была смерть отца — он погиб в начале 1915 года. Они почти не знали его и относились к нему равнодушно. Они жили в деревне, а он, будучи членом палаты общин, проводил много времени в Лондоне. После того как он ушел в армию, они видели его всего три раза. Их вызвали с уроков, и жена директора сообщила им о его смерти. Они поплакали, потому что от них этого ждали, и несколько дней учителя и товарищи обращались с ними подчеркнуто бережно и почтительно.

Все значение происшедшей перемены открылось им во время первых же каникул. Миссис Кент-Камберленд сразу сделалась и более чувствительной, и более бережливой. Она часто разражалась слезами, что раньше было ей несвойственно, и, прижав Жервеза к груди, причитала: «Мой бедный мальчик, нет у тебя больше отца». А то мрачно заводила речь о налоге на наследство.

5

Этот «налог на наследство» годами звучал в доме как некий лейтмотив.

Когда миссис Кент-Камберленд сдала свой лондонский дом и закрыла одно крыло дома в имении, когда она сократила число домашней прислуги до четырех человек, а садовников — до двух, когда махнула рукой на цветники, когда перестала приглашать своего брата Тэда погостить у нее в деревне, когда продала почти всех лошадей, а машиной пользовалась лишь в самых исключительных случаях, когда в ванной не шла горячая вода, когда не бывало новых теннисных мячей, когда засорялись дымоходы и на газонах паслись овцы, когда сношенные вещи Жервеза уже не налезали на Тома, когда она отказалась оплачивать «дополнительные расходы» Тома в школе — уроки столярного дела и молоко между первым и вторым завтраком, — виною тому был налог на наследство.

— Это все ради Жервеза, — объясняла она. — Когда он вступит во владение, я хочу, чтобы он получил имущество свободным от долгов, как в свое время его отец.

6

Жервез поступил в Итон в год смерти отца Том должен был последовать за ним через два года, но теперь, во всем соблюдая экономию, миссис Кент-Камберленд исключила его имя из списков и стала собирать среди знакомых сведения о не столь знаменитых и дорогих закрытых школах.

— Образование там не хуже, — говорила она, — и притом более подходящее для мальчика, который сам должен будет пробивать себе дорогу в жизни.

В школе, куда отдали Тома, ему жилось неплохо. Школа была очень скучная, очень новая, светлая, чистая, передовая, процветающая в силу быстрого распространения среднего образования в послевоенные годы, в общем — «вполне подходящая для мальчика, который сам должен будет пробивать себе дорогу в жизни».

Он подружился с несколькими учениками, которых ему не разрешали приглашать к себе на каникулы. Он получал призы по плаванию и гандболу, изредка играл в крикет в составе запасной команды и числился взводным во время военной подготовки; на последнем году учения сдал предварительные экзамены в университет, стал старостой общежития и заслужил доверие своего начальника, который отзывался о нем как об «очень доброкачественном юноше». Окончив курс в восемнадцать лет, Том покинул школу без малейшего желания когда-либо снова посетить ее или повидаться с однокашниками.

Жервез в это время учился в Оксфорде, в колледже Крайст-Черч. Том съездил к нему в гости, но роскошные питомцы Итона, вечно торчавшие в комнатах брага, отпугивали и угнетали его.

Жервез состоял членом Буллингдона[9], сорил деньгами и жил в свое удовольствие. Он устроил у себя званый обед, но Том просидел за столом молча, много пил, чтобы скрыть стеснительность, а позже уединился в темном углу двора, где его долго рвало. На следующий день он вернулся домой в самом подавленном состоянии.

— Не скажу, чтобы Том увлекался науками, — говорила миссис Кент-Камберленд своим друзьям. — Это, конечно, хорошо. В противном случае, может, и стоило бы пойти на жертвы и дать ему высшее образование. А так — чем скорее он встанет на ноги, тем лучше.

7

Однако «поставить Тома на ноги» оказалось не так-то легко. В период налога на наследство миссис Кент-Камберленд растеряла много знакомств. Теперь она тщетно искала кого-нибудь, кто мог бы «пристроить» Тома Высшая школа бухгалтерии, таможня, агентства по продаже недвижимости, Сити — от всех этих советов пришлось отказаться.

— Беда в том, — объясняла она, — что у мальчика нет склонности к чему-то определенному. Он из числа тех, кто мог бы быть полезен в любой области, — мастер на все руки, но вы понимаете, у него нет капитала.

Прошли август, сентябрь, октябрь; Жервез опять был в Оксфорде, теперь уже в комфортабельной квартирке на Хай-стрит, а Том все слонялся дома без всякого дела. Изо дня в день они с матерью вдвоем садились завтракать и обедать; и миссис Кент-Камберленд, при всей ее уравновешенности, все труднее было выносить его постоянное присутствие. Сама она всегда была чем-нибудь занята и приходила в ужас и отчаяние, натыкаясь в разгар домашних хлопот на своего младшего сына, когда этот верзила валялся на диване в малой гостиной либо, облокотясь о каменный парапет террасы, бесцельно глазел на знакомый ландшафт.


— Неужели тебе нечем заняться? — сетовала она — В доме всегда хватает дела. У меня так минуты свободной нет.

А когда его однажды пригласили в гости к соседям и он, вернувшись домой, не успел переодеться к обеду, она сказала:

— Право же, Том, у тебя-то должно бы найтись на это время.

В другой раз она заметила:

— Это очень опасно, когда молодой человек в твоем возрасте отвыкает работать. Это пагубно отражается на всем его моральном облике.

И тут она вспомнила обычай, издавна заведенный в поместьях знати, — составлять каталог библиотеки. В Томб-парке имелось обширное и пыльное собрание книг, накопленных многими поколениями семьи, никогда не проявлявшей особого интереса к литературе; и каталог уже имелся — составленный в середине XIX века бисерным почерком какой-то дальней родственницы, нуждающейся старой девы. С тех пор на полках почти ничего не прибавилось и не сдвинулось со своих мест, но миссис Кент-Камберленд купила шкафчик мореного дуба, а также несколько ящиков с карточками и дала Тому указание перенумеровать полки по-новому, а на каждую книгу завести две карточки — по фамилии автора и по заглавию.


При такой системе мальчику должно было хватить работы надолго; поэтому она очень рассердилась, когда уже через несколько дней, заглянув без предупреждения в библиотеку проверить, как он там трудится, она увидела, что сын ее полулежит в кресле, задрав ноги на перекладину стремянки, погруженный в чтение.

— Как я рада, что ты нашел здесь что-то интересное, — сказала она голосом, в котором звучало очень мало радости.

— А знаешь, это и в самом деле интересно, — сказал Том и протянул ей книгу.

То был рукописный дневник, который некий полковник Джаспер Камберленд вел во время войны в Испании. Дневник не поражал литературными достоинствами, и содержавшаяся в нем критика генерального штаба не проливала нового света на стратегию английского командования, но автор вел свой рассказ живо, без затей, день за днем, и страницы хранили аромат эпохи. Были там и кое-какие забавные анекдоты, и яркие описания: охота на лисицу за линией французских укреплений у Торрес Ведрас, обед в офицерском собрании, на котором присутствовал герцог Веллингтон, подготовка бунта, еще не упомянутого в исторических трудах, штурм Бадахоса; попадалась и похабщина про испанок, и благочестивые рассуждения о любви к отечеству.

— Может, это стоило бы издать, — сказал Том.

— Едва ли. Но Жервезу я это обязательно покажу, когда он приедет.

Пока что у Тома в связи с его открытием появился новый интерес в жизни. Он прочел кое-что по истории того времени и по истории своей семьи. Джаспер Камберленд, как ему удалось установить, был младшим сыном и впоследствии эмигрировал в Канаду. В архиве нашлись его письма. В одном из них он сообщал о своей женитьбе на католичке, и было ясно, что на этой почве он рассорился со старшим братом. В большой гостиной, в витрине с миниатюрами, не внесенными ни в какие каталоги, Том нашел портрет кудрявого красавца военного и, изучив мундиры веллингтоновской армии, убедился, что это и есть автор дневника.

Через некоторое время он своим круглым, неустоявшимся почерком начал сводить разрозненные заметки в очерк. Мать следила за его работой с нескрываемым одобрением. Ее радовало, что он чем-то занят, радовало, что он заинтересовался историей своего рода. Она уже было начала опасаться, что, отдав мальчика в школу «без традиций», сделала из него социалиста. Когда незадолго до Рождества для Тома нашлась работа, она сама занялась его записями.

— Я уверена, что Жервезу это будет страшно интересно, — сказала она. — Возможно, он даже решит, что рукопись стоит показать какому-нибудь издателю.

8

Работа, которая нашлась для Тома, не сулила быстрого обогащения, но все же, говорила его мать, это было какое-то начало. Он поедет в Вулверхэмтон и будет изучать торговлю автомобилями с самых азов. Сперва два года работы на заводе, а потом, если он проявит способности к делу, его переведут в Лондон, в один из демонстрационных залов. Плата для начала — тридцать пять шиллингов в неделю. Мать от себя добавила к этому еще фунт. Ему подыскали квартиру над фруктовой лавкой на окраине города, и Жервез отдал ему свой старый двухместный автомобиль — ездить на работу да изредка наведываться домой на воскресенье.

В один из таких наездов Жервез и сообщил ему приятную новость: некий лондонский издатель прочел дневник и усмотрел в нем кое-какие возможности. Через полгода книга вышла в свет под заглавием: «Дневник английского офицера времен войны в Испании. Редакция, примечания и биографический очерк Жервеза Кент-Камберленда». На фронтиспис пошла искусно выполненная репродукция с той самой миниатюры, в текст поместили снимок страницы из рукописи, старинную гравюру с изображением дома в Томб-парке и карту кампании на Пиренейском полуострове. Было продано около двух тысяч экземпляров по двенадцать с половиной шиллингов, в субботних и воскресных газетах появилось несколько уважительных рецензий.


«Дневник» вышел в свет за несколько дней до того, как Жервез достиг совершеннолетия. День его рождения справляли пышно и долго, и закончились празднества балом, на который Тому было велено явиться.

Он пустился в путь после работы и, только-только поспев к обеду, застал в доме тридцать человек гостей и разительные перемены.

В его комнате уже поселили какого-то гостя («Ты ведь здесь всего на одну ночь», — объяснила мать), его же отправили ночевать в деревенскую гостиницу, где он переоделся при свечах в тесной каморке над распивочной, к обеду явился с опозданием и слегка растрепанный и сидел между двумя прелестными девушками, которые понятия не имели, кто он такой, и не потрудились это выяснить. Танцы происходили на террасе, в шатре, который лондонские декораторы превратили в подобие вест-эндской гостиной. Том потанцевал с молоденькими соседками по имению, которых знал с детства. Они расспрашивали его о Вулверхэмтоне, о заводе. Ему нужно было очень рано вставать, и в полночь он улизнул к себе в гостиницу. Весь вечер показался ему неимоверно скучным. Потому что он был влюблен.

9

Он хотел было попросил, у матери разрешения привезти свою невесту на бал, но потом, как ни был ею увлечен, отказался от этой мысли. Девушку звали Гледис Кратвел. Она была на два года старше его, у нее были пушистые желтые волосы, которые она мыла сама раз в неделю и сушила в кухне над газом; в день после мытья они были очень светлые и шелковистые, а к концу недели темнели и слегка лоснились. Она была порядочная девушка, приветливая, самостоятельная, не капризная, не слишком умная, достаточно веселая, но Том не заблуждался — он понимал, что в Томб-парке она придется не ко двору.

Она работала на том же заводе, что и он, в конторе. Том заметил ее уже на второй день — она шла по двору, точно ко времени, без шляпы (голова была вымыта накануне), в шерстяном костюме, который сама связала. Он заговорил с ней в столовой, когда пропустил ее вперед себя к прилавку — такое рыцарство было на заводе в диковинку. И то, что у него была собственная машина, выгодно отличало его от других молодых людей на заводе.

Выяснилось, что они живут очень близко друг от друга, и вскоре Том стал каждое утро заезжать за ней, а вечером отвозить ее домой. Остановив машину перед ее калиткой, он давал гудок, и она бежала к нему по дорожке палисадника. Пришла весна, и вечерами они ездили кататься по зеленым уорикширским проселкам. В июне они обручились. Том ликовал, порой просто задыхался от счастья, однако разговор с матерью все откладывал. «В конце концов, я ведь не Жервез», — убеждал он себя. Но в глубине души знал, что неприятностей не миновать.

Гледис принадлежала к сословию, привычному к долгим помолвкам. Брак представлялся ей чем-то весьма отдаленным. Помолвка же означала официальное признание того, что они с Томом проводят свободное время вместе. Ее мать, с которой она жила, охотно приняла Тома на таких условиях. Через два года, когда он получит место в лондонском демонстрационном зале, будет время подумать и о свадьбе. Но Том был рожден в не столь терпеливых традициях. Он заговорил о том, чтобы пожениться осенью.

— Это бы хорошо, — сказала Гледис таким тоном, словно речь шла о выигрыше в лотерею.

О своей семье он ей почти не рассказывал. До сознания ее дошло, что они живут в большом доме, но реально она не представляла себе их жизнь. Она знала, что есть какое-то «высшее общество», и в нем — герцогини и маркизы, их она видела в газетах и фильмах. Знала, что есть директора с большими окладами. Но что на свете существуют такие люди, как Жервез и миссис Кент-Камберленд, и что они считают себя в корне отличными от нее, — с этим она еще не сталкивалась. Когда знакомство наконец состоялось, миссис Кент-Камберленд была до крайности любезна, и Гледис нашла, что она очень славная старая леди. Но Том понял, что надвигается катастрофа.

— Разумеется, об этом не может быть и речи, — сказала миссис Кент-Камберленд. — Мисс, как бишь ее, видимо, вполне порядочная девушка, но не в твоем положении думать о женитьбе. К тому же, — добавила она тоном, не терпящим возражений, — не забывай, что, если с Жервезом что-нибудь случится, ты ему наследуешь.

После чего Тома забрали с автомобильного завода и нашли ему дело на овцеводческой ферме в Австралии.

10

Утверждать, что в последующие два года миссис Кент-Камберленд забыла своего младшего сына, было бы несправедливо. Она писала ему каждый месяц, а к Рождеству посылала клетчатые носовые платки. Вначале он очень тосковал, и письма от него приходили часто, но и тогда, когда он, постепенно привыкая к новой жизни, стал писать реже, она не огорчилась. Те письма, что приходили, были длинные; она откладывала их, чтобы прочесть на досуге, и, случалось, теряла, так и не успев распечатать. Но когда знакомые спрашивали ее, как идут дела у Тома, она, не моргнув глазом, отвечала:

— Великолепно. И знаете, ему там очень нравится.

У нее было много других дел, а порой и огорчений. Жервез был теперь хозяином в Томб-парке, и от заведенных ею строгих порядков не осталось и следа. В конюшне стояли шесть дорогостоящих верховых лошадей, газоны были скошены, все спальни проветрены и убраны, прибавились новые ванные комнаты, шли даже разговоры об устройстве бассейна. С субботы до понедельника дом был полон гостей. Были проданы за ничтожную цену два портрета кисти Ромнея и один Хопнер.

Миссис Кент-Камберленд наблюдала все это со смешанным чувством гордости и тревоги. Особенно зорко приглядывалась она к бесконечным девицам, которые у них гостили, и терзалась неотступными, несовместимыми страхами, что Жервез женится или что не женится. То и другое таило в себе опасности. Ей нужна была для Жервеза жена родовитая, воспитанная, богатая, с безупречной репутацией и сердечно расположенная к миссис Кент-Камберленд; найти ему такую подругу жизни было нелегко.

Все земли, которые когда-то пошли в заклад под давлением налога на наследство, были теперь выкуплены, но дивиденды шли нерегулярно, и, хотя миссис Кент-Камберленд, как она любила выражаться, «ни во что не вмешивалась», все же простая арифметика и собственный опыт управления имением говорили ей, что долго Жервез на столь расточительном уровне не продержится.

Обремененная такими заботами, миссис Кент-Камберленд, естественно, много думала о Томб-парке и очень мало о Южной Австралии. И естественно, она была потрясена, когда от Тома пришло письмо с сообщением, что он собирается в Англию в отпуск, с невестой и будущим тестем; более того, что он уже в пути, пишет с парохода и в Лондоне будет через две недели. Если б она внимательно читала его предыдущие письма, то нашла бы в них намеки на этот новый интерес в его жизни, но читала она их кое-как, и сообщение это явилось для нее полной неожиданностью, притом весьма неприятной.

— Твой брат скоро будет в Англии.

— Вот это здорово. Когда?

— Он везет с собой невесту, фермерскую дочку. И самого фермера. Они собираются к нам.

— Ой, какая тоска. Давай напишем, что у нас ремонт в котельной.

— Жервез, неужели ты не понимаешь, что это серьезно?

— Ну так придумай что-нибудь. Пусть приедут в будущем месяце. Энкореджей мы рано или поздно должны пригласить, вот заодно и отделаемся.

В конце концов было решено, что Жервез повидает приезжих в Лондоне, составит себе о них мнение и доложит матери, можно ли пригласить их одновременно с супругами Энкоредж. Он пробыл в Лондоне неделю, мать едва дождалась его.

— Ну как? Почему ты не написал?

— А зачем? Я никогда не пишу. И что вообще случилось? Я забыл про чей-нибудь день рождения?

— Не дури, Жервез. Я говорю об этой девице, которая охотится за Томом. Ты ее видел?

— Ах, ты про это? Да, я у них обедал. Том молодец, не дал маху. Блондинка, толстенькая, глаза круглые, характер, судя по внешности, легкий.

— А говорит она как… с австралийским акцентом?

— Вот не заметил.

— А отец?

— Напыщенный индюк.

— Но его можно посадить за один стол с леди Энкоредж?

— Еще как можно. Только они не приедут. Они обещали погостить у Казмов.

— Что ты говоришь, как странно. Впрочем, да, ведь Арчи Казм был когда-то генерал-губернатором. Но все же это значит, что они в какой-то мере люди нашего круга. Где они остановились?

— У Клариджа.

— Стало быть, они к тому же и богаты. Это интересно. Напишу им сегодня же вечером.

11

Три недели спустя они прибыли. Мистер Макдугал, отец, был высок ростом и сухощав, носил пенсне и интересовался статистикой. Он владел земельными угодьями, по сравнению с которыми Томб-парк показался ему уютным участочком. Он не подчеркивал этого, не хвастал, но в своем статистическом рвении привел кое-какие поразительные цифры.

— У вас, кроме Бесси, нет детей? — спросила миссис Кент-Камберленд.

— Нет, она моя единственная дочь и наследница, — отвечал он, без проволочек переходя к делу. — Вас, вероятно, интересует, что я могу за ней дать. К сожалению, точно ответить на этот вопрос я не в состоянии. У нас бывают удачные годы, миссис Кент-Камберленд, а бывают и неудачные.

— Но даже и в неудачные годы доход, надо полагать, немалый?

— В неудачный год, — сказал мистер Макдугал, — в очень неудачный год, такой, как нынешний, чистая прибыль, за вычетом текущих расходов, страхования, налогов и амортизации, колеблется от… — Миссис Кент-Камберленд слушала, замерев. — …от пятидесяти до пятидесяти двух тысяч фунтов. Я понимаю, это цифра очень приблизительная, но точнее сейчас сказать невозможно — последние отчетные данные еще не поступили.

Бесси была сплошная кротость и улыбки. Все ее восхищало.

— Это такая старина, — ахала она, шла ли речь о романской церкви в Томб-парке, или о викторианской обшивке стен в бильярдной, или о центральном отоплении — одном из недавних нововведений Жервеза. Миссис Кент-Камберленд прониклась к девушке большой симпатией.

«Обтесать ее будет легко, — решила она — Только вот не знаю, вполне ли она подходящая пара для Тома… вот не знаю…»


Макдугалы прогостили четыре дня, и на прощание миссис Кент-Камберленд очень звала их приехать еще и погостить подольше. Бесси была в восторге от всего, что ей довелось увидеть.

— Вот если бы нам здесь жить, — сказала она Тому в первый же вечер. — В этом очаровательном старинном доме.

— Да, дорогая, хорошо бы. Конечно, тут все принадлежит Жервезу, но я всю жизнь только здесь чувствовал себя по-настоящему дома.

— Как австралийцы в Англии.

— Вот именно.

Она пожелала увидеть решительно все: старый дом с острой крышей, который служил хозяевам, пока в XVIII веке не был построен новый, теперешний, а сейчас стоял пустой, неказистый и неудобный, — дом, в котором миссис Кент-Камберленд в минуты уныния мысленно доживала свои дни; мельницу и каменоломню; ферму, которая показалась Макдугалам крошечной и тесной, как Ноев ковчег. По всем этим местам их водил Жервез.

— Он ведь знает поместье гораздо лучше, чем Том, — объясняла миссис Кент-Камберленд.

Побыть наедине с невестой Тому вообще почти не удавалось. Однажды, когда они все сидели в гостиной, зашла речь о его свадьбе. Он спросил у Бесси, может быть, теперь, когда она побывала в Томб-парке, ей больше хочется венчаться не в Лондоне, а здесь, в деревенской церкви?

— Не стоит ничего решать в спешке, — сказала тогда миссис Кент-Камберленд. — Дай Бесси время оглядеться.

После Томб-парка Макдугалы отправились в Шотландию посмотреть замок предков. Мистер Макдугал на совесть изучил свою родословную, время от времени переписывался с родичами, а теперь пожелал лично с ними познакомиться.

Бесси написала всем обитателям Томб-парка. Тому она писала каждый день, но вечерами, когда ей не спалось на грандиозной кровати, предоставленной ей дальними родственниками, в сердце ее впервые стало закрадываться чувство легкого разочарования и неуверенности. В Австралии Том показался ей совсем особенным. Он был такой обходительный, благородный, культурный. Здесь, в Англии, он словно потускнел. В Англии все казались такими же.

И еще ей не давал покоя дом — в точности такой, каким она всегда представляла себе жилище англичанина: и этот миленький миниатюрный парк — меньше тысячи акров, и мягкая трава, и замшелый камень. Том хорошо вписался в дом, даже слишком хорошо — он без остатка растворился в нем и стал как бы частью фона. Центральное место занимал Жервез — похожий на Тома, но красивее, такой же обаятельный, но более яркий. Не в силах прогнать эта мысли, она вертелась с боку на бок на жестком, неровном ложе, пока за стрельчатым окошком викторианско-баронской башни не начинал брезжить день. Башня эта, при всех своих неудобствах, ужасно ей нравилась — такая старина…

12

Миссис Кент-Камберленд была женщина энергичная. Не прошло и десяти дней с отъезда Макдугалов, как она с победой возвратилась из короткой поездки в Лондон. После обеда, оставшись наедине с Томом в малой гостиной, она сказала:

— Угадай, кого я сегодня видела? Гледис.

— Гледис?

— Гледис Кратвел.

— Боже милостивый, где ты могла с ней встретиться?

— Это вышло совершенно случайно, — протянула мать. — Она теперь работает в Лондоне.

— Ну и как она?

— Очень мила. Пожалуй, даже похорошела. — Наступило короткое молчание. Миссис Кент-Камберленд прилежно вышивала шерстью чехол для диванной подушки. — Ты ведь знаешь, мой милый, я никогда не вмешиваюсь, но мне не раз приходило в голову, что ты не очень-то хорошо обошелся с Гледис. Я знаю, отчасти я и сама виновата, но вы оба были так молоды, и виды на будущее у вас были такие неопределенные… Я подумала, что год-другой разлуки послужит хорошей проверкой, действительно ли вы друг друга любите.

— Брось, я уверен, что она меня давным-давно забыла.

— Нет, Том, ты ошибаешься. Она показалась мне очень несчастной.

— Но как ты можешь это утверждать, мама, ведь ты виделась с ней каких-то несколько минут.

— Мы с ней позавтракали, — сказала миссис Кент-Камберленд. — В кафе.

Опять молчание.

— Но послушай, я-то о ней и думать забыл. Я теперь люблю только Бесси.

— Ты ведь знаешь, мой дорогой, я никогда не вмешиваюсь. Бесси, по-моему, прелестная девушка. Но свободен ли ты? Свободен ли перед лицом своей совести? Ты-то знаешь, а я не знаю, на чем вы с Гледис расстались.

И в памяти Тома после долгого времени опять возникла сцена прощания со слезами и безудержными клятвами, неотступно стоявшая у него перед глазами в первые месяцы его австралийской ссылки. Он промолчал.

— Я не рассказала Гледис о твоей помолвке. Я решила, что ты вправе сам ей рассказать, по-своему, как сумеешь. Но одно я ей сказала — что ты в Англии и хотел бы с ней повидаться. Она приедет к нам завтра денька на два. Пусть отдохнет, вид у бедняжки очень утомленный.


Когда Том встретил Гледис на станции, они несколько минут стояли на платформе, неуверенно высматривая друг друга. Потом одновременно улыбнулись и поздоровались. Гледис за это время сменила двух женихов, а теперь за ней ухаживал продавец из автомобильного магазина. Она безмерно удивилась, когда миссис Кент-Камберленд разыскала ее и сообщила, что Том вернулся в Англию. Она не забыла его, потому что была девушкой доброй и привязчивой, но ее смутило и тронуло, что и он, оказывается, остался ей верен.

Через две недели они поженились, и миссис Кент-Камберленд взяла на себя щекотливую миссию «все объяснить» Макдугалам.

Они уехали в Австралию, где мистер Макдугал милостиво предложил Тому место управляющего одним из своих самых отдаленных владений. Как работник Том его удовлетворяет. У Гледис теперь просторный светлый дом с видом на пастбища и проволочные изгороди. Знакомых у нее мало, да и те ей не особенно нравятся. Соседи-фермеры считают, что она надменна и необщительна, как истая англичанка.

Бесси и Жервез поженились через шесть недель после того, как были помолвлены. Они живут в Томб-парке. У Бесси двое детей, у Жервеза четыре скаковые лошади. Миссис Кент-Камберленд живет вместе с ними. С Бесси у нее редко бывают разногласия, а когда бывают, верх одерживает она.

Старый дом сдан в долгосрочную аренду одному фабриканту — любителю спорта Жервез держит свору гончих и сорит деньгами. Все в округе довольны.

Перевод М. Лорие

Коротенький отпуск мистера Лавдэя

1

— Ты увидишь, папа почти не изменился, — сказала леди Мопинг, когда машина завернула в ворота психиатрической больницы графства.

— Он будет в больничной одежде? — спросила Анджела.

— Нет, милая, что ты. Он же на льготном положении.

Анджела приехала сюда в первый раз, и притом по собственному почину.

Десять лет прошло с того дождливого дня в конце лета, когда лорда Мопинга увезли, с того дня, о котором у нее осталось горькое и путаное воспоминание; в этот день ее мать ежегодно устраивала прием у себя в саду, что всегда было горько, а на этот раз все еще запуталось из-за погоды — с утра было ясно и солнечно, а едва приехали первые гости, вдруг стемнело и хлынул дождь. Гости устремились под крышу, тент над чайным столом завалился, все бросились спасать подушки и стулья, скатерть, зацепившаяся о ветки араукарии, трепыхалась на ветру, выглянуло солнце, и гости, осторожно ступая, погуляли по намокшим газонам; снова ливень; снова на двадцать минут солнце. Отвратительный день, и в довершение всего в шесть часов вечера ее отец пытался покончить с собой.

Лорд Мопинг уже не раз грозил покончить с собой по случаю этих чаепитий на воздухе. В тот день его нашли в оранжерее — с почерневшим лицом он висел там на своих подтяжках. Какие-то соседи, укрывшиеся в оранжерее от дождя, вынули его из петли, и уже через час за ним явилась карета. С тех пор леди Мопинг периодически навешала его и, вернувшись без опоздания к чаю, о своих впечатлениях помалкивала.

Многие ее соседи не одобряли местонахождения лорда Мопинга. Конечно, он был не рядовым пациентом. Он помещался в особом отделении, предназначенном для умалишенных с достатком. Им предоставлялись все льготы, совместимые с их недугом. Они могли носить любую одежду (некоторые выбирали себе весьма прихотливые наряды), они курили дорогие сигары, и в годовщину своего поступления в больницу каждый мог угостить обедом тех из своих собратьев, к которым у него лежала душа.

И все же, спору нет, заведение было отнюдь не самое дорогостоящее; недвусмысленный адрес «Психиатрическая больница графства N», отпечатанный на почтовой бумаге, выстроченный на халатах персонала, даже выведенный крупными буквами на щите у главных ворот, вызывал весьма неприглядные ассоциации.

Время от времени друзья леди Мопинг пытались менее или более тактично заинтересовать ее подробностями о частных лечебницах на взморье, о санаториях, где «работают видные специалисты и созданы идеальные условия для лечения нервнобольных», но она особенно не вслушивалась. Когда ее сын достигнет совершеннолетия, пусть поступает как сочтет нужным, пока же она не намерена ослаблять свой режим экономии. Муж бессовестно подвел ее в тот единственный день, когда ей требовалась лояльная поддержка. Он и того, что имеет, не заслужил.


По саду бродили, волоча ноги, унылые фигуры в теплых халатах.

— Это умалишенные из низших сословий, — объяснила леди Мопинг. — Для таких, как папа, здесь есть очень миленький цветник. Я им в прошлом году послала отводков.

Они проехали мимо желтого кирпичного фасада к боковому подъезду, и врач принял их в «комнате посетителей», отведенной для таких свиданий. Окна были забраны изнутри железными прутьями и проволочной сеткой; камин отсутствовал; Анджела, которой не сиделось на месте, хотела было отодвинуть свой стул подальше от отопления, но оказалось, что он привинчен к полу.

— Лорд Мопинг сейчас к вам выйдет, — сказал врач.

— Как он себя чувствует?

— О, превосходно, я им очень доволен. Не так давно он перенес сильный насморк, но, в общем, состояние здоровья у него отличное. Он много пишет.

По каменному полу коридора приближались неровные, шаркающие шаги. Высокий брюзгливый голос (Анджела узнала голос отца) сказал за дверью:

— Говорю вам, мне некогда. Пусть зайдут позднее.

Другой голос, звучавший не так резко, с легким призвуком деревни, отвечал:

— Пошли, пошли. Это же пустая формальность. Посидите сколько захочется и уйдете.

Потом дверь толкнули снаружи — у нее не было ни замка, ни ручки, — и в комнату вошел лорд Мопинг. За ним следовал пожилой человек — щуплый, с густой белоснежной шевелюрой и очень добрым выражением лица.

— Это мистер Лавдэй. В некотором роде слуга лорда Мопинга.

— Секретарь, — поправил лорд Мопинг. Заплетающейся походкой он подошел ближе и поздоровался с женой за руку.

— Это Анджела Ты ведь помнишь Анджелу?

— Нет, не припоминаю. Что ей нужно?

— Мы просто приехали тебя навестить.

— И выбрали для этого самое неподходящее время. Я очень занят. Лавдэй, вы перепечатали мое письмо к Папе Римскому?

— Нет еще, милорд. Если помните, вы просили меня сперва подобрать данные о рыбных промыслах Ньюфаундленда.

— Совершенно верно. Что ж, тем лучше. Письмо, очевидно, придется писать заново — после полудня поступило много новых сведений. Очень много… Вот видишь, дорогая, у меня ни минуты свободной. — Он обратил беспокойный, ищущий взгляд на Анджелу. — Вы ко мне, вероятно, по поводу Дуная? Придется вам зайти в другой раз. Передайте им, что все будет в порядке, пусть не волнуются, но я еще не успел всерьез этим заняться. Так и передайте.

— Хорошо, папа.

— Впрочем, — продолжал лорд Мопинг недовольным тоном, — это вопрос второстепенный. На очереди еще Эльба, Амазонка и Тигр, верно, Лавдэй?.. Дунай, скажите на милость. Паршивая речонка. Его и рекой-то не назовешь. Ну, мне пора, спасибо, что не забываете. Я бы охотно вам помог, но вы сами видите, дел у меня выше головы. Знаете что, вы мне все это напишите. Да-да, изложите черным по белому.

И он удалился.

— Как видите, — сказал врач, — состояние здоровья у него отличное. Он прибавляет в весе, аппетит отличный, сон тоже. Словом, весь его тонус не оставляет желать лучшего.

Дверь снова отворилась, и вошел Лавдэй.

— Простите, если помешал, сэр, но я боялся, что дочка лорда Мопинга, может быть, огорчилась, что папаша ее не узнал. Вы не обращайте внимания, мисс. В следующий раз он вам очень обрадуется. Это он только сегодня в расстройстве чувств, потому что запаздывает с работой. Понимаете, сэр, я всю эту неделю подсоблял в библиотеке и не все его доклады успел перепечатал, на машинке. И еще он запутался в своей картотеке. Только и всего. Он это не со зла.

— Какой славный, — сказала Анджела, когда Лавдэй опять ушел к своему подопечному.

— Да, я просто не знаю, что бы мы делали без нашего Лавдэя. Его все любят, и персонал и пациенты.

— Я его помню, — сказала леди Мопинг. — Это большое утешение — знать, что у вас тут такие хорошие служители. Несведущие люди говорят столько глупостей о психиатрических больницах.

— О, но Лавдэй не служитель, — сказал врач.

— Неужели же он тоже псих? — спросила Анджела.

Врач поправил ее:

— Он наш пациент. Это небезынтересный случай. Он здесь находится уже тридцать пять лет.

— Но я в жизни не видела более нормального человека, — сказала Анджела.

— Да, он производит такое впечатление, и последние двадцать лет с ним и обращаются соответственно. Он у нас душа общества. Конечно, он не принадлежит к числу платных пациентов, но ему разрешено сколько угодно с ними общаться. Он отлично играет на бильярде, когда бывают концерты — показывает фокусы, чинит обитателям этого отделения патефоны, прислуживает им, помогает с кроссвордами и со всякими их… м-м… любимыми занятиями. Мы разрешаем платить ему мелочью за услуги, так что он, вероятно, уже скопил небольшой капиталец. Он умеет справляться даже с самыми несговорчивыми. Просто неоценимый помощник.

— Да, но почему он здесь?

— А, это печальная история. В ранней молодости он совершил убийство — убил молодую женщину, с которой даже не был знаком. Свалил ее с велосипеда и задушил. Потом сам явился с повинной и с тех пор находится здесь.

— Но теперь-то он не представляет никакой опасности. Почему же его не выпускают?

— Как вам сказать, если б это было кому-нибудь нужно, вероятно, выпустили бы. А так… Родных у него нет, только сводная сестра живет в Плимуте. Раньше она его навещала, но уже много лет как перестала бывать. Ему здесь хорошо, а уж мы-то, могу вас уверить, ничего не предпримем для его выписки. Нам неинтересно его лишиться.

— Но это как-то нехорошо, — сказала Анджела.

— Возьмите хоть вашего отца, — сказал врач. — Он бы совсем зачах, если бы Лавдэй не исполнял при нем обязанности секретаря.

— Нехорошо это как-то…

2

Анджела уезжала из больницы, подавленная ощущением несправедливости.

— Только подумать — всю жизнь просидеть под замком в желтом доме.

— Он пытался повеситься в оранжерее, — отвечала леди Мопинг, — на виду у Честер-Мартинов.

— Я не про папу. Я про мистера Лавдэя.

— Кажется, я такого не знаю.

— Ну, тот псих, которого приставили смотреть за папой.

— Секретарь твоего отца? По-моему, он очень порядочный человек и как нельзя лучше выполняет свою работу.


Анджела умолкла, но на следующий день, за вторым завтраком, она вернулась к этой теме.

— Мама, что нужно сделать, чтобы вызволить человека из желтого дома?

— Из желтого дома? Бог с тобой, дитя мое, надеюсь, ты не мечтаешь, чтобы папа вернулся сюда, к нам?

— Нет-нет, я про мистера Лавдэя.

— Анджела, ты сама не знаешь, что говоришь. Не следовало мне вчера брать тебя с собой.

После завтрака Анджела уединилась в библиотеке и с головой ушла в законы об умалишенных, как их излагала энциклопедия.

С матерью она больше об этом не заговаривала, но через две недели, услышав, что надо послать ее отцу фазанов для его одиннадцатого юбилейного обеда, неожиданно вызвалась сама их отвезти. Ее мать, занятая другими делами, не заподозрила ничего дурного.

Анджела поехала в больницу на своей маленькой машине и сдала дичь по назначению, после чего попросила вызвать мистера Лавдэя. Он оказался занят — мастерил корону для одного из своих друзей, ожидавшего, что его не сегодня-завтра коронуют императором Бразилии, — но отложил работу и вышел с ней побеседовать. Они заговорили о здоровье и самочувствии ее отца, а потом Анджела как бы невзначай спросила:

— Вам никогда не хочется отсюда уйти?

Мистер Лавдэй поглядел на нее своими добрыми серо-голубыми глазами.

— Я привык к этой жизни, мисс. Я привязался к здешним страдальцам, и некоторые из них как будто привязались ко мне. Во всяком случае, им бы меня недоставало.

— И вы никогда не думаете о том, чтобы опять очутиться на свободе?

— Ну как же, мисс, очень даже думаю, почти все время.

— А что бы вы тогда стали делать? Должно же быть что-нибудь такое, ради чего вам бы хотелось уйти отсюда?

Мистер Лавдэй смущенно поежился.

— Не скрою, мисс, хоть это похоже на неблагодарность, но один коротенький отпуск мне бы хотелось иметь, пока я еще не совсем состарился и могу получить от него удовольствие. У всех у нас, наверно, есть свои заветные желания, вот и мне одну вещь очень хотелось бы сделать. Не спрашивайте, что именно… Времени на это потребуется немного — полдня, от силы день, а там можно и умереть спокойно. После этого мне и здесь жилось бы лучше и легче было бы посвящать время этим несчастным помешавшимся людям. Да, так мне кажется.

По дороге домой Анджела глотала слезы. «Бедняжка, — подумала она вслух. — Будет ему коротенький отпуск».

3

С этого дня у Анджелы появилась новая цель в жизни. Круг занятий ее оставался прежним, но вид был отсутствующий, а тон — сдержанно-вежливый, что очень беспокоило леди Мопинг. «Кажется, девочка влюблена. Только бы не в сына Эгбертсонов, он такой нескладный».

Она много читала в библиотеке, одолевала расспросами любого гостя, притязавшего на познания в юриспруденции или медицине, особым ее расположением стал пользоваться старый сэр Родерик Лейн-Фоскот, их депутат. Слова «психиатр», «юрист», «правительственный чиновник» были теперь окружены в ее глазах таким же ореолом, как раньше киноактеры и чемпионы по боксу. Она боролась за правое дело, и к концу охотничьего сезона борьба ее увенчалась успехом: мистер Лавдэй получил свободу.

Главный врач согласился скрепя сердце, но препятствий не чинил. Сэр Родерик послал прошение министру внутренних дел. Были подписаны необходимые бумаги, и наконец настал день, когда мистер Лавдэй покинул заведение, где прожил столько лет и принес столько пользы.

Прощание обставили торжественно. Анджела и сэр Родерик Лейн-Фоскот сидели вместе с врачами на эстраде в гимнастическом зале. Ниже расположились те из пациентов, кого сочли достаточно уравновешенными, чтобы выдержать такое волнение.

Лорд Мопинг, выразив подобающее случаю сожаление, от имени пациентов с достатком преподнес мистеру Лавдэю золотой портсигар; те, что мнили себя монархами, осыпали его орденами и почетными титулами. Служители подарили ему серебряные часы, а среди бесплатных пациентов многие обливались слезами.

Врач произнес прочувствованную речь.

— Не забудьте, — сказал он, — что вы уносите с собой наши самые горячие пожелания. Мы всегда будем помнить, как работали с вами рука об руку. Время только острее даст нам почувствовать, сколь многим мы вам обязаны. Если когда-нибудь вы устанете от жизни в слишком многолюдном мире, здесь вас всегда примут с радостью. Ваша должность остается за вами.

С десяток разнообразных больных вприпрыжку пустились провожать его, а потом чугунные ворота распахнулись и мистер Лавдэй вышел на волю. Его сундучок еще раньше отправили на станцию, сам же он пожелал пройтись пешком. В свои планы он никого не посвящал, но деньгами был обеспечен, и создалось впечатление, что он едет в Лондон поразвлечься, а потом уже направится к своей сводной сестре в Плимут.

Каково же было всеобщее изумление, когда через каких-нибудь два часа он возвратился в больницу. На лице его играла странная улыбка — добрая улыбка, словно вызванная сладкими воспоминаниями.

— Я вернулся, — сообщил он врачу. — Теперь уж, надо думать, навсегда.

— Но почему так скоро, Лавдэй? Вы совсем не успели пожить в свое удовольствие.

— Нет, сэр, премного благодарен, сэр, я очень даже пожил в свое удовольствие. Много лет я тешил себя надеждой на одну небольшую вылазку. Она получилась недолгой, сэр, но в высшей степени приятной. Теперь я могу без сожалений снова приступить к моей здешней работе.

Несколько позже на дороге, в полумиле от ворот больницы, нашли брошенный велосипед. Велосипед был дамский, далеко не новый. В двух шагах от него, в канаве, лежал труп задушенной молодой женщины. Она ехала домой пить чай и имела несчастье обогнать мистера Лавдэя, когда тот шагал к станции, размышляя о своих новых возможностях.

Перевод М. Лорие

Дом англичанина

1

Мистер Беверли Меткаф постучал по барометру, висящему в коридоре, и с удовлетворением отметил, что за ночь он упал на несколько делений. Вообще-то мистер Меткаф любил солнце, но был уверен, что истинному сельскому жителю полагается неизменно желать дождя. Что такое истинный сельский житель и каковы его отличительные черты — это мистер Меткаф изучил досконально. Будь у него склонность водить пером по бумаге и родись он лет на двадцать — тридцать раньше, он бы составил из этих своих наблюдений небольшую книжечку. Истинный сельский житель по воскресеньям ходит в темном костюме, а не в спортивном, не то что попрыгунчик-горожанин; он человек прижимистый, любит покупать по дешевке и из кожи вон лезет, лишь бы выгадать лишний грош; вроде бы недоверчивый и осторожный, он легко соблазняется всякими техническими новинками; он добродушен, но не гостеприимен; стоя у своего забора, готов часами сплетничать с прохожим, но неохотно пускает в дом даже самого близкого друга… Эти и сотни других черточек мистер Меткаф подметил и решил им подражать.

«Вот-вот, дождя-то нам и надо», — сказал он про себя, потом растворил дверь и вышел в благоухающий утренний сад. Безоблачное небо ничего подобного не обещало.

Мимо прошел садовник, толкая перед собой водовозную тележку.

— Доброе утро, Боггит. Барометр, слава Богу, упал.

— Жаль тратить время на поливку.

— Не то все сгорит.

— Раз дождь, не сгорит.

— А его не будет, дождя-то. В наших местах только и льет, когда во-он дотуда видно.

— Докуда это — дотуда?

— А вон. Как дождь собирается, всегда Пиберскую колокольню видать.

Мистер Меткаф отнесся к этому утверждению весьма серьезно.

— Старики, они кой в чем больше ученых смыслят, — часто повторял он и напускал на себя этакий покровительственный вид.

Садовник Боггит вовсе не был стар и смыслил очень мало: семена, которые он сеял, всходили редко; всякий раз, как ему позволяли взять в руки прививочный нож, казалось, будто по саду пронесся ураган; честолюбивые замыслы по части садоводства были у него очень скромные — он мечтал вырастить такую огромную тыкву, каких никто и не видывал; но мистер Меткаф относился к нему с простодушным почтением, точно крестьянин к священнику. Ибо мистер Меткаф лишь совсем недавно уверовал в деревню и, как полагается новообращенному, свято чтил земледелие, деревенский общественный уклад, язык, деревенские забавы и развлечения, самый облик деревни — как сверкает она сейчас в лучах нежаркого майского солнца, и плодовые деревья стоят в цвету, и каштан в пышном зеленом уборе, и на ясене распускаются почки; чтил здешние звуки и запахи — крики мистера Уэстмейкота, выгоняющего на заре своих коров, запах влажной земли и Боггита, который неуклюже плещет водой на желтофиоль; мистер Меткаф чтил самую суть деревенской жизни (вернее, то, что полагал ее сутью), пронизывающую все вокруг; чтил свое сердце, которое трепетало заодно с этой живой, трепетной сутью, ибо разве сам он не частица всего этого — он, истинный сельский житель, землевладелец?

Сказать по правде, земли-то у него было кот наплакал, но вот сейчас он стоял перед домом, глядел на безмятежную долину, расстилающуюся перед ним, и поздравлял себя, что не поддался на уговоры агентов по продаже недвижимости и не взвалил на свои плечи миллион всевозможных забот, которых потребовали бы владения более обширные. У него около семи акров земли, пожалуй, как раз столько, сколько надо; сюда входит парк при доме и выгон; можно было купить еще и шестьдесят акров пахотной земли, и день-другой возможность эта кружила ему голову. Он, разумеется, вполне мог бы себе это позволить, но, на его взгляд, противоестественно и прямо-таки грешно помещать капитал так, чтобы получать всего два процента прибыли. Ему требовалось мирное жилище для спокойной жизни, а не имение, как у лорда Брейкхерста, чьи угодья примыкают к его собственным: лишь низкая, идущая по канаве изгородь в сотню ярдов длиной отделяет его выгон от одного из выпасов лорда, а ведь у лорда Брейкхерста, на которого каждый день обрушиваются заботы о его огромных владениях, нет ни мира, ни покоя, одно беспокойство. Нет, толково выбранные семь акров — это именно то, что нужно, и, уж конечно, мистер Меткаф выбрал с толком. Агент говорил чистую правду: Мачмэлкок на редкость хорошо сохранился, чуть ли не лучше всех остальных уголков Котсуолдской округи. Именно о таком уголке Меткаф мечтал долгие годы, пока торговал хлопком в Александрии.

Теперешний его дом многим поколениям известен был под странным названием «Хандра», а предшественник мистера Меткафа переименовал его в «Поместье Мачмэлкок». Новое название очень ему шло. То был «горделивый дом в георгианском стиле, сложенный из светлого местного камня; четыре общих комнаты, шесть спален и гардеробных — все отмеченные печатью своего времени». К огорчению мистера Меткафа, жители деревни нипочем не желали называть его обиталище «поместьем». Боггит всегда говорил, что работает в «Хандре», но ведь новое название придумали еще до мистера Меткафа, и на почтовой бумаге оно выглядело очень неплохо. Слово «поместье» как бы возвышало его владельца над прочими местными жителями, хотя на самом деле превосходство это отнюдь не было бесспорным.

Лорд Брейкхерст, разумеется, занимал в этих краях совсем особое положение, он ведь был глава судебной и исполнительной власти графства, ему принадлежали земли в пятидесяти приходах. И леди Брейкхерст не нанесла визита миссис Меткаф: особе ее круга уже не обязательно заезжать и оставлять визитную карточку, но имелись по соседству два семейства из того круга, в котором обычай наносить визиты еще не потерял своего значения, и одно семейство середка на половинку, не считая приходского священника — этот разговаривал как настоящий простолюдин и в проповедях своих обличал богачей. Два нетитулованных, но благородных землевладельца, что соперничали с мистером Меткафом, были леди Пибери и полковник Ходж — люди, на взгляд здешних жителей, пришлые, но все-таки поселились они в этих местах лет на двадцать раньше мистера Меткафа.

Леди Пибери жила в «Имении Мачмэлкок» — крыша ее дома не сегодня-завтра скроется за густой летней листвой, но сейчас она еще видна по ту сторону долины, среди распускающихся лип. От владений мистера Меткафа ее земли отделяет выпас в четыре акра; там пасется упитанное стадо Уэстмейкота, украшает ландшафт и служит противовесом ее цветникам, в великолепии которых чувствуется что-то от роскоши богатых городских предместий. Она вдова и, как и мистер Меткаф, приехала в Мачмэлкок из дальних краев. Женщина состоятельная, добрая и в то же время скуповатая, она прилежно читала всяческую беллетристику, держала множество скотчтерьеров и пять степенных старых служанок, еле волочивших ноги.

Полковник Ходж жил в «Усадьбе», в большом доме с красивой остроконечной крышей, расположенном в самой деревне, и парк его одной стороной тоже примыкал к лугу Уэстмейкота. Полковник был человек не денежный, но он живо участвовал в делах Британского легиона и организации бойскаутов; он принял приглашение мистера Меткафа к обеду, но в семейном кругу называл его не иначе, как «хлопковый саиб».

Еще одни соседи, Хорнбимы со Старой Мельницы, занимали в местном обществе положение ясное и недвусмысленное. Эта бездетная немолодая чета посвятила себя художественным ремеслам. Мистер Хорнбим-старший был обыкновенный гончар в Стаффордшире и сам торговал своими изделиями; помогал он своим родичам неохотно и довольно скудно, но эти деньги, которые они не зарабатывали своим трудом, а получали от него каждые три месяца в виде чеков, обеспечили им вполне определенное место в верхнем слое здешнего общества. Миссис Хорнбим усердно посещала церковь, а ее супруг был мастер выращивать ароматические травы и овощи. Короче говоря, устрой они на месте своего огорода теннисный корт да обзаведись мистер Хорнбим фраком, соседи, безусловно, приняли бы их как равных. Во время первых послевоенных выборов миссис Хорнбим побывала у всех арендаторов, до кого можно было добраться на велосипеде, но Дамского кружка она сторонилась и, по мнению леди Пибери, не сумела себя поставить. Мистер Меткаф считал мистера Хорнбима богемой, а мистер Хорнбим мистера Меткафа — филистером. Полковник Ходж довольно давно поссорился с Хорнбимами из-за своего эрдельтерьера и, из года в год встречаясь с ними по нескольку раз на дню, не желал их замечать.

Обитателям крытых черепицей скромных домиков деревни от всех этих чужаков была немалая польза. Иностранцы, изумленные ценами в лондонских ресторанах и великолепием более доступных им герцогских дворцов, часто поражались богатству Англии. Однако о том, как она богата на самом деле, им никто никогда не рассказывал. А как раз в таких-то деревушках, как Мачмэлкок, и впитываются вновь в родную почву огромные богатства, что стекаются в Англию со всей империи. У здешних жителей был свой памятник павшим воинам и свой клуб. Когда в стропилах здешней церкви завелся жук-точильщик, они не постеснялись расходами, чтобы его уничтожить; у здешних бойскаутов была походная палатка и серебряные горны; сестра милосердия разъезжала по округе в собственной машине; на Рождество для детей устраивались бесконечные елки и праздники и всем арендаторам корзинами присылали всякие яства; если кто-нибудь из местных жителей заболевал, его с избытком снабжали портвейном, и бульоном, и виноградом, и билетами на поездку к морю; по вечерам мужчины возвращались с работы, нагруженные покупками, и круглый год у них в теплицах не переводились овощи. Приходскому священнику никак не удавалось пробудить в них интерес к Книжному клубу левых[10].

— «Господь нам эту землю дал, чтоб всю ее любить, но каждому лишь малый край дано в душе вместить»[11], — сказал мистер Меткаф, смутно вспоминая строки из календаря, который висел у него в кабинете в Александрии.

От нечего делать он сунул нос в гараж — там его шофер задумчиво склонился над аккумулятором. Потом заглянул еще в одну надворную постройку — и убедился, что за ночь с газонокосилкой ничего не случилось. Приостановился в огороде — отщипнул цветки у недавно посаженной черной смородины: в это лето ей еще не следовало плодоносить. И вот обход закончен — и Меткаф не спеша отправился домой завтракать.

Жена уже сидела за столом.

— Я все обошел, — сказал он.

— Хорошо, дорогой.

— Все идет прекрасно.

— Хорошо, дорогой.

— Только вот Пиберскую колокольню не видно.

— Боже милостивый, да на что тебе колокольня, Беверли?

— Если ее видно, значит, будет дождь.

— Ну что за чепуха. Опять ты наслушался этого Боггита.

Она встала и оставила его читать газеты. Ей надо было потолковать с кухаркой. Уж очень много времени в Англии отнимают слуги; и она с тоской вспомнила одетых в белое проворных слуг-берберов, которые шлепали по выложенным плиткой прохладным полам их дома в Александрии.

Мистер Меткаф позавтракал и с трубкой и газетами удалился к себе в кабинет. «Газетт» вышла сегодня утром. Истинный сельский житель первым делом всегда читает свой «местный листок», и поэтому, прежде чем открыть «Таймс», мистер Меткаф терпеливо продирался через колонки, посвященные делам Дамского кружка, и через отчеты о заседании Совета по устройству и ремонту канализации.

Так безоблачно начался этот день гнева!

2

Около одиннадцати мистер Меткаф отложил кроссворд в сторону. В прихожей, подле двери, ведущей в огород, он держал всевозможные садовые инструменты особого образца — специально предназначенные для людей пожилых. Он выбрал тот, что был совсем недавно прислан, не спеша вышел на солнышко и стал расправляться с подорожником на лужайке перед домом. У инструмента этого был красиво обшитый кожей черенок, плетеная рукоятка и на конце лопаточка из нержавеющей стали; работать им было одно удовольствие, и почти безо всяких усилий мистер Меткаф скоро уже изрыл довольно большой участок маленькими аккуратными ямками.

Он остановился и крикнул в сторону дома:

— Софи, Софи, выйди посмотри, что я сделал.

Наверху в окне показалась голова жены.

— Очень мило, дорогой, — сказала она.

Ободренный Меткаф вновь принялся за дело. Но тут же окликнул идущего мимо Боггита:

— Отличная штука этот инструмент, Боггит.

— Угу.

— Как по-вашему, в эти ямки стоит что-нибудь посеять?

— Не.

— Думаете, трава все заглушит?

— Не. Подорожник опять вырастет.

— Думаете, я не уничтожил корни?

— Не. У них так вот макушки пообрубаешь, а корни только пуще в рост пойдут.

— Что ж тогда делать?

— А подорожник, его никак не одолеешь. Он все одно опять вырастет.

И Боггит пошел своей дорогой. А мистер Меткаф с внезапным отвращением взглянул на свою новую игрушку, досадливо приткнул ее к солнечным часам и, сунув руки в карманы, уставился вдаль, на другую сторону долины. Даже на таком расстоянии ярко-фиолетовая клумба леди Пибери резала глаз, она никак не сочеталась с окружающим ландшафтом. Потом взгляд Меткафа скользнул вниз, и на лугу, среди коров Уэстмейкота, он заметил незнакомые фигуры и стал с любопытством вглядываться.

Какие-то двое — молодые люди в темных городских костюмах — сосредоточенно занимались чем-то непонятным. С бумагами в руках, поминутно в них заглядывая, они расхаживали большими шагами по лугу, словно бы измеряли его, присаживались на корточки, словно бы на глазок прикидывали уровень, тыкали пальцем в воздух, в землю, в сторону горизонта.

— Боггит, — встревоженно позвал мистер Меткаф, — подите-ка сюда.

— Угу.

— Видите тех двоих на лугу мистера Уэстмейкота?

— Не.

— Не видите?

— Этот луг не Уэстмейкотов. Уэстмейкот его продал.

— Продал! Господи! Кому же?

— Кто его знает. Приехал какой-то из Лондона, остановился в «Брейкхерсте». Слыхать, немалые деньги за этот луг отвалил.

— Да на что ж он ему понадобился?

— Кто его знает, а только вроде надумал дом себе строить.


Строить. Это чудовищное слово в Мачмэлкоке решались произносить разве что шепотом. «Проект застройки», «Расчистка леса под строительство», «Закладка фундамента» — эти непристойные слова были вычеркнуты из благовоспитанного словаря здешней округи и лишь изредка со смелостью, дозволенной одним только антропологам, их применяли к диким племенам, обитающим за пределами здешнего прихода. А теперь этот ужас возник и среди них, точно роковой знак чумы на домах в «Декамероне».

Оправившись от первого потрясения, мистер Меткаф приготовился было действовать — мгновение поколебался: не ринуться ли вниз, бросить вызов врагу на его же территории, но решил — нет, не стоит, сейчас требуется осмотрительность. Надо посоветоваться с леди Пибери.

До ее дома было три четверти мили; обсаженная кустами дорога вела мимо ворот, через которые можно было пройти на луг Уэстмейкота; и мистеру Меткафу уже виделось, как в скором времени на месте этих шатких ворот и глубокой, истоптанной коровами грязи появятся кусты золотистой бирючины и красный гравий. Над живой изгородью словно уже мелькали головы чужаков, на них были торжественные черные городские шляпы. Мистер Меткаф печально проехал милю.

Леди Пибери сидела в малой гостиной и читала роман; с детства ей внушали, что благородной даме с утра читать романы тяжкий грех, и потому сейчас она все же чувствовала себя немножко виноватой. Она украдкой сунула книгу под подушку и поднялась навстречу Меткафу.

— А я как раз собиралась выйти, — сказала она.

Меткафу было не до учтивости.

— У меня ужасные новости, леди Пибери, — начал он без предисловий.

— О Господи! Неужто у бедняги Кратуэла опять недоразумения с бойскаутским счетом?

— Нет. То есть да, опять не сходится на четыре пенса, только на этот раз они лишние, а это еще хуже. Но я к вам по другому делу. Под угрозой вся наша жизнь. На лугу Уэстмейкота собираются строить. — Коротко, но с чувством он рассказал леди Пибери о том, что видел.

Она слушала серьезно, сумрачно. Меткаф кончил, и в маленькой гостиной воцарилась тишина; только шесть разных часов невозмутимо тикали среди обитой кретоном мебели и горшков с азалиями.

— Уэстмейкот поступил очень дурно, — сказала наконец леди Пибери.

— По-моему, его нельзя осуждать.

— А я осуждаю, мистер Меткаф, сурово осуждаю. Просто не могу его понять. И ведь казался таким приличным человеком… Я даже думала сделать его жену секретарем нашего Дамского кружка. Он должен был прежде посоветоваться с нами. Ведь окна моей спальни выходят прямо на этот луг. Никогда не могла понять, почему вы сами не купили эту землю.

Луг сдавался в аренду за три фунта восемнадцать шиллингов, а просили за него сто семьдесят фунтов да плюс церковная десятина и налог на доход с недвижимости. Леди Пибери все это прекрасно знала.

— Когда он продавался, его любой из нас мог купить, — довольно резко ответил Меткаф.

— Он всегда шел заодно с вашим домом.

Мистер Меткаф понял: еще немножко и она скажет, что это он, Меткаф, поступил очень дурно, а ведь всегда казался таким приличным человеком.

И в самом деле, мысль ее работала именно в этом направлении.

— А знаете, вам еще сейчас не поздно его перекупить, — сказала она.

— Нам всем грозит та же беда, — возразил мистер Меткаф. — По-моему, надо действовать сообща. Ходж, когда прослышит про это, тоже не очень-то обрадуется.


Полковник Ходж прослышал и, конечно, не очень-то обрадовался. Когда мистер Меткаф вернулся домой, тот его уже поджидал.

— Слыхали, что натворил этот негодяй Уэстмейкот?

— Да, — устало ответил Меткаф, — слышал.

Беседа с леди Пибери прошла не совсем так, как он надеялся. Эта дама вовсе не жаждала действовать.

— Продал свой луг каким-то спекулянтам-подрядчикам.

— Да, я слышал.

— Странное дело, а я всегда думал, что этот луг ваш.

— Нет, не мой.

— Он всегда шел заодно с домом.

— Знаю, только мне он был ни к чему.

— Ну вот, а теперь все мы попали в переделку. Как вы думаете, они продадут его вам обратно?

— Еще вопрос, хочу ли я его покупать. Они, наверно, запросят за него как за участок под застройку — семьдесят, а то и восемьдесят фунтов за акр.

— Может, и побольше. Но, помилуйте, приятель, неужели это вас остановит! Вы только подумайте, если у вас перед окнами вырастет целый дачный поселок, вашему дому будет грош цена.

— Ну, ну, Ходж, с чего вы взяли, что они понастроят дач?

— Не дачи, так виллы. Уж не собираетесь ли вы стать на сторону этих молодчиков?

— Нет, конечно. Что бы они тут ни построили, нам всем придется несладко. Я уверен, на них можно найти управу. Существует Общество защиты сельской Англии. Им это, наверно, будет небезразлично. Можно бы подать жалобу в Совет графства. Написать в газеты, обратиться в Отдел надзора за строительством. Главное — нам надо держаться всем заодно.

— Ну да, много от этого будет толку. Забыли, сколько всего сейчас строят в Метбери?

Мистер Меткаф вспомнил и содрогнулся.

— По-моему, это один из тех случаев, когда все решают деньги. Вы не пробовали прощупать леди Пибери?

Впервые за время знакомства мистер Меткаф ясно почувствовал, что полковник Ходж может быть грубоват.

— Пробовал. Она, понятно, весьма озабочена.

— Этот луг всегда назывался «Нижняя Хандра», — сказал полковник, возвратясь к своему прежнему, вдвойне оскорбительному ходу мысли. — Так что, в сущности, это не ее забота.

— Это наша общая забота, — возразил Меткаф.

— Не понимаю, чего вы ждете, скажем, от меня, — сказал полковник Ходж. — Мое положение вам известно. А всему виной наш священник — каждое воскресенье проповедует большевизм.

— Нам надо собраться и все обсудить.

— За этим дело не станет. Ближайшие месяца три у нас только и разговору будет что про это строительство.


Сильней всего грозная весть расстроила Хорнбимов. Они услыхали ее от поденщицы, которая дважды в неделю приходила из деревни грабить их кладовую. По простоте душевной она думала — все городские джентльмены будут рады, что их полку прибыло; Хорнбима она по-прежнему считала горожанином, несмотря на его бороду и домотканую одежду, и потому с гордостью сообщила ему эту новость: вот, мол, обрадуется.

Обитателей Старой Мельницы объяли тревога и уныние. Здесь не вспыхнул гнев, как в «Усадьбе», никто никого не осуждал, как в «Имении», никто не призывал к действию, как в «Поместье». Здесь воцарилась безысходная печаль. У миссис Хорнбим падали из рук горшки и крынки. Мистер Хорнбим уныло сидел за ткацким станком. То был час, который они обычно посвящали работе — сидели в разных концах бревенчатого сарая и занимались каждый своим ремеслом. В иные дни они напевали друг другу обрывки и припевы народных песен, а тем временем пальцы их хлопотливо мяли глину и направляли челноки. Сегодня они сидели молча и по примеру японских мистиков пытались отогнать новую напасть в небытие. Им это неплохо удалось с полковником Ходжем и его эрдельтерьером, с войной в Абиссинии и с очередным ежегодным приездом мистера Хорнбима-старшего, однако новая напасть не перешла в небытие даже к заходу солнца.

Миссис Хорнбим подала неприхотливый ужин: молоко, изюм, сырую репу. Мистер Хорнбим отвернулся от своей деревянной тарелки.

— Художнику нет места в нынешнем мире, — сказал он. — Ведь нам только и надо от их бездушной цивилизации, чтобы нас оставили в покое, чтобы был у нас лоскут земли да клочок неба над головой и мы жили бы тихо-мирно и делали бы красивые, радующие глаз вещи. Кажется, нам совсем немного надо. Мы оставляем им и их машинам весь земной шар. Но им все мало. Они гонят нас и травят. Они знают: пока существует хотя бы один-единственный уголок, где живы еще красота и порядочность, это им постоянный укор.

Темнело. Миссис Хорнбим кремнем высекла огонь и зажгла свечи. Потом подошла к арфе, щипнула струны, извлекла несколько щемящих звуков.

— Может быть, мистер Меткаф этому помешает, — сказала она.

— Подумать только, вся наша жизнь зависит от такого вот вульгарного господина.

Так он был настроен, когда получил приглашение от мистера Меткафа прибыть назавтра днем в «Имение Мачмэлкок» посовещаться с соседями.


Выбор места для этой встречи был задачей весьма тонкой, ибо леди Пибери отнюдь не желала отказаться от главенства в здешнем обществе, но играть первую скрипку именно в этом деле ей вовсе не улыбалось, хотя, с другой стороны, оно слишком задевало ее интересы, и потому просто от него отмахнуться она не могла. Вот почему приглашения рассылал и подписывал мистер Меткаф, но собраться все должны были у нее в малой гостиной — это напоминало совещание министров в королевском дворце.

За день леди Пибери лишь утвердилась в своем мнении, и оно полностью совпало с суждением полковника Ходжа: «Мы попали в беду из-за Меткафа — зачем с самого начала не купил луг, вот пускай теперь и вытаскивает нас всех». И хотя в присутствии Меткафа ничего столь решительного сказано не было, он, конечно же, почувствовал общее настроение.

Он приехал последним. Леди Пибери встречала своих гостей весьма прохладно.

— Очень мило, что вы пришли. По-моему, в этом не было особой необходимости, но мистер Меткаф настаивал. Вероятно, он хочет рассказать нам, что он намерен предпринять.

Самому же Меткафу она только и сказала:

— Мы сгораем от любопытства.

— Извините, что опоздал. Ну и нахлопотался же я сегодня! Побывал у всех здешних властей предержащих, связался со всеми обществами и сразу вам скажу: отсюда помощи ждать нечего. Мы даже не числимся в списках сельских местностей.

— Верно, — сказал полковник Ходж. — Об этом я позаботился. Не то нашей недвижимости было бы полцены.

— Списки, вот чем мы стали, — простонал мистер Хорнбим. — Чтобы жить как хочешь, надо теперь числиться в списках.

— В общем, придется как-то самим выпутываться, — продолжал свою речь мистер Меткаф. — Я так думаю: этому молодому человеку все равно где строить — в нашей округе или в любой другой. Строительство еще не началось, он пока не связан никакими обязательствами. Мне кажется, если мы тактично предложим выгодные для него условия, чтобы он получил на этом кое-какую прибыль, он, возможно, и согласится перепродать участок.

— Я полагаю, нам следует выразить мистеру Меткафу глубокую благодарность, — сказала леди Пибери.

— Вам ничего не жаль ради общества, — сказал полковник Ходж.

— Прибыль — рак нашей эпохи…

— Я вполне готов взять на себя долю обязательств… — При слове «долю» лица у всех словно окаменели. — Предлагаю создать общий фонд, каждый внесет пропорционально тому количеству земли, которым он сейчас владеет. По моему грубому подсчету выходит так: мистер Хорнбим — одна доля, полковник Ходж — две, я — две и наша любезная хозяйка — пять. Цифры эти можно уточнить, — прибавил он, заметив, как холодно все приняли его слова.

— На меня не рассчитывайте, — сказал полковник Ходж. — Не могу себе этого позволить.

— Я тоже, — сказал мистер Хорнбим.

Леди Пибери оказалась перед трудным выбором. Воспитание не позволяло сказать о весьма существенном обстоятельстве — что мистер Меткаф куда богаче, — воспитание да еще гордость. Луг необходимо спасти, но, если покупать его сообща, ей и вправду неминуемо придется платить большую часть, не то пострадает ее достоинство. А ведь если разобраться, тут не может быть двух мнений: спасти положение — прямой долг Меткафа. Она не стала раскрывать карты и продолжала игру.

— Вы человек деловой, — сказала она, — и, конечно, понимаете, как неудобно совместное владение. Вы что же, предлагаете разделить луг или мы будем вместе платить аренду, десятину и налог? Это все ужасно неудобно. Не знаю даже, допускается ли это по закону.

— Вот именно. Я просто хотел заверить вас, что готов пойти навстречу. А этот луг меня нимало не интересует, уверяю вас. Я охотно его уступлю.

В его словах послышалась угроза, они прозвучали почти невежливо. Полковник Ходж почувствовал, что дело принимает опасный оборот.

— А по-моему, сперва надо узнать, согласен ли этот малый перепродать луг, — вмешался он. — Тогда уж и решайте, кто из вас его возьмет.

— Мы с большим интересом будем ждать, чем кончатся переговоры мистера Меткафа, — сказала леди Пибери.

Зря она так сказала. Уже в следующий миг она бы с радостью взяла свои слова обратно. Ей смутно хотелось сказать что-то неприятное, отплатить мистеру Меткафу за то, что она очутилась в неловком положении. Она совсем не желала наживать в нем врага, а теперь он ей, конечно, враг.

Мистер Меткаф тотчас откланялся, чуть ли не сбежал, и весь вечер был вне себя. Целых пятнадцать лет он был президентом Британской торговой палаты. Все деловые люди в Александрии чрезвычайно его уважали. Никто не мог сказать о нем дурного слова, ведь он безупречно честен. Египетским и левантийским купцам, которые пытались втянуть его в какие-нибудь махинации, он давал самый суровый отпор. Нажимать на него было бесполезно. Такова была его репутация в клубе, а здесь, дома, в деревне, какая-то старуха вздумала застать его врасплох. Вдруг все переменилось. Он уже не тот, кому ничего не жаль ради общества, теперь он будет разговаривать по-другому: карты на стол, выкладывайте, что у вас на уме, ведите себя как положено, не то пожалеете, вот он теперь какой Меткаф — разъяренный, свирепый, который и себя не пощадит, лишь бы все было чисто, потопит любой корабль, если на нем есть хоть на грош незаконного товару, Меткаф — знаменитость деловых кругов.

— Зря она так сказала, — заметил полковник Ходж, сидя за прескверным обедом у себя дома и рассказывая обо всем жене. — Меткаф теперь пальцем не шевельнет.

— А может быть, та сам поговоришь с этим, который купил луг? — спросила миссис Ходж.

— Да-а, верно… пожалуй… Знаешь, схожу-ка я прямо сейчас.

И он пошел.

Найти этого человека оказалось нетрудно: в «Гербе Брейкхерста» он был единственным постояльцем. Хозяин гостиницы назвал его фамилию — мистер Харгуд-Худ. Ходж застал его в буфете, тот сидел совсем один, потягивал виски с содовой и усердно решал напечатанный в «Таймсе» кроссворд.

— Здрасте, — сказал полковник. — Моя фамилия Ходж.

— Да?

— Вы, верно, знаете, кто я такой?

— Извините, но…

— Я владелец «Усадьбы». Мой парк примыкает к лугу Уэстмейкота, это который вы купили.

— Так его зовут Уэстмейкот? — сказал Харгуд-Худ. — Я не знал. Подробности я предоставил своему поверенному. Сказал ему только, что мне нужно уединенное место для работы. На прошлой неделе он сообщил, что нашел здесь подходящее местечко. Это и вправду как раз то, что мне нужно. А никаких имен он мне не называл.

— Вы желали поселиться именно в этом краю?

— Нет, нет. Но здесь очаровательно, — учтиво прибавил Худ.

Помолчали.

— Я хотел с вами потолковать, — зачем-то сказал полковник Ходж. — Выпьем по стаканчику.

— Благодарю.

Опять помолчали.

— Боюсь, здесь не очень-то здоровая местность, — сказал полковник. — Участок-то ваш в низине.

— А мне это не важно. Мне нужно только уединение.

— Писатель, а?

— Нет.

— Тогда художник?

— Нет, нет. Меня, скорее, можно назвать ученым.

— Понятно. Построите дом и станете приезжать на субботу-воскресенье?

— Нет, нет, совсем наоборот. Я всю неделю буду работать здесь со своими сотрудниками. И я строю, в сущности, не жилой дом, хотя, конечно, будет и жилая часть тоже. Раз мы окажемся с вами такими близкими соседями, вы, может быть, хотите посмотреть проекты?..


— …Ничего подобного я отродясь не видал, — рассказывал на другое утро полковник мистеру Меткафу. — Он называет это «промышленная экспериментальная лаборатория». Две высоченные трубы — это, говорит, так полагается по закону, из-за вредных газов, водонапорная башня, шесть дач для его сотрудников… ужас. И ведь вот что странно — человек-то он вроде приличный. Говорит, ему и в голову не пришло, что кому-то все это помешает. Думал, мы даже заинтересуемся. Я эдак тактично заговорил о перепродаже, ну а он сказал, всем этим занимается его поверенный…

3

«Поместье Мачмэлкок»

Многоуважаемая леди Пибери!

Позвольте поставить Вас в известность, что, согласно нашей беседе три дня назад, я встретился с мистером Харгудом-Худом, купившим луг, который лежит между Вашими и моими владениями, и с его поверенным. Как Вам уже сообщил полковник Ходж, мистер Харгуд-Худ намерен построить экспериментально-промышленную лабораторию, губительную для прелестей нашей сельской природы. Как Вы, без сомнения, знаете, работы еще не начаты, и мистер Харгуд-Худ согласен перепродать свою собственность, если должным образом будут возмещены все его затраты. В запрошенную им цену входит стоимость перепродаваемого участка, издержки на оформление сделки и плата за архитектурный проект. Этот мерзавец загнал нас

в тупик. Он требует пятьсот фунтов. Цена непомерно высока, но я готов заплатить половину при условии, что вторую половину заплатите Вы. В случае если Вы не согласитесь на это великодушное предложение, я постараюсь оградить мои собственные интересы, не считаясь с интересами округи.

Искренне Ваш

Беверли Меткаф.

P.S. Я хочу сказать, что продам «Поместье», пущу землю под строительные участки.

________

«Имение Мачмэлкок»


Леди Пибери имеет честь сообщить мистеру Меткафу, что получила сегодняшнюю его записку, тон которой совершенно необъясним. Кроме того, извещаю, что не имею желания увеличивать свои и без того значительные обязательства перед округой. Леди Пибери не может согласиться на совместное с мистером Меткафом владение лугом, поскольку у него значительно меньше земли и, следовательно, меньше забот, а вышеозначенный луг должен по справедливости стать частью Ваших владений. Леди Пибери полагает также, что, если лаборатория мистера Харгуда-Худа будет и в самом деле так уродлива, в чем я сомневаюсь, мистеру Меткафу вряд ли удастся осуществить свой план и превратить свой сад в участок под застройку жилыми домами.

— Ну и черт с ней, — сказал мистер Меткаф, — ничего не поделаешь.

4

Прошло десять дней. Прелестная долина, которую скоро должны были обезобразить, сверкала под солнцем во всем своем очаровании. Пройдет год, думал Меткаф, и свежая зеленая листва покроется сажей, зачахнет из-за вредных газов; неяркие крыши и трубы, которые вот уже двести лет, а то и больше служат украшением здешнего пейзажа, будут заслонены индустриальными уродами из стали, стекла и бетона. На обреченном лугу мистер Уэстмейкот чуть ли не в последний раз созывал своих коров; на следующей неделе начнется строительство, и ему придется искать новые пастбища. Да и мистеру Меткафу тоже, фигурально выражаясь. Его письменный стол уже завален объявлениями агентов по продаже недвижимости. И все из-за каких-то жалких пятисот фунтов, сказал он себе. И ведь придется все заново отделывать, потом стоимость переезда и связанные с ним потери. Строителей-спекулянтов, к которым он со зла обратился, его участок не заинтересовал. При переезде он потеряет, конечно, куда больше пятисот фунтов. Но и леди Пибери тоже, угрюмо заверил он себя. Пусть знает: Беверли Меткафа голыми руками не возьмешь.

А леди Пибери, на противоположном склоне, тоже с грустью обозревала окрестности. Густые и длинные тени кедров пересекли газон; за долгие годы, что она прожила в этом имении, кедры почти не изменились, а вот живую изгородь из самшита она сажала сама, и пруд с кувшинками тоже она придумала и украсила его свинцовыми фламинго; у западной стены она насыпала груду камней и посадила на них альпийские цветы и травы; цветущий кустарник тоже посажен ею. Все это не увезешь на новое место. И где оно, ее новое место? Она слишком стара, ей поздно разбивать новый сад, заводить новых друзей. Как многие ее сверстницы, она станет переезжать из гостиницы в гостиницу, в Англии и за границей, немного поплавает на пароходе, нежеланной гостьей будет подолгу жить у родных. И все из-за двухсот пятидесяти фунтов, из-за двенадцати фунтов десяти шиллингов в год — на благотворительность она и то жертвует больше. Но суть не в деньгах, суть в Принципе. Она не хочет мириться со Злом, с этим дурно воспитанным господином, что живет на холме напротив.

Вечер был великолепный, но Мачмэлкоком завладела печаль. Хорнбимы совсем загрустили и пали духом, полковник Ходж не находил себе места, мерил шагами потертый ковер своего кабинета.

— Тут недолго и большевиком заделаться, не хуже этого священника, — сказал он. — Меткафу что? Он богач. Куда захочет, туда и махнет. И леди Пибери что? А страдает всегда маленький человек, кто еле сводит концы с концами.

Даже мистер Харгуд-Худ и тот, кажется, приуныл. К нему приехал его поверенный, и весь день они то и дело тревожно совещались.

— Пожалуй, мне надо пойти и еще раз поговорить с этим полковником, — сказал Харгуд-Худ и в сгущающихся сумерках зашагал по деревенской улице к дому Ходжа.

Эта-то героическая попытка достичь полюбовного соглашения и породила миротворческий план Ходжа.

5

— …Скаутам позарез нужно новое помещение, — сказал полковник Ходж.

— Меня это не касается, — сказал мистер Меткаф. — Я уезжаю из этих краев.

— Я подумал, может, поставить им домик на лугу Уэстмейкота, место самое подходящее, — сказал полковник Ходж.

И все устроилось. Мистер Хорнбим дал фунт, полковник Ходж — гинею, леди Пибери двести пятьдесят фунтов. Распродажа на благотворительном базаре, никому не нужное чаепитие, вещевая лотерея и обход домов дали еще тридцать шиллингов. Остальное нашлось у мистера Меткафа. В общей сложности он выложил немногим больше пятисот фунтов. И сделал это с легким сердцем. Ведь теперь уже не было речи, что его обманом втягивают в невыгодную сделку. А ролью щедрого благотворителя он просто упивался, и, когда леди Пибери предложила, чтобы луг оставили под палаточный лагерь и дом пока не строили, не кто иной, как мистер Меткаф, настоял на строительстве и пообещал отдать на это черепицу с разобранной крыши амбара. При таких обстоятельствах леди Пибери не могла возражать, когда дом назвали «Зал Меткаф — Пибери». Название это воодушевило мистера Меткафа, и скоро он уже вел переговоры с пивоварней о переименовании «Герба Брейкхерста». Правда, Боггит по-прежнему называет гостиницу «Брейкхерст», но новое название красуется на вывеске, и все могут его прочесть: «Герб Меткафа».


Так мистер Харгуд-Худ исчез из истории Мачмэлкока. Вместе со своим поверенным он укатил к себе домой за холмы, за горы. Поверенный приходился ему родным братом.

— Мы висели на волоске, Джок. Я уж думал, на этот раз мы погорим.

Они подъезжали к дому Харгуда-Худа, к двойному четырехугольнику блеклого кирпича, что славился далеко за пределами графства. В дни, когда в парк пускали публику, неслыханное множество народу приходило полюбоваться тисами и самшитами, на редкость крупными и прихотливо подстриженными, за которыми с утра до ночи ухаживали три садовника. Предки Харгуда-Худа построили дом и насадили парк в счастливые времена, когда еще не было налога на недвижимость и Англия не ввозила зерно. Более суровое время потребовало более энергичных усилий, чтобы все это сохранить.

— Что ж, этого хватит на самые первоочередные расходы и еще останется немного — можно будет почистить рыбные пруды. Но месяц выдался беспокойный. Не хотел бы я опять попасть в такую переделку, Джок. В следующий раз придется быть осмотрительней. Может, двинем на восток?

Братья достали подробную карту Норфолка, разложили ее на столе в главной зале и принялись загодя со знанием дела подыскивать какую-нибудь очаровательную, не тронутую цивилизацией деревушку.

Перевод Р. Облонской

Тактические занятия

Джон Верни женился на Элизабет в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, но упорно и люто ее ненавидеть стал лишь зимой тысяча девятьсот сорок пятого. Мимолетные приступы ненависти к ней то и дело накатывали на него и прежде, ему вообще свойственны были такие вспышки. Не то чтобы он отличался, как говорится, дурным нравом, скорое, наоборот; он всегда казался рассеянным, утомленным, только это и говорило о его одержимости, так другие несколько раз на дню бывают одержимы приступами смеха или желания.

Среди тех, с кем он служил во время войны, он слыл соней и тюленем. Для него не существовало ни особенно хороших дней, ни плохих, все были на одно лицо — хороши, ибо он быстро и споро делал что положено, никогда при этом не попадая впросак и не горячась; плохи, ибо в душе его, в самой глубине, при каждой помехе или неудаче то и дело полыхали, вспыхивали и гасли незримые молнии ненависти. В его опрятной комнате, когда утром перед ним как перед командиром роты один за другим представали провинившиеся и нерадивые солдаты; в клубе-столовой, когда младшие офицеры включали приемник и мешали ему читать; в штабном колледже, когда «группа» не соглашалась с его решением; в штабе бригады, когда штаб-сержант терял подшивку документов или телефонист соединял его не с тем, с кем требовалось; в машине, когда шофер ухитрялся проскочить поворот; потом, уже в госпитале, когда ему казалось, что доктор чересчур бегло осматривает его рану, а сестры весело судачат у постелей более приятных им пациентов, вместо того чтобы обихаживать его, Джона Верни, — при всевозможных неприятностях армейской жизни, когда другие лишь пожмут плечами да ругнутся — и дело с концом, у Джона устало опускались веки, крохотная граната ненависти взрывалась в душе, и осколки со звоном ударяли об ее стальные стенки.

До войны у него было меньше причин раздражаться. Были кое-какие деньги и надежда сделать политическую карьеру. Перед женитьбой он получил боевое крещение в партии либералов, выставив свою кандидатуру на двух безнадежных дополнительных выборах. В награду руководство предоставило ему избирательный округ в лондонском предместье, от которого он сможет с успехом баллотироваться на следующих выборах. Сидя у себя в квартире в Белгрэвии, он пекся об этом округе и часто ездил в Европу, изучал там политическую обстановку. Эти поездки убедили его, что война неизбежна; он резко осудил Мюнхенское соглашение и раздобыл себе офицерскую должность в Территориальной армии.

В мирное время Элизабет легко и ненавязчиво вписывалась в его жизнь. Она была ему родня, на четыре года моложе его. В тридцать восьмом году ей исполнилось двадцать шесть, и она еще ни разу ни в кого не влюбилась. Это была спокойная, красивая молодая женщина, единственное дитя своих родителей, у нее имелись кое-какие деньги, и в дальнейшем ей предстояло получить еще. Когда она только начала выезжать, с ее губ нечаянно слетело и достигло чужих ушей какое-то неуместное замечание, и с тех пор она прослыла «больно умной». Те же, кто знал ее лучше всего, безжалостно окрестили ее «себе на уме».

Это предопределило ее неуспех в гостиных и на балах, еще год она томилась в бальных залах на Понт-стрит, а затем успокоилась на том, что стала ездить с матерью по концертам и по магазинам и наконец, к удивлению небольшого кружка ее друзей, вышла замуж за Джона Верни. Ухаживанье, завершившееся браком, проходило без особой пылкости, по-родственному, в обоюдном согласии. Из-за приближающейся войны они решили не обзаводиться детьми. Чувства и мысли Элизабет всегда и для всех оставались за семью печатями. Если она и отзывалась о чем-то, то обычно отрицательно, и суждения ее можно было счесть либо глубокомысленными, либо тупоумными — кому как заблагорассудится. На вид она была отнюдь не из тех женщин, которых можно всерьез возненавидеть.

Джона Верни демобилизовали в начале 1945 года, и, когда он вернулся домой, на груди у него красовался «Военный крест», а одна нога навсегда стала на два дюйма короче другой. Элизабет теперь жила в Хемстеде со своими родителями, которые приходились Джону тетей и дядей. Она писала ему об этих переменах, но поглощенный своим, он представлял их себе очень смутно. Квартиру, где он с Элизабет жил до войны, заняло какое-то правительственное учреждение, мебель и книги отправлены были на склад и погибли — часть сгорела во время бомбежки, остальное растащили пожарники. Элизабет, лингвист по образованию, стала работать в секретном отделе Министерства иностранных дел.

Дом ее родителей был некогда солидной виллой в георгианском стиле, из окон открывался широкий вид. Джон Верни приехал туда рано утром, проведя ночь в переполненном вагоне поезда Ливерпуль — Лондон. Кованая железная ограда и ворота были грубо выломаны сборщиками железного лома, а палисадник, прежде такой ухоженный, густо зарос сорняками и кустарником и весь был истоптан солдатами, которые по ночам приводили сюда своих подружек. Небольшой фугас превратил сад за домом в воронку — по краям ее громоздились кучи глины, обломки статуй, кирпич и стекло от разрушенных теплиц, и из этих груд торчали высокие, по грудь, сухие стебли кипрея. Стекла по заднему фасаду все вылетели, и окна были забраны картоном и досками, так что в комнатах все время стояла тьма.

— Добро пожаловать в царство хаоса и вечной ночи, — радушно приветствовал Джона дядя.

Слуг в доме не было: старые сбежали, молодых призвали в армию. Элизабет напоила его чаем и ушла на работу.

Здесь он поселился, и, по словам Элизабет, ему еще повезло, что у него оказалась своя крыша над головой. Мебель купить было невозможно, меблированные комнаты сдавались за бешеные деньги, а их доход ограничивался теперь только жалованьем. Можно бы подыскать что-нибудь за городом, но у Элизабет не было детей, и, значит, она не имела права уйти со службы. Да и Джон был связан своим избирательным округом.

Округ тоже стал неузнаваем. В юродском саду выросла фабрика, обнесенная колючей проволокой, точно лагерь для военнопленных. Обступавшие некогда сад аккуратненькие домики, в которых жили возможные сторонники партии либералов, были разбомблены, залатаны, конфискованы, заселены рабочими-иммигрантами. Каждый день Джон получал десятки жалоб от своих избирателей, выселенных из Лондона в провинцию. Он надеялся, что орден и хромота помогут ему завоевать расположение новых жителей, но нет, им и дела не было до превратностей войны. Зато они весьма интересовались социальным страхованием, хотя в интересе этом явственно сквозило недоверие.

— Они тут все красные, — сказал Джону здешний представитель либералов.

— Вы хотите сказать, я не пройду?

— Ну, мы еще поборемся. Тори выставляют летчика, участника воздушных боев над Англией. Боюсь, он заберет большую часть голосов наших избирателей среднего достатка, а их и так осталось уже немного.

Выборы и в самом деле прошли скверно: Джон Верни получил голосов меньше, чем все другие кандидаты. По его округу избрали учителя-еврея, чьи речи дышали ожесточением. Руководство оплатило расходы Джона Верни, но все равно выборы дались ему тяжело. И когда они кончились, он остался безо всякого дела.

Он продолжал жить в Хемстеде; когда Элизабет уходила на работу, помогал тетке стелить постели, прихрамывая, отправлялся к зеленщику и торговцу рыбой, снедаемый ненавистью, стоял в очередях, а вечером — помогал Элизабет стирать белье. Ели они на кухне, продуктов было мало, но стряпала тетка вкусно. Дядя три дня в неделю работал — помогал паковать посылки для Явы.

Элизабет, женщина себе на уме, никогда не рассказывала о своей работе, а работа, в сущности, имела отношение к проблемам Восточной Европы, связанным с воцарением там враждебных населению деспотических правительств. Однажды вечером, в ресторане, к ней подошел и заговорил с нею высокий молодой человек с изжелта-бледным острым лицом, которое дышало умом и юмором.

— Это начальник моего отдела, — сказала потом Элизабет. — Он такой забавный. Убежденный консерватор и ненавидит нашу работу.

— Теперь уже нет никакой необходимости работать в государственном аппарате, — сказал он. — Война-то кончилась.

— Наша работа еще только начинается. И нас никого не отпустят. Пойми же наконец, в каком положении сейчас Англия.

Элизабет часто принималась объяснять ему «положение». Шаг за шагом, одну сложность за другой, она в эту скудную углем зиму показывала ему широкие сети государственного контроля, которые сплетены были за время его отсутствия. Джона, воспитанного в духе традиционного либерализма, эта новая система возмущала до глубины души. Более того, он чувствовал, что и сам попался, пойман в ловушку, запутан, связан по рукам и ногам: куда ни пойдешь, что ни сделаешь, что ни задумаешь, всякий раз попадаешь впросак и терпишь неудачу! А Элизабет, объясняя, невольно все это защищала. Такое-то правило установлено для того, чтобы избежать таких-то зол и вредных явлений; вот такая-то страна пренебрегла этими предосторожностями, а потому терпит беды, от которых Англия избавлена, и так далее и тому подобное, и все это она втолковывала этак спокойно, вразумительно.

— Я знаю, Джон, это все очень неприятно, но пойми, в таком положении все, не ты один.

— А вам, бюрократам, только этого и надо, — сказал он. — Равенство на основе рабства. Государство, в котором есть только два класса — пролетарии и чиновники.

Элизабет оказалась неотъемлемой частью этой системы. Она работает на государство. Она служит этой новой, чуждой, захватившей всю Англию силе… Зима все тянулась, газ в плите горел еле-еле, через залатанные окна пробивался дождь, потом пришла наконец и весна, в непотребных зарослях вокруг дома лопались почки, а тем временем Элизабет странно выросла в глазах Джона. Она стала символом. Как солдаты в отдаленных лагерях вспоминают своих жен с нежностью, какой никогда не испытывали к ним дома, и жены — те самые жены, которые бывали, наверно, и сварливы и неряшливы, — становятся для них олицетворением всего хорошего, что осталось позади, из пустыни и джунглей они кажутся совсем иными, а пустопорожние их авиаписьма рождают надежду, так в воображении отчаявшегося Джона Верни Элизабет обратилась не просто в олицетворенную людскую злобу, но в жрицу и менаду эпохи простонародья.

— Ты плохо выглядишь, Джон, — сказала ему тетка. — Вам с Элизабет надо проветриться, уехать ненадолго. На Пасху у нее отпуск.

— Ты хочешь сказать, государство пожаловало ей дополнительный паек в виде общества собственного супруга. А все необходимые анкеты она уже заполнила? Или она такой важный комиссар, что с нее это не спрашивают?

Дядя с теткой смущенно посмеялись. Джон отпускал шуточки с таким усталым видом, утомленно опустив веки, что его домашних сразу обдавало холодом. Элизабет в этих случаях лишь молча и серьезно смотрела на него.

Джон чувствовал себя неважно. Нога все время болела, так что в очередях он уже не стоял. Спал он плохо, — кстати, и Элизабет впервые за всю свою жизнь стала плохо спать. У них теперь была общая спальня: из-за зимних дождей в их доме, который основательно тряхнуло при бомбежке, во многих местах обрушились потолки и находиться в верхних комнатах было небезопасно. На первом этаже, в бывшей библиотеке ее отца, поставили две односпальные кровати.

В первые дни после возвращения Джон чувствовал себя настоящим влюбленным. Теперь же он и близко не подходил к жене. Ночь за ночью они лежали во тьме, каждый в своей постели. Однажды Джон два долгих часа не мог уснуть и наконец зажег лампу, что стояла между кроватями. Оказалось, Элизабет лежит и широко раскрытыми глазами смотрит в потолок.

— Прости. Я тебя разбудил?

— Я не спала.

— Я хотел немного почитать. Тебе это не помешает?

— Ничуть.

Она отвернулась. Джон почитал примерно час. Потом погасил свет — уснула ли к этому времени Элизабет, он не понял.

После этого ему часто очень хотелось включить свет, но он боялся: вдруг опять окажется, что она не спит и широко раскрытыми глазами глядит в потолок. И вместо того чтобы предаваться восторгам любви, он лежал и ненавидел жену всеми силами души.

Ему не приходило в голову уйти от нее, — вернее, время от времени мысль эта мелькала, но он безнадежно от нее отмахивался. Их связывала общая жизнь, ее родные — родня и ему, их денежные дела тесно переплелись, и виды на будущее у них тоже общие. Уйти от нее значило бы начать все сначала, одному, голу и босу, в чуждом и непонятном мире; и в тридцать восемь лет у хромого и усталого Джона Верни не хватало на это мужества.

Никакой другой женщины он не любил. Пойти ему было не к кому, заняться нечем. Больше того, в последнее время он стал подозревать, что, если б он и ушел куда-нибудь, Элизабет не огорчилась бы. А ему теперь только одного всерьез и хотелось: причинить ей зло.

«Хоть бы она сдохла, — твердил он про себя в бессонные ночи. — Хоть бы она сдохла».

Иногда они по вечерам куда-нибудь ходили вместе. Зима кончилась, и Джон завел привычку раза два в неделю обедать в своем клубе. Он думал, Элизабет в это время сидит дома, но как-то утром выяснилось, что накануне она тоже где-то обедала. Он не спросил с кем, но тетка спросила.

— Просто с одним сослуживцем, — ответила Элизабет.

— С тем самым? — спросил Джон.

— Представь, да.

— Надеюсь, ты получила удовольствие.

— Вполне. Еда, конечно, была мерзкая, но он очень занятный.

Однажды Джон вернулся вечером из клуба после жалкого и унылого обеда, да еще ехал в оба конца в переполненных вагонах метро, и оказалось — Элизабет уже легла и крепко спит. Когда он вошел, она не шевельнулась. К тому же она храпела, прежде с ней этого не бывало. Он постоял с минуту, пригвожденный к месту этим новым и непривлекательным обликом — голова у нее запрокинута, рот открыт, в уголках губ поблескивает слюна. Потом он слегка потряс ее. Элизабет что-то пробормотала, повернулась на бок и, так и не очнувшись от глубокого сна, затихла.

Спустя полчаса, когда он тщетно пытался уснуть, Элизабет опять захрапела. Он включил свет, посмотрел на нее повнимательней и с удивлением, которое вдруг перешло в радостную надежду, заметил подле нее на ночном столике наполовину пустую трубочку с незнакомыми таблетками.

Он взял ее в руки, посмотрел. «24 Comprimés narcotiques, hypnotiques»[12] было на ней написано, и дальше крупными красными буквами: «Ne pas dépasser deux»[13]. Он сосчитал оставшиеся таблетки. Одиннадцать.

Надежда трепетной бабочкой забилась у него в груди, переросла в уверенность. Внутри разгорался огонь, отрадное тепло разлилось по всему телу до самых кончиков пальцев. Он лежал и, в счастливом предвкушении, как ребенок в канун Рождества, прислушивался к ее всхрапам. «Вот проснусь утром, а она уже мертвая», — говорил он себе — так некогда он трогал пустой чулок в ногах своей кроватки и говорил себе: «Утром проснусь, а он полный». Точно маленькому, ему не терпелось уснуть, чтобы скорей настало завтра, и, точно маленький, он был безмерно возбужден и никак не мог уснуть. Наконец он сам проглотил две таких таблетки и почти тотчас провалился в небытие.

Элизабет всегда вставала первая и готовила завтрак для всей семьи. Она уже сидела перед зеркалом, когда Джон проснулся — переход от сна к бодрствованию был резкий, внезапный, и он сразу же ясно и четко вспомнил все, что происходило вечером.

— Ты храпел, — сказала она.

Разочарование было таким острым, он даже не сразу сумел заговорить.

— Ты с вечера тоже храпела, — сказал он наконец.

— Это, наверно, потому, что я приняла таблетку снотворного. Зато уж и выспалась.

— Всего одну?

— Да, больше двух вообще нельзя, опасно.

— Откуда они у тебя?

— От того приятеля с работы… Ему прописал доктор на случай, когда он чересчур напряженно работает. Я сказала ему, что не сплю, и он дал мне половину трубочки.

— А мне он может достать?

— Наверно. Он по этой части многое может.

И они с Элизабет стали регулярно глотать это снадобье и на всю долгую ночь проваливались в пустоту. Но нередко Джон медлил, несущая блаженство таблетка лежала подле стакана с водой, и, зная, что бдение продлится не дольше, чем он пожелает, Джон не спешил приблизить миг радостного погружения в небытие, слушал храп Элизабет и упивался ненавистью к ней.

Однажды вечером, когда все еще не решено было, как провести отпуск, Джон с Элизабет пошли в кино. Показывали фильм с убийством, не слишком оригинальный, но пышно обставленный. Новобрачная убила своего мужа — выбросила его из окна дома, стоящего на краю обрыва. Ей помогло то, что муж выбрал для медового месяца самое уединенное место — маяк. Новобрачный был очень богат, и она хотела завладеть его деньгами. Ей достаточно было рассказать местному доктору и нескольким соседям о своих опасениях — муж ходит по ночам, как лунатик; и вот она всыпала ему в кофе снотворное, стащила его с кровати, выволокла на балкон, что потребовало изрядных усилий — там она заранее выломала часть перил, — и столкнула спящего вниз. Потом легла в постель, наутро подняла тревогу и рыдала над изувеченным телом, которое вскоре обнаружили внизу, на камнях, уже наполовину смытое в море. Возмездие настигло ее, но позднее, а тогда все сошло ей с рук.

Что-то больно все легко у нее получилось, подумал Джон и уже через несколько часов забыл об этой истории, она осела в одном из темных уголков мозга, где в пыли и паутине скапливаются фильмы, сны, анекдоты, да так и остаются там до конца жизни, разве только нечаянный случай вдруг вытащит их на свет.

Так оно и случилось через несколько недель, когда Джон с Элизабет уехали отдыхать. Место нашла Элизабет.

Дом принадлежал кому-то из ее сослуживцев. Назывался он Форт Доброй Надежды и стоял на Корнуэльском побережье.

— Его только-только вернули после реквизиции, — сказала Элизабет, — наверно, он в прескверном состоянии.

— Нам не привыкать, — сказал Джон.

У него и в мыслях не было, что она могла бы провести отпуск без него. Она была такой же неотъемлемой его частью, как искалеченная, ноющая нога.

Они приехали ветреным апрельским днем на поезде и, по обыкновению, порядком намаялись. Потом тащились восемь миль на такси по грязи корнуэльских дорог, мимо домиков, сложенных из гранита, и старых, заброшенных оловянных рудников. Добрались до деревни, на адрес которой жителям здешних мест слали письма, проехали через нее по проселочной дороге, утонувшей меж двух высоких насыпей, но за деревней дорога вдруг вынырнула на поверхность, на открытый луг у края обрыва, — и вот уже над ними несутся облака, кружат морские птицы, у ног трепещут на ветру полевые цветы, воздух насыщен солью, внизу рокочут, разбиваясь о камни, воды Атлантики, дальше — взбаламученный густо-синий с белыми нахлестами простор, а за ним — безмятежной дугой — горизонт. Здесь, на обрыве, и стоял дом.

— Твой отец сказал бы: «Стоит в приятном месте этот замок»[14], — заметил Джон.

— Что ж, и вправду так.

Небольшое каменное строение это поставили на самом краю обрыва лет сто назад для защиты от вражеских нашествий, а в годы мира превратили в жилой дом; в нынешнюю войну адмиралтейство снова пустило его в дело — устроило здесь пункт связи, а теперь ему вновь предстояло стать мирным жилищем. Обрывки ржавой проволоки, мачта, бетонный фундамент давали представление о прежних хозяевах.

Джон и Элизабет внесли вещи в дом и расплатились с таксистом.

— Каждое утро из деревни приходит женщина. Я сказала, что сегодня вечером она нам не понадобится. Она оставила керосин для ламп. И — вот молодец — зажгла камин и припасла дров. Да, а что нам подарил отец, взгляни-ка. Я обещала не говорить тебе, пока не приедем на место. Бутылка виски. Правда, мило с его стороны? Он три месяца копил свой паек…

Так оживленно болтала Элизабет, разбирая багаж.

— У нас здесь у каждого будет своя спальня. Эта комната единственная сойдет за гостиную, зато есть кабинет — на случай, если тебе захочется поработать. По-моему, нам здесь будет вполне удобно…

В гостиной было два просторных «фонаря», стеклянные двери из них выходили на балкон, повисший над морем. Джон растворил одну дверь, и в комнату ворвался морской ветер. Джон вышел на балкон, глубоко вздохнул и вдруг сказал:

— Э, да здесь опасно.

В одном месте, между двух дверей, в чугунных перилах зиял провал и каменный край балкона ничем не был огражден. Джон озадаченно посмотрел на пролом, на пенящиеся внизу среди камней волны. Неправильный многогранник памяти неуверенно повернулся было и замер.

Он уже побывал здесь несколько недель назад — на галерее маяка в том быстро забывшемся фильме. Вот так же стоял и смотрел вниз. Так же кипели, накатывались на камни волны, разбивались фонтанами брызг и отступали. И тот же грохот, и тот же пролом в чугунной ограде, и пропасть под ногами.

Элизабет все что-то говорила там, в комнате, ветер и море заглушали ее голос. Джон вернулся в комнату, закрыл и запер балконную дверь. В наступившей тишине услышал:

— …только на прошлой неделе взял со склада мебель. И попросил эту женщину, которая приходит из деревни, все как-нибудь расставить. А у нее, я вижу, довольно странные представления. Ты только погляди, куда она засунула..

— Как, ты сказала, называется этот дом?

— Форт Доброй Надежды.

— Хорошее название.

Вечером Джон пил виски своего тестя, курил трубку и строил планы. Прежде он был хороший тактик. Он мысленно не спеша оценивал обстановку. Цель: убийство.

Наконец они поднялись — пора было идти спать.

— Ты взяла с собой таблетки?

— Да, неначатую трубочку. Но сегодня они мне, конечно, не понадобятся.

— Мне тоже, — сказал Джон, — здесь замечательный воздух.

В последующие дни он обдумывал тактическую задачу. Она была очень проста. «План операции» у него уже есть. Он пользовался сейчас словами и формулами, к которым привык в армии. «…Возможные варианты действий противника… внезапность… закрепление успеха». «План операции» образцовый. С первых же дней Джон начал приводить его в исполнение.

Его уже знали в деревне, он постепенно завязывал знакомства. Элизабет — друг хозяина дома, сам он — герой, только что вернулся из армии и все еще не освоился сызнова со штатской жизнью.

— Впервые за шесть лет отдыхаем с женой вместе, — сказал он в гольф-клубе, а в баре даже немного разоткровенничался: намекнул, что они подумывают наверстать упущенное и завести ребенка.

В другой раз вечером он заговорил о том, как трудно всем далась война — гражданским приходилось еще трудней, чем военным. Взять, к примеру, его жену — перенесла все бомбежки, весь день на работе, а ночью бомбы. Ей бы надо было сразу уехать, одной, и надолго: у нее нервы расстроены — ничего серьезного, но, сказать по правде, его это порядком беспокоит. В Лондоне он раза два видел — жена встает во сне и ходит, как лунатик.

Оказалось, его собеседникам такие случаи известны — серьезно беспокоиться тут не о чем, просто надо присматривать, как бы это не переросло во что похуже. А у доктора она была?

Нет еще, отвечал Джон. Она ведь сама про это и не знает. Он ее не будил, просто укладывал в постель. Может, морской воздух пойдет ей на пользу. Да она уже вроде чувствует себя много лучше. Если, когда они вернутся домой, с ней опять начнется что-нибудь такое, у него есть на примете очень хороший специалист.

Гольф-клуб всячески ему сочувствовал. Джон спросил, есть ли тут поблизости хороший врач. Да, старик Маккензи — доктор что надо, сказали ему, даром пропадает в деревне, отсталым его никак не назовешь. Читает самоновейшие книжки, психологию и всякое такое. Прямо понять нельзя, отчего Мак не стал каким-нибудь крупным специалистом, светилом.

— Пожалуй, надо сходить к этому Маку посоветоваться, — сказал Джон.

— Правильно. Лучше него вам никого не найти.

Отпуск у Элизабет был всего две недели. Когда до отъезда оставалось три дня, Джон отправился к доктору Маккензи. В комнате, которая скорее напоминала кабинет адвоката, а не врача — темной, прокуренной, с книжными полками по стенам, — его принял седой добродушный холостяк.

Сидя в старом кожаном кресле, Джон рассказал ему ту же историю, что в гольф-клубе, только на сей раз более тщательно подбирал слова. Доктор Маккензи выслушал не перебивая.

— Никогда в жизни не встречал ничего подобного, — закончил Джон.

Маккензи отозвался не сразу.

— Вам сильно досталось во время войны, мистер Верни? — спросил он, помолчав.

— Да вот изувечило колено. До сих пор дает о себе знать.

— И в госпитале намучились?

— Три месяца пролежал. Паршивое заведение в пригороде Рима.

— Такие увечья всегда сопровождаются нервным потрясением. Нередко потрясение остается, даже когда рана уже зажила.

— Да, но я не совсем понимаю…

— Дорогой мой мистер Верни, ваша жена просила ничего вам не говорить, но, по-моему, я должен сказать: она уже советовалась со мной по этому поводу.

— О том, что она ходит во сне, как лунатик? Но она же не может… — И тут Джон прикусил язык.

— Дорогой мой, я все понимаю. Она думала, что вы не знаете. За последнее время вы дважды бродили по ночам, и ей приходилось укладывать вас в постель. Ей все известно.

Джон не нашелся, что сказать.

— Мне не впервой выслушивать пациентов, которые рассказывают о своих симптомах, но говорят, что пришли посоветоваться о здоровье друга или родственника, — продолжал доктор Маккензи. — Обычно это девушки, который кажется, что они в положении. Интересная особенность вашего случая, пожалуй даже решающая особенность, именно в том, что и вам захотелось приписать свою болезнь кому-то другому. Я назвал вашей жене специалиста в Лондоне, который, я полагаю, сумеет вам помочь. А пока могу посоветовать вам побольше двигаться, вечером легкая пища…

Джон в ужасе заковылял к Форту Доброй Надежды. Безопасность оказалась необеспеченной, операцию следует отменить, инициатива утрачена… в голову лезли формулировки из учебника по тактике, но дело приняло такой неожиданный оборот, что Джона просто оглушило. Безмерный животный страх шевельнулся в нем и был поспешно придушен.

Когда он вернулся, Элизабет накрывала к ужину. Джон стоял на балконе, с горьким разочарованием глядя на пролом в балконной решетке. Вечер выдался совсем тихий. Был час прилива, и море неслышно колыхалось среди камней далеко внизу, вздымалось и вновь опадало. Джон постоял, посмотрел вниз, потом повернулся и вошел в комнату.

В бутылке оставалась последняя солидная порция виски. Джон налил стакан и залпом выпил. Элизабет внесла ужин, сели за стол. На душе у него понемногу становилось спокойнее. Ели они, как обычно, молча. Наконец он спросил:

— Элизабет, почему ты сказала доктору, что я хожу во сне?

Она спокойно поставила тарелку, которую держала в руках, и с любопытством на него поглядела.

— Почему? — мягко сказала она. — Да потому, что я беспокоилась, разумеется. Я не думала, что ты это знаешь.

— Я в самом деле ходил?

— Ну да, несколько раз… и в Лондоне, и здесь. Я сначала думала, это не важно, а позавчера ночью застала тебя на балконе, около этой ужасной дыры. И уж тут испугалась. Но теперь все уладится. Доктор Маккензи назвал мне специалиста…

Вполне может быть, подумал Джон Верни, очень похоже на правду. Десять дней он день и ночь думал об этой бреши в перилах, о выломанной решетке, об острых камнях, торчащих из воды там, внизу. И вдруг он почувствовал, что надежды его рухнули, все стало тошнотворно, бессмысленно, как тогда в Италии, когда он лежал беспомощный на склоне холма с раздробленным коленом. Тогда, как и теперь, усталость была еще сильней боли.

— Кофе, милый?

Он вдруг вышел из себя.

— Нет! — Это был почти крик. — Нет, нет, нет!

— Что с тобой, милый? Успокойся. Тебе плохо? Приляг на диван у окна.

Он послушался. Он так устал, что насилу поднялся со стула.

— Ты думаешь, кофе не даст тебе уснуть, дорогой? У тебя такой вид — кажется, ты уснешь сию минуту. Вот, ложись сюда.

Он лег и, словно прилив, что, медленно поднимаясь, затопил камни внизу, под балконом, сон затопил его сознание. Он клюнул носом и вдруг очнулся.

— Может быть, открыть окно, милый? Впустить свежего воздуха?

— Элизабет, — сказал он, — у меня такое чувство, будто мне подсыпали снотворного.

Точно камни внизу, под окном, которые то погружаются в воду, то из нее выступают, то погружаются вновь, еще глубже, то едва показываются на поверхности вод — всего лишь пятна среди слегка закипающей пены, — сознание его медленно тонет. Он приподнялся, точно ребенок, которому приснился страшный сон, — еще испуганный, еще полусонный.

— Да нет, откуда снотворное, — громко сказал он. — Я ж не притронулся к этому кофе.

— Снотворное в кофе? — мягко, будто нянька, успокаивающая капризного ребенка, переспросила Элизабет. — В кофе — снотворное? Что за нелепая мысль. Так бывает только в кино, милый.

А он уже не слышал ее. Громко всхрапывая, он крепко спал у открытого окна.

Перевод Р. Облонской

Примечания

1

Республика Нейтралия — государство вымышленное, соединяющее в себе разнообразные элементы и не олицетворяющее ни одно из существующих ныне государств. (Примеч. авт.).

(обратно)

2

Эти опечатки придают фамилии героя (Шотландец-Король) комичный характер. Словом «скотч» чаще всего называют шотландское виски, а слово «кинк» означает, в частности, «заскок, причуду». (Примеч. перев.).

(обратно)

3

Как будет по-французски (фр.).

(обратно)

4

Не понял, профессор? (фр.).

(обратно)

5

Вот это. Это икота. У меня ужасная икота (фр.).

(обратно)

6

Это заметно, профессор. Надо коньяку (фр.).

(обратно)

7

Ивлин Во смешал здесь в один иронический коктейль два хрестоматийных патриотических стихотворения сэра Фрэнсиса Дойла (1810–1888) — «Гвардеец» и «Незаметный христианин». Герой первого из них «еще вчера среди других мерзавцев бранился, пил, кричал», однако сегодня (теперь уже, впрочем, герой второго стихотворения):

Один под взглядами врагов
Стоит, сжав крепко рот,
Посол британских берегов,
Такой, как весь народ.
       Так бесшабашен, темен, груб,
       Смятенный, всем чужой.
       Но вечный английский инстинкт
       Вдруг стал для сердца свой.

Как и в повести «Незабвенная», Во щедро пародирует здесь «воистину национальный порок» цитирования. (Примеч. перев.).

(обратно)

8

Не при деле (фр.).

(обратно)

9

Буллингдон — студенческий охотничий клуб.

(обратно)

10

Клуб, основанный в 1935 г. издателем В. Голланцем в целях публикации дешевых книг по вопросам социал-демократии и лейбористского движения.

(обратно)

11

Начальные строки стихотворения Р. Киплинга «Суссекс».

(обратно)

12

Содержит 24 таблетки наркотического и гипнотического действия (фр.).

(обратно)

13

Принимать не больше двух таблеток одновременно (фр.).

(обратно)

14

Строка из «Макбета» У. Шекспира.

(обратно)

Оглавление

  • Новая Европа Скотт-Кинга (Повесть)
  • Рассказы
  •   Победитель получает все
  •   Коротенький отпуск мистера Лавдэя
  •   Дом англичанина
  •   Тактические занятия