КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 446555 томов
Объем библиотеки - 631 Гб.
Всего авторов - 210380
Пользователей - 99116

Впечатления

Colourban про Мусаниф: Физрук навсегда (Киберпанк)

Цикл завершён!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ройтман: Основы машиностроения в черчении. Том 1 (Учебники и пособия ВУЗов)

Очень хорошее пособие для начинающего конструктора-машиностроителя.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Орлов: Основы конструирования. Справочно-методическое пособие. Книга 1 (3-е издание) (Справочники)

Настольная книга каждого молодого инженера-конструктора.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Амиров: Основы конструирования: Творчество - стандартизация - экономика (Справочники)

Ребята инженеры-конструкторы, читайте эти книги - это только полезно. Но реальная работа имеет мало общего, с тем, что описано в книгах.
В реальности - "План даешь, хоть удавись!" как пел Высоцкий.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Masterion про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

У автора, все попаданцы настроены спасать страну, но их хватает только на обеспечение собственного комфорта. А потом автор бросает серию. Видимо у него просто отсутствует понимание, что должен делать ГГ. Поэтому нет ни одного продолжения его серий с аналогичным сюжетом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Соротокина: Гардемарины, вперед! Книга 1 и 2 (Исторические приключения)

наивно, конечно, но хорошо

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ауэрбах: Генетика (Биология)

Выкладываю книгу для мухолюбов-человеконенавистников.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Парикмахерская в Киеве

Порт-Артур — Токио (fb2)

- Порт-Артур — Токио [СИ] (а.с. Одиссея крейсера «Варяг»-4) 2.29 Мб, 706с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Борисович Чернов

Настройки текста:



Александр Чернов Порт-Артур — Токио

Часть первая

Глава 1 Флот Тихого Океана

Дальний. Порт-Артур. Ноябрь — декабрь 1904-го года


Накоротке пообщавшись в порту Дальнего с Балком и захватив с «Осляби» Небогатова, Хлодовского и Щеглова, Руднев поехал на «Аскольд», где прямо на верхней ступеньке трапа попал в объятия комфлота. Здесь уже находились вице-адмирал Чухнин, контр-адмиралы Великий князь Александр Михайлович, Иессен, Молас, Рейценштейн, Писаревский, Витгефт, Лощинский, капитаны 1-го ранга Григорович и Эбергард, офицеры штабов командующего и 3-й эскадры, а так же командир и старший офицер флагманского крейсера.

Не теряя ни минуты, Степан Осипович повел собравшихся в салон, явно намереваясь с места в карьер начать «нарезать» вновь прибывшим срочные задачи. Как вскоре выяснилось, в том числе и порожденные новой информацией о противнике, которую штаб флота получил в последние дни, пока Владивостокские крейсера и 3-я Тихоокеанская эскадра были в море.

— Всеволод Федорович, голубчик, понимаю, что хотелось убедиться как свозят гвардию, но без Вас начать мы никак не могли. Пусть пока Великий князь с Щербачевым сами свои вопросы решают. Поклон земной Вам за славную работу! Вас всех, господа, так же еще раз благодарю. Все, слава Богу, сейчас вышло у нас как должно, — быстро направляясь к ютовому трапу в жилую палубу, продолжал Макаров, — Времени у нас в обрез. «Новики» побежали «за угол» поглядеть, не жалует ли к нам Того «со товарищи», а нам, как комитету по встрече гостей дорогих, надобно быстренько разложить, что, кто и как делает. Сейчас и проведем наш первый военный совет. Первый, потому что отныне мы уже есть российский ФЛОТ Тихого океана… По чаю, нам всем организуйте, будьте добры! И бутербродов с чем-нибудь…

После краткого, делового обсуждения, план действий на случай подхода главных сил неприятеля к заливу Талиенван был в общих чертах выработан, каждый из присутствующих адмиралов и начальников их штабов свою задачу уяснил, но от разведчиков пока поступала информация лишь об отогнанных японских миноносцах и паре легких крейсеров, уходящих на юго-восток. Того в гости не спешил.

В одиннадцатом часу утра большинство штабных офицеров разъехались по своим кораблям для выполнения оперативных приказов, но всех адмиралов, а так же Григоровича и командира «Аскольда» Грамматчикова, Макаров оставил. Предстояло обсудить «большие» вопросы, в которые комфлот хотел посвятить лишь самый ближний круг.

— Итак, господа-товарищи встречающие и прибывшие к нам адмиралы и офицеры, еще раз сердечно благодарю вас за то, что вы сделали. Сейчас мы впервые за войну обладаем сконцентрированной морской силой, которая решительно превосходит неприятеля. Считаю, что наша операция «Босфор Восточный» завершилась крупнейшим стратегическим успехом. Мы адмирала Того не просто перевоевали, мы его передумали! В кой-то веки! Посему прошу подготовить списки отличившихся на повышение в чинах и награды. Сроку на это вам — два дня, поторопитесь, будьте добры: ведь яичко дорого ко Христову дню!

Де юре, господа, мы уже сейчас владеем морем, а вот для того, чтобы добиться этого де факто, нам предстоит попотеть изрядно. Потому как японский Соединенный флот теперь хоть и слабее нас на бумаге, но он прекрасно подготовлен, опирается на развитую сеть базирования и судоремонта, а во главе его стоят серьезные, решительные адмиралы и командующий, жаждущие реванша за то, что мы их провели нынче как лисица ворону у Крылова. Поэтому к предстоящей встрече с ними, нам должно подготовиться хорошенько, дабы разрешить все вопросы раз и навсегда, — рубанул рукой по воздуху Макаров, — Кстати об адмиралах… У Того-то их в достатке, а вот у нас для такой силищи, ну, как-то маловато… Не находите, а?

Иван Константинович и Константин Александрович, спешу поздравить Вас в такой замечательной компании: вчера получил подтверждение телеграфом, что мое представление Государь Император утвердил, поздравляю вас контр-адмиралами! Сразу не сообщил, простите великодушно, так как Григорий Павлович с Александром Михайловичем и Всеволодом Федоровичем в гости нас в Талиенван пригласили, а сами ждать себя заставили. Так что к ним и претензии, ежели что!

В возникшей небольшой кутерьме, пока на Грамматчикова и Григоровича посыпались поздравления, командующий тихонько отошел от галдящих адмиралов и подозвал своего флаг-офицера. Одарив Дукельского лучезарной улыбкой, Макаров на ухо тихонько попросил его: «Голубчик, добудьте-ка нам, пожалуйста, Шустовского бутылочку…»

Наконец, дав обществу немного выговориться и слегка «вспрыснуть» итоги серьезной боевой работы, комфлот вновь взял нить общения в свои руки.

— Ну-с, о хорошем поговорили…

— Степан Осипович! Но ведь на сегодня у нас плохого пока только подрыв «Урала» на собственной мине, но я лично проверил — высадка с него шла нормально, переживем ведь! — нарушил субординацию повеселевший Руднев, которого «с устатку» чуть-чуть расслабило: как-никак почти двое суток без сна.

— Всеволод Федорович, есть, есть неприятность одна, к сожалению. И не одна, похоже, а целых шесть. А может статься даже, что и все двенадцать. И сдается мне, что если Того к нам не поторапливается, это лишнее тому подтверждение… — нахмурился командующий.

Собравшиеся насторожились и смолкли, предчувствуя приближение серьезных проблем, уж если Макаров в такой момент об этом начал. В салоне «Аскольда» наступила напряженная тишина, которую нарушал лишь плеск волн за бортом, крики голодных с утра чаек, и отдаленная пушечная пальба — армия занималась своим делом. Всем не терпелось, чтобы был оглашен полный список из двенадцати пунктов…

— Четыре дня тому, получил я шифротелеграмму из-под шпица, с подтверждением от Остен-Сакена… Одним словом, такая дрянь: наши извечные воздыхатели — просвещенные мореплаватели, коих наша подготовка к выводу черноморцев разозлила чрезвычайно, удумали нам сделать очередную «радость»… Пошли по проторенной дорожке их лордства. Но обо всем по порядку.

Вы в курсе, конечно, что они кроме перепродажи японцам через латиноамериканцев пары бывших чилийских броненосцев, устроили японцам еще пару. Кстати, подробности сейчас довольно вскрылись уже, и для тех, кто, может быть, не все детали знает, расскажу…

Ну, это просто чистая афера, слов нет. И не прошляпь ее наша разведка и посольские, могли бы успеть помешать, особенно если бы немцы поддержали. Так мне представляется. Но… Профукали! В итоге те два новых 16-тысячных броненосца — «Катори» и «Касиму» — что строят для Токио Виккерс и компания, лорды японцам заменили на пару своих. Понятно, что японским строиться еще с полгода, или даже поболее того, а проблем у Того с каждым днем все больше. Потом еще испытания, переход… Одним словом, пока придут, мы с ним уже закончим, а там и войне конец.

Поэтому вспомнили их лордства о том, что еще один их тихушный союзник никакой декларации о нейтралитете не подписывал — Стамбул! И потому османы могут продавать оружие воюющим сторонам без какой-либо оглядки.

Что получилось… Помните, два последних броненосца типа «Лондон», которые вместо вступления в строй в конце апреля месяца, о чем уже сообщалось в газетках, как о якобы свершившемся факте, были возвращены на верфи для спешных доработок, так сказать, «по результатам заводских проб»? И главная причина называлась смехотворная — устройство втяжных якорей.

Наши там сначала этому факту особого внимания не придали: мол, у богатых свои причуды. Затем появилась новая информация, что суть этих доработок иная — установка дополнительной пары шестидюймовок. Сейчас оба броненосца якобы должны заканчивать испытания, но не приняты еще флотом. Их предполагалось назвать «Куин» и «Принц Уэльский», если Джену верить. Меня здесь эта информация о довооружении означенных судов насторожила. Ведь это прямое подведение артиллерии под японский стандарт! А наши деятели из МИДа и ГМШ этому значения, понимаете ли, не придали!

Ну, а дальше — спектакль: турки вдруг, ни с того, ни с сего, кричат на весь мир, что им страшно стало — русские вовсю строить флот на Черном море взялись, мол, не продаст ли кто корабликов в противовес, проливы защищать? И продавец готов! Японцы от пары своих недостроев отказываются, и английские фирмы их тут же продают туркам! Те покупают, но тут же заявляют, что, мол, так и так, русские свои корабли быстрее достроят. Хотя знают шельмецы, что у нас только первые листы на стапеля выставлены…

Но это ж так страшно! Не мог бы Лондон поменять эти бывшие «Катори» и «Касиму» на что-нибудь пусть послабже, но уже готовенькое? И английский Парламент утверждает передачу османам через частные руки, естественно, пары своих еще не вступивших в строй «лондонов». В обмен на их турецкие «касимы»… Ну, тут, естественно, наши в крик на турок и англичан. А, оказывается, на это и был расчет…

Каперанг Бострем, наш морской агент в Лондоне, заказ на «касимы» упрямо «пас», и как выяснилось — не зря… Он-то полагал, что после наших Босфорских игр, англичане форсируют постройку и найдут под каким соусом срочно продать их япошкам, несмотря на войну. И ждал, когда шум поднимать. Но в итоге разведчики и дипломаты отследили моментец куда более интересный. Оказывается, что экипажи броненосцев, по тысяче с лишком человек, из Японии прибыли уже как три месяца тому… И это на корабли-то, у которых стапельная готовность процентов 60–70 всего? И от которых сам Токио два месяца назад отказался!

Иван Федорович начал «рыть» дальше. И вот… Сейчас вместе порадуемся… «Нарыл» он, что на постройку этих двух новых японцев уже назначены были офицеры королевского флота, ответственные за достройку и прием обоих в Ройал Нейви еще ДО прибытия в Англию японских экипажей и начала турецкого «балагана»! Причем, спасибо ему, отписал как в ГМШ, так и нам с Алексеевым сюда, напрямую. Вот, полюбуйтесь…

Все тайное стало явным. После официальной передачи «лондонов» Порте, на борт кораблей поднялось всего-то человек пять или шесть турок! «Османие» и «Решадие», понимаешь… Теперь совершенно доподлинно установлено, что принимали этих «османов»… те самые японцы! Оба сразу ушли в море. Объявились в Марокко. Там дождались заявления Турции об отказе от кораблей. «Под грубым нажимом» из России, естественно. Бумаги на их покупку самураями у английских фабрикантов, которым Стамбул возвращал броненосцы, были заготовлены загодя. Причем конечным продавцом выступил один Армстронг.

Из Танжера они с парой зафрахтованных в Голландии быстроходных угольщиков ушли за сутки до того, как Лондон величественно провозгласил требование вернуть корабли, поскольку частные капиталисты, продавая их воюющей стороне, пусть и через чье-то посредство, нарушили декларацию о нейтралитете. Армстронгу и Виккерсу грозят судом, — знать у шельмеца Захарова и тут рыльце в пушку, пройдоха везде поспевает… Американцев, французов и голландцев просят задержать оба судна. Но все это — крокодиловы слезы. Местонахождение кораблей неизвестно, океан большой. Япония готова к разбирательству в инстанциях, но ни о каком возврате броненосцев и речи нет. По нашим штабным прикидкам получалось, что если они пошли вокруг Африки, то уже через месяц, самое позднее будут здесь. Плохо, конечно, но с приходом нашей третьей эскадры, не трагедия…

Однако, вчера получил я телеграмму из Адмиралтейства. Агент наш в Южной Америке подтвердил: именно эти корабли со дня на день ждут… в Вальпараисо! Вот тут-то наши самые поганые новости, господа, и начинаются…

Лица большинства собравшихся выражали смесь чувств от удивления и недоумения до тревоги. Но до Петровича, то есть до Руднева, что-то начало смутно доходить. Макаров тем временем продолжал:

— Еще он сообщил, что больше двух недель в Буэнос-Айресе шли какие-то переговоры между местным государственным и флотским бомондом, чилийцами, англичанами, а от них оч-чень интересные лица были замечены: адмирал Чарлз Бересфорд, управляющий директор Армстронга, главный строитель из Эльсвика, пара больших шишек из Форин офиса, и… японцами! Более того, на три дня всего приезжали еще пять человек из Италии, и, похоже, среди них только инженеры-кораблестроители…

— Степан Осипович, если шесть неприятностей, это «лондоны» и аргентинские «гарибальдийцы», к которым, надо полагать, добавятся еще и чилийские «О'Хиггинс» с «Эсмеральдой», то все двенадцать, это еще и с прицепом из остальных южно-американских «эльсвикских» бронепалубников? — каким-то пустым голосом спросил Руднев, осознавший, что серьезный и расчетливый «долгоиграющий» враг, а именно таковым являлась для Российской империи империя Британская, так просто от своих планов не отступает, — Мало им показалось «Ваканды» с «Окупадой»?

— Хотелось бы ошибиться, дорогой мой Всеволод Федорович, но думаю, что все к тому и идет. И смотрите: как красиво, — король Эдуард-то и вправду «миротворец» получается! У чилийцев минус четыре воршипа, у аргентинцев почти столько же. Прямо идеальный акт взаимного замирения и разоружения на веки вечные двух «великих» морских держав под патронажем милостивой Британии. А то, что японцам продают, так у них уже война с русскими. Не успели замирить вовремя! А сейчас у микадо корабликов маловато стало, чтобы с царем московитов ПРАВИЛЬНО мириться…

Короче, работы у нас, господа, прибавляется. На перегон этой эскадры в 12 вымпелов у японцев народу на броненосцах впритык, но хватит, если кочегаров местных наймут. А может и еще дошлют… И тогда действительно нужно готовиться к худшему, а именно к тому, что уже к февралю они могут прийти в Йокосуку боеготовыми.

В Питере, конечно, всполошились, вот-вот обещают выпихнуть к нам «Бородино» и «Славу». Залив, слава Богу, пока не замерз. Они уже на следующей неделе выходят в Либаву, хотя на «Славе» что-то еще доделывают. Наверное, к ним кого-нибудь из рухляди добавить постараются. Но я сразу предупредил, и Алексеев поддержал вполне, — они будут им веревкой на ногах, это понятно, а пару эту надо гнать сюда поскорее. Сами этих аргентинцев и чилийцев упустили, только разнутрив до того росказнями Абазы про желание приобрести «экзотические крейсера», а теперь выгребают, что могут… Готовят там еще пилюлю японцам и их лондонским хозяевам — «Ростислава» и «Кагула» мы, похоже, Греции продаем…

— Пустое это, Степан Осипович. Турок их вдвоем точно не пропустит, спасибо хоть, что после своей броненосной аферы нам выйти дали, — скептически усмехнулся Чухнин, — могут только «Кагула» в обмен на «Генерал-Адмирала» в стационеры.

— Я тоже так думаю. Это все пустое… Создание видимости деятельности. Да и погоды они никакой здесь не сделают. «Кагула» при том, хорошо, если к концу зимы достроят.

Ох, отправил я им телеграммку… Пора, пора, наконец, разобраться, кто и почему провалил ту нашу сделку с аргентинцами. «Не подходят по типу»! Изоврались, прости Господи! Кому-то там мимо кармана пронесли?! Да купи мы эту парочку типа «Гарибальди» до войны, глядишь и не было бы ее вовсе… Гнать с флота! В крепость надо таких…

Петрович краешком глаза заметил, как вдруг неуютно заерзал на кресле Великий князь. Ведь камешек от комфлота полетел прямиком не только в его дядю или в Верховского, но и в Абазу, с которым Александр Михайлович водил «деловую дружбу». Меж тем Макаров, тоже усмотревший некоторое замешательство на лице «дорогого Сандро», явно не собирался щадить самолюбие августейшего адмирала, и продолжил рубить с плеча:

— Простите, господа. Но всегда их не мог терпеть! Еще когда «Ермака» заказывал, впервые по-крупному схлестнулся. А уж в Кронштадте-то понасмотрелся… По мне, что интересный гешефтик, что казнокрадство… Капитан-коммерсант! Адмирал-коммерсант! Новые чины такие у нас, или должности?

Да уж, не смешно это, Григорий Павлович! Почти вся наша «дурость» над коей мир регулярно потешается, через таких вот, через их гешефтики, будь они не ладны, и происходит. Неплохо бы Ваш, Всеволод Федорович, передовой опыт Владивостокский и в Питере применить, только там кто ж даст!? Ведь не в одном кармане оседает, впору пошире посмотреть… Противно, аж сердце кровью обливается… Тьфу!

Последняя надежда моя на Александра Михайловича и Кирилла Владимировича: как сами с нами вместе японца на море повоюют, может быть на многое с другой стороны и взглянут. Но пока наше дело — военное… Вот закончим как надо все, сам к Государю пойду…

Немцы, кстати, обещают по поводу «лондонов» демарш серьезный продолжать, вплоть до разговоров о продаже нам своих кораблей типа «Брауншвейг». Конечно, они их нам не отдадут, но англичан, может, на будущее и приструнят. Но, вообще-то, ситуация на Балтике мрачная. С уходом к нам нового отряда, только Вильгельм по весне и сможет с моря Питер защитить. Беклемишевский отряд подводный — это больше пугало пока… Докатились мы…

Я посоветовал Дубасову инкогнито встретиться с Тирпицем по конкретике: раз уж Альбион в такие игры играть начал, может ведь и до большой войны дойти. А французы, что-то я предчувствую после апреля, бросят нас… Если лягушатники с британцами сторгуются, им наши восточные и морские антраша совсем не в тему. Им Россия-матушка нужна только в одном месте — в Европе против германца. На суше, вестимо. А нам такое надобно?

С лондонской точки зрения, нам сильный флот прямо противопоказан. А коли нужно его истребить ради возврата Эльзаса с Лотарингией, Париж против не будет… Кстати, англичане резко усилили сингапурскую эскадру — пять «Дунканов» подошли, ну да это вы и сами знаете.

Теперь вывод: все смотрят на нас. Если мы здесь в кратчайшее время не побьем японцев и не возьмем море, соблазн у англичан будет только расти. Вот, почитайте, что в «Таймс» бывший их командующий Средиземноморского флота Джек Фишер излагает: «интересы Британии требуют ликвидации русской угрозы на морях… Кронштадт, как база русского флота и кораблестроения — грязная заноза в теле Королевского флота…» Нельсон новый выискался! Каков красавец! Лавры Копенгагена ему спать спокойно не дают. Но если его печатает «Таймс», то делайте выводы. Он без пяти минут Первый морской лорд…

Вот и получается, что время теперь работает на японцев. И сейчас, полагаю, Того все на карту ставить не захочет. Его задача очевидна — не дать нам разгромить или удушить блокадой высаженные армии до подхода подкреплений к его флоту, ослаблять нас до этого всемерно, при этом не идти «до конца», а затем разбить в генеральном сражении, еще до подхода оставшейся пары балтийских броненосцев. Кстати, кто поведет их пока не ясно. Порывался Зиновий Петрович самолично, но кто-то надоумил царя заставить его пройти через медицинскую комиссию! Камушки-с в почках… Так что дальние моря Рожественскому пока противопоказаны. Только Черное. А вот по поводу аргентинцев объясняться, это в самый раз! Может песочек-то и повысыплется…

Поживем — увидим, конечно, но я думаю, что будь на то воля Того, — он бы вообще до подхода подкреплений носа из Сасебо не показывал. Но есть у него ахиллесова пята. Нужно держать коммуникацию в Корею. Ибо оставь он на три месяца Ояму без снабжения и резервов, Гриппенберг их маршала разобьет. И войне — конец. А Того при целом флоте придется живот резать… Исходя из этого и будем продумывать свои действия. Считаю, что задача овладеть морем для нас определенно по силам. Но на организацию правильной блокады у нас нет ни времени, ни подготовленного тыла. Поэтому наша задача — выманить Того на генеральную баталию. Вопрос: как заставить его принять бой, и не отпустить, когда припечет, как он это уже один раз смог сделать? Признаюсь: в бою у Бицзыво он играл красиво. И стреляли японцы лучше, «Пересвет»-то мы еле-еле в гавань втащили…

Да, у нас и сейчас половина эскадренных броненосцев — пятнадцатиузловые. Так как заставить Того биться с ними, если он этого не желает? Моей ошибкой тогда было, что вместо «Петропавловска» пошел на «Цесаревиче». Так что завтра с утра поеду смотреть «Потемкин». Есть целых пять причин, почему хочу поднять на нем флаг…

— А какие, если не секрет, Степан Осипович? — спросил Григорович, влюбленный в свой бывший «Цесаревич» и считавший его лучшим из всех российских броненосцев.

— Шестнадцать узлов — мой азарт слегка попридержат, шестнадцать шестидюймовок в отдельных казематах — чует сердце, что без попытки притопить меня толпой миноносцев не обойдется, длинные крылья мостика — прекрасный обзор, три трубы — сразу все не свалишь, ну и еще… черноморцы. А имя какое у корабля! Черное море мне всегда было по душе, как и тот, кто так много сделал для флота черноморского… Эх, будь у нас такая морская сила, когда мы на «Константине»… Одним словом, проливная проблема снята бы была раз, и навсегда. Это вы уж мне поверьте… Всем остальным, не черноморцам — попрошу не обижаться!

Мысли на тему «как поймать Того» хочу услышать послезавтра утром, когда встанем в бассейне и на рейде в Артуре. Бассейн, кстати, мы как смогли к вашему приходу углубили, так что броненосцы смогут войти все, но, конечно, пока — только в две высоких воды. Вот когда потренируемся и каждый, не только на боевых судах но и на буксирах, будет знать свой маневр как «Отче наш», тогда, думаю, и с одним приливом справляться будем.

— Все одиннадцать броненосцев?

— Да, именно так.

— Это как Вы умудрились-то, Степан Осипович? По планам, что в Питере Рожественский мне озвучивал, такое ведь не раньше апреля следующего года прописано, — поинтересовался удивленный такими сказочными темпами Чухнин.

— Никаких чудес, Григорий Павлович, вообще-то. Немцам и Гинсбургу спасибо. Немцам, потому что продали нам свою землечерпалку, что в Циндао работала.

— Это какую? Малую?

— Малая, та что «Фогель» зовется — нам, что мертвому припарки. Именно, что нет, большую — «Тартле», которая. А дело было так: Гинсбург через своих китайских поставщиков умудрился немцам контракт на дноуглубительные работы рейда у Чифу оформить. Они под своим флагом ее спокойненько потащили, а завели… к нам в Артур, по причине штормовой погоды. Тут-то я ее родимую и конфисковал. Германцы поругались для видимости, мы им все убытки возместили по финансам. Сегодня эта прелесть по имени «Черепаха» продолжает копать нам Западный бассейн. Но что удивительно, японцы это дело проморгали вчистую. Так все убедительно было обставлено. В итоге господин купец первой гильдии теперь щеголяет Владимиром третьей степени. И по заслугам, скажу откровенно.

А сейчас, давайте-ка собираться в Артур, господа. «Риона» миноносники уже увели, пора и нам. Всеволод Федорович, по поводу «Камчатки» и «Мономаха», давайте определимся, кого пошлем встречать. Вирена надо. Но не одного, конечно, давайте еще из «богатырей» кого-нибудь отправим…

Да, Карл Петрович, по поводу кавторанга Семенова. Решение ваше с Григорием Павловичем правильное, оставим его старшим офицером на флагмане. Я его знаю хорошо, он, кроме всего прочего еще и штурман от бога. А что в плену был, так в том его вины нет. Скорее моя… Царствие небесное всем на «Диане» убиенным… И, раз уж мы о наградах заговорили, готовьте представление Владимира Ивановича на Георгиевский орден.

* * *

После высадки на пирсы Дальнего Гвардейского Экспедиционного корпуса, ситуация под осажденным Порт-Артуром переменилась кардинально. Но если быть объективным, то нужно признать, что не одни лишь свежие полки сыграли в этом решающую роль. Скромный трудяга Доброфлота, быстроходный транспорт «Смоленск» под Андреевским флагом ставший «Рионом», одним фактом своего прибытия в крепость нанес японской армии больше потерь, чем несколько тысяч вновьприбывших солдат и офицеров.

Гвардия два месяца отрабатывала на полигоне под Питером штурм позиций противника с использованием различных технических и тактических новинок, особенности применения которых были изложены в маленькой серой книжечке «Новинки атакующей тактики по опыту текущей войны с Японией» под редакцией Великого Князя Михаила Александровича и некоего флотского лейтенанта Балка. «Рион» же просто совершил рутинный рейс из пункта А в пункт Б. Ничего геройского или выдающегося, но… В его трюмах прибыл долгожданный второй комплект снарядов главного и среднего калибров для порт-артурской эскадры.

Не успел еще некогда лучший ходок Доброфлота ошвартоваться в Восточном бассейне, не успели еще грузчики извлечь из его утробы первые снаряды, а русский флот уже кардинально поменял «стиль поведения». Теперь, когда расход боеприпасов калибров 6 и 12 дюймов был не столь жестко лимитирован, нужно было постараться убить двух «главных» зайцев. Во-первых, теперь корабли могли оказать действенную поддержку армии, которой предстояло в качестве ближайшей задачи после истребления почти пяти тысяч японцев во время их едва не переросшего в бегство стремительного отхода от Артура к Нангалину, отбить Цзиньчжоуские позиции. В итоге обезопасив себя от угрозы бомбардировок с суши в гаванях Порт-Артура и Дальнего, а все прочее население обоих городов от сопутствующих случайных снарядов. Во-вторых, занимаясь этим благим делом, броненосцы должны были научиться хорошо стрелять, чему в мирное время благодаря хронической «экономии по Витте-Куропаткину-Верховскому» обучиться в должном объеме не успели.

Макаров, имея в активе опыт линейного боя у Эллиотов, справедливо считал, что меткость стрельбы была сейчас для флота задачей № 1. Не торопясь, поодиночке и парами, то один, то другой броненосец становился на якоря бортом к берегу в Талиеванском заливе. Для начала, по видимому ориентиру на берегу, расстреливали по паре практических[1] снарядов из каждого орудия. Пристреляв индивидуально каждую пушку, переходили к обстрелу японцев нормальными чугунными фугасами, снаряженными пироксилином. Для морского боя их место должны были занять новые стальные снаряды привезенные «Рионом». Их, уже во Владивостоке, переснарядили немецким тринитротолуолом, поменяв заодно и взрыватели.

Толовая взрывчатка, под руководством инженера Генриха Каста запущенная в Германии в промышленное производство благодаря неожиданно крупному заказу русского морведа, не только обладала несколько большей эффективностью, но и давала при взрыве облако хорошо заметного черного дыма. Это серьезно облегчало артиллеристам пристрелку по далекому, плохо различимому в туманной дымке, кораблю противника. Курировавший проект с российской стороны капитан Рдултовский лично руководил во Владивостоке заливкой снарядов и отладкой технологической цепочки этого ответственного процесса.

Заказывали и корректировали стрельбу кораблей радиотелеграфом, через радиовагон «Ильи Муромца». И на любую позицию врага, встающую на пути гвардии к перешейку, не позднее чем через час после ее обнаружения обрушивался град металла и взрывчатки. Конечно, «первые блины» стрельб по скрытой за рельефом цели при помощи радиокорректировки не могли обойтись без комков. Ярким эпизодом боевого слаживания армии и корабельных артиллеристов стал шестидюймовый снаряд «Ретвизана», рванувший в расположении полуроты пластунов. «Недолет пятнадцать кабельтов. Лево семь». За скупой записью о приеме телеграммы в радиожурнале броненосца — восемь казацких жизней и десяток раненых… Сама телеграмма с комментариями в адрес всех артиллеристов и лично командира корабля Щенсновича в журнале не сохранилась. По причине нецензурности.

Но мастерство есть функция от количества повторений. Через пару недель такой работы для подавления очередного очага сопротивления хватало полудюжины снарядов из каждого ствола главного калибра очередного корабля линии, с подливкой их десятка шестидюймовых. Все же средний броненосец начала века это не только четыре пушки калибром 12 или 10 дюймов, но и с полдюжины шестидюймовок в бортовом залпе. После трех десятков крупных и полусотни среднекалиберных морских снарядов на месте очередного вражеского полевого редута или люнета громоздились обгорелые бревна и воронки, поперечником с половину футбольного поля… Из мешанины земли, камней и дерева изредка отстреливались чудом выжившие японские солдаты, но в целом система работала как часы.

Облегчала жизнь русским артиллеристам система организации японской обороны. На поле боя пока еще господствовали не врытые в грунт ДОТы, ДЗОТы и блиндажи, а редуты и люнеты, возвышающиеся над ней. Для борьбы с ними корабельные пушки с их настильной траекторией были еще вполне пригодны. Но по мере продвижения русских к Цзиньчжоу, японцы все активнее начинали зарываться в землю, так что без длительной обработки их позиций полевыми гаубицами наступать и дальше с минимумом потерь стало проблематично.

Еще сложнее было бороться с японскими полевыми батареями. Работая исключительно с закрытых позиций, японские артиллеристы во второй день русского наступления у станции Тафашин вывели из строя около пятнадцати процентов наступающих. И полностью отбили если не сам наступательный порыв прекрасно вооруженных, тренированных и решительных русских полков, то желание ТВКМа, Щербачева и Смирнова платить слишком высокую цену гвардейскими жизнями в обычных штурмовых атаках, следующих за артподготовкой.

К счастью для русских, в условиях узкого перешейка количество мест для расположения орудий было ограниченно, и за ночь несколько групп пластунов, пользуясь отсутствием сплошной линии фронта, проверили добрую половину из них. Балк порывался было уйти в поиск с одной из групп, но был остановлен Михаилом. Тот с великокняжеским сарказмом поинтересовался, неужели у Василия нет дел поважнее, чем ночной поиск вражеских батарей. В результате вместо любимого ночного рейда во вражеский тыл, ему пришлось заниматься организацией общего утреннего наступления. Похоже, что Михаил весьма близко к сердцу принял признание своего советника и друга, о нехватке опыта командования чем-либо крупнее батальона. И теперь не только Балк обучал Михаила, но и тот при каждом удобном случае подкидывал «учителю» задачки уровнем от полка и выше.

Немецкий военный наблюдатель, майор генерального штаба фон Зект, с удивлением отмечал, что в среде гвардейского офицерства практически не возникало эксцессов связанных с этой, внешне абсолютно абсурдной ситуацией, когда подразделениями во главе которых стояли люди в чине реально превосходящие Балка на две-три ступени, командовал в бою этот совсем еще молодой МОРСКОЙ офицер. Немец связывал это с тем, что авторитет Великого князя был столь же непререкаем, как и героический имидж его друга с бронедивизиона.

Но, во-первых, гвардейцы хорошо знали как много жизней было спасено, благодаря лихим налетам и артударам этих бронепоездов. А, во-вторых, немец не был свидетелем того боя за холмы перед Наньгуанлином, когда японцам удалось творчески переосмыслив опыт русских, поймать в огневой мешок батальон семеновцев. Именно Балк, пробившийся к ним с сотней пластунов и двумя пулеметами, не только смог переломить в пользу русских довольно критическую ситуацию, но и сумел в последовавшей за японской атакой рукопашной заслужить у гвардейцев негласное прозвище «капитан-хана» или более фамильярно, и совсем уж для узкого круга гвардейских офицеров, — «Базиль-хан»…

* * *

Генерал Ноги лихорадочно укреплялся на Тафашинских высотах, подводя пехотные и артиллерийские резервы. И вот, когда, казалось бы, ситуация застабилизировалась, японцы привели себя в порядок и по численности боеготовых подразделений опять имели более чем двухкратный перевес, русские неожиданно двинулись вперед, упредив запланированное японское наступление на несколько часов. Рассвет для японских канониров начался с мощного артналета почти на все места расположения их батарей. Огонь велся по площадям, но по конкретным районам и сразу почти всеми броненосцами русского флота. Каждый отряд кораблей получил свое «подшефное» место, где стояли японские орудия.

Нормы «насыщения площадной цели снарядами до полного подавления» Балк взял из уставов Советской армии. В свое время их ему навсегда вбил в голову зловредный препод-полковник еще на втором курсе… Из нескончаемой череды взрывов выделенных на каждый гектар полутора сотен шестидюймовых снарядов, смогли галопом вырваться всего три десятка японских полевых орудий и с десяток гаубиц. Пока уцелевшие японские канониры были заняты сменой позиций, русская пехота пошла в атаку.

Японцы ожидали правильного наступления по вчерашним правилам — сперва огонь артиллерии, с последующим занятием полуразрушенных позиций пехотой. Они даже успели припасти пару сюрпризов, в виде кинжальных пулеметов в паре сотен метров за основными линиями окопов. Чему-чему, а уж подготовке огневых засад они у русских успели научиться еще при их наступлении.

Командовавший наступлением генерал Щербачев чутко прислушивался к «неожиданно прорезавшемуся гению» войны на суше в лице молодого морского офицера, и снова смог удивить своих противников. Артподготовки по окопам не было вообще. Вместо этого мелкие группки русских пулеметчиков и гранатометчиков выдвинулись к японским позициям еще в темноте, и одновременно с первым взрывом на позициях японских батарей началось…

По японским солдатам и офицерам, высунувшимся спросонок из окопов посмотреть где и что взрывается, в упор ударили несколько десятков ружей-пулеметов Мадсена. Не успели еще выжившие в свинцовом дожде упасть на дно окопов, заняться перевязкой раненых товарищей и организацией ответного огня, как пришло время гренадеров.

Казалось бы, этот вид войск давно и окончательно вымер с появлением нормальной — мобильной, скорострельной и точной полевой артиллерии. Ведь проще и точнее поразить окоп противника трехдюймовой артиллерийской гранатой с полуверсты, чем пытаться забросить в него килограммовый метательный снаряд рукой с нескольких десятков метров. Даже в девятнадцатом веке гренадеры, гроза крепостей прошлых веков, стали просто элитной пехотой, несовершенные гранаты с фитилями и слабым разрывным зарядом стали второстепенным оружием даже для них.

Но… Новое, как известно, — хорошо забытое старое. Первые кустарно изготовленные «бонбочки» появились в нашей истории при осаде Порт-Артура, где русская и японская армии сошлись в неустойчивом но непоколебимом равновесии клинча, десятью годами позднее названным позиционным тупиком. Оказалось, что каждый солдат должен иметь возможность швырнуть в притаившегося за поворотом окопа врага что-то взрывающееся.

Простая гильза, от 47-миллиметровго снаряда, набитая пироксилином со старым добрым фитилем из огнепроводного шнура, зачастую наносила противнику больший урон, чем современные полевые и даже морские орудия, способные закинуть полутонный снаряд на пятнадцать километров. К созданию первых гранат Балк привлек именно тех, кто занимался этим и в «его» мире: артиллеристов Гобято и Бережного, моряков — кавторанга Герасимова, лейтенантов Подгурского и Развозова, и, конечно, саперных офицеров Порсаданова и Дебогорий-Мокриевича.

Но Василий пошел несколько дальше тлеющего фитиля — еще в апреле он «изобрел» терочный взрыватель с замедлителем. Неугомонный Вадик в далеком Питере смог за пару месяцев организовать мелкосерийное производство гранат на выкупленной у разорившихся владельцев «металообделочной» фабричке, где раньше делали замки, утюги, дверные петли и тому подобное. Теперь здесь шла отливка гранатных корпусов и их начинка пироксилином. А на бывшей папиросной фабричке делались собственно взрыватели.

В расположенной в Новой Голландии лаборатории морведа под присмотром самого Менделеева тем временем завершались опыты по применению для заливки гранат тротила. Рдултовского оставить для этого в Питере было нельзя, он спешил во Владик, все-таки тротиловые снаряды для флота были приоритетом № 1. Постепенно прежний состав рабочих обоих фабрик все больше разбавлялся прибывающими из Маньчжурии ранеными солдатами и матросами, теперь — товарищами…

Сейчас продукты их труда десятками падали на дно занятых японцами окопов, к которым под прикрытием плотного пулеметного огня на расстояние броска ручной гранаты смогли приблизиться несколько десятков «гранатометчиков». И пусть процент срабатывания новых, еще сырых[2] изделий не превышал восьмидесяти, этого было более чем достаточно. Пока японцы прятались от разрывов гранат, часть гвардейцев смогла добежать до вражеских траншей, а дальше — дело техники и тренировки. Вместо винтовок, вторым оружием у гранатометчиков были прославившиеся в гражданскую пистолеты Маузера.

От их массовой переделки в пистолеты-пулеметы Балк с Вадиком отказались, все-таки слишком ненадеженым оказался получавшийся гибрид, о чем Федоров и предупреждал. В итоге, в Артур через Инкоу были доставлены всего шесть десятков этих «секретных» Маузеров. Да и не в самом оружии была главная проблема русской армии, а в способах его применения — системе обучения солдат и офицеров, устаревшей тактике и полном отсутствии всякой инициативы на всех уровнях…

Конечно, в правильной, полевой войне с пистолетом, даже таким дальнобойным как Маузер, против винтовки лучше не высовываться. Вас пристрелят с трех сотен метров, и высокая скорострельность пистолета проиграет большей прицельной дальности винтовки. Но в стесненных условиях ближнего боя, когда противник обнаруживается в паре метров — в доме, лесу, окопе — все может перевернуться с ног на голову. Что сейчас и доказывали японцам русские гвардейцы.

На один выстрел из арисаки (если японец успевал его сделать, ведь повернуться в узкой щели окопа с винтовкой гораздо сложнее, чем с пистолетом) следовал ответ из пяти-шести пистолетных пуль. Передернуть затвор для второго выстрела удавалось редко. После захвата куска траншеи в нее заскакивали один-два пулеметчика с Мадсенами. А после того, как на каждую сторону траншеи было направлено по ручному пулемету, попытки выбить русских контратакой, приводили только к росту потерь.

К вечеру японцы были сбиты с позиций. Дурную шутку сыграло с генералом Ноги и неудачное расположение его артиллерии. В преддверии штурма все батареи были нацелены на поддержку атак своей пехоты, об отражении атак русских никто и не думал, что вполне естественно при таком перевесе в силах. А часть артиллерии вообще предназначалась для штурма Дальнего, и в момент начала наступления гвардейцев Щербачева была на марше или в процессе установки на новых позициях.

«Бог всегда на стороне больших батальонов», дюбил говаривать далеко не последний стратег, некто Наполеон, сам артиллерист и мастер массирования артогня, кстати. Поскольку вряд-ли мог предположить, что всего через каких-то сто лет придет время, когда на долю артиллерии на поле боя будет приходиться до 90 % убитых и раненых солдат противника.

И хотя перевес по числу стволов полевых пушек и гаубиц все еще оставался у японцев, но… Как было однажды сказано Великим князем Михаилом, и фраза эта скоро стала крылатой — «У нас же за спиной — ФЛОТ»! После получения второго комплекта снарядов, русские моряки бросили на весы артиллерийского противостояния свою «соломинку», калибром 6, 10 и 12 дюймов. Каждому орудию крупного калибра был отпущен лимит в пятнадцать, а среднего в сорок выпущенных по берегу снарядов, во избежание преждевременного расстрела стволов до встречи с Того. На первый взгляд — маловато… Только вот в Артуре, после прибытия эскадр с Балтики и из Владивостока, скопилось очень много таких орудий…

* * *

Одних только двенадцатидюймовок было сорок четыре. Шестнадцать на быстроходных, до семнадцати узлов, кораблях первого отряда броненосцев — «Цесаревиче», «Александре», «Орле» и «Суворове». Ими теперь командовал контр-адмирал Иессен, не перенесший своего флага с «Александра».

Сам Степан Осипович, как и собирался, поднял флаг командующего флотом на «Князе Потемкине-Таврическом», наиболее мощном корабле второго отряда броненосцев, да и всего флота. В этот же отряд входил «Ретвизан», способный легко развить 17 узлов, на котором держал флаг командующий отрядом контр-адмирал Матусевич, а так же «Три Святителя».

Этот пришедший с Черного моря корабль, чьи немолодые, но прекрасно построенные англичанами механизмы при необходимости могли надежно обеспечить скорость в 15–16 узлов на несколько часов, имел самый толстый и практически не пробиваемый броневой пояс среди всех русских эскадренных броненосцев… На вооружении вышеозначенного трио было двенадцать 12-дюймовых орудий.

Еще 16 таких же орудий было на кораблях третьего отряда — «Петропавловске», «Полтаве», «Севастополе» и «Сисое Великом». Увы, именно эти броненосцы и были главным тормозом русского линейного флота — отрядная скорость в пятнадцать узлов была для них пределом мечтаний, и даже при таком ходе на любом из них могли возникнуть проблемы. Третьим отрядом командовал недавно повышенный в звании контр-адмирал Григорович, бывший командир «Цесаревича».

Кстати говоря, у этого, на первый взгляд вполне логичного назначения, была некая предыстория. Еще до повышения в чине Макаров перевел его на должность начальника над портом. Комфлот нуждался в энергичном и системно мыслящем руководителе для наведения порядка в этом беспокойном хозяйстве, ибо то, с чем он столкнулся по прибытии в Артур в результате деятельности контр-адмирала Греве, его, мягко говоря, не удовлетворило.

Но Петрович помнил о том, что в «его» мире Иван Константинович довольно быстро «сжился» с береговой должностью, а за построенный для себя и прочего портового начальства трехнакатный блиндаж, усиленный старыми рельсами, был даже причислен рядом современников к сообществу так называемых «пещерных адмиралов». К таковым кроме него относили Витгефта, Лощинского и Вирена. Причислен к ним он был, по правде говоря, скорее эмоционально, чем действительно заслуженно. Хотя одним из критиков Григоровича и выступал фон Эссен. Увы, вкупе с отъездом после сдачи Артура в Питер «на слово», а не в японский плен, «пещерность» стала досадным пятном на безупречной во всем остальном биографии Ивана Константиновича…

Когда Макаров с Чухниным и Рудневым обсуждали в узком кругу предстоящую кадровую расстановку высших офицеров флота, Петрович довольно долго убеждал Степана Осиповича поставить Григоровича на этот отряд. Макаров, в свою очередь считавший Григоровича прекрасным хозяйственником и столь необходимым ему организатором тыла флота, поначалу воспротивился этому наотрез. Тем паче, что и «контру» он ему выхлопотал как раз под должность начальника порта.

Руднев минут пятнадцать настойчиво и бесплодно уговаривал Макарова принять иное решение. И только неожиданная поддержка Чухнина, предложившего перевести на должность начальника над портом въедливого педанта Голикова, который тоже вполне мог потянуть эту работу, поколебало решимость комфлота. Поразмыслив, Макаров согласился вернуть Григоровича на палубу. И видит Бог, это решение было принято в добрый час…

Иван Константинович, чьи организаторские таланты и доброе, трудовое упрямство так ценил командующий, оказался именно тем человеком, которому по силам было быстро привести в чувство «стариков». Ведь с ними были сейчас связаны главные проблемы флота: «Петропавловск» и «Севастополь» только недавно вышли из ремонта, и до полной боеготовности их еще предстояло довести, а состояние механизмов «Сисоя» после трансокеанского перехода вызывало закономерные опасения.

Эти 11 кораблей 1-го, 2-го и 3-го отрядов броненосцев составили Первую линейную эскадру, самое мощное боевое соединение Российского Императорского флота за всю его историю. Командование эскадрой Степан Осипович поручил вице-адмиралу Григорию Павловичу Чухнину, чей флаг развевался сейчас на фор-стеньге «Цесаревича». При назначении нового командира броненосца Макаров и Чухнин приняли неординарное, и как впоследствии стало понятно, вполне оправдавшее себя решение. Степан Осипович забрал с собой на «Потемкин» каперанга Михаила Петровича Васильева, отправив не пользующегося особым авторитетом у команды жесткого и педантичного Голикова на вакантную должность начальника над портом, о чем было сказано выше. На «Цесаревич» же был переведен с присвоением звания капитана 1-го ранга (и было за что) Николай Оттович фон Эссен, до этого командовавший легендарным «Новиком».

Вторая линейная эскадра, как не пытался возражать, убеждать и даже упрашивать Руднев, была вверена комфлотом ему. Макаров просто вежливо остановил Рудневский (или Карпышевский) «поток сознания», сказав с улыбкой, что «вопрос этот мною решен, и у Вас, Всеволод Федорович, есть право только одного выбора — на каком корабле поднять свой флаг». В эту эскадру входили два отряда: четвертый отряд броненосцев в составе трех кораблей типа «Пересвет» и первый отряд крейсеров, в который вошли Владивостокские «рюриковичи» и «гарибальдийцы». После определенных раздумий, посовещавшись с Макаровым, Чухниным и Небогатовым, чьим флагманом был определен «Пересвет», Руднев в смятенных чувствах поехал прощаться на «Варяг».

Когда его катер проходил мимо высоченного борта «Громобоя», команда крейсера без чьей либо команды дружно кричала «Ура нашему адмиралу!» Как же быстро в русской армии и на флоте узнает рядовой состав о только что принятых командирских решениях! Руднев встал на корме катера и поприветствовал экипаж своего нового флагмана: «Здорово, Молодцы! Ну, что? Порвем япошек, как Тузик грелку!?» В ответ несколько сотен глоток выдали такое, что описать литературным способом просто не представляется возможным. Офицеры успокаивали команду до самого прибытия нового начальника эскадры на борт, а за громадным броненосным крейсером с тех пор закрепилось шутейное прозвище «Тузик»…

Отряд Небогатова состоял из тройки однотипных броненосцев-крейсеров: «Пересвета», «Победы» и «Осляби». Ну, почти однотипных. При ближайшем рассмотрении — «Победа» могла дальше стрелять, но ходила почти на узел медленнее систершипов. В чем, возможно, был повинен ее более мощный и острый таранный форштевень, поднимавший на большом ходу необычайно мощный бурун. На троих они имели двенадцать десятидюймовок, причем усиленные стволы «Победы» позволяли вести огонь почти на десять миль.

После «военной» модернизации — снятия носовой погонной пушки, торпедных аппаратов, шлюпок и катеров, части противоминной артиллерии и боевых марсов — два броненосца из трех могли устойчиво держать восемнадцать узлов. Увы, даже после обдирания водорослей с днища «Победы», каковую операцию провели со всеми кораблями в гавани Порт-Артура, она оставалась тормозом отряда. Да и заделка недавних минных пробоин в кессонах, а не в нормальном доке, особому соблюдению чистоты обводов не способствовала. Зато «Победа» в паре с «Памятью Корейца» хорошо потренировалась в сверхдальней стрельбе по перешейку. Когда надо было поддержать атаку пехоты на расстоянии недоступном для артиллерии остальных броненосцев, эта пара с пятью их десятидюймовыми орудиями повышенной дальнобойности была просто незаменима…

Ремонт «Пересвета» неожиданно затянулся: при монтаже правой пушки носовой башни ее ствол, вернее, как скажут артиллеристы, — качающуюся часть орудия, вывешенную на плавкране, умудрились жестко «приложить» к броневому брустверу башни. Это потребовало ее «лечения в стационаре», и в итоге флагман Небогатова вступил в строй только 9-го ноября, немедленно включившись в работу «по заявкам» армии, а через два дня все три броненосца-крейсера впервые вышли на совместное маневрирование и стрельбу по щитам.

После перевода Кроуна на «Аскольд», о чем Макарова и Небогатова лично просили Рейценштейн, Грамматчиков и сам Кроун, на «Пересвет» вернулся поправившийся после ранения его прежний командир Бойсман, за которого Небогатов ходатайствовал перед Степаном Осиповичем, как за своего хорошего товарища еще по прежней службе. То, что бледный и здорово исхудавший Бойсман, еще не вполне оправился от двух осколочных ранений в правый бок, полученных в бою у Эллиотов, было заметно: врачи с грехом пополам выпустили его из госпиталя. Простояв на мостике весь бой с наскоро сделанной перевязкой, Василий Арсеньевич потерял много крови и чуть не заработал сепсис. Ситуацию спасло только переливание крови, благо методику Вадик уже прислал. Понимая, что опытный командир броненосца для предстоящего флоту генерального сражения — ценность не преходящая, Руднев не стал возражать, хотя и подумывал на счет Великого князя Кирилла, так как после Рюкю в его готовности получить корабль 1-го ранга он уже не сомневался…

Каперанг Кроун, удостоенный за прорыв из Шанхая и бои под Артуром на канлодке «Манджур», а затем на броненосце «Пересвет», ордена Святого Георгия третьей степени и золотого оружия и недавно повышенный Макаровым в чине, вступил на мостик корабля, которым он всегда искренне восхищался, как и его командиром. Так военная судьба в форме приказа адмирала Макарова наконец-то свела их вместе — двух офицеров и один крейсер, хотя Степан Осипович и пошутил, что он хоть и понижает Кроуна в должности, с командира флагманского линкора до командира флагманского крейсера, никак не может понять: а за что, собственно? Про себя же подумал: «Годков бы двадцать пять сбросить, так и для меня бы такое понижение счастьем было, дай Бог вам удачи в бою, крыльев не опалите, орлы молодые… Нет, друг Хейхатиро, врешь, дружок! С такими командирами, я ужо тебя словлю… Не дождешься ты посылочки из Вальпараисо!»

В первый отряд крейсеров, которым так же непосредственно командовал Руднев, а он был единственным из адмиралов, которому комфлот поручил совмещать две должности, вошли «Громобой», «Россия», «Память Корейца», «Витязь» и старенький, но все еще шустрый после недавнего докования «Рюрик». Главным калибром отряда была одна десятидюймовка и шесть британских орудий калибра восемь дюймов, на трофеях, «Громобой» нес на борту семь отечественных восьмидюймовк Кане, «Россия» была вооружена 8-ю британскими 190-миллиметровыми пушками, и еще 6 таких же стояло на «Рюрике». По скорости они не уступали «пересветам», и вместе с ними могли составить быстрое крыло эскадры, но под огонь броненосцев Того их лучше было не подставлять. Хотя намять бока Камимуре они были вполне способны, что однажды уже и доказали.

С учетом того, что флот готовился к генеральному сражению, организация отдельной эскадры из крейсеров даже не обсуждалась. В результате второй отряд крейсеров, куда вошли 23-х узловые красавцы-шеститысячники «Аскольд» (флаг), «Богатырь», «Олег» и «Очаков», был включен в состав эскадры Руднева. Командовал им контр-адмирал Грамматчиков. Эти корабли в Артуре прозвали «летучим отрядом» уже начиная с того дня, как они впервые вместе стали на бочки. Все они, несмотря на активную боевую работу «Богатыря» и дальний переход его систершипов, находились в хорошем техническом состоянии. Тем удивительнее было то, что сразу по приходу в Артур «богатырей», на корме каждого крейсера начались какие-то ремонтные работы. Натянутые тенты скрыли от любопытных глаз установку рельс для минных постановок: Руднев поделился одной идеей с Макаровым, Грамматчиковым и Кутейниковым. Идея определенно приглянулась…

Третий отряд крейсеров вошел в состав эскадры Чухнина. Он включал в себя «Варяг» — флагман Рейценштейна, «Палладу», «Светлану» и броненосный «Баян», который и придавал этой разнотипной команде достаточную боевую устойчивость. К нему формально была приписана и оставшаяся в доке Владивостока «Аврора». Определение в этот отряд «Варяга» было вызвано тем, что поход к Рюкю не прошел-таки даром для котломашинной установки крейсера. До капитальной ее переборки 21 узел вновь стал для него пределом.

* * *

Руднев сам представил новому командиру отряда офицеров и команду крейсера, вернее, если уж честно говорить, то скорее наоборот, представил варяжцам их нового адмирала…

Прощание со своим экипажем и кораблем было для Руднева нелегким. А для офицеров и матросов «Варяга», души не чаявших в своем командире, а затем адмирале, просто тяжелым. Но война есть война, и приказ есть приказ. После построения и обхода команды, Рейценштейн пригласил офицеров вниз, где перед отбытием командира Второй броненосной эскадры было предложено поднять по бокалу шампанского. По «рудневской» традиции собрались в кают-компании. Бокал подняли. И не один, но ощущение некой неловкости не проходило. Когда Руднев было поднялся со своего места собираясь отбыть, обстановку разрядил Рейценштейн:

— Всеволод Федорович, когда наглотаемся шимозы, Вы нас своим бортом прикроете?

— Куда ж мне без вас, товарищи мои дорогие! Только вот как бы вам самим нас прикрывать не пришлось, впереди ведь у нас одна задачка — овладеть морем. Боюсь только, что Того с Камимурой так просто с этим не согласятся. Но ежели что, Николай Карлович, то под борт милости прошу…

А теперь предложение: давайте установим между нашими флагманами особые отношения, боевого братства. И помогать и поддерживать друг друга будем везде, и в море и на берегу!

Идея понравилась, отъезд Руднева задержался… Сначала на час. Затем прибыли офицеры «Громобоя» во главе с командиром, за которыми сбегал катер «Варяга». Отъезд Руднева задержался еще на три часа. Командам крейсеров идея тоже пришлась по душе. В чем уже на следующий вечер убедился кое-кто из завсегдатаев артурских кабаков…

Вспомогательные крейсера «Лена», «Ангара», «Русь», «Неман», «Березина», «Волхов», «Волга», «Дон», «Кубань», «Терек», «Ингул», «Рион», «Днепр» и ремонтировавшийся пока с помощью кессона «Урал», составили Эскадру вспомогательных крейсеров.

Кутейников заверил штаб командующего в возможности окончания ремонта «Урала» к 10-му декабря, что поначалу было воспринято с недоверием, но, как оказалось, пробоина, полученная им при подрыве, была много меньше, чем предполагали. Собственно говоря, площадь разрушенного борта не превышала 2-х квадратных метров. А причина быстрого затопления машинного отделения была в дополнительной фильтрации воды через разошедшиеся швы в обшивке, где повылетали заклепки. Было ли это связано с недостаточной мощностью начинки мины, или с превосходным качеством постройки и металла корпуса самого бывшего лайнера, никого, в общем-то, не интересовало. Главное, что корабль можно было достаточно быстро ввести в строй. Он пришел в Артур своим ходом, после временной заделки пробоины и откачки воды, где им немедленно занялись, так как кессонные работы на «Петропавловске» были уже закончены.

Артурские острословы немедленно окрестили новое соединение Великого князя Александра Михайловича Доброфлотом, намекая на то японское «добро», за которое платят весьма неплохие призовые. Начальником штаба при августейшем начальнике эскадры стал контр-адмирал Писаревский, а флаг-офицером — командовавший до этого «Авророй» Засухин.

Руднев взял его с собой из Владивостока по трем причинам: во-первых, пока чинилась «Аврора», из боевой работы исключался весьма перспективный боевой офицер. И та буря чувств, что отразилась на его лице во время доклада о ходе ремонта крейсера, стала дополнительным аргументом. Конечно, и ему самому хотелось бы ввести крейсер в строй до выхода Владивостокских крейсеров в операцию. Но, увы, при любой трехсменной работе на это нужно было месяца два-три, а никак не десять-пятнадцать дней. Вторым аргументом было желание иметь на «Варяге» еще одну светлую голову для «аврального мозгового штурма» новой редакции плана похода. Вот почему Засухин и был временно переведен на должность заместителя Хлодовского, который к этому моменту уже был повышен в звании до каперанга, за совокупные достижения в должности начальника штаба эскадры.

Третьей причиной появления в Артуре Засухина, стала просьба Макарова о подборе среди своих командиров офицера, способного стать эффективным помощником ведущего в Артур крейсера «гвардейского конвоя» Великого князя Александра Михайловича. Шанс приставить к Сандро своего человека грех было не использовать. И поперебирав варианты, Петрович остановил свой выбор на кандидатуре буквально боготворившего его Засухина.

Крейсера 2-го ранга были разделены в понимании Петровича «не совсем честно», но, увы, три на два нацело не делится… Первая эскадра получила два таких зубастых «бегунка»: «Жемчуг» и «Изумруд». Самый же лихой корабль флота «Новик» Макаров отдал Рудневу в качестве искупительной жертвы за прием 2-ой линейной эскадры. На балтийских «камушках» сняли легкие фок и бизань, и теперь они практически не отличались от «Новика» по силуэту. Макаров резонно рассудил, что противник не должен иметь возможность быстро идентифицировать с кем из русских разведчиков столкнулся, это раз. И должен немедленно подумать, что перед ним весьма «авторитетный» у японских миноносников «Новик», это два. О новом же командире этого крейсера будет сказано особо…

Был в составе флота еще и древний «Мономах», который после встречи у Шантунга с «Баяном» и «Богатырем», довел-таки до Артура «Камчатку». Со своими 15-ю узлами он никак не смотрелся в крейсерских отрядах. Его можно было бы поставить в линию к медленным броненосцам Григоровича, как предлагали некоторые горячие головы. Он вполне вписывался туда по своим скоростным характеристикам, вернее — их отсутствию. А его многочисленные шестидюймовки дополнили бы артиллерию среднего калибра отряда. Однако ставить пусть броненосный, но старый и маленький крейсер в линию броненосцев, значило почти наверняка обречь его на скорое утопление главным калибром Того, как только тот соизволит обратить на «Мономаха» свое «благосклонное» внимание.

В конце концов приняли решение, что он станет флагманским кораблем отдельного отряда эскорта и охраны водного района, в который включались так же все наличные канонерки, минные крейсера и минный транспорт «Амур». Командовал этим отрядом контр-адмирал Лощинский. Впереди у корабля были работы по установке рельс для минных постановок. Конечно, офицеров и команду заслуженного крейсера-ветерана обижала мгновенно приставшая к нему кличка «броненосная брандвахта»… Увы, наши моряки — народ на словцо острый. Да и судьба, казалось, больше не обещала бывшему броненосному фрегату громов больших сражений…

Глава 2 Назвался груздем…

СПб. Балтийское, Черное и Средиземное моря. Сентябрь-ноябрь 1904-го года


— Итак, в связи с вышеперечисленным, я бы хотел видеть график выплат. Волею судеб оказавшись единственным держателем почти всех ваших долговых обязательств (знал бы ты, «голубой князь», во что мне это обошлось) я настаиваю на их своевременном погашении.

— Слово чести князя вам уже не достаточно? Я клянусь на фамильном гербе, что все долги будут погашены в срок, мы с моей женой…

— Простите, ваше высочество, — выплюнул титул собеседника доктор Вадик, — но я не совсем понимаю — причем тут ваша супруга. Это ваши долги, на девяносто пять процентов карточные, а про остальные пять мне вообще говорить противно. К тому же, насколько мне известно, Ее Императорское Высочество Великая княгиня Ольга Александровна, все имевшиеся у нее личные свободные средства направила на создание всероссийского фонда «Вспомоществования раненым во бранях воинам российским». Так что ваш обычный источник финансов для вас сейчас недоступен. Ваши европейские родственники, несмотря на их громкие титулы, бедны как церковные мыши, да и любят они вас, как (тут Вадик предпочел подавиться пришедшим на ум сравнением)… Ну, в общем, денег вам там никто не ссудит, тем более при вашей-то репутации.

При условии неполучения денег от Великой княгини Ольги Александровны, и прочих заимствований из Русской казны, а она, поверьте, для ВАС теперь недоступна (а вот за это, петух гамбургский, мне только спасибо было от министра финансов, господина Коковцова) как и когда вы намереваетесь расплачиваться? Сейчас война идет, знаете ли. И Государь Император повелел любые частные потуги до казенных денег проводить через визу Госконтролера и Госсовет. Да и у обер-прокурора Синода, как я слышал, по вашему поводу устоявшееся мнение имеется, вопросов он вам несколько задать непременно пожелает…

— Что за вздор Вы несете!? Да и, вообще, Вашего ли…

— Моего, моего ума дело. Ибо имею до вашей платежеспособности очевидный интерес. Кстати, глубоко уважаемый мною ваш батюшка, так же деньгами вам помочь не сможет, в связи с собственной финансовой стесненностью. Курортец в Гаграх пока приносит ему лишь убытки и долги. Да вы и сами о том прекрасно знаете. Хотя к этому благому делу, в которое втравился ваш отец, я как медик испытываю полное сочувствие. Чего никак не скажешь об отношении Александра Петровича к тому, как его отпрыск проводит свои часы досуга. Вот уж злой рок! Человек полжизни боролся с этой мерзостью в армии, а тут собственный…

Так что выгораживать вас перед Императором ваш батюшка ТЕПЕРЬ точно не станет…

— Что!? ЧТО вы этим хотите сказать, милостивый государь! Я…

— Хочу сказать, что первый платеж вы уже пропустили, ваше высочество…

— Я… Вы… Да как вы смеете! Кто вы вообще такой, чтобы позволять себе в таком тоне говорить со мной? — вскочив с кресла попытался «задавить» неизвестного ему докторишку, которого принял сперва за простого посредника, нынешний муж Великой княгини Ольги, Петр Александрович Ольденбургский. При том, что сам он был хоть и выше среднего роста, но телосложения весьма щуплого, это смотрелось весьма комично. Доктор Банщиков открыто хохотнул и, свободно откинувшись на спинку кресла, не спросясь закурил. Выпустив клуб дыма в лицо побагровевшему от такой наглости князьку, перешел на деловой тон.

— Я, любезный князь, — ваш главный и единственный кредитор. Как и почему — не важно. Факт в том, что вы мне должны, и весьма много. С учетом процентов — порядка миллиона (выкупленного, правда, всего за 350 тысяч, эх плакали мои биржевые денежки). И я готов потребовать с вас немедленной уплаты всей суммы. Но…

Я намерен, для начала, сделать вам альтернативное предложение. Один раз. Если вы откажетесь — клянусь, вы станете первым в истории России князем, постояльцем долговой тюрьмы. Итак: мне угодно, чтобы вы в течение месяца дали развод вашей жене, и желательно проваливали из России на все четыре стороны. Хотя последнее — на ваше усмотрение.

— Вот оно что… Мне говорили, что моя супруга была замечена в обществе некого морского доктора… Но я не думал что все настолько серьезно. Вы знаете, какое значение придает ее царственный брат нашему браку? Династическому, между прочим….

— Знаю, — прервал надувшегося как петух европейского князька Вадик, — уже никакого.

Тут он слегка блефовал, но Николай и сам изрядно недолюбливал мужа сестры, которую маман практически принудила к этому браку. Вдобавок, после «случайного» рассказа Вадика о «наклонностях и сексуальных предпочтениях голубого князя», который был поддержан Победоносцевым и Менделеевым, присутствовавшими на той беседе о роли нравственности в свете реформы народного образования, царь и правда не горел желанием того спасать…

— В случае же вашего отказа, развод будет оформлен автоматически, после вашего помещения в тюрьму, ибо у русской Великой Княгини не может быть мужа сидящего в тюрьме. Это невозможно с той самой «династической» точки зрения, знаете ли. Застрелиться у вас все равно духу не хватит… Кстати о тюрьме… Вы в курсе, ЧТО там иногда происходит, при нехватке женской ласки? Впрочем, возможно как раз это то вас и не пугает…

— Довольно! Что вы себе позволяете!? — сорвался на крик генерал свиты его величества, которому в первый раз за всю его сознательную жизнь намекал о его ориентации кто-то, не принадлежащий к «его кругу».

— Все, что мне заблагорассудится, — поднявшись с кресла взял соперника за воротник и притянул к себе поближе на порядок более мускулистый и на десяток лет более молодой Банщиков, — третьим, и кстати, наиболее устраивающим МЕНЯ вариантом, является дуэль. После чего Ольга станет вдовой, избавленной от необходимости терпеть ваше существование на этом свете. Выбор за вами, но только из вышеперечисленных вариантов. Через неделю я подаю на вас в долговой суд, как на просрочившего второй платеж. Это я называю — «сделать предложение, от которого вы НЕ МОЖЕТЕ отказаться». Честь имею.

С этими словами Вадик слегка оттолкнул обалдевшего от столь бесцеремонного обращения князя, отчего тот с плюхом приземлился в кожаное кресло. Бросив на стол отдельного кабинета ресторана «Максим» пятирублевую купюру, Банщиков направился к ожидающему его извозчику…

* * *

Жизнь продолжала радовать молодого доктора, вернее недоучившегося студента, волею судеб ставшего завсегдатаем столичных великосветских салонов, постоянным собеседником и доверенным советником Императора Всероссийского.

Вопрос с разводом Ольги можно было считать решенным. Но она и в нашей истории разошлась с мужем в 1916-ом году ради любимого человека, так что он просто немного ускорил события. Там Николай настоял на семилетней отсрочке. Сейчас и здесь, узнав, что эти потерянные годы ни к чему кроме нервного срыва у Ольги не привели, он дал добро на немедленный развод. Конечно, важным моментом в решении царя стало и то, что он к моменту принятия решения уже испытывал к Банщикову искренние дружеские чувства, и тем более не желал расстраивать личного счастья сестры.

Жизнь радовала доктора и еще пару часов после объяснения с Ольденбургским, пока он не приехал в свою импровизированную лабораторию, под которую переоборудовали один из покоев Елагина дворца. Хотя эксперименты по переливаниям и отделению плазмы под руководством Ивана Петровича Павлова шли успешно, (того самого Павлова, временно оставившего собачек без присмотра, и переведенного в Институт крови из Института экспериментальной медицины, о чем Вадик ездил лично договариваться к основавшему его Александру Петровичу Ольденбургскому, которому в итоге при содействии Банщикова была обещена Императором поддержка в развитии саноторно-курортного проекта на Кавказе), проблем на медфронте оставалось еще выше крыши. С порога его огорошили новостью — мышки, на которых велись эксперименты по отработка антибиотика на базе анилиновых красителей, в очередной раз отбросили копыта. Вернее — заменяющие их когтистые лапки.

Это была уже пятая партия, и пока единственным прогрессом было то, что они издохли не мгновенно, а спустя двое суток. Но — дохли стабильно все, без исключений. Громко выматерившись, доктор Вадик снова засел за перепроверку технологических процедур, пытаясь понять, где именно он делает ошибку. Ему все сильнее казалось, что проблема лежит в недостаточной чистоте исходного продукта, но как именно отсепарировать все примеси из исходного красителя, основываясь на технологиях начала прошлого века? А ведь стрептоцид, обещавший быть золотым дном, нужен был уже вчера. Его массовые клинические испытания проще всего было бы устроить до конца Русско-Японской войны.

Засидевшись за экспериментами (вроде медленная дистилляция раствора могла удалить большинство примесей, по крайней мере более летучие и тяжелые соединения, эх — полцарства за хромотограф!) Вадик несколько пропустил время выезда на еженедельный обед с Питерским банковским сообществом. Пропускать эту встречу было нельзя, экипаж уже был подан и ждал у подъезда.

— Голубчик, принеси, пожалуйста, из кареты букет роз, — обратился Вадик к дворецкому, пробегая мимо него в ванну, ехать к серьезным людям ТАК воняя химикатами, было решительно невозможно, — он там под задним сидением. И поставь в воду, очевидно в Зимний мне сегодня уже не попасть, а без воды — до завтра наверняка завянут.

Розы были куплены для Ольги, он просто не смог проехать мимо нежно розового шара выглядывающего из окна голландской цветочной лавки на Невском. Их цвет почему-то настолько явственно вызвал у него ассоциацию с любимой, что он, не раздумывая и не торгуясь, заплатил за две неполных дюжины розовой прелести. Он намеревался сделать самой желанной женщине очередной, столь не одобряемый ею («ВадИк, — почему то с ударением на второй слог, всегда отчитывала она его в таких случаях, — ты меня отчаянно компрометируешь, душа моя. Не смей этого больше делать, ни смей, слышишь?» Но при этом так радостно зарывалась с головой в букет или рассматривала каждую безделушку такими глазами… Ей было абсолютно непривычно, но так приятно получать подарки не как Великой княгине, а как любимой женщине…) сюрприз, но…

Мышки сдохли, и Вадик азартно, в который раз, с головой залез в эксперименты, забыв о времени, более важных банковских делах и даже о ней. Все же где-то там, под маской морского волка-доктора, начинающего биржевого спекулянта и кандидата в прожженные придворные интриганы, жил обычный мальчишка-студент…

* * *

Грохот и звенящая осколками выбитых стекол столовой упругая взрывная волна дошли до дворцовой ванны в момент, когда Вадик, только-только открывал кран горячей воды в душе. Накинув банный халат прямо на голое тело, Вадик вылетел на улицу. Позже, вечером, пытаясь проанализировать события этого длинного дня, в который он, по чистой случайности, счастливо пережил первое, но, увы, не последнее покушение, он никак не мог понять одного. Ну, за каким хреном его вообще понесло на улицу, в самый эпицентр? Туда, где все еще кисло воняло взрывчаткой, где кто-то в голос орал, что-то горело, и не факт, что не поджидал его еще один «бомбист»? Да еще и практически голым, ну куда было так торопиться!?

Только после третьего бокала коньяка, прижимая к себе все еще дрожащую от пережитого ужаса Оленьку (прослышав о взрыве, она материализовалась во дворце через невозможные для транспорта начала века полчаса, и долго убеждала Вадика, что «это она во всем виновата, и над ней висит рок, смертельный для каждого полюбившего ее») он понял. В нем сработал рефлекс военного врача. Если что-то, где-то взорвалось, и там орут от боли раненые, то когда все нормальные люди бегут ОТ взрыва, его ноги сами, без вмешательства головы, несут прямо к его эпицентру…

Среди дымящихся обломков экипажа, лежало два изуродованных тела. Кучер погиб прямо на козлах, а дворецкий, нашедший розы и успевший вытащить их из-под кожаного сиденья, сейчас лежал в саване из нежно-розовых лепестков. Помощь им уже не требовалась. Зато пятеро случайных прохожих и пара солдат караула дворца пострадали от осколков адской машины и щепок кареты. Неподалеку еще двое караульных и бывший варяжский матрос Оченьков сноровисто крутили руки яростно вырывающемуся человеку, который визгливо и весело вопил что-то непотребное…

Раненый при прорыве из Чемульпо варяжец сопровождал Банщикова в памятном вояже на катере до Шанхая, и, в итоге, добрался с ним аж до самого Петербурга, где «господин товарищ дохтур» упросил командование Гвардейского экипажа оставить его при нем, в качестве денщика, ординарца и посыльного, выскочил из подъезда раньше хозяина. Шансов вырваться из стальной хватки Оченькова у неврастеника не было, даже если не брать в расчет помощь двух дюжих гвардейцев…

Вадим решил, что истерика пока подождет, и для начала наложил жгут (единственной подходящей веревкой, бывшей под рукой, оказался пояс халата, так что вид полуголого доктора, спасающего людей от «бомбистов», потом долго еще был темой салонных анекдотов) на культю оторванной руки господина средних лет, не дав тому истечь кровью.

Второй он проверил лежащую рядом с ним даму — без сознания, сотрясения мозга вроде нет, видимых ран и повреждений тоже нет, скорее всего обморок или контузия. И только перевязывая проникающую рану на боку третьего пациента — пробегавшего на свою беду мимо мальчишки посыльного, прикидывая насколько тому повредило легкое, и как избежать пневмоторакса, Вадик, наконец, расслышал, что именно так истошно орал удерживаемый солдатами и подоспевшим городовым «сумасшедший»:

— Смерть!!! Смерть палачам и тиранам! Ну что, сатрап царский, кто теперь властитель дум Николашки? Не желаете теперь мне в нос съездить, господин доктор с «Варяга»? У нас на каждого из вас по бомбе или пуле найдется!

Так как раны остальных пострадавших напрямую не угрожали жизни, Вадик решил посмотреть, кто же это столь горластый. В уже уложенном на брусчатку психе, он с удивлением узнал Яшу-агитатора с кронштадтского Морзавода…

* * *

— Вот так встреча… Господин Яков Бег… Бельский, Булькский, Блядский, или как тебя там еще? Так это что, выходит, сука… Это все ТЫ натворил!? — искренне изумился Вадик, увидев человека, к которому лично он никаких отрицательных чувств не питал, и который почему-то пытался его убить, — но почему?

— Бельгенский, — оторопело поправил доктора бомбист, шокированный чудесным воскрешением объекта покушения, — Но… Но я же видел, как ты садился в карету! Ты же к банкирам должен был ехать, полчаса тому… Но как, почему ты живой?!

— В карету лез мой дворецкий, я попросил его кое-что оттуда мне принести… Так что ты, падла, угробил двух ни в чем не повинных людей, — начал заводиться Вадик, до которого, наконец, дошло, что его только что чуть не убили, и это явно не случайность, и не инициатива одного человека, а спланированное покушение, — А вот кто тебя послал меня убить, зачем, и главное — кто тебе, гниде, рассказал о моем расписании, это ты сейчас у меня в лаборатории расскажешь. Ребята, тащите-ка этого на второй этаж, где лаборатория знаете? Ну, мышей туда позавчера заносил не ты ли?

— Так, ваше благородие, его ж, халеру, в участок надо бы. Бомбиста этого, — заколебался вспоминая о должностных инструкциях подоспевший городовой.

— Я ничего тебе, держиморда, не расскажу! — гордо и непреклонно заявил Яша.

Но пока полицейский обдумывал, чем ответить на «держиморду» в присутствии лица благородного, это самое лицо, то есть Вадик, мрачно взглянув на Бельгенского процедил:

— Расскажешь, милок, поверь… МНЕ — все расскажешь. Видать, ты, гаденыш, даже не представляешь, что может сделать с человеком врач, бывавший на востоке, и знающий анатомию. И которому очень нужны правдивые ответы. И быстро… Это, конечно, меня не красит, но ответы твои, я так или иначе получу.

Теперь по поводу участка, — повернулся Вадик к городовому и караульным солдатам, — Сейчас вам дадут каждому по червонцу… И запомните — бомбиста разорвало на части его же бомбой. С ротным вашим, с господином Дурново, министром или даже с самим Государем, я как-нибудь сам все это урегулирую. Но если хоть кто из вас, хоть когда, хоть кому, хоть жене, хоть околоточному или начальнику квартальному скажет, что этот остался после взрыва жив… Тогда придется пропасть еще паре-тройке человек. Включая и жену, и околоточного, и квартального. Поняли? Будете молчать — получите повышение, обещаю. Все ясно? А теперь: волоките эту тварь наверх, и там привяжите к стулу. Да покрепче.

Дождавшись утвердительных кивков и оставив городового отбиваться от собирающейся толпы, процессия направилась к лестнице.

— У нас мало времени, а узнать мне у дорогого гостя надо очень много… Адрес ячейки, кто там старший и главное — от кого поступил заказ убрать именно меня, и откуда пришла информация о том, что я сегодня еду на встречу с банкирами, это минимум…

Яша, может сами расскажете? Вы так и так сегодня умрете, я вам не царский суд и пару трупов ни в чем не повинных людей прощать не собираюсь. Так хоть отойдете без мучений и исповедуетесь мне, заодно. На том свете зачтется. Может быть.

— Но… Это же беззаконие! Как вы смеете? Ведь есть же суд присяжных, адвокат, есть же полицейское управление, — оказался совершенно не готов к такому повороту событий Бельгенский, — Я все равно ничего вам не скажу, отпустите меня, я требую немедленно сдать меня в полицию! Вы не имеете права!!!

— Яшенька, о чем вы? Какие права? Какой, к лешему, закон? Те двое, Петр Сергеевич, мой кучер и Виталий, мой дворецкий, их-то какой суд приговорил? И какой, интересно, адвокат приговорил случайного прохожего к ампутации руки, а десятилетнего пацана к дырке в легких? Нет уж… Адвокат, присяжные и прочая законная мутота, это для честных уголовников, что грабят, насилуют и убивают, не прикрываясь высокими идеалами. А вам, господам «социалистам», взявшимся решать кому жить, а кому умирать исходя из вашего «классового» подхода, такая роскошь ЗДЕСЬ не доступна. А то, знаю я вашего брата, — плюнете на портрет царя в зале суда, и дадут вам 12 идиотов присяжных за двух покойников лет пять каторги. Просто потому, что и самим плюнуть иногда охота, а смелости не хватает. Ну и модно это нынче, плеваться куда попало. Из пяти лет вы отсидите в Сибири года три от силы, при хорошем питании и в теплой компании вам подобных «политических».

Кстати… После того как Николай Александрович, с моей подачи, между прочим, объявил полную свободу слова, термин «политический заключенный» потерял всякий смысл. Если кто-то что-то эдакое сказал, только за это его уже не посадят. Ну, а уж если кого ограбил или убил, то тут мотив и вовсе не важен… А вас, сударик мой, я уже приговорил. Вопрос только в том, как именно приговор будет приведен в исполнение, сразу — быстро и без мучений, или по-другому, как вы того действительно заслуживаете. Но поверьте, дружочек, перед этим вы мне расскажете все, что мне интересно. А коли решите упорствовать, отнимая мое время, тогда для начала науке российской послужите, мне как раз надо пару экспериментов поставить, по воздействию новых антибиотиков на человека. Я как раз просил фон Плеве мне пару приговоренных к повешению бандитов передать, а тут, бац! Вы и случились, с оказией. Не рисковать же жизнями нормальных людей, правда?

— Анти био… Так вы тут еще и яды разрабатываете, народ травить? — блеснул знанием основ латыни побледневший Яков, и попробовал пробудить сознательность в тащивших его вверх по лестнице братьях по классу — солдате и матросе, — товарищи! Не слушайте царского сатрапа, он задумал отравить борца за свободу трудового народа, не нарушайте законов государства Российского, немедленно сдайте меня в полицию! Не потворствуйте произво…

Его яркая тирада была на полуслове прервана хлестким ударом под дых. Матрос первой статьи Никита Оченьков наотмашь хряснул разговорившемуся агитатору, и стал в ответ резать ему свою, народную правду-матку. Он принял за чистую монету слова Вадика о том, что Яшу так и так пристрелят, и теперь не стеснялся в средствах выражения мысли, чем удачно подыграл доктору.

— Какой я тебе товарищ, гнида сисялисская? Ты что, тоже с япошками воевал? Это где же, интересно? Мои товарищи сейчас или на «Варяге» в море ходят, или в окопах сидят в Порт-Артуре, но тя я ни там, ни там не видал, падла. Ты только в прохожих бонбы швырять смел, как я погляжу, вот теперь перед товарищем доктуром и держи ответ. Ты же его подзарвать хотел, не полицию? Вот теперь перед ним и кайся!

— Товарищ Оченьков! Полегче с этим, сначала он нам должен все рассказать, не прибей его раньше времени, Никита Степаныч, — вмешался Вадик, искоса поглядывая на вконец погрустневшего Яшу, — а насчет «ядов народ травить» — вы снова правы с точностью до наоборот. Малая доза нужного яда, данная больному жестоким, но умным доктором — это то, что его обычно спасает. Вот уж только не думал, что мне придется вытравливать заразу во всероссийском масштабе…

Понимаете, Яков, я ЗНАЮ чем кончатся ваши социальные эксперименты, если вы преуспеете. Вы вроде в гимназии учились, должны знать историю французской революции? Так вот, вы, коль преуспеете, прольете в России такие реки крови… В общем, после вас галльская заварушка покажется чем-то вроде пикничка на обочине, или легкой разминки. Страна то у нас побольше будет… Пока к власти не придет поколение революционеров-управленцев, а для этого им придется вырезать поколение революционеров-фанатиков, то есть ВАС, милейший, вся страна умоется кровушкой. И не один раз. Господи, как хочется найти менее кровавый способ прийти к тому же результату…

Ладно, это лирика все. Вас, голубчик мой, вижу, уже к стулу примотали… Ну, да, вроде надежно. Итак — начнем. Вопросы вы слышали, игла под ноготки Вам на спиртовке уже калится, начинайте уж рассказывать, я вас умоляю…

Вадик выбрал из нескольких разложенных на крышке стерилизатора шприцов наиболее брутально выглядящий, и положил его десятисантиметровую иглу острием в пламя спиртовки, на которой медленно дистиллировался раствор красителя. Затем он накинул черный, кожаный фартук, хранившийся в лаборатории для работы с кипящими растворами, и повернулся к побледневшим от его зловещих приготовлений Оченькову и солдату.

— Спасибо. Ступайте пока, товарищи. За свои необходимые злодеяния, я сам перед богом и людьми отвечу, вы тут не при чем. Сейчас я — хирургический скальпель, отделяющий гнилую, смердящую, гангренозную плоть от здорового организма нашей с вами многострадальной Родины — России! — замогильным голосом произнес Вадик, — сюда никого не впускать, даже Государя Императора, паче чаянья тот появится.

Его поза-, поза-, позапрошлая подружка, из-за которой он на 2 месяца завис в готской тусовке, сейчас могла бы им гордится. Впрочем, Вадик, и в правду, был на грани того, чтобы засадить идиоту террористу пару раскаленных иголок под ногти. А потом, в припадке гуманности, обработать раны не доведенным до клинического применения, смертельно опасным еще стрептоцидом. А лучше всего актер играет ту роль, в которую он сам верит, и которая соответствует его внутреннему настрою.

К счастью, до игл не дошло — Яша оказался не «профессиональным боевиком», а профессиональным агитатором… Ну, если честно — почти не дошло. Клиент раскололся при первом касании его плоти раскаленным металлом, когда и самого Вадика уже почти стошнило. К счастью для них обоих, Яша принял гримасу сдерживаемой рвоты на его лице за оргазм палача-садиста и «запел». Вскоре Банщиков знал, что мерзавец напросился на это задание сам, чтобы лично свести счеты с сорвавшим его полугодовую работу в порту докторишкой, как только руководство ячейки приняло решение о его ликвидации. Это и объясняло топорность работы, обычно не свойственную боевой организации партии СР.

Спустя еще полчаса, Вадик уже записал на последней страничке лабораторной тетради все интересующие его подробности, включая адрес явочной квартиры и фамилии руководителей ячейки. Единственное, чего он по-прежнему не знал, это ОТКУДА поступил заказ на его ликвидацию. Но этого, увы, не знал и сам Бельгенский, сейчас скорчившийся в кресле, с лужей под ним (гуманность Вадика не распространялась на то, чтобы сводить поддонка в туалет), и с ужасом взирающий на спокойно курящего сигару и рассуждающего Вадика, ожидая выстрела в голову или укола с ядом в вену.

Светская беседа, отягощенная пытками, была прервана лихорадочным стуком в дверь.

— Ребята, ну, я же русским матерным языком сказал — никого не впускать! Даже Государя Императора! Если кто из полиции — посылайте их к главному полицмейстеру, — раздраженно вскинулся Вадик, на самом деле обрадованный тем, что его прервали. Первоначальный запал был весь растрачен на «беседу» с Яковом. Пристрелить его рука не поднималась, но и отпускать его пока было нельзя, а передавать дело законным властям — преждевременно.

— А про меня почему не проинструктировал, опять забыл, горе мое? — раздался в коридоре взволнованный голос Ольги.

— Душа моя, прости, но сюда тебе нельзя. Подожди меня в зале, минут пятнадцать, пожалуйста… Ну, друг ситный, — вполголоса, обернувшись к по-прежнему привязанному к креслу агитатору, прошипел Вадик, — Забавная ирония судьбы. Именно явление особы той самой царствующей фамилии, гибели которой вы так добиваетесь, спасло вам жизнь.

Дождавшись облегченного вздоха «подследственного», Вадик, зловеще усмехнувшись, многозначительно добавил:

— На сегодня… Никита! Этого в подвал, запереть и глаз не спускать. И почему до сих пор полиция меня даже не попыталась побеспокоить, интересно?

— Так эта, товарищ доктур, — довольно усмехнулся выворачивая руку Якову Оченьков, — мы ж на улице всем растрезвонили, что бонбиста энтого разорвало его же адскою машинкой. Вот они уже час как и пытаются его руки-ноги отыскать. А Вас спрашивали. Но мы сказали, что Вы после взрыва в обмороке, и просили никого кроме Государя Императора и главного полицмейстера Петербурга не беспокоить.

— Ну, молодцы. С этим все пока, ведите с глаз долой. Да смотрите, не перепачкайтесь…

И тут Яков, на свою голову решивший, что последнее слово сегодня должно остаться за ним, подал голос. То ли на него повлияло появление зрителей, то ли он хотел доказать самому себе, что его дух не сломлен… Так или иначе, но слова он выбрал на редкость неудачные и не подходящие к мизансцене.

— Ползи-ползи к своей великосветской шлюхе, палач царский! Теперь я понял, чем тебя Николашка купил — своей потаскухой-сестрой! Но помни, если я сегодня промахнулся, то другие придут за мной! И рано или поздно, мы до вас всех доберемся, вот тогда то и тебя, и ее разорвет на мелкие кусочки мяса, как…

Вадик потом как ни старался, не мог вспомнить, как именно он схватил револьвер. Оченьков же, в свою очередь, до конца дней своих при мыслях об этой минуте, зябко передергивал плечами, когда вспоминал ГЛАЗА, своего такого веселого, спокойного и мирного «доктора» — командира… Именно этот взгляд, а вовсе не вид нагана, зажатого в его руке, и заставил бывалого матроса ничком броситься на пол. Крик Вадика перекрывался семью выстрелами, и звучал примерно так:

— Мне б… БАХ! глубоко по х… БАХ! как ты БАХ! лаешь меня или Николая, выб… БАХ! …ок, но Ольгу ты своим сра… БАХ! …м языком не трогай!!! И х… БАХ! тебе, а не мое мясо на тротуар, гандон е… БАХ! …ый!!! И всех гнид, кто за тобой ЩЕЛК! (барабан револьвера опустел, и тот теперь вхолостую щелкал бойком) приползет, я точно так же уничтожу! ЩЕЛК! До кого дотянусь сам, а до кого нет, ЩЕЛК! друзья и товарищи помогут! ЩЕЛК! (поняв наконец, что револьвер пуст, Вадик отбросил его в сторону). Встань, сука! Встань, я тебя своими руками придушу!!!

— Михаил Лаврентьевич, батюшка, да как же он встанет, вы ж ему в пузо то раза три попали! — опасливо выговорил, выбираясь из-под тела агитатора, и косясь на трясущиеся руки доктора, Оченьков.

В кабинет подобно вихрю, ворвалась Ольга, походя оттолкнув хрупким плечом с дороги весящего не менее центра матроса.

— Что случилось! Ты жив?! Господи! Спаси и помилуй… А это кто?! — взгляд ее упал на лежащее в луже расплывающейся крови подергивающееся тело.

— Я… Он… А я… — Вадик никак не мог прийти в себя после первого в жизни убийства, пусть и совершенного «в состоянии аффекта».

— Тут энтот бонбист уличный, он вырваться попытался, да еще и вас порешить обещал, Ваше Императорское Высочество, — неожиданно для самого себя пришел на помощь командиру Оченьков, — ну, товарищ доктор осерчали очень значить, и это… Весь барабан, в общем, в него и выпулили. Так что больше они уже никому вреда не причинят, не извольте беспокоится!

Постепенно успокаивающийся Вадик благодарно кивнул матросу и попытался увести разговор на другую тему:

— С этим всем я потом разберусь, солнышко мое, а пока пойдем, побеседуем с нашими бурятскими товарищами, которые, пришли уже, наверное.

— Так точно! В зале внизу ждут-с. Доложимшись уже…

— Какая беседа, ВадИк? На тебе лица нет, подождут до завтра, — попыталась образумить его Ольга, но, как обычно, доктор Вадик прислушивался только к мнению доктора Вадика.

— Если они завтра в шесть утра не будут на пароходе, который отходит в Гамбург, а оттуда в Шанхай, потеряем неделю. Пойдем, душа моя, да и пока я с ними буду разбираться, ублюдка этого, — Вадик снова поежился, и ткнул пальцем в труп на полу, — забуду побыстрее…

В эту ночь Ольга в первый раз осталась ночевать у Вадика. На его вопрос, «а как же муж», последовал выразительный взгляд и тяжелый вздох.

— Какие же вы мужчины все же глупые… Ты же видел — мое личное проклятие на самом деле существует. Муж — одно название, первый любимый человек — шрапнель в голову, а теперь и тебя чуть не разорвало на части… Я не хочу больше терять времени… А муж… Он, в конце концов, только перед людьми, и уж точно никак не перед Богом. Да и не только тебе надо сегодня забыть про этот воистину ужасный день…

Наутро, донельзя довольный, и безмерно удивленный Вадик, никак не ожидавший, что после нескольких лет замужества, пусть и за конченым педиком, красивая женщина может все еще быть… технически не совсем женщиной, встретился с представителями полицейских властей. В его ушах до сих пор сладчайшей музыкой звучали слова любимой — «счастье мое, да если бы я только знала, что это может быть настолько хорошо, я бы столько не ждала»… И пребывая в чрезвычайно приподнятом состоянии духа, Вадик был готов на любые подвиги.

Решив не мелочится, он начал сразу с министра внутренних дел Плеве. Пару часов спустя, «слив» министру абсолютно вымышленную, как он был уверен, информацию о готовящемся на того покушении[3] боевиков ПСР, Вадик получил карт-бланш на любые действия против партии эсэров.

До известной доктору Вадику даты, когда Императрица должна была произвести на свет наследника, оставалась пара недель. В списке Петровича и Балка почти все позиции помечены галочками. Доказывать и убеждать уже ничего и никому не надо, только проверять и подгонять. Значит, за эти недели можно приложить максимум усилий на решение проблемы с покушениями. А если получится, то и в целом с партией эсэров. Ну, или хотя бы с ее вменяемой частью, но… Кроме одного персонажа. Петрович в шифрованной телеграмме предупредил Вадика, что Василий строго-настрого запретил даже близко приближаться к Борису Савинкову. Если удастся — отслеживать местонахождение. И не более того.

* * *

Дикий грохот потряс, казалось, весь дом, пробуждая его от утренней тишины.

— Откройте, полиция!

За дверью молчали. Наблюдатели на улице увидели, как одно из окон третьего этажа осветилось светом свечи, там промелькнула чья-то тень… И тишина… Добропорядочные граждане должны были открыть дверь немедленно, как только прозвучали эти слова.

Вот только добропорядочных граждан за дверью не было. А недобропорядочные граждане открывать полиции не стали. Городовые молотили по двери сапогами и рукоятками револьверов еще минуту. Потом начальство поняло, что в этот раз что-то пошло не так.

— Ломайте дверь! — заорал ротмистр в голубом мундире.

Двое здоровенных городовых, разогнавшись, врезались в дверь. Именно так они всегда врывались в воровские притоны. Опыт подсказывал, что после такого удара дверь вылетала чуть ли не к противоположной стене притона. Но не в этот раз. Ощущение было такое, словно плечом пытались проломить скалу. После второго удара что-то хрустнуло и один из гигантов, матерясь, схватился за плечо. Второй недоуменно замер.

— Так это, вашбродь, не открывается…

— Фельдфебель! Крикни, чтобы ломали черный ход!

Черный ход ломали долго. Дверь черного хода ничуть не уступала двери парадного по толщине и прочности, а из инструментов у полиции были только кулаки, шашки и рукояти револьверов. Еще через пять минут, ротмистра осенило:

— Степан! Найди дворника!

Распространяющий смесь чеснока и махорки дворник принес топор. Прорубив в двери отверстие, городовой заорал:

— Вашбродь! Тут решетка!

Принесли кувалду. От могучих ударов с потолка сыпалась штукатурка, лопались стекла и гудело в голове.

— Не надоело? — молодой человек в элегантном костюме с медицинским чемоданчиком в руках укоризненно посмотрел на ротмистра, напоминающего мельника в своем засыпанном штукатуркой мундире.

— Доктор Банщиков? — ротмистр удивленно посмотрел на костюмоносителя, которому обещал показать, «как надо арестовывать бомбистов» — Но мы же…

— Перекрыли все входы-выходы. Знаю, знаю. Но я Вас перехитрил и вышел через ИХ вход. И перестаньте ломать дверь. Не поможет. Сейчас я ее открою, и Вы сможете посмотреть на засовы и решетки. А еще посмотрите вот на это, — молодой человек сунул руку в докторский саквояж, достал оттуда здоровенный маузер и начал стрелять прямо в дверь.

— Там стены досками обиты, потом посмотрим, как глубоко пули в дерево вошли, — прокомментировал он удивленные взгляды городовых, рассматривающих пробоины в нижней части двери, — за сим тренировку по проникновению в помещение, где находятся заговорщики, объявляю законченной. Ибо они уже сбежали, через лаз в потолке в квартиру этажом выше, и далее через чердак и крыши. Теперь давайте Я ВАМ (выделил голосом укоризненно глядящий на жандармов доктор) расскажу, как надо вламываться в квартиру, полную вооруженных и готовых к бою злоумышленников…

Неудавшийся террорист рассказал все, что знал. В том числе и адрес конспиративной квартиры, где его инструктировало руководство ячейки. Все аккуратно и цивильно. Никаких трущоб, никаких потайных ходов и прочего, чем грешат авторы романов про Пинкертона. Обычный доходный дом на обычной улице, семь минут пешком до Невского. В этом доме братья Блюмкины снимают две квартиры.

В одной они живут, а другую, этажом ниже, приспособили под фотостудию. Очень удобно. Пришел человек, заказал себе фотокарточку, или фотопортрет, или еще чего. Люди ходят постоянно, потому как фотография нужна всем, особенно, если хорошая. А если кто кроме фотографий и прокламации с гектографа унесет, так оно незаметно, да и одно другому не мешает… Проблема была в том, что брать эту парочку надо было быстро, тихо и так, чтобы братья ничего не успели уничтожить.

В принципе, жандармы дураками не были. В основном… Вот только данный конкретный ротмистр с «редкой» фамилией Сидоров и еще более редким именем Иван… То ли и вправду дурак, то ли ничему не обучен. В голове Банщикова всплыли строки из еще не написанной в этом мире книги: «Когда в дом начали ломиться, перед тем, как уйти через черный ход, я разрядил в них магазин браунинга прямо через дверь. Стрелял не целясь, стремясь притормозить жандармов, и с удивлением узнал, что двое из них были ранены, причем один позднее скончался. В верноподданническом рвении они столпились перед дверью, хотя и знали, что мы вооружены и терять нам нечего…»

Оружие руководство ячейки партии социалистов-революционеров имело. Как и основания отстреливаться до последнего патрона. В случае поимки, по новому «Уложению о наказаниях» им грозила виселица. А вот жандармам их нужно было брать исключительно живыми и не особо помятыми. Собственных «групп быстрого реагирования» у Жандармского отделения не было, полицейские не годились из-за возраста и плохой реакции.

Пришлось идти на поклон к командиру Лейб-гвардии атаманского казачьего полка за казаками, которым и было оказано доверие «захватить бомбистов, собирающихся взорвать царя-батюшку за денежку аглицкую»…

* * *

Во дворе дома № 3 по улице Обводного канала стоял дым коромыслом. В самом прямом смысле этого выражения. По какой-то причине на чердаке загорелся всякий хлам, который всегда образуется там, где долго живут. Ринувшиеся на тушение пожара обитатели дома обнаружили, что двери на чердак заперты, а замки заржавели. К счастью, на пожарной каланче заметили дым и через пару минут во двор, звоня колоколом, въехали сразу две пожарные телеги с водяными бочками, насосами и раздвижными лестницами.

Брандмейстер умело распоряжался. Телеги подвели поближе к дому, опустили опоры, лестницы начали подниматься к крыше, разматывая за собой рукава пожарных шлангов. По одному пожарному вбежало в каждый подъезд, стуча в двери квартир и требуя, чтобы жильцы немедленно выходили во двор. Вот лестницы достигли края крыши и пожарные, таща за собой рукава, скрылись в слуховом окне. Запыхавшиеся от быстрого бега городовые встали у подъездов «всех выпускать, никого не впускать». Их коллеги замерли у черного хода. Из подъездов выбегали немногочисленные по полуденному времени жильцы, волоча с собой кошек, канареек, ежиков и прочих домашних любимцев. Последними вышли топорники, крича брандмейстеру, что дом эвакуирован.

— Все жильцы покинули объект возгорания? — спросил городовой у дворника.

Тот встал на пожарную телегу, повертел головой и начал шевелить губами, загибая пальцы. В это время четверо городовых на улице достали из кармана какие-то обрезки труб, дернули за свисающие веревочки и, дождавшись шипения и густого дыма, со всей молодецкой силушки швырнули полдюжины обрезков в окна квартиры на втором этаже, а еще пяток — этажом ниже.

— Аркашки Блюмкина нет! — закончил свои подсчеты дворник.

— У моего брата срочная работа! — закричал Михаил Блюмкин — невысокий человечек с грустными глазами, проталкиваясь к городовому. — Он не может сейчас выйти из дома!

— Александр! — заорал брандмейстер подчиненному, — Мухой в подъезд, выведи этого работягу. Сгорит ведь, дурень!

— Вы не понимаете! Ему надо… — начал было Михаил, но закончить не успел. Городовой, коротко оглядевшись по сторонам и убедившись, что все смотрят на работу пожарных[4], резко пробил ему кулаком в область сердца, и подхватив подмышки охнувшего и начавшего оседать на землю Блюмкина, со словами «Вот сейчас к доктору отведем и тебе полегчает», полуповел, полупонес активиста партии социалистов-революционеров к карете скорой помощи.

Тем временем, посланный в подъезд пожарный поколотив в дверь руками, ногами и даже каской, выбежал во двор и отрапортовал старшему, что «двери прочные, закрыты, никто не отвечает, а из-за них дымом тянет». Возница подтвердил, что в окне первого этажа, забранном прочными решетками ничего не видно из-за сизого дыма. Одна из пожарных телег опустила свою лестницу до окна второго этажа и сразу трое пожарных под крики брандмейстера «Маски! Маски не забудьте, а то отравитесь!» запрыгнули в окно.

Еще трое их коллег вбежали в подъезд, уперли опоры домкрата в стену рядом с дверью кв. № 1, закрепили удлинительную штангу, уперли окованную металлом подпорку в дверь кв. № 2 и бодро заработали рычагами[5]. Через какую-то минуту искореженная дверь вместе с засовом и косяком рухнула внутрь квартиры.

В подъезд повалил вонючий дым, а тройка пожарных, нацепив на лица смоченные водой плотные повязки, рванулась внутрь. Через несколько минут они вернулись, неся на руках заходящегося в диком кашле второго активиста-эсера, которого аккуратно и бережно поместили в карету скорой помощи…

Готовя техническое обеспечение захвата, Вадик вспомнил все, что рассказывал ему преподаватель об органической химии вообще и ее использовании правоохранительные органами в частности.

Идеально для бескровного захвата подходил ХАФ (хлорацетофенон), слезоточивый газ, используемый для разгона демонстраций. В просторечии — «черемуха». Тот же преп рассказывал, уже после занятий, как в голодном 93-м году весь их факультет зарабатывал на жизнь тем, что создавал самодельные газовые баллончики со слезоточивым газом на базе институтской лаборатории. И рассказал заинтересовавшимся студентам нехитрую, в общем, технологическую цепочку.

Этот эпизод привел еще и к тому, что до самого выхода в море из Одесского порта вспомогательного крейсера «Ингул», которму предстояло миновать Проливы под флагом Доброфлота, лучшие фармацевтические предприятия Санкт-Петербурга, Киева и Одессы две недели работали в две смены. В итоге, на борт парохода, в добавление к обычным бочкам с составом для постановки дымовых завес, были загружены три десятка бочек, с весьма секретным и дурно пахнущим содержимым…

За кадром «пожара» на Обводном осталось то, как накануне, глубокой ночью, казаки затащили на чердак железный лист с дымошашкой, запал которой был подсоединен к будильнику, а перед возвращением аккуратно налили из масленки клея в дверные замки.

Жильцы дома остались обсуждать доблесть мужественных пожарных, а арестованных тихо отвезли в «жандармские застенки» для приведения в нормальное состояние и последующей «разработки».

* * *

Доктор Банщиков вел светскую беседу с господином Гоцом, который все еще нервно протирал слезящиеся глаза платком.

— Итак, ваша еврейская ячейка партии СР откуда то получила заказ на мое устранение, господин Поц…

— Не Поц, а Гоц, я попрошу вас… И почему еврейская? У нас полно русских патриотов, малороссов, в составе ЦК латыш есть, финны участвуют, поляки. Мы выше национального…

— Конечно! И в руководстве все Штейны и Зоны. За исключением уникума Чернова. Зато взрывать себя отправляете все больше русских студентов-недоучек и дурех из «благородных девиц» с запудренными мозгами. В этом плане Яша оказался удивительным исключением…

Так что, кому вершки, кому корешки, это нам понятно. Хоть для конспирации фамилии поменяли бы что ли, господин Гоц[6], или хоть ввели бы в бюро побольше не евреев. Но вы и до этого дорастете, если вам позволить… Хотя — теперь, в этот раз, наверное, не позволим. А «поц», в вашем случае не фамилия, тут вы правы… Это эпитет. Ну, кто посылает на боевую акцию близорукого как крот исполнителя?

— Да! Мы не беззубый местечковый Бунд! На борьбу встают даже больные и немощные. Ибо переполнилась чаша терпения моего народа. Почему в России как не год, так проходит кровавый еврейский погром? Почему она — единственная страна, где есть «черта оседлости»? Почему для нас установлена процентная квота в институты? Вы считаете это справедливым?

Яков… Жаль парня… Но он сам попросился, вам должок отдать. Лично я считал, и считаю, что на работе в массах он был куда полезнее. Эх, молодость-горячность…

— Справедливости ищете? Понимаю. Только почему господа «русские» журналисты, типа небезизвестного Вам Жаботинского на «собранные русским народом гроши», приплывшие от Леебов да Кунов из-за океана, печатаются? Провоцируя своим мерзким бумагомаранием эти самые погромы. Возражать станете? Только по существу, если можно…

Черта оседлости, «кухаркины дети», говорите… Согласен, кстати: действительно не справедливо. И согласен, что с дискриминацией по расовому признаку в России нужно заканчивать. Правда, не понимаю, как мое убийство, например, могло все это исправить? Вот вызвать очередной еврейский погром — это да, таки могло. Хотя я мог бы вам тоже напомнить, откуда именно растут ноги у всех вами перечисленных эксцессов. Если бы я, заявившись в ваш дом, вам по пять раз на дню говорил, искренне в это веря, что «я лучше вас по праву рождения», что именно и только я «богоизбран», что вы гой, сиречь «недочеловек, по отношению к которому мне все дозволенно», как бы интересно вы все это терпели?

Что тут смешного? Ну, может быть вы и я — достаточно образованные люди, чтобы отнестись к этому с юмором, особенно если ВЫ начнете шутить по этому поводу первым. Но требовать того же от темного русского мужика, который и читать то в массе своей не умеет, — извините, не могу-с. Да и не только русского, вы же сами знаете, что евреи преследуемы ПОВСЮДУ В МИРЕ, кроме североамериканских Штатов. Поверьте, по сравнению с тем, что может произойти в Германии лет так через 30, наши российские погромы это просто сущая безделица. Там процесс будет индустриализирован, и уж в этом винить русских будет сложно.

Может, все же и вы как то этот процесс со своей стороны инициировали? И регулярно подпитываете? Кроме евреев столь же гонимой нацией в мире являются только цыгане, ну, там-то все понятно — кочуют, попрошайничают, воруют лошадей, нигде не работают… Короче — их асоциальный образ жизни раздражает. Вы понимаете намек?

— Так и что делать нам, бедным евреям (тут Вадик не смог удержаться от ухмылки), если власти им просто не дают нормально, по-человечески работать? Есть списки запрещенных для нас профессий, городов проживания…

— Вот прямо так-таки и не дают? Ну, а кто, к примеру, контролирует в России торговлю главным продуктом экспорта, хлебом? А кто производит? А ведь народ видит, что тот, кто хлебушек посеял, вырастил, собрал да обмолотил, имеет с пуда в разы меньше, чем тот, кто его всего-навсего перепродал! А кто перекупает по дешевке товар у ворот рынков, чтобы потом продать с прилавка втридорога? За такое и я бы удавил, поверьте… С образом «бедного еврея» это не очень коррелируется. По «черте оседлости» — судя по результатам еврейских погромов в городах, где евреев официально просто быть не может, это правило все одно не работает. Хотя, если хотите знать мое мнение, повторюсь, все это может и должно быть отменено. И оседлость, и квоты, и прочие оскорбительные искусственные ограничения.

Но главное — я считаю, что у евреев, как у любой другой нации, должна быть своя страна. Тогда у вашего народа будет выбор — строить свое общество, как оно вам самим видится на СВОЕЙ земле, или жить в чужом, но меняя свои идеи и принципы под выбранное место жительства. А не наоборот. Я вот, к примеру, если перееду жить в Лос Анджелес, в шубе, треухе да валенках по улицам ходить не буду. А если буду настолько туп и не гибок, что стану — то должен буду смириться, что надо мной окружающие ковбои хихикают. А иногда и стреляют, до политкорректности этот мир пока не дорос… И, слава Богу!

Вот вы, Абрам Рафаилович, какое именно место бы вы выбрали, для создания еврейского государства?

— В этом мире, молодой человек, есть только одно место, которое любой еврей, даже самый не религиозный, признает своей родиной, — слегка обалдевший от столь оригинального монолога Гоц, которому на решение еврейского вопроса вроде было совсем наплевать, вдруг выпрямился в кресле, и, кажется, начисто забыл о своем положении, — но туда нам, евреям, путь заказан уже тысячу лет. А уж о создании там своего государства, об этом и мечтать бесполезно… Бесполезнее даже, чем о построении скажем в России справедливого общества, в котором к человеку будут относиться не исходя из национальности и происхождения, а только исходя из его способностей и талантов.

— Вы не забыли добавить «не исходя и из его наличного капитала и капитала его семьи»? Но самое смешное — я ничего против построения такого общества не имею. Я только не хочу, чтобы во время этой стройки пришлось перебить и выгнать за кордон четверть населения страны: идея теряет смысл, в долгосрочной перспективе. А насчет еврейского государства у стен Иерусалима, — при имени этого древнего города атеист и революционер Гоц нервно вздрогнул, — так в моем разумении, это совсем не так уж и невозможно. И не только в моем.

— И как Вы себе ТАКОЕ представляете? Это просто бред какой то! Фантастика!

— Напротив, любезный Абрам Рафаилович. Представляю себе как нечто вполне даже реальное, причем, если обстоятельства сложатся удачно, в перспективе всего нескольких лет. Ну, или максимум, полутора-двух десятилетий. Открою Вам один маленький секрет: через пару дней Государь встречается с господином Герцлем. Вам ведь знакома эта фамилия. И Император решил поддержать его идеи. Словом и делом… Может валерьяночки попросить? Нет? Хорошо, тогда продолжу.

Как Вам прекрасно известно, у России есть свой интерес и давняя мечта на Востоке — проливы и Константинополь. Для овладения ими нашей Империи, так или иначе, придется разобраться с Турцией, а при ее развале и разделе организация некоего государства на одном из ее осколков — это дело техники и международных конгрессов. Если бы евреи боролись за это с той же энергией и одержимостью, с которой они пытаются раскачать фундамент государства российского, то эта идея могла бы быть осуществлена лет так через 10–15, самое позднее… Это при условии поддержки исторического движения России вашим народом, естественно. Да и погромы под это дело прекратить можно практически мгновенно.

— А погромы с чего прекратятся, где тут логика? — оторопело выдавил из себя Гоц.

— Мы, русские — народ по натуре жалостливый. Отношение изменится, как только начнется нормальная продуманная пропагандистская программа, что надо дать бедным, обиженным всем миром евреям, их собственный дом… А заодно и хлебом торговать можно будет без их навязчивого посредничества, и квашенные огурцы с капустой на рынок спокойно возить (тут Гоц слегка поморщился). И никто им в этом не хочет помочь, кроме русского мужика, которому всего-то и надо для этого в очередной раз побить турок… Ну, как можно громить того, кого сам же жалеешь? За кого, ради этой жалости, кровь свою готов пролить?

Но вот тут евреям придется «вернуть мяч». Жалеть и помогать тем, кто желает твоей стране проиграть войну, пытается организовать финансовую блокаду, ведет пропаганду против царя, призывающего весь мир дать евреям возможность самим жить в своем государстве, да еще и устраивает взрывы на улицах… Это никак невозможно-с…

— То, что Вы сейчас говорите, это тоже не только Ваше мнение, но и…?

— На той неделе, после разговора с Теодором Герцлем, Государь Император собирается устроить встречу с несколькими уважаемыми раввинами и крупными еврейскими банкирами. Не сомневаюсь, что лидеры ПСР будут информированы об ее итогах во всех подробностях. На ней мы попытаемся разъяснить нашу позицию по еврейскому вопросу. Да, черту оседлости надо отменять. Согласен. Возможно, что сразу после войны Император сделает это сам. Возможно, посчитает, что это уже дело Думы, которая будет созвана сразу после победы.

— Но почему, если царь сам так думает, нужно ждать до конца войны?

— Ну, Вы же умный человек, господин Гоц, сами не догадываетесь, разве?

— Нет, если честно…

— Причина-то в Вас, в основном. А почему такие удивленные глаза? Или Вы думаете, что государь Мировой Империи может принимать решение под давлением действий банды террористов? Николай Александрович просто не имеет права потерять лицо. Ему проще с любыми жертвами и кровью передавить вас всех как ядовитых пауков, но не потерять лицо в глазах остального мира… Это политически неприемлемо. Положение обязывает, как говорится. Вы меня хорошо понимаете, надеюсь?

— Вполне. А что Вы говорили по поводу парламента? Наша партия сможет иметь там представительство, или все это «карманная лавочка» и фикция?

— Нет, я не оговорился. Государь планирует созвать парламент — Государственную Думу. Только тешить себя мыслью, что это прямой результат революционного самопожертвования и террора вам не стоит. Просто для Императора и близкого круга его советников и министров стало очевидным, что без серьезных изменений в политической системе, России труднее будет в будущем вести экономическое соревнование с нашими противниками на мировой арене. Увы, его искренняя мечта о всеобщем мире растаяла как утренний туман после взрывов первых японских мин в Порт-Артуре. Так что ничего личного, как говорится…

Для нормальной работы Думы в стране будут созданы новые и легализованы существующие политические партии. Если вы там поимеете свою фракцию и серьезное лобби (чего я вам сделать точно не дам, — мысленно добавил Вадик), то этого добьетесь без больших проблем. Парламентским путем, а не револьверами и бомбами.

А прежними своими методами вы добьетесь только повторения судьбы вашего бомбиста — новопреставленного Якова. Вот это и передайте вашим коллегам по ЦК ПСР и отморозкам из Боевой организации. Государь просит вас о «прекращении огня» до победы над Японией и выборов в Думу. Повторяю: пока еще — ПРОСИТ. Иначе получите тотальное внесудебное уничтожение всех членов вашей партии, вместе со всеми сочувствующими, и высылку семей в Сибирь. На каторгу, а не в ссылку. По законам военного времени. Хотите? Что-то опять не понятно, любезнейший Абрам Рафаилович?

— А как быть с теми ячейками, которые финансируются староверами или из заграницы? ЦК с ними постоянной связи не имеет… И руководство Боевой организации. Они ведь даже перед ЦК партии не отчитываются! Да еще социал-демократы, они сейчас часто работают «под нас», когда занимаются эксами, — не на шутку испугался Гоц.

— Я бы, на вашем месте, нашел эту самую связь. Если после их захвата ее найду я, а послание к ним не дойдет, — зловеще проговорил Вадик, — ваши головы тоже полетят. По поводу же денег из-за границы… Осень — опасное время года… Вот в Париже недавно господин Троцкий поскользнулся и под вагон попал. В Стокгольме бывшего японского атташе в Питере, господина полковника Акаши никак не найдут. Говорят ушел искупаться… Что до наших староверов, найдем и им конфетку. Пора уже РПЦ голову из трехсотлетней задницы вынуть, и вспомнить, что мы живем в 20-м веке! А то раскол у них подзатянулся… Или они друг друга признают, или придется просто организовать для староверов новую, открытую ветвь христианства. Чем они хуже лютеран, скажем? А то многие православные батюшки без конкуренции-то в конец позажирели, как в переносом, так и в прямом… За РСДРП тоже не беспокойтесь. С ними — отдельный разговор. А вот лидеров Бунда о том, что услышали, вполне можете проинформировать. Думаю, вам это будет попроще, чем мне.

— Не понял — как? Как я должен с кем то связываться отсюда? Или, таки что, разве я не арестован, и могу отсюда выйти?

— Конечно. Сразу после окончания нашей беседы вас освободят.

— Вы не шутите? — на лице Гоца читалась смесь удивления и потрясения.

— Я вполне серьезно. И не стоит лишних благодарностей, мы же с Вами деловые люди. Но сначала, дражайший Абрам Рафаилович, ответите мне на последний на сегодня, но самый интересный для меня вопрос… Так какая же скотина, настолько захотела моей смерти?

— Увы, молодой человек, хоть и у многих из нас были к Вам… Э… некие претензии, так скажем… Решение это принималось исключительно Боевой организацией, а они знаете-ли…

— ОН, Вы хотите сказать?

— Ну, да. В общем-то, да… А откуда Вы знаете, Михаил Лаврентьевич?

— Не важно. Потом, возможно, и расскажу кое-что. Вам небезинтересное. Если из нашей сегодняшной беседы правильные выводы сделаете… Стало быть, сам Евно Фишелевич, ручку к сему дельцу приложил?

— Да. Хотя, как я понимаю, и он не считал Ваш вопрос особо приоритетным. А мы сами-то его и не поднимали никогда. Это у Яшеньки к Вам было что-то личное.

— А знаете, Абрам Рафаилович, как ни странно, но я Вам верю…

На прощание — маленькая просьба и серьезный совет. Передайте Виктору Михайловичу Чернову, что я хочу с ним переговорить, он может ехать в Россию не опасаясь преследования. И немедленно покажите врачам брата. Ему срочно нужна операция. Если что — поможем…

Из монографии В.И. Панова «Противостояние: информационная и идеологическая борьба в концеXIX-го — началеXX-го веков».СПб, 1975 год

28-го октября 1904-го года с очередным пароходом из Шанхая в порту Сан-Франциско появились двое странного вида людей — желтолицы и узкоглазы, как китайцы или японцы, но при этом не по сезону одеты в меховые куртки и кожаные сапоги. После прохождения таможни они, не нанимая экипажа и не пользуясь трамваем, пешком добрались до центра города. Где и принялись беспокоить обывателей, показывая им клочок помятой бумаги. Подошедший на шум полисмен опознал в клочке «шапку» газеты «Сан-Франциско ньюс» и, по подсказке какого-то сердобольного наблюдателя, спровадил странных азиатов в редакцию.

В редакции оказалось, что эти двое вполне сносно для вновь прибывших понимают «бэйскик инглиш» и даже пытаются изъясняться. Они своим способом попросили проводить их к главному начальнику газеты: под дверью дежурного клекра отдела новостей они откуда-то из рукава вытянули ещё одну бумажку и стали сличать её содержимое с надписью на двери. После чего в голос потребовали «главного начальника» — на их вспомогательной записочке явственно было написано Editor. Редактор — так редактор, но и отдел новостей уже не мог безучастно глядеть на происходящее и выковыривать из ноздри «свежие новости» — ведь сейчас самые неповторимые новости просто так шлялись по редакции.

В кабинете выпускающего редактора азиаты в меховых куртках не пойми откуда вытащили следующий лист бумаги — он оказался просьбой напечатать письмо вождей какого-то азиатского народа «айны». Появившееся следом письмо было составлено на гораздо более правильном английском, однако было не менее занимательным. Вожди обращались к народу Соединенных Штатов с просьбой помочь им в освобождении от злобных ниппонцев, заставляющих народ айнов силой оружия отказаться от родного языка, отказаться от национальной («и весьма не плохой» — заметил редактор) меховой одежды, отказаться от привычных ремёсел и начать выращивать на заснеженных высокогорьях теплолюбивый рис. Просьбу о выпуске в газете этого письма делегаты неведомого народа айну сопроводили недвусмысленным обещанием редактору отблагодарить посредством меховых шуб и шапок.

Частная ли корысть, общественное ли сострадание к угнетённым, но газета практически неделю кормилась исключительно тиражами с рассказами о неведомых айнах. Об их внешнем виде (фотографии), об их на удивление цивилизованных привычках и неповторимых шубах. Мимоходом — уже в середине недели — о письме их вождей к народу и правителем Штатов. И под занавес недели — аукцион с распродажей айнского добра, включая пышные шубы и тончайшей выделки сапоги. Жадные до сенсаций газеты других городов перепечатывали сокращённые телеграфные версии статей «Сан-Франциско ньюс» — всё какое-то разнообразие.

Под занавес этой печатной кампании, айны не скупясь отвалили редактору половину вырученной на аукционе суммы, сказав что на остальные деньги они в Шанхае купят столь необходимые для освободительной борьбы патроны. Редактор милостиво отказался принять подношение — он-то и без этого аукциона на возросших тиражах сделал весьма неплохие деньги. После чего загадочные айны поднялись на борт уходящего в Китай парохода.

А 5-го ноября в адрес японского телеграфного агентства пришла специальная посылка с пятью комплектами подшивок американских газет, бурно обсуждающих разные способы ограничения агрессии Ниппона, и помощи народу Айна. Императорский совет был в шоке.

Поручики русской армии, оба буряты, Очиров и Цикиров по возвращении из Америки досрочно получили производство в следующий чин. И лишь лет 20 спустя какой-то дотошный ценитель азиатских редкостей опознал в проданной с аукциона вещице не памятник ремесла народа айну, а изделие нивхов. Что для всей прочей публики было совершенно без разницы — ни одна из газет не удосужилась почтить это открытие даже абзацем…

Глава 3 Перед бурей

Дальний. Порт-Артур. Ноябрь — декабрь 1904-го года


Месяц прошел в суете текущих хлопот переформирования, отрядных и эскадренных выходов на совместное маневрирование, а так же ежедневной помощи армии, которая за три недели при постоянной огневой поддержке с моря вышла на позиции поперек перешейка перед Цзиньчжоу, тем самым отодвинув непосредственную угрозу Артуру.

Флот стал флотом. Инструкция для похода и боя, подготовленная Макаровым еще в марте месяце, была откорректирована и дополнена сообразно изменившейся обстановке, и с учетом тактических наработок в ходе боевых действий, как артурской эскадры, так и Владивостокских крейсеров. Нужно отдать должное офицерам штаба флота под началом контр-адмирала Моласа: они в кратчайший срок смогли добиться того, что подавляющее большинство командиров кораблей, старших офицеров, вахтенных начальников, строевых и артиллерийских лейтенантов и мичманов знали этот документ как «отче наш».

Но Макаров «школил» своих офицеров отнюдь не только на знание его инструкций и умение следовать им на практике. На борту «Александра Третьего» в Артур прибыл особый груз, сформировать который с подачи Руднева помог неугомонный Банщиков. Каждый из офицеров Тихоокеанского флота получил под роспись первые пять томов «Новой Морской библиотеки». Кроме Макаровской «Тактики», дополненной и откорректированной автором в свете опыта текущей войны, в нее вошли «Морская война» Коломба, «Влияние морской силы на историю» Мэхена в двух книгах, а так же не увидевшая свет в мире Петровича книга «Принципы построения морской мощи» Альфреда фон Тирпица.

У нас, то ли сам автор посчитал свои рассуждения еще сырыми, то ли Вильгельм II не захотел огласки своих далеко идущих морских планов… Но, в итоге, рукопись исчезла, и гросс-адмирал особо на эту тему не переживал. Знавший сию историю Петрович надоумил Вадика… Николай во время встречи с Вильгельмом попросил дорогого кузена об одолжении: возможности ознакомиться с суждениями выдающегося германского адмирала и созидателя имперской морской мощи, правой «морской» руки Кайзера и проч., проч… Кузен Вилли был польщен. Как, кстати, и не подавший вида автор. В результате рукопись была доставлена в Зимний имперским фельдъегерем. К ней было приложено и согласие автора на право первой публикации в России и краткое предисловие Кайзера. Чудеса, да и только!

Поговаривали, что именно в это время германский морской гений стал акционером одного из крупнейших российских банков. Но, наверное, это простое совпадение. Возможно, такое же, как и в отношении доктора Рудольфа Дизеля, который именно тогда не только выгодно вложился в российские акции, но вскоре и сам перебрался в Санкт-Петербург, где для него был построен небольшой, но уютный особняк на Сампсоньевском, по соседству с домом небезызвестного Альфреда Нобеля. Созданной вскоре компании «Ноблесснер-Дизель-Луцкой», выросшей впоследствии в одну из крупнейших промышленных госкорпораций России — «НДЛ» (не путать с гнрманским «Норддойче Ллойдом»), еще предстояло вписать немало ярких страниц в историю российской авиации и флота, особенно скоростного и подводного, а так же минно-торпедного оружия…

* * *

С дождями и туманами прошел ноябрь. И вскоре стало ясно, что русское наступление на Квантуне застопорилось. Японцы, творчески использовав опыт «михаиловской» обороны, намертво «вгрызлись» в землю и скалы, согнав для рытья окопов несколько тысяч китайских кули. С прибывавшими через Чемульпо подкреплениями, пулеметами и артиллерией, генерал Ноги смог стабилизировать ситуацию, не дав сбросить себя с Цзиньчжоуских высот.

После двух за день безуспешных попыток сбить японцев с позиций, Михаил просто сказал Балку: «Василий, все. Похоже, или мы выдохлись, или Ноги разобрался, что к чему. Только малой кровью мы их дальше уже не отбросим. Нужно еще минимум батарей пять 120-миллиметровых гаубиц»… «Факт, сам вижу, — отозвался Балк, — но этого стоило ожидать. Наши бойцы все наперечет. А его транспортная коммуникация пока что не нарушена.

От своих „Банзай-атак“ самураи отказались. По понятным причинам. И начали целенаправленно копить силы. Для чего? Сам догадайся. Вывод: нам надо сделать две вещи. Во-первых, обустроить линию фронта, окопаться, возвести укрытия и защищенные огневые точки, одним словом, переходить к долговременной позиционной обороне, хотя мне лично это как серпом по одному месту. Ну, да опыт кое-какой и тут имеется. Теперь, во-вторых. Вам, товарищ Великий, нужно срочно рвать в Артур, дабы Макаров с Чухниным и Рудневым в своих страстях по генеральной баталии с Того не упустили главного — разрушения японской системы снабжения. Понимать-то они это понимают, но флот сколотить за три-четыре недели задачка та еще. А у нас, пока эта „чемульпинско-пусанская“ служба доставки работает, каждый транспорт привозит нам новый геморрой…»

Когда через день на военном совете Великий князь Михаил жестко заявил, что на бессмысленную бойню под пулеметы и на заграждения перед окопами бросать не позволит не только гвардейцев, но и солдат и казаков частей крепостного подчинения, алармистские аргументы горячих голов из крепостного начальства сошли на нет. Тем более, что сами они персонального участия в отбитии японцев от Артура не принимали.

Щербачев, Брусилов и Смирнов высказались в том духе, что положение вынуждено стабилизировалось. На прорыв обороны и последующее решительное наступление сил, а главное — боеприпасов для полевой артиллерии, было явно недостаточно. Поэтому русские войска так же начали окапываться и возводить полевые укрепления, тем более, что неугомонный Василий Балк, проявил просто выдающиеся талнты на ниве «дерново-земляной» фортификации с перекрывающими друг друга огневыми секторами. Начиналась та самая окопная война, которую в «карпышевском» мире породила Первая мировая…

Предложение Белого и Рейса о немедленном формировании ударного полка морской пехоты из добровольцев от флотских экипажей, встретило резкую отповедь Макарова, заявившего, что перед генеральным сражением с Того из состава экипажей судов первой линии он не отдаст на сухопутье ни одного человека. Хотя сама идея создания специального корпуса морской пехоты, соответствующим образом обученного и экипированного, ему представлялась более чем злободневной.

Оговоренный с флотом лимит снарядов больших калибров для работы по суше был уже существенно превышен, так что отказ флотского начальства от новой массированной бомбардировки японских позиций никого не удивил. И хотя следующая партия снарядов для флота и армии была на подходе — три зафрахтованных для ее доставки к Индокитаю, а если обстановка позволит, то и к Шанхаю, быстроходных германских парохода уже миновали Красное море, впереди еще была перегрузка на наши суда и проводка с конвоем в Артур. А морякам приходилось готовиться к генеральному сражению, которое желательно навязать Соединенному флоту в ближайшие недели, а не когда-нибудь потом. Нужно было успеть воспользоваться серьезным преимуществом, которое имели над Того наши морские силы. Срок для этого был отпущен небольшой — три, максимум четыре месяца — пока не пришли и не вступили в строй два «лондона» с прицепом из «индейцев».

Но армейцы добилась-таки от моряков твердого заверения в скором решении проблемы разрыва линий снабжения японцев через порты Кореи.

К сожалению, войска в Маньчжурии тоже пока не радовали решительными успехами, хотя сквозная работа Транссиба уже сказывалась — прибывали новые подготовленные части из западных округов, кавалерия, артиллеристы, а так же новое секретное оружие — минометы с обученными расчетами. Но поливавшие почти месяц с редкими перерывами дожди, были весьма эффективным тормозом боевых действий. Как высказался на совете Брусилов, «сидим мы с японцами как собаки на заборе». И действительно: в ходе войны сложилось то состояние неустойчивого равновесия, когда любой очевидный частный успех или наоборот, неудача одной из сторон, могли привести к всеобъемлющим лавинообразным последствиям. Понимали это и в Петербурге. Понимали и в Токио.

Японцы свой «англо-латиноамериканский» ход на море уже сделали, так что вскоре Того должен был получить второй шанс. Пока же он явно не собирался атаковать русский флот своими главными силами. Сбывался прогноз Макарова.

Но сложившуюся ситуацию можно было использовать для локальных операций. Штаб флота под руководством Моласа спешно заканчивал разработку плана окончательной «зачистки» и закрепления за ТОФом Эллиотов, дабы пресечь деятельность японских легких сил, чьи истребители периодически «подбрасывали» то подкрепления для армии Ноги в бухту Энтоа, то мины на внешний рейд Порт-Артура. После этого на очереди было блокирование Чемульпо с последующей ликвидацией этого порта в качестве пункта снабжения японской армии и маневренной базы флота, а так же последующая атака на Пусан с теми же целями.

Главным противником, по мнению штабных, во всех этих операциях скорее всего выступят японские миноносные и минно-заградительные силы, поскольку Того даже при угрозе набега на Пусан вряд ли рискнет своими линейными судами при столь невыгодном для себя численном соотношении. Поэтому активизация ночных действий его миноносцев и заградителей просто неизбежна. К этому нужно было быть готовыми.

Японцы несколько раз попробовали на прочность оборону стояночной зоны внешнего рейда отрядами миноносцев, и было ясно, что на этом они не остановятся. Пока обошлось без потерь, так как сразу после обнаружения и открытия боевого освещения с наших сторожевых канлодок и крейсеров, стоящих в боновых «коробах», противник ретировался.

Эти сооружения из бревен, бочек и стояночных противоторпедных сетей, подсказанных Алексееву Рудневым посредством Вадика еще в первую неделю после триумфального прихода «Варяга» во Владивосток, позволили довольно быстро решить проблему базирования и не только: по плану командования флотом в течение месяца такой персональный «короб» должен был получить каждый корабль 1-го и 2-го рангов, включая новоприбывших. А также готовились «групповые» для вспомогательных крейсеров, трального каравана и миноносцев. Кроме того, был, наконец, закончен изготовлением и установлен на внешнем рейде массивный сете-деревянный Г-образный плавучий бон с воротами, способными пропускать одновременно две колонны кораблей, и ограничивающий стояночную акваторию на внешнем рейде от возможного применения противником подводных лодок.

Принятые меры вскоре позволили большей части кораблей флота перейти на постоянное нахождение на внешнем рейде, что было необходимо по нескольким причинам: во-первых, внутренний бассейн едва ли смог бы вместить весь флот иначе, как по принципу «селедки в банке». В этом случае возможен был вход и выход броненосцев и крейсеров 1-го ранга только под проводкой буксирами. Для такой операции потребовалось бы два приливных цикла. Даже при условии нахождения во внутреннем бассейне двенадцати крупных кораблей могли возникнуть проблемы с выходом в одну «высокую воду»…

Во-вторых, принципиально ускорялось выполнение решения комфлота на общий выход. С полусуток, до одного-полутора часов. И, в-третьих. Ночной выход части сил, а в темные или туманные ночи и всего флота, мог быть не замечен вражеской разведкой, что давало несколько часов форы. На первый взгляд — мелочь. Но, как показало недалекое будущее, возможно она и оказала решающее влияние на исход того события, которое потом историки окрестят «Шантунгским Трафальгаром». О том же, что нахождение флота на внешнем рейде делало бессмысленными и невозможными потуги противника по блокированию прохода на внутренний рейд брандерами, можно и не говорить…

* * *

Руднев был всецело поглощен эскадренными заботами, когда суматоха разбирательства со сроками окончания ремонта тормоза отката поврежденной пересветовской пушки, была прервана срочным вызовом на «Потемкин». Командующий флотом и его штаб требовали адмиралов на военный совет к 15:00. Судя по всему, предстояло расставить точки над И. Тихоокеанский флот завершал подготовку к решительным действиям, и Макаров желал, чтобы каждый знал «свой маневр».

Подбирая бумаги, которые нужно взять к командующему, Руднев вдруг ощутил как «Громобой» изрядно качнуло. Потом еще раз… Интересно, что это там? — подумал он и поднялся посмотреть на верхнюю палубу юта. Мимо крейсера, почти полным ходом уже пробежал, направляясь в проход, «Лейтенант Бураков». Понятно, идет из Чифу или Циндао, видимо что-то такое везет, что Макаров нас и собирает немедленно, — подумалось Петровичу.

Флагманский броненосец стоял на внутреннем рейде, и нужно было поторапливаться: с суши задувал приличный ветерок, придется выгребать против волны в проходе. «Надо потеплее одеться. Но что-то торопится Степан Осипович, ведь сам же предупреждал, что соберет всех на совет послезавтра», подумал Руднев, и отдал приказ готовить катер…

Когда дверь салона на «Князе Потемкине» закрылась за ним, Руднев понял, что опять опоздал. Часы безжалостно демонстрировали 15:07. Занятый ожиданием вежливого «фитиля» от командующего, он не сразу обратил внимание на странную, гнетущую тишину, висевшую в воздухе. Макаров без каких либо приветствий молча подошел, и протянув руку, кивнув на свободное кресло у стола. «Что-то случилось…» Екнуло сердце. Таких мрачных выражений на лицах Петрович давно не видел.

— Так, все в сборе, господа адмиралы. Начнем… Начало только не веселое. Горе у нас… Кто еще не знает, докладываю. Вчера поздно вечером убит командир «Баяна» каперанг Вирен…

— Господи, Боже ты мой… — вырвалось у Небогатова, который, как оказалось, тоже еще был не в курсе произошедшего.

— Я собрал сегодня в 09:00 наших крейсерских адмиралов и капитанов по разным оперативным делам. Роберт Николаевич не прибыл. Такого за ним не водилось. Довольно быстро выяснилось, что он собирался ночевать на своей береговой квартире. Куда, как оказалось, тоже, не появлялся.

Пока гадали, что да как, его и нашли… Два китайца потрошили что-то, пошли в яму вываливать… Они и наткнулись. В общем… Голову ему размозжили. Лица практически нет… Полицмейстер полагает, что хунхузы. Микеладзе с Гантимуровым, что шпионы. Конечно, насолил «Баян» японцам преизрядно. Может и так…

Я попросил подготовить соображения по усилению порядка в городе. А вам всем и командирам боевых кораблей приказываю: впредь, на берег в город только с охраной. С какой — сами определитесь. Но я больше каперангов на войне терять от дубья в подворотне не собираюсь! Отпевание в соборе в два часа дня. Похороны завтра…

А сейчас давайте о делах наших насущных… Надобно японцев бить. Это еще один наш счетец к Того. Но… Он бы сам на такое ни за что не пошел. В этом я не сомневаюсь…

Пока по просьбе Макарова Молас говорил о каких-то второстепенных моментах, о завтрашнем печальном мероприятии, мозг Петровича лихорадочно пытался переварить происшедшее. Опыт короткого, но содержательного личного общения с покойным, как и знание «той» истории подсказывали, что это вряд ли сделали японцы. В «его» мире, в 1917-ом году Вирен был безжалостно растерзан кронштадскими матросами.

Увы, это был тот печальный случай, когда офицер пожал то, что сеял. Нижний чин — это тоже человек, а не скотина безгласная. Не тюфяк для битья и не манекен для суточного стояния под винтовкой. Конечно, дисциплина, подчинение нижнего чина высшему — основа любой армии. Но барствовать, глумиться и издеваться над матросами как над крепостными пора было заканчивать. То же, что у этого, безусловно смелого и талантливого командира, была самая задерганная и затравленная команда — факт, признанный всеми исследователями.

По-видимому, в «том» времени опустившаяся на флот после гибели Макарова атмосфера тоскливой безысходности, заставила многие матросские души уйти в себя, спрятаться в ракушки внешней тупости, «немогузнайства» и неприспособленности. Верх брал инстинкт самосохранения. Но сейчас все шло по-другому. Флот побеждал и жаждал побеждать! Душевный подъем захлестнул всех, от трюмов и кочегарок до мостиков и марсов. Все осознавали себя частью этого великого дела, в людях кроме азарта и лихости просыпалось и то, что этому неизбежно сопутствует — чувство собственного достоинства. И вот вам — закономерный результат. Смерть «дракона»… В новом мире повезло Голикову, его убрал с «Потемкина» Макаров. Но Вирену не повезло на двенадцать лет раньше…

— Всеволод Федорович, вернитесь-ка к нам, будьте добры! — Макаров вывел Руднева из нахлынувших петровичевских воспоминаний о будущем, — мы тут обсуждаем кого на «Баяна» ставить, уже охрипли чуть-чуть, а Вы как рыба воды в рот набрали. Беда бедой, но Вы — наш лучший крейсерский адмирал, и хоть и всучил я Вам вторую линейную эскадру, но на то у меня свои резоны. Кого бы Вы на «Баяне» видели коман…

— Рейн. Николай Готлибович Рейн. Капитан второго ранга, «Лена».

— Так… Интересно…

Макаров какое-то время помолчал, как будто собираясь с мыслями, которые получили вдруг новый, неожиданный ход. Коротко взглянул на Руднева из-под слегка нахмуренных бровей… Затем быстро, почти скороговоркой продолжил:

— Понятно, что Николай Карлович артурцев предложил. Он их знает прекрасно… И я знаю. И то, что «Баян» — становой хребет третьего крейсерского отряда тоже прекрасно понимаю… Но Эссена с «Цесаревича» я все одно не переведу, не просите. Мне он нужен там.

Да, кстати! Расскажите-ка нам всем поподробнее, Всеволод Федорович, о том деле с «Идзумо», когда тот «Аврору» чуть не утопил. И как «Ослябю» встречали, тоже напомните. Представление на Владимира я ему тогда подписал, но вот, боюсь, не все здесь сидящие подробности знают…

Примерно минут через двадцать Макаров звякнул колокольчиком. Дверь отворилась, и вошедший лейтенант Дукельский услышал очередное указание комфлота: «Георгий Владимирович, любезный, вызовите к нам сюда командира „Лены“, это срочно»…

* * *

Кавторанг Рейн вернулся на борт своего вспомогательного крейсера после утреннего совещания в штабе флота в слегка «разобранном» душевном состоянии. Причин было несколько. Начать хотя бы с покушения на Вирена. Кулуарные мнения офицеров о многом заставляли призадуматься. Достаточно сказать, что Эссен прямо заявил, что «Роберта, скорее всего, забили собственные же матросы, и о том, что так может кончиться, я его предупреждал. Но покойный тогда только отмахнулся…»

Мнение Эссена разделяли многие, достаточно упомянуть Григоровича, Зацаренного, Грамматчикова и Щенсновича. Хотя, по-правде говоря, для Николая Готлибовича, в принципе было непонятно, как можно относиться к нижним чинам, как к крепостным холопам, тем более, что само крепостное право-то уже давно стало историей. Чего-чего, а у него подобных проблем не возникало. Наказывать, и строго, за глупость и разгильдяйство, а так же неумеренность в величании Бахуса, матросов, да и не только, ему приходилось. Но, на то и служба, чтоб ее справно нести.

Да и то, после того как приходилось накладывать на кого-нибудь взыскание, ему самому всегда было неуютно, не по себе. Да, да! У лихого и отчаянно храброго Рейна был один душевный недостаток. Если можно так назвать совестливость. Он терпеть себя не мог, если приходилось доставлять кому либо неприятности или боль случайно, или не дай Бог, хотя и за дело, но больше, чем этого требовала служебная необходимость. А поскольку характер у него был взрывной, такое пару-тройку раз случалось.

Вторым моментом, подпортившим настроение, стал фитиль от Моласа, за несвоевременный доклад о повреждениях крейсера по возвращении из похода. Конечно, с покраской поцарапанной обшивки, заменой сорока заклепок и небольшой рихтовкой на «Лене» справились и сами. Могло ведь быть и много хуже, когда ночью милях в сорока от Пусана из черноты и пены бушующего океана, почти что под бушприт «Лены» вывалилась небольшая двухмачтовая джонка. Помня приказ Руднева о том, что их не должен увидеть никто, он тогда скомандовал рулевым: «Давим!» И сам бросился помогать к штурвалу.

Корму рыбаку они срезали как ножом во впадине между двумя штормовыми валами. Все было кончено мгновенно. В память врезалось, как после легкого сотрясения и хруста он успел заметить с крыла мостика торчащий вверх форштевень перевернувшейся джонки, мелькнувший на гребне очередной волны… После прихода в Артур первое, что сделал Рейн на берегу, это поставил свечи по невинно убиенным. Хоть он и выполнял приказ, и приказ этот был полностью оправдан военной необходимостью, совесть Рейна была неспокойна.

Ни он, ни кто другой, так и не узнали, что утопленный таранным ударом «Лены» в Корейском проливе «рыбак», был специализированным разведывательным кораблем Соединенного флота «Хирю-Мару № 4», что командовал им один из лучших офицеров морской разведки капитан 2-го ранга Хидео Нанго, что именно эта джонка отслеживала все перемещения русских в Чемульпо накануне войны, и что именно им, Нанго, была предложена и осуществлена идея минной постановки в проходе Порт-Артура, едва не закончившаяся катастрофой «Победы»…

Интуиция не подвела Нанго при выборе позиции у Пусана, и вскоре передатчик, установленный на его кораблике, должен был предоставить Того полную информацию о составе сил и курсе Небогатова: Нанго, уже разглядевший кроме «Лены» и «Ослябю» с «Громобоем», собирался продрейфовать мимо всей колонны русских, и лишь потом выйти в эфир. Но чтобы «Лена» отвернула от генерального курса, дабы потопить несчастного корейского рыбака, застигнутого штормом… Такой злодейской подлости Нанго не ожидал…

— Ваше превосходительство! С Золотой горы сигнал: Вам немедленно ехать на «Потемкин»! — вывел Рейна из задумчивости доклад вахтенного мичмана. «Как чувствовал, когда не велел поднимать катер,» — досадливо поморщился командир «Лены» на ходу застегивая шинель, — «Мало мне занудства Моласа, видать и СОМ решил лично продраить. Эх, в море бы скорее…»

* * *

— Прошу покорно, Ваше высочество, господа! Пойдемте, все уже готово, Василий Васильевич ждет, — Директор музея быстро семенил впереди шести человек, проследовавших за ним, по высокой мраморной лестнице, застеленной темно-бордовой ковровой дорожкой. Здание Императорского музея живописи и изящных искусств было практически пусто, и под высокими сводами гуляло приглушенное эхо. В 10 вечера посетителей, естественно нет, да и персонал, с раннего утра готовивший завтрашнее мероприятие был уже отпущен. Вокруг царил таинственный полумрак. Светильники были на две трети притушены, что всегда делалось после закрытия — живопись не любит слишком много света.

Первыми за директором поднимались изящная дама лет 30-и в строгом, но только подчеркивающем красоту и грацию фигуры вечернем платье, и ее улыбчивый спутник в темно-синем костюме с новомодным широким галстуком на ослепительно белой манишке. За ними, оживленно беседуя, следовали четверо военных. На погонах одного из двоих идущих впереди солидных адмиралов гордо «восседали» три орла, а у его собеседника поверх таких же птичек лежал императорский вензель…

В гардеробной тихо шушукались:

— Ну, конечно! Сама видела всех! Великая княгиня с Банщиковым, и с ними чуть не вся верхушка морского министерства… Да нет! Кроме генерал-адмирала и адмирала, капитан 1-го ранга и четвертый с ними — тот, врод, не моряк. Полковник по гвардии… А почему на нем мундир армейский вроде, а черный?

— Тебе, дурында старая, объяснить? Или сама догадаешься, кто такие парадки носит…

— Батюшки святы! Не догадалась… Секретного приказу, значит…

— Молчи громче, сорока бестолковая.

— Свят, свят, прости, Господи, грешницу… Ой, а Банщиков-то красавец какой!

— А у него в министерстве уродов нет, вон у Катерины ухажер каков…

— Да цыц, вы! И сам ведь командующий всего флота тоже приехал.

— Сам Макаров? Генерал-адмирал который?

— Да. Это тот, что с палочкой и в перчатке. И адмирал Руднев, тот что с ним рядом, и без палочки… Да они оба с бородой! По палочке и отличай, раз по погонам на способна.

Между тем, гости миновав несколько галерейных залов на втором этаже, приближались к цели своего визита:

— …И зал назван «Морская слава России». Вернее не один зал, а два. К завтрашнему дню мы уже готовы совершенно, как Вы отбудете, встанет охрана… Ну, вот: почти пришли. Сейчас, сейчас все сами и увидите! А вот и Василий Васильевич нас встречает, — скороговоркой продолжал директор, проходя последний зал в анфиладе, заканчивающейся высоченной резной дубовой дверью.

Левая половина двери открылась, и легкий ветерок колыхнул полотнища двух огромных Андреевских флагов, висящих слева и справа от нее. Один из них был обожжен по краю и в нескольких местах пробит чем-то раскаленным, так как отверстия были с обгорелыми краями. Второй, с изображением Георгиея-Победоносца посредине, так же был посечен, хотя огонь его и не коснулся. Лишь в верхней части, просматривались какие-то бурые пятна…

Адмиралы, следовавшие позади, полушепотом обменялась короткими замечаниями:

— Слева «Варяг», Степан Осипович.

— Точно. Справа «Александр»…

Из открывшейся навстречу голосам гостей двери вырвался поток яркого света, в котором в коридор величественно выплыла фигура в коричневом бархатном жилете и с такой же окладистой бородой, как и у двух адмиралов.

— Ваше высочество, господа, а я начал бояться, что уже и не приедете, а завтра ведь тут такой кавардак будет, что…

— Василий Васильевич, дорогой Вы наш, ну не виновата я, это вот им пеняйте, сама два часа ждала, когда они под шпицем свои счеты-пересчеты по программе этой закончат! Степан Осипович, идите, винитесь перед Мастером. И вы, Всеволод Федорович, хватит за молодежь прятаться.

— Тоже мне молодежь, хохотнул Макаров, обнимая старого друга, — ну, Василий Васильевич, давай, веди нас дорогой. Теперь тебе ответ держать, ведь неслыханное дело, три года с лишком мариновал, хоть бы эскизик какой показал, набросочек, а вдруг ты нам все корабли… Ну, все, не томи нас, показывай! Где он, твой «Шантунг»?

Окунувшись в яркий свет отражающихся в паркете хрустальных люстр, наполнивший высокий зал ощущением бесконечности огромного пространства, вошедшие остановились в полной тишине…

Левой стены у зала не было… Нет, она, конечно, была, просто девять десятых ее занимал океан… Вернее огромное полотно картины, на котором среди красоты закатного великолепия Желтого моря, в вихрях вздыбленной снарядами воды, в буром дыму и сполохах пламени от выстрелов и пожаров, вел свой теперь уже вечный бой Флот Тихого океана…

Безвременье кончилось, когда Степан Осипович выдохнув, произнес, наконец:

— Василий, это… Это… Прости, друг дорогой, старого дурака…

Остальные гости пока молчали. Но вот мелко-мелко заморгал Руднев… Каперанг Рейн хрустнул костяшками пальцев. На его скулах играли желваки… Там, в этом бескрайнем море, прямо перед ним, умирал его любимый корабль, его красавец «Баян». Теперь уже вечно… Но он никогда ТАК этого не видел. Он не мог этого видеть со стороны, потому что стоял в это время на его мостике. И если бы не боцман Лукьян Полынкин с его могучим медвежьим хватом, сгребший истерящего командира в охапку, и вышвырнувший в воду, не глядя на выхваченный Рейном револьвер, то, возможно, что и на полотне Верещагина Николаю Готлибовичу увидеть этого было бы не суждено…

Револьвер тот, утопленный у Шантунга, был памятный. Подаренный Рудневым за спасение «Авроры». А потом был диван в кают-компании «Богатыря», на котором он очнулся. И был еще один револьвер. Тот, что он успел выбить из руки раненого Балка, не желавшего смириться с гибелью «Новика». Тот, который теперь хранится у него, как подарок друга, как и он сам, слишком хорошо знающего, что такое для командира потерять СВОЙ корабль…

Постепенно ощущение нереальности отступало. Мужчины тихо переговариваясь, рассматривали те или иные детали полотна, слышались краткие реплики, замечания: «Это Эссен… Точно, но как же он горит, Господи… Так ведь и было: сто человек почти в парусину и несколько месяцев ремонта… Жаль, Николай Оттович в Средиземке, хорошо бы, чтоб сейчас здесь был… Василий, а это брат твой уже после того, как к „Микасе“ подобрался… Точно! А мачту у него тогда свалило, или раньше?… Если бы только мачту… А за „Цесаревичем“ это кто, „Александр“?… Да, Миша, только он уже без половины передней трубы. Эссен с Бухвостовым „Микасу“ и добили… А у „Потемкина“ действительно боевую рубку так пожаром охватило?… Да… А Степан Осипович?… Меня тогда уже вниз снесли… А это именно Того корма торчит?… Да, „Микаса“, и вон — „Сикисима“ до кучи, Готлибовича спроси, как он исхитрился… А Всеволод Федорович вон идет, за этими всплесками… Гальюна со Степановым на пару добивают… Да, конечно, „Громобой“, и уже двухтрубный, попутал с „Рюриком“, виноват… „Рюрика“, Михаил, тогда уже не было…»

Великая княгиня, взяв за руку художника, хранила молчание. По ее щеке проскользнула слеза… Молчал и Верещагин. Казалось, что он где-то очень далеко от этого вечера, так неподвижна была его фигура, так отрешен от всего происходящего взгляд. Василий Васильевич действительно был сейчас не здесь, не в этом зале…

Перед его мысленным взором как в волшебном калейдоскопе вновь проносились моменты величайшего морского сражения, которое ему волей всевышнего суждено было не только увидеть и потом запечатлеть на этом огромном холсте. Ему довелось принять в нем участие, внеся и свой посильный вклад в нашу победу, когда повинуясь какому-то указанию свыше, перехватил он ручки штурвала у оседающего на палубу раненого рулевого, когда, не ожидая вызванных матросов, на руках потащил к лазарету истекающего кровью Григоровича, чем, скорее всего, и спас тому жизнь…

Он много повидал на своем веку войн, крови и страданий человеческих, повидал достаточно, чтобы знать войну в лицо… Но линейный морской бой современного флота. Этот Армагеддон наяву… Там, в море у Шантунга, он почувствовал вдруг нечто иррациональное, нереальное и поистене мистическое… Это было то чувство, что рано или поздно приходит к каждому настоящему моряку: чувство своей полной принадлежности тому стальному колосу, на котором ты вышел в море. Принадлежности такой же, как и у любой заклепки, листа брони или орудийного прицела… Словно и не ты вовсе, не те, кто тебя окружают, что-то делают, командуют, стреляют, бросают уголь на колосники есть одушевленные индивидуумы… Нет! Это все одно… И ты, и все люди вокруг и эти пушки, и весь этот корабль, это все единое целое, одно живое и целеустремленное существо, одна общая душа — российский броненосец «Петропавловск», бьющийся с врагами твоей страны в далеком от Родины морском просторе, бьющийся чтобы победить или умереть за свою Веру и Отечество, «за други своя»…

По прошествии нескольких минут, сжимавшая сердце рука отпустила… Воспоминания отхлынули… Василий Васильевич ожил и тихо, даже как-то жалобно попросил: «Ольга Александровна, господа, простите, но это ведь не все, я хочу еще кое-что вам показать…»

Второй зал был так же залом «одной картины». На бронзовой табличке внизу рамы было выгравировано: «Военный совет Тихоокеанского флота». Вглядываясь в лица людей, запечатленных на ней, Петрович понял, что история этого полотна началась 14-го ноября 1904-го года, когда минут через десять после прибытия кавторанга Рейна на созванное Макаровым на флагмане экстренное совещание, в дверь постучал лейтенант Дукельский и обратился к командующему:

— Здесь Василий Васильевич Верещагин. Просит пропустить к Вам…

— Конечно, конечно! — энергично закивал Макаров, — Просите.

Флаг-офицер козырнул, и обернувшись, пригласил гостя зайти в салон.

— Василий Васильевич! — обратился адмирал к вошедшему, — Прости, пожалуйста, друг мой, тут суматоха такая закручивается, да еще беда с каперангом Виреном стряслась… Забыл тебя предупредить, что на «Потемкине» собираемся, а не на берегу.

Прошу, господа, если кто не знает, любить и жаловать: Василий Васильевич Верещагин. Мой друг, человек военный и посему, моим решением допущенный к нашим особам, собраниям и кораблям в полном, как говориться, объеме. А поскольку он еще и великий батальный живописец… Великий! Именно так я и говорю, нечего смущаться, Василий Васильевич, то он имеет право рисовать и здесь, и в Артуре, и на всем флоте всех и вся, кого или что его светлая голова и гениальная кисть запечатлеть пожелают. Устраивайся где и как тебе удобно, нам ты не помешаешь. Ну-с, а мы продолжим…

Прав, конечно, Степан Осипович! Верещагин потрясающий художник… Как он прочувствовал момент, всю его суть… Вокруг закрытого темно-зеленой бархатной скатертью, заваленного картами и бумагами большого овального стола, сидят высшие офицеры флота. На лицах каждого именно те эмоции момента, которые так цепко ухватил Верещагин: кажущаяся отрешенность ушедшего вдруг в себя Чухнина, неприкрытый скепсис Рейценштейна, заинтересованное внимание Небогатова, любопытство Иессена, благородная задумчивость Григоровича…

Стоят двое. Опершись руками на спинку кресла и зайдя за него — командующий, перед ним через стол, почти по стойке «смирно», кавторанг Рейн… Макаров весь светится уверенностью и одновременно — чуть-ли не юношеским задором, на лице Рейна спокойная, просветленная решимость…

«Блин, а у меня-то почему такая хмурая физиономия, — подумал мельком Петрович, разглядывая образ Руднева, сидевшего по правую руку от Макарова, — А, ну конечно! Это я ведь только что Рейценштейна „отбрил“. „Нет опыта“, видишь ли… Слишком хорошо запомнил, видать, как сам облажался, выведя ВОК в первый поход. Только всех по себе мерить не стоит. Да, для многих, для подавляющего большинства, мастерство прямо пропорционально количеству повторений. Но ведь исключения только подчеркивают правило, не так ли»?


Русско-японская война: расчет или просчет японского правительства.

Интервью американского журналиста Джека Лондона, взятое им у капитана 1-го ранга Великого Князя Кирилла Владимировича. 24 ноября 1904 года, город Дальний.

Примечание редактора журнала «Нива». Великий князь Кирилл Владимирович поставил господину Джеку Лондону непременное условие, что данное интервью будет опубликовано не только в американских, но и в ведущих европейских газетах. Впрочем, интерес к публикации был таков, что поставь Кирилл Владимирович прямо противоположенное условие, интервью все равно перепечатали бы все крупные европейские газеты.


— Добрый вечер, Ваше Императорское Высочество!

— Здравствуйте, мистер Лондон! Я Вас поправлю: здесь нет Великого князя Романова. Перед Вами — капитан 1-го ранга российского Императорского флота. Договорились?

— В. О-кей. Господин капитан 1-го ранга, каково Ваше мнение о военном положении России и Японии в настоящее время?

— О. В войне наступил перелом. Теперь каждый день только приближает неминуемое поражение Страны Восходящего Солнца.

— В. Немногие читатели понимают ситуацию на Дальнем Востоке. Не могли бы Вы объяснить текущее положение, не прибегая к специфическим терминам?

— О. Охотно. Начну с того, что Российская империя последние 25 лет не воевала вообще. Мудрое правление Государя Императора Александра Третьего, величаемого в русском народе миротворцем, избавило его подданных от ужасов войны и вызвало бурный рост экономики. Между тем, война и военная наука за эти четверть века сделали большой шаг вперед. Все уставы российской армии и флота были созданы, опираясь на опыт войны 1877-78-го годов и на изучение войн, которые вели другие страны в тот период. Но, к сожалению, они пока еще не учитывают опыт войн нового времени, в частности, японо-китайской и англо-бурской.

Но такова ситуация, сложившаяся для армии. Русский флот не вел эскадренных боев более пятидесяти лет, с Крымской войны. Да и то, откровенно говоря, Синопское сожжение турецкой эскадры на классический линейный бой все же не тянет… Хотя уже тогда было ясно, что пар победит парус и прогресс в военном деле изменит морскую войну кардинально.

В отличие от нас, наш противник провел ряд сражений с Китаем и набрался бесценного опыта современного морского боя. Почти весь японский флот построен на британских верфях и зачастую превосходит аналогичные корабли, принятые на вооружение самой Британской империей. Английские специалисты неоднократно заверяли всех о превосходстве японского флота над российским по всем характеристикам. От веса бортового и минутного залпа, до скорости и защищенности различных типов судов. По мнению британских экспертов, война между Россией и Японией должна была закончиться победой Японии в течении трех, максимум пяти месяцев. Именно на это и рассчитывал Тенно, его адмиралы и генералы.

Но, несмотря на все убедительные расчеты, японцы побоялись бросить русскому флоту открытый вызов, а предпочли напасть на нашу эскадру в Порт-Артуре ночью, без объявления войны, предполагая утопить ее лучшие корабли внезапной минной атакой истребителей.

Как Вы знаете, этой цели они не достигли, а уже на следующий день адмирал Того бежал от Порт-Артура перед лицом вышедшей ему на встречу серьезно ослабленной нашей эскадры. После чего начались неоднократные попытки закупорить наши броненосцы в гавани с помощью затопления в узком проходе, ведущем в нее, пароходов-брандеров с камнями и цементом, и даже старого броненосца. Очевидно, что идея генерального сражения, где нужно было честно поставить на карту все, командование японского флота не прельщала.

Прошел почти год. В течение этого времени российский флот преодолел последствия вероломного нападения, усилился количественно и качественно, в том числе и за счет противника. Но главное — мы набрались необходимого опыта. Состоявшиеся в один день, 6-го июля, морские бои при Цугару и Бидзыво, на которые русский флот вынудил своего противника, прошли за нашим явным преимуществом. Ну, а тот факт, что я с Вами говорю в Дальнем, куда мы неделю назад провели столь необходимый нашей армии конвой с подкреплениями, снарядами, вещевым и продуктовым довольствием, говорит сам за себя.

Но мы не просто провели конвой с Гвардейским Экспедиционным корпусом. Как Вы знаете, в его охранении пришли объединенные эскадры вице-адмирала Чухнина и контр-адмирала Руднева. Этим самым Российский Императорский флот на Тихом океане достиг бесспорного количественного и качественного превосходства над Соединенным флотом Японии. Подавляющего преимущества. Имевшийся у адмирала Того шанс уничтожить наши эскадры по частям, мы ему использовать не дали. И теперь разгром Японии неизбежен.

— В. Вы говорите о победах в обоих сражениях, однако, как известно в бою при Цугару Владивостокская эскадра получила более серьезные повреждения, чем крейсера адмирала Камимуры. И хотя в битве при Бидзыво броненосец «Фудзи» и был потоплен, но это же самый старый из японских кораблей первой и второй эскадр. Кроме того, русский флот в результате этого боя сократился на три броненосца, которые вы не могли ввести в строй почти 3 месяца, впрочем, насколько я знаю, один не отремонтирован и до сих пор.

— О. Начнем с Цугару. Как Вы знаете, бой закончился тем, что «менее пострадавшая», по словам британских наблюдателей, японская эскадра направилась в Сасебо на длительный ремонт. А русские крейсера, напротив, провели ряд набеговых операций в территориальных водах Японии и Кореи. Почему-то при полном попустительстве японского флота.

Кстати, при Цугару был утоплен первоклассный японский бронепалубный крейсер, не забывайте об этом. На мой взгляд, все это ясно показывает, кто на самом деле победил. Со мной, судя по всему, вполне согласны японские купцы и промышленники, крайне негативно выразившие свое отношение к «успехам» адмирала Камимуры.[7] Или Вы, правда, верите, что адмиралу-победителю благодарные сограждане сожгли бы дом? Об этом, кстати, писали и американские газеты.

Простите великодушно, но в Вашем вопросе, явно виден сухопутный человек. Это задача Японии состояла в том, чтобы разгромить российский флот немедленно. Потому, что в противном случае Россия подводит подкрепления с Балтики, а затем гарантированно уничтожает сначала японский флот, а потом добивается капитуляции японской армии в Корее. С минимальными потерями и максимальным эффектом. Так вот: мы сегодня беседуем с Вами в момент, когда подкрепления эти в Порт-Артур уже прибыли.

Не имея возможности разгромить порт-артурскую эскадру в морском сражении, Япония сделала ставку на захват Порт-Артура с суши. С этой целью на рейд Бидзыво вновь были переброшены крупные пехотные силы и тяжелая артиллерия. Если бы эти войска немедленно влились в армию генерала Ноги, и во всеоружии оказались под Порт-Артуром, Япония получила бы шанс уничтожить нашу 1-ю эскадру прямо на рейде, а возможно и взять саму крепость. Это высвободило бы более пятидесяти тысяч отборных японских штыков, которые немедленно были бы развернуты против наших сил в Маньчжурии.

О том, что нам ценой огромных усилий удалось избавиться от блокирующего фарватер затопленного японского броненосца-брандера, командующий Соединенным флотом не знал. Своим выходом наша эскадра застала его врасплох. При Бидзыво перед вице-адмиралом Макаровым встал выбор: бросить все свои силы против 4-х броненосцев Того, позволив транспортам противника с тяжелым вооружением и боеприпасами уйти за минные поля у Эллиотов или бежать к Чемульпо, или же, отогнав линейные силы противника, нанести удар по его транспортным судам. Наш командующий выбрал второй вариант, понимая, что главная опасность для всей кампании сейчас в значительном количественном и качественном усилении армии генерала Ноги. Кроме того Вы знаете, что средний эскадренный ход линейных отрядов японцев выше чем у порт-артурской эскадры. И если бы наши броненосцы просто погнались за кораблями Того, это вылилось бы в итог, соответствующий русской пословице: за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь.

Нашей первейшей целью в бою при Бидзыво были не вражеские броненосцы или крейсера, а именно транспорты противника. Всего было уничтожено или захвачено более двух десятков пароходов с войсками и военными грузами. Новых судов Японии быстро взять пока негде. Речь теперь идет не об усилении армии на континенте, а о возможностях для снабжения уже высаженных войск, которые явно недостаточны. Таким образом, в результате сражения под Бидзыво, сорваны стратегические планы противника. Это ли не победа? Срыв далеко идущих замыслов неприятеля, а не лишний красный вымпел по возвращении в порт.

— В. Вы сказали «красный вымпел». Поясните смысл этого выражения.

— О. С самого начала крейсерских операций у нас появилась традиция: по возвращении во Владивосток после успешного рейда, то есть похода, в котором были потоплены или взяты вражеские военные корабли или пароходы с грузами, корабль несет на фок-мачте вымпелы: по одному вымпелу красного цвета за военный корабль и белого — за транспорт…

Но я не закончил еще о бое у Бидзыво. Так вот — именно наша массированная атака на транспорты и вылилась в то, что адмиралу Того пришлось отчаянно рисковать своими броненосцами, крейсерами и минными флотилиями, пытаясь выиграть несколько десятков минут для их капитанов, чтобы дать им возможность хотя-бы выброситься на берег. В итоге, это спасло жизни многим сотням японских солдат. Потеря «Фудзи», «Оттовы» и десятка больших и малых миноносцев были той ценой, которой этот риск был оплачен.

— В Ваше мнение, как профессионала, о японской стратегии в этой компании.

— О. Называя меня профессионалом, Вы мне льстите. Я практически не занимал высоких командных должностей и до начала военных действий на Дальнем Востоке выплавал весьма малый ценз. Однако, если вопрос задан, извольте:

Япония не простила России пересмотра Симоносекского мира. И решила сама пересмотреть результаты этого пересмотра, выведя Россию из игры силой. Такой вот не веселый каламбур… На первый взгляд ни одна сторона не могла быстро добиться полного военного разгрома другой. Все жизненно важные районы России находятся далеко на западе. Японию спасает островное положение. Наполеон был грозен на суше, но, как мы знаем, так и не смог преодолеть двадцать миль Ла-Манша, которым владел британский флот.

Сознавая, что ахиллесовой пятой России является огромное расстояние, которое ее армиям нужно преодолеть по пути на Восток, а плюс к этому незаконченность Великого Сибирского пути, отставание в выполнении кораблестроительной программы «Для нужд Дальнего Востока» и невозможность из-за политической казуистики Берлинского трактата переброски сюда Черноморского флота, Японский Генеральный штаб разработал план быстрой войны, преимущество в которой достигается за счет внезапного первого удара. Причем исход этой войны во многом должен был решиться на море.

Объявление ее неоднократно откладывалось из-за стремления Японии максимально усилить свой флот. В частности, купленными у Аргентины итальянскими броненосными крейсерами типа «Гарибальди». Чтобы не начинать с нарушения норм международного права слишком явно, нота о разрыве отношений была вручена нашему Государю только после того, как «Кассуга» и «Ниссин», под эскортом британского крейсера прошли Сингапур.

По разработанному в Токио плану, первый удар наносился по Порт-Артурской эскадре. Как я уже говорил, ночью, внезапно ее должны были атаковать миноносцы, а явившиеся на рассвете главные силы Того добить корабли Старка, уничтожая или тяжело повреждая ВСЕ броненосцы 1-й эскадры. Затем следовал бы захват Порт-Артура совместными ударами с моря и суши. Все это должно было быть сделано в течение четырех-шести недель, и к моменту вскрытия ото льда бухты Владивостока, японский флот становился валентен и наносил удар по Владивостокскому отряду крейсеров.

Тем временем японская армия, имея короткие морские коммуникации с метрополией, быстро нарастив почти трехкратный численный перевес над русскими войсками, должна была занять Маньчжурию и перерезать линию КВЖД. К концу весны, опять-таки одновременно с моря и суши, Владивосток можно было захватить и высадить десант на Сахалин.

Не имея баз на Дальнем Востоке, балтийские эскадры вынуждены были бы вернуться: поскольку участие Берлина или Парижа в войне на стороне России исключалось из-за позиции Лондона и Вашингтона, ни Циндао, ни Сайгон наши корабли использовать не могли. Далее при посредничестве Британии и САСШ японцам можно было начинать мирные переговоры. В итоге которых территориальные приобретения Токио были бы закреплены, а Божественный Тенно расплачивается с кредиторами концессиями в Корее и на Сахалине.

— В. Я Вас прерву, простите. Но, Кирилл Владимирович, если Вас послушать, так у России есть шпионы в главных штабах противника?

— О. Могу лишь сказать, что с этими планами я был ознакомлен по прибытии на Дальний Восток в штабе ВОКа. В принципе, эти резоны ведения войны Японией и в российских газетах весной печатали, и владивостокцы по вечерам в чайных до хрипоты обсуждали: гениальность это или безумие? Судя по всему, рациональное зерно здесь было. Но, как говорил Суворов, «задумано с умом, да без ума сделано». Причем, на мой взгляд, противника приведет к поражению успешная прежняя война и блистательная в ней победа.

— В. Поясните, пожалуйста, это Ваше утверждение. Я не вполне понимаю, как победа может привести к поражению?

— О. Война между Японией и Китаем проходила при безусловном техническом превосходстве Японии. Я видел в Порт-Артуре бронзовые пушки 18-го века, заряжающиеся с дула, которые Китай использовал не только на береговых батареях, но даже и на некоторых своих боевых судах. В то время, как главные силы японского флота стояли в строю не более 6-и лет и имели на вооружении современные скорострельные орудия. В такой ситуации мелкие и даже некоторые более серьезные ошибки и просчеты командования японского флота оставались незамеченными. И благополучно были перенесены в новую кампанию с новым противником. Генералы и адмиралы всегда готовятся к прошлой войне…

Планируя столкновение с нами, японский штаб на подсознательном уровне считал, что противник будет таким же: хуже подготовлен, тем более, что сами японцы впитывали последний английский опыт и достижения. А англичане, как известно, довольно высокомерно отзываются о возможностях нашего флота. Короче говоря, японские адмиралы вновь ожидали встречи с плохо вооруженным и обученным противником, имеющим посредственного уровня командование. Эти принципы являлись основой плана кампании. Теперь же выяснилось, что все совсем не так, и японские адмиралы получили свой кошмар — войну против численно превосходящего противника по его условиям.

Я уже упоминал, что в последний месяц наш Тихоокеанский флот провел тщательно скоординированную операцию на всем театре войны, всеми своими наличными силами. Такого еще не знала история войн на море! В итоге этой операции, в Порт-Артуре собраны силы, способные сегодня на голову разгромить соединенные эскадры Того и Камимуры, а для обороны крепости прибыли русские гвардейские полки. И теперь, либо армия генерала Ноги будет вскоре отрезана от баз снабжения и окружена, либо откатится от Квантуна.

Мы, кроме того, еще и нанесли жесточайший удар по морской торговле с Японией, я имею ввиду крейсерские операции и погром торговых судов в районе Кобэ-Осака. Вы — американец, и хорошо понимаете, о чем я говорю. И что смог противопоставить этому японский флот? Вдобавок, война ведется Микадо в кредит и, в случае проигрыша, Японии грозит банкротство и внешнее управление. А вольное обращение с нормами международного права в начале войны и вовсе ставит перед Страной Восходящего Солнца перспективу быть навсегда изгнанной из круга мировых держав.

— В. Под нарушением норм международного права Вы имеете в виду предысторию боя в Чемульпо или нападение на Порт-Артур без объявления войны?

— О. Оба названных Вами эпизода, конечно. Сами посудите, каково это: высаживать десант в нейтральном порту и блокировать там наши стационеры силами эскадры ДО объявления войны, а потом требовать их безусловной сдачи под угрозой расстрела на нейтральном рейде… Это японское изобретение. Даже Британия в 18-м веке до такого не додумалась. Так же как и открытие огня до истечения срока ультиматума, чтобы на кораблях противника быстрее думали и сдавались. Привычка вести бой с нерешительным противником во всей красе. Ведь для любого японского командира сдача в плен себя и своего корабля — немыслима. А для противника — считается единственно возможной.

— В. Что означают Ваши слова о том, что Япония ведет войну в кредит?

— О. Китайское золото, полученное Японией в виде контрибуции, было потрачено на строительство новых броненосцев и крейсеров в Англии. Это сопровождалось выпуском ценных бумаг государственного займа, которые размещались на европейских и американских биржах. Приобретение военных грузов, как конфискованных нами у берегов Японии, так и дошедших до адресата, осуществляется путем размещения на биржах мира новых выпусков облигаций. Полтора миллиона фунтов стерлингов были выброшены на ветер, когда два броненосных крейсера типа «Гарибальди» были захвачены русским крейсером.

В долг приобретены новые броненосцы. Весьма, кстати, скользким путем попавшие в Японию из Британии, в обход запрета продажи оружия воюющей стране. Попавшие не напрямую, а через жадные посреднические руки, так что цена фактически удвоилась. Сейчас, кстати говоря, появилась информация о планах Японии приобрести боевые корабли в Южной Америке. Чем и как она будет расплачиваться? Японская империя должна мировому капиталу очень большие деньги. И при любом исходе войны эти деньги с нее взыщут.

Микадо, а вернее его советники, оказались в положении азартного картежника, поставившего на кон последнее. Проигрыш для них — политическая смерть. Причем проигрыш в данной ситуации означает как военное поражение, так и простое затягивание военных действий. Макиавели, кажется, говорил, что для ведения войны нужны три вещи: «во-первых, деньги, во-вторых, деньги и в-третьих, опять-таки деньги».

А денег-то у Японии сегодня практически уже и нет. За прошедшее с начала боевых действий время японские ценные бумаги на мировых биржах подешевели на треть. То есть мы видим нарастающее падения доверия инвесторов. Сейчас облигации японских займов находятся в неустойчивом равновесии и готовы обрушиться при малейшей возможности. Япония использовала свой шанс. И проиграла.

— В. Каковы, на Ваш взгляд, будут условия мирного договора между Россией и Японией?

— О. Лично я полагаю, что если война не затянется, и в Токио возобладает голос разума, то достаточно мягкими на взгляд незаинтересованного наблюдателя и обоюдовыгодными для обеих империй. Конечно, речь уже не может идти о выполнении главного требования Микадо. Крепость Порт-Артур, захваченная японскими войсками в последней войне, но в итоге всех политических перепитий переданная в аренду России, так российской и останется.

При том, что как база она не представляет большой ценности для русского флота, уязвимость узкого и длинного входного фарватера для нас вполне очевидна. Теоретически, Порт-Артур можно было бы передать Токио. Естественно, взамен Россия получила бы от Японии, или при ее посредничестве, другой незамерзающий порт, который можно будет использовать как передовую базу Тихоокеанского флота Российской империи.

Но… Если бы не кровь русских солдат, матросов и офицеров, пролитая при его обороне. Теперь уступить японцам крепость Порт-Артур для России абсолютно немыслимо, при всей его неоднозначной ценности.

С другой стороны, нет и не может быть и речи о каких-либо ограничениях, налагаемых на Страну Восходящего Солнца Россией. Нам нет необходимости тормозить развитие Японии, ее армии или флота. Но вот расходы России на содержание японских военнопленных должны быть, безусловно, компенсированы. Должны быть компенсированы и военные расходы моей Родины, в конце концов, войну эту начинали не мы. Золотом, долями в промышленности, либо иными средствами.

О конкретике мирного договора будут договариваться дипломаты и юристы под присмотром императоров, но, на мой взгляд, влияние Японии в Корее южнее Ялу может быть увеличено. При условии, что Россия получит впредь в лице Японии не врага, но союзника.

— В. Вы считаете возможным говорить о перспективах союза с Японией после столь вероломного нападения на Вашу страну?

— О. После войны 1878-го года Англия и Франция под угрозой открытого выступления заставили Россию отказаться практически от всех условий Сан-Стефанского мира. Более того, в настоящее время Англия снабжает Японию оружием, боеприпасами, снаряжением и тому подобным. Броненосцы Японии через пятые руки продает. И при этом надеется, что Россия — потенциальный союзник, что в случае очередной большой войны в Европе русские солдаты будут умирать за британские интересы. Такова большая политика. Мне, как офицеру и дворянину, трудно мыслить подобными категориями: интерес, выгода, брак по расчету…

Япония, по крайней мере, честно воюет за свои интересы сама, за что уже достойна уважения. Верите — у офицеров нашего флота, до войны ходивших в Японию, нет к японцам особой обиды или стойкой внутренней вражды даже сейчас. Скорее, они злы на наших же русских дипломатов и чиновников, которые не смогли предотвратить этой совершенно не нужной нам войны. И как Вы должны понимать, это не только мнение морского офицерства. Достаточно громкие отставки таких фигур как Витте, Ламсдорф, Авелан, Куропаткин говорят о многом, не правда ли?

— В. Означают ли Ваши слова, что отношения между Россией и Англией претерпят изменения?

— О. Я не политик, а военный. Как военный я высказал свое ЛИЧНОЕ мнение. Это же относится и к условиям мирного договора с Японией, окончательное решение будет приниматься на переговорах на высшем уровне. По поводу же Британии…

Выражение «коварный Альбион» появилось не на пустом месте… И я считаю, что отношения между Россией и Японией — это внутренне дело Российской и Японской империй. И мы разберемся сами. Без помощи навязчивых посредников, которые заботятся, в первую очередь, о своих личных интересах. Прикрываясь стенаниями о народе, его правах, свободах и некой абстрактной законности.

Причем о законе вспоминают тогда, когда требуется выполнение выгодных именно им обязательств. В противном случае, возникают «дополнительные обстоятельства, требующие пересмотра сложившейся ситуации». Давайте больше не будем говорить о политике. Как мне давеча заявил наш общий с Вами знакомый, Ржевский, — «лучше я вляпаюсь в навоз, чем в политику»… Жаль я не могу себе позволить такого отношения.

— В. Простите, за не скромный вопрос, но, надеюсь, что Вы сделаете скидку на мою работу журналиста… Вы достаточно жестко высказали свою позицию относительно взаимоотношений России и Великобритании. Однако, если судить по публикациям моих коллег из европейских газет, Ваше сердце давно принадлежит особе британских королевских кровей. Как ваша избранница воспринимает…

— О. Мистер Лондон! Вынужден прервать Вас, поскольку это сугубо личный вопрос и к оговоренной нами заранее теме беседы отношения не имеет. Могу лишь добавить, что если Его Величество Император Николай Александрович даст согласие на мой брак с избранницей моего сердца, она незамедлительно примет православие, став так же верной подданной Его Императорского величества. И давайте этой темы более мы не будем касаться.

Что же касается лично моего отношения к Великобритании вообще, то я считаю, что если в Лондоне перестанут смотреть на Россию в основном как на конкурента и противника, нормализация наших отношений произойдет очень быстро, и к обоюдной выгоде. Да, у нас накопились определенные обиды и недоверие. Но я ни в коем случае не считаю англичан врагами, и искренне надеюсь, что до нового вооруженного противостояния между нами больше никогда не дойдет. А с учетом того, что Россия с ее устойчивой валютой, огромными природными и человеческими ресурсами, находится сегодня на старте перед очередным этапом бурного промышленного рывка, возьму на себя смелость посоветовать британским промышленникам и финансистам активнее участвовать в различных проектах в России. В противном случае они рискуют потерять долю на самом перспективном мировом рынке ближайшего десятилетия. Свято место пусто не бывает, и кто не успел — тот опоздал.

— В. Ок. Извините… Почему Вы, капитан первого ранга, не командуете броненосцем, а занимаете на редкость хлопотную должность старшего офицера бронепалубного крейсера?

— О. Во-первых, как я уже сказал, существенная часть моей службы прошла на берегу. Есть требования военно-морского Ценза, да и опыта командования современным боевым кораблем у меня нет. Поэтому я был назначен на должность, на которой могу принести максимальную пользу России в этой войне. Я считаю, что пользу Отечеству можно и должно приносить в любом месте, должности и звании. Как офицер, я знаю, что не могу научиться командовать, не научившись подчиняться.

Во-вторых, я человек военный, и не имею привычки обсуждать причины тех или иных решений моих командиров. В-третьих, мой корабль — не просто крейсер 1-го ранга. За мужество и героизм, проявленные командой в бою при Чемульпо, «Варяг» удостоен права нести кормовой Георгиевский флаг! Защищать Родину на таком корабле — высокая честь. И я горжусь тем, что меня признали достойным такой чести. И вообще, если вдруг на нашем крейсере завтра откроется вакансия мичмана, то на нее выстроится очередь, как лейтенантов, так и капитанов второго ранга.

Пользуясь моментом, хочу поблагодарить в Вашем лице, мистер Лондон, всех инженеров и специалистов верфи Чарльза Крампа в Филадельфии и его самого, за этот великолепный крейсер. А так же за броненосец «Ретвизан», который, как вы знаете, также весьма успешно сражается в составе Тихоокеанского флота. Этот корабль выдержал подрыв миной во время первого нападения японцев на нашу эскадру, а затем прекрасно показал себя в ночных сражениях с брандерами и в бою у Эллиотов.

Критиковать в прессе решения вышестоящего начальства предосудительно, однако все-таки выскажусь о наболевшем. На мой взгляд, отказ нашего морского ведомства от расширения сотрудничества с мистером Крампом был крупной ошибкой. Как и общий уклон в нашем кораблестроении на копирование французских образцов. При этом я ничуть не умаляю боевых достоинств кораблей французского типа. Однако их общая строительная трудоемкость, а значит и время постройки, существенно выше, чем у британских, северо-американских или германских аналогов.

И в этом одна из важнейших причин того, что эта война вообще была развязана. Если бы наша программа военного кораблестроения «Для нужд Дальнего Востока» была выполнена в срок и в полном объеме, японцы просто не решились бы напасть. Это серьезный урок, и, полагаю, выводы из него будут сделаны правильные.

— В. Ваши дальнейшие планы?

— О. Сделать все возможное, чтобы моя страна как можно быстрее и с наименьшими для себя потерями выиграла эту войну, после чего продолжать служить Родине так, как того потребует долг и офицерская честь… За сим прошу прощения, но скоро моя вахта, и мне пора возвращаться на крейсер. До свидания.

— В. До встречи, и удачи Вам, товарищ Великий князь! И… если возможно, могу ли я попросить себе место на одном из русских кораблей в предстоящем генеральном сражении?

— О. Попросить, конечно, Вы можете. Но, к сожалению, ответ на этот вопрос уже не в моей компетенции. Хотя не сомневайтесь, просьбу Вашу я обязательно передам контр-адмиралу Рудневу. Полагаю, что на своем уровне он вправе принять решение. Честь имею!

Глава 4 Присядем на дорожку

Порт-Артур. В море у Чемульпо. 15-17-е декабря 1904-го года


15-го декабря из Порт-Артура вышли два отряда крейсеров русского флота. Первыми в ночную темень следом за тральным караваном выскользнули вспомогательные крейсера «Рион», «Днепр» и «Лена», а в рассветном тумане за ними следом убежала «летучая четверка» под флагом Грамматчикова. Выход кораблей не остался незамеченным как агентурной разведкой противника, так и дозорными миноносцами, к счастью для которых с кораблей второго крейсерского отряда их, похоже, не углядели.

На самом же деле командиры шеститысячников имели инструкцию до выполнения первой части плана похода, в бой, по возможности, ни с кем не вступать, хотя грохнуть пару ненавистных «ночных крыс» руки чесались у всех. Но, что поделаешь, ведь на корме всех трех крейсеров типа «Богатырь», прикрытые только тентом от посторонних глаз, ждали своего часа по сорок гальваноударных мин. Их якоря были оборудованы колесными тележками для удобства постановки с рельсовых направляющих на ходу корабля. И любой малокалиберный снаряд с японского миноносца мог наделать таких дел…

Отправка Макаровым в море семи крейсеров, обладающих максимальной дальностью плавания, не сулила ничего хорошего японскому судоходству. Именно поэтому купцам второй раз за всю войну было официально предложено задержаться в портах до особого распоряжения. Адмирал Того отметил про себя, что этот ход Макарова он предугадал, и не зря недавно сформированный конвой в Чемульпо повел Камимура со своими пятью кораблями. Все девять транспортов были забиты «под завязку» снарядами, патронами, провиантом, зимней формой и инженерным имуществом. Кроме того на судах удалось разместить два пехотных полка со средствами усиления. На один из транспортов, 5-тысячетонный «Кавакура-Мару», перегрузили сорок пулеметов, доставленных из САСШ на пароходе «Президент», пришедшем в Иокогаму десять дней назад. Туда же поместились и два воздухоплавательных парка, которые так остро требовались генералу Ноги.

В Хиросиме тем временем грузился еще один конвой, который Камимуре предстоит провести следом. На его судах размесятся три полка пехоты, полевая артиллерия, боеприпасы и зимнее обмундирование. Откладывать выход каравана так же недопустимо, армия срочно нуждалась в этих грузах. Контрнаступление Великого князя Михаила и его гвардейцев мало было просто остановить. Нужно сделать перешеек непроходимым рубежом для царской гвардии, дабы войска маршала Оямы могли продвигаться в Маньчжурии, не опасаясь удара в спину. Сейчас именно от успеха запланированного им упреждающего удара по войскам Гриппенберга зависит, сможет ли Япония достойно выйти из этой войны. Армия должна реабилитироваться, и флот обязан помочь ей в этом, удержав в своих руках коммуникации между метрополией и Кореей.

* * *

Вице-адмирал Камимура не видел поводов сомневаться в том, что он, если что, сумеет эффективно прикрыть конвой от русских крейсеров: вспомогательные просто не рискнут приблизиться, а если сунется 23-х узловая четверка, что ж, ему такой разворот событий будет только в радость. Особенно если попадется «Богатырь» со Стемманом. После Окинавы он ненавидел его чуть ли не больше чем «Варяга». Конечно, если бы пришла телеграмма еще и о выходе Рейценштейна, возник бы повод для серьезного размышления. А если бы снялись с якорей Руднев или Макаров, пришлось бы немедленно отходить домой или на Пусан: тыла в лице броненосцев Того у Камимуры сегодня не было.

Первая эскадра занималась текущими ремонтами и школила влившуюся в экипажи молодежь: ряд ценных специалистов, офицеров и старшин, пришлось отправить в Аргентину для укомплектования новых кораблей. Ох, скорее, скорее бы уж, подошли эти подкрепления из Латинской Америки. Ведь среди них и эльсвикская «Эсмеральда», теперь «Суво» — мощный броненосный крейсер, несущий 2 восьмидюймовых и 16 шестидюймовых орудий, способный догнать и уничтожить любой русский бронепалубник. А для того, чтобы окончательно снять проблему пяти русских быстроходных крейсеров первого ранга, в дополнение к «Кассаги» и его систершипу, закуплены так же чилийские «Бланко Энкалада», «Чакабуко» и аргентинский «Буэнос-Айрес», теперь «Тоне», «Тикума» и «Такасаго» соответственно.

Конечно, эльсвикские крейсера — это прекрасно… Однако, положа руку на сердце, для борьбы с большими русскими крейсерами сам японский адмирал все-таки предпочел бы видеть под своим командованием побольше кораблей совсем иного типа.

При всем уважении выбора концепции японского броненосного крейсера руководством морского министерства и флота, в его, Хикондзе Камимуры, понимании именно британский его тип, особенно корабли серии «Гуд Хоуп», представлялись идеальной боевой машиной. Имея два мощных башенных орудия в оконечностях, многочисленную среднюю артиллерию и 24 узла хода, эти океанские красавцы могли запросто уйти от сильнейшего противника, и без проблем уничтожить любого слабейшего.

Конечно, они были больше чем на треть крупнее «Ивате» и почти в два раза дороже, но фирма Армстронга доказала, что и в семь с небольшим тысяч тонн можно вписать их «экономичный» аналог, чем, собственно, и была вторая чилийская «Эсмеральда». Первая, как известно уже давно служит в японском флоте под именем «Идзуми».

Вообще говоря, ситуация после прорыва в Артур русской балтийской эскадры и Владивостокских крейсеров, осложнилась чрезвычайно. Ведь явись они под Чемульпо или Пусан всем флотом, мы просто не смогли бы оборонять эти порты, — вспоминал штабные расчеты Камимура, — Но, во-первых, стоит им залезть на рейд, и у нас появится возможность результативной атаки с использованием миноносцев. Во-вторых, ремонтная база там отсутствует, так что Макаров на это вряд ли решится. Но главное, что свободных армейских сил для десанта и удержания этих портов у них пока тоже нет. Или, что вернее, точно не будет, если в целости и сохранности дойдут оба запланированных конвоя. Болтаться в море у входа и жечь уголь, подвергая себя перспективе ночных неприятностей? Это тоже вряд ли…

Остается только проверенный опытом путь, по которому шли и мы, блокируя Порт-Артур, — набеги миноносцев, брандеры и мины. И при всем при этом грузы в Артур все-таки приходили. Учитывая важность корейского порта, командующий уже перебросил туда два отряда номерных миноносцев и мелкосидящие канонерки. Чтобы отбиться от немногочисленных русских истребителей и этого должно хватить, а уж засечь, где они вывалили мины, а потом организовать траление тем более. От серьезного же противника они уйдут на мелководье, за острова. Конечно, у русских есть еще три крейсера типа «Новик»…

Но вот парадокс, ни русских эсминцев, ни «Амура», ни «Новиков» пока что у Чемульпо не было замечено, не подходили и крупные корабли. Даже вспомогательные крейсера пока все торчат у Артура и Дальнего.

И это после того, как они действительно красиво переиграли нас, приведя без боя в крепость свою балтийскую эскадру и армейский конвой. Возможно, что именно скорость этого перехода и спутала карты штабу Соединенного флота. К сожалению, его офицеры сразу не поверили информации англичан о том, что Чухнин идет, догружая уголь с особо оборудованных пароходов прямо на ходу, и может появиться на театре боевых действий не в январе, как мы просчитывали, а парой месяцев раньше.

Именно к февралю, в расчете на худший вариант, то есть прорыв Чухнина, должны будут прибыть наши подкрепления — закупленные в Англии и Южной Америке корабли. И хотя англичане через посредничество турок отдали нам вместо двух строящихся мощных броненосцев пару своих «стандартных» «Лондонов», главным было то, что они успевали прийти вовремя. Должны были успеть. Теперь же флоту предстоит пару-тройку месяцев продержаться в условиях вражеского превосходства.

К счастью, русские пока не торопятся с попытками его реализовать. Может быть, они ожидают, что Микадо запросит мира, если они пока стали сильнее на море? Не об этом ли хвастливо заявил в своем интервью американскому журналисту принц Кирилл? О, это было бы прекрасно! Соединенному флоту сейчас так важно выиграть время. Ведь броненосцы «Кашима» и «Катори», броненосные крейсера «Сойя», «Ивами», «Танго», «Ики» и бронепалубный «Такасаго», названный так в честь героически погибшего у Цугару крейсера каперанга Исибаси, уже два дня как покинули Санта-Крус.

Спасибо англичанам! Кажется, что союзники теперь готовы оказывать нам не только дипломатическую, финансовую и техническую поддержку. Британские корабли в Тихом океане получил приказ отконвоировать нашу новую эскадру до Йокосуки, а в случае попытки русских помешать этому, действовать всеми доступными способами. По имеющимся данным броненосные крейсера «Кинг Альфред», «Левиафан», «Гуд Хоуп», «Дрейк» и бронепалубный гинант «Пауэрфулл» встретят наших после прохождения ими мыса Горн. В связи с этим генштабисты даже предлагали такое нападение русских инсценировать, или даже слить им информацию о перегоне. Что только не придумаешь, чтобы заставить Британию выступить на нашей стороне! Однако штаб Соединенного флота отмел все эти идеи. Нам сейчас нужно просто потянуть время, а не провоцировать противника.

У островов Хуан Гильермос к этим кораблям присоединятся «Хидзен», «Суво», «Тоне» и «Тикума». Затем им предстоит переход вдоль американского побережья на Гавайи, а уж оттуда северным маршрутом в Японию. Впереди почти пятнадцать тысяч миль пути. Но если это время использовать с умом, то машинные команды вполне освоят механизмы своих кораблей, а остальные моряки разберутся со своими заведованиями. Сейчас на каждом корабле будет около трехсот-четырехсот человек, это с учетом ожидающих в Аргентине. Так что костяк экипажей к моменту прихода в Японию будет вполне сплаван, а возможно, если ускоренная учебная программа в Этадзиме позволит, то часть экипажей мы доукомплектуем еще в океане. Пусть, пусть русские спят в Порт-Артуре подольше…

* * *

Как это часто бывает, когда думаешь или говоришь о чем-то, чего очень сильно хочешь, происходит прямо противоположное. Хикондзе Камимура сглазил. Русский флот пришел в движение. И движение это не предвещало японцам ничего хорошего.

Когда поступила информация о выходе русских крейсеров, караван проделал уже почти три четверти пути от Кагосимы до Чемульпо. До причалов оставалось около 120-и миль. Немного поразмышляв, Камимура решил, что подойти к порту лучше всего завтра часов в 11 утра — хватит светлого времени и на ввод транспортов, и на то, чтобы отогнать русские крейсера, если кто-то из них вздумает ловить транспорты на входе в гавань. Поэтому он приказал флажным сигналом своим подопечным держать ход в 7 узлов, «Ивате» и «Идзумо» расположил слева от колонны купцов, «Токиву» и «Якумо» справа, а сам на флагманском «Фусо» возглавил процессию. Так, пожалуй, надежнее, мало ли что…

Предчувствия его не обманули. За два часа до подхода к створам чемульпинских фарватеров, Камимура практически одновременно получил два известия. Первое телеграфом — охрана рейда доносила о набеге русских бронепалубных крейсеров и утоплении ими одного дежурного миноносца. Второе известие принес ему слух — вдалеке, впереди по курсу, была слышна частая орудийная пальба. Глаза же, к сожалению, пока ничего подсказать не могли. Утренняя туманная дымка, хоть и неплотная, и лежащая полосами, но видимость ограничивала до двух-двух с половиной миль. По прошествии нескольких минут канонада впереди прекратилась.

Перестроив свои корабли клином с «Фусо» во главе, Камимура приказал командирам быть готовыми к открытию огня и поднять стеньговые флаги. Транспорты, стараясь держать подобие строя двух колонн, как стадо овец на заклание плелись за броненосным клином. Все, кто только мог на кораблях и судах нервно вглядывались в туманную дымку впереди, но ничего не происходило. Пять, десять, пятнадцать минут… Туман постепенно редел, лениво приподнимаясь… Напряжение уже зашкаливало за предел нормального восприятия окружающего, вот-вот должна была наступить развязка.

Нервы были взвинчены у всех. Не был исключением и сам адмирал. Камимура оперся на поручень мостика, сжав его так, что заболели пальцы. Если сейчас корабли русских вывалятся из тумана под его пушки, есть прекрасный шанс одного-двух расстрелять в упор, если серьезно повредить первыми же выстрелами главного калибра. А для его «Фусо», то и среднего. Но если выбросить первые залпы в воду, все может кончиться очень и очень плохо. Он прекрасно осознавал, что при видимости менее тридцати пяти кабельтов у быстроходного бронепалубника есть шанс подскочить на минный выстрел даже к броненосцу. Пусть это и будет почти гарантированным самоубийством, но такой размен сделает честь и вечную славу любому крейсерскому командиру на него решившемуся. А тут в тумане бродит не один такой крейсер, и не один такой командир, а скорее всего вся четверка…

Но начать отход… Перед заведомо слабейшим врагом, да еще подставить вверенный ему конвой? На такое Камимура пойти не мог. И в этот момент на концевом транспорте истошно взвыла сирена.

В юго-западной части горизонта туманное молоко приподнялось достаточно высоко, чтобы из него проявились два трехтрубных силуэта, идущих расходящимся с японцами курсом и уже подходящих слева к кильватерным следам японских кораблей…

Забухали пристрелочные выстрелы с «Ивате». «Идзумо» без команды флагмана резко ускорился выходя систершипу под нос. Это делалось, конечно, для того, чтобы так же вступить в бой, ибо пока «Ивате» перекрывал ему директрису своим корпусом. Здесь их догнал сигнал Камимуры: «„Ивате“ и „Идзумо“ преследовать. Контакт с транспортами не терять». Набирая ход, броненосные крейсера синхронно начали ложиться на курс догона.

В сторону русских кораблей полетели и снаряды «Якумо», сбросившего скорость, убирая таким образом с визиров своих прицелов концевого купца, у борта которого вдруг взбухли два всплеска воды от русских снарядов, по целику направленнх в «Якумо», но давших существенный недолет.

Третий снаряд пристрелочного полузалпа «Олега», а это именно он шел в кильватер «Богатырю», вломился в кормовой трюм «Цуруга-Мару», где взорвался и поджег тюки с шинелями и ящики с армейской зимней обувью. Это случилось в тот самый момент, когда первый десятидюймовый снаряд «Якумо» вздыбил огромный фонтан воды метрах в ста от форштевня «Богатыря». Так начался второй бой у Чемульпо. Или «Русская рулетка в тумане», как, с легкого словца Кроуна, в нашем флоте неофициально зовется это сражение за конвой между четырьмя нашими бронепалубниками и таким же количеством броненосных корейсеров у японцев. Но с одним существенным добавлением у последних в виде быстроходного броненосца…

Прекрасное описание этого боестолкновения, сведшегося к нескольким попыткам русских крейсеров прорваться к транспортам с кормовых курсовых углов японского походного ордера, дано в книге адмирала Моласа «Русско-японская война: дневник начальника штаба ТОФ». В ходе этих не слишком настойчивых наскоков с нашей стороны, Камимура смог довольно успешно силами своих пяти броненосных кораблей оборонять караван, полным ходом, не соблюдая строя, устремившийся ко входу в спасительную гавань. Спасительную до того момента, как первые три транспорта, а затем и еще два, подорвались на русских минах, выставленных за три часа до этого тремя крейсерами Грамматчикова перед самым входом на Чемульпинский фарватер.

Русские командиры определенно сочли этот результат удовлетворительным. Поэтому в два часа пополудни силуэты их кораблей окончательно растаяли на горизонте, оставив Хикондзе Камимуру перед печальной необходимостью заняться спасением тех и того, что еще можно было спасти с трех затонувших пароходов, одного почти на половину выгоревшего и двух полузатопленных, кое-как приткнувшихся к отмели у острова Идольми. Причем между его кораблями и этими несчастными располагалось минное поле…

* * *

Очередной военный день Тихоокеанского флота и крепости Порт-Артур подошел к концу на удивление мирно. Японцы третьи сутки не тревожили флот и базу своими минными силами. В салоне стоящего в противоминном коробе «Громобоя» было тепло и уютно, чуть слышно журчала вода в трубках обогревателей, тикали большие круглые часы на переборке над входом, показывая десять минут за полночь. Корабль погружался в дремоту, заступившая вахта, старалась не тревожить сна товарищей.

Руднев, умастившись в кресле за большим письменным столом, мысленно перебирал итоги многодневной выматывающей работы. Флот после завершения массы ремонтных работ, после утомительных, ежедневных учений и набивших оскомину выходов на огневую поддержку армии, начал, наконец, активные действия.

Вчера в море ушли Грамматчиков и Засухин. Первому поручено для начала заминировать подходы к Чемульпо и провести демонстрацию у Пусана, а второму встретить в архипелаге Люхэндао немецкие транспорты со снарядами и минами, перегрузить этот опасный груз в трюмы «Риона» и «Лены», после чего, присоединив в Шанхае трампы с углем и провизией, по телеграмме комфлота выйти в Артур. В ближнем охранении конвоя пойдет прибежавший к тому времени от Кореи «летучий» отряд Грамматчикова.

Вчера штаб Макарова ввел ограничения на увольнения на берег для линейных эскадр. Значит, близится и наш час. И хотя командующий пока никак не отреагировал на его, Руднева, предложения, относительно идеи использовать этот конвой в качестве приманки для Того, Петрович понимал, что выход линейных сил навстречу транспортам и крейсерам эскорта, состоится при любом раскладе.

Завтра он сможет со спокойной совестью доложить комфлоту, что вторая броненосная эскадра к походу и бою готова. Пришлось помучиться с «Пересветом», долго не ладилась отрядная стрельба у Небогатовского отряда, да и маневрировали двумя отрядами поначалу «на троечку», но, сегодня, это уже позади, Николай Иванович с «пересветами» довольно лихо управляется.

Вполне окреп после приступа тропической лихорадки командир «Победы» Василий Максимович Зацаренный. Болезнь обострилась после его купания в холодной воде в утробе броненосца, когда он личным примером возглавил борьбу за спасение своего корабля, подорвавшегося у Тигровки. Повезло. Вадик как-то случайно еще «в той» жизни трепанул, что у него был курсовик именно по этой гадости. Подсказал телеграммой, что у китайцев давно есть порошки от изводящей каперанга дряни. Нашли, отпоили, и теперь он почти как огурчик. Слава Богу… И Макаров рад, оказывается, они дружны еще с Черного моря.

Вписался в компанию и командир «Осляби» Владимир Иосифович Бэр. Очень хорошо, что сделал правильные выводы из полунамека Руднева, который получил во Владивостоке. На броненосце теперь полный порядок в умах, и в «драконах» у команды командир не ходит. Это тем более отрадно, что по цензу и заслугам он без пяти минут от чина контр-адмирала…

Так. А это кого еще принесло? Я никого, собственно, заполночь не жду. Командиры разъехались два часа как, все мы обговорили, но… Чей-то катер пропыхтел же мимо? И при этом замедлялся… Ага, кто-то все-таки пожаловал. Вахтенный начальник сейчас Руденский. Да, Дмитрия Петровича голосок слышу и… Ну, да! Сам. Степан Осипович!

Буквально через несколько секунд за дверью раздались быстрые шаги, и когда Руднев отклиткнулся на несильный, но настойчивый стук своего вестового Чибисова, тот с характерным нижегородским оканьем протараторил:

— Ваше высокопревосходительство, Всеволод Федорович! Простите за беспокойство, но сам адмирал Макаров на борту, сюды жалуют…

— Спасибо, братец! Я сам уже понял, иду. Да, Тихон, голубчик! Чаю там приготовь нам с печеньем. И варенья, что мы с товарищами командирами с вечера не доели. Стыдно, но не готовились мы… — отозвался Руднев, быстро проходя в свою каюту, где висела на плечиках в шкафу форменная тужурка, а в изголовье кровати валялась… Нет, конечно же, чинно лежала его адмиральская фуражка.

— Всеволод Федорович, друг мой, где это Вы от меня прячетесь? — прозвучал в кают-компании знакомый доброжелательный басок…

— Здравия желаю, Степан Осипович, — приветствовал Руднев Макарова у двери в салон.

— Здравствуйте, здравствуйте, и без церемоний, ладно, Всеволод Федорович? Вы уж меня простите за незваное вторжение…

— Всегда милости прошу, но, что это Вы так вдруг? Простите ради Бога, разносолов на ночь глядя особых уже и нет, поели каперанги… Или, что? Опять плохи наши дела?

— Тьфу, типун на язык! Как будто я не могу к Вам просто в гости покалякать заглянуть, — с хитрецой улыбнулся Макаров, — Причем инкогнито. Мой флаг на «светлейшем» остался, а ваших офицеров я просил никакой суматохи не поднимать. Да, а Вы как чай-то пьете? По новомодному из нагревателей, или по-нашенски, из самовара?

— Из нагревателей, конечно…

— А почему же «конечно»? А ну-ка, заносите ЕГО!

Дверь кают-компании широко отворилась, и в нее вплыл громадный десятиведерный самовар, который с пыхтением несли два матроса в сопровождении лейтенантов Дукельского и Егорьева. На отполированном до блеска бронзовом боку технического чуда российской чайной церемонии блестела свежей гравировкой надпись: «Доблестному экипажу и кают-компании крейсера 1-го ранга „Громобой“ от экипажа и кают-компании эскадренного броненосца „Князь Потемкин-Таврический“».

— Это Вашему кораблику с намеком подарок, Всеволод Федорович, — рассмеялся Макаров, — Мои на «светлейшем» прознали про ваше «Громобоево» с «Варягом» побратимство. Вот и заставили меня везти презент, мне то уж Вы не откажете, так ведь? Традиции, тем более такие, во флоте нам ох как надобны.

— Здравия желаем, господа адмиралы!

— Здравствуйте, Николай Дмитриевич! Рад вас видеть, Илья Александрович! Эх, просил ведь, чтобы Дмитрий Петрович вас не будил, не беспокоил, — приветствовал Макаров вошедших командира крейсера Дабича и старшего офицера Виноградского, — но, вижу служба на крейсере налажена, если вас, невзирая на указание комфлота, с коек подняли. Я тут посекретничать с Всеволодом Федоровичем задумал, вы уж меня простите. Но раз разбудили нукеры «громобоево» начальство… Давайте-ка, все по чайку! Я ведь к самовару еще и плюшек наших «потемкинских» захватил. Прямо с камбуза, не остыли еще. С маком! И можно грамм по сто чего покрепче, за успех Грамматчикова.

— Уже есть сведения от Константина Александровича?

— Да, часа два назад шифротелеграмму через немцев передал, что он сейчас в Циндао бункеруется, и жестянкой занимается после боя с Камимурой…

— Что! Как с Камимурой!?

— У Чемульпо? В море? Все ли целы?

— Точно. У Чемульпо. Встретил его с конвоем сразу после того как свалил мины и утопил соглядатая в виде номерного миноносца, а потом и еще одного. Японцев было пятеро. Их адмирал шел на новом английском броненосце типа «Трайэмф». Из интересного — у «Якумо» вместо башни на корме под щитом пушечка дюймов так в 10–11, а «Адзумы» с ними опять не было. Повезло, конечно, что не прямо японцам под главный калибр из тумана вышел.

Ну, а потом прекрасно провел бой. На эффективную дистанцию не подходил, но задергал Камимуру изрядно. Под конец тот строем фронта за нашими погнался, и в это же время транспорта его вылезли на мины! Сколько подорвались, кто потоп, за дальностью не видели, так что пусть разведка доносит. У самого несколько попаданий в «Аскольд» и «Олегу» пару раз попало. Серьезных повреждений нет, слава Богу. Но шестерых матросов отпели. Так что, давайте помянем воинов российских, господа офицеры…

* * *

Глубоко за полночь два адмирала затворились в салоне «Громобоя». Макаров достал из кожаного портфеля несколько сложенных пополам листков бумаги, не спеша расправил, и, казалось, углубился в чтение того из них, где на полях виднелись многочисленные пометки, сделанные синим химическим карандашом. Руднев без труда узнал в этом документе свою докладную записку, поданную на имя командующего еще две недели назад. Записку, где были изложены его, т. е. Петровича мысли о том, как вызвать Того на бой и не дать ему уйти в случае угрозы поражения, как это он уже однажды сделал. Судя по всему, Макаров изучал его предложения по тактике борьбы с Соединенным флотом на современном этапе истории не просто тщательно. Обилие пометок на полях говорило само за себя.

— Итак, если не рискнем всем, значит, ничего и не выиграем… Так я Вас понимаю, Всеволод Федорович? — кресло скрипнуло, Макаров потянувшись вперед положил бумаги на стол. После этого командующий откинулся на спинку, скрестил руки на груди и, глубоко вздохнув, полуприкрыл глаза. При этом чем-то неуловимо напомнив Петровичу скульптуру медитирующего Будды. Было ясно, что он вновь, в который уже раз продумывает расклад будущей баталии, и все-таки не готов пока принять окончательное решение.

— Степан Осипович, полагаю, что Хейхатиро-Сан на любой, даже самый искусный блеф уже не поведется. Его установки понятны. Теперь он рискнет на генеральное сражение только при особых обстоятельствах. А именно, если будет видеть если не перевес, то хотя бы равенство в силах, плюс сильнейший стимул для боя именно здесь и сейчас. Проводка нашего конвоя с продовольствием, углем и боеприпасами — это стимул. Отсутствие первых двух наших броненосных отрядов — некоторый перевес в силах. У него и у нас будет по 7 броненосцев и 5 броненосных крейсеров. А пока мы его держим…

— Держите!? Всеволод Федорович! Без шести лучших броненосцев он вас с Григоровичем побьет! У Ивана Константиновича опыта эскадренных боев нет пока, маневрировать вам из-за разных скоростей предстоит отдельно… Раскатает в пух и прах по одному, если любая невязка случиться, и мы с Чухниным к вам не поспеем. У него пять первоклассных линкоров да «Трайэмф» этот, окаянный, а к моменту боя, глядишь и второй в строй введут, хотя тот-то уже, Вашими стараниями, послабже будет… А у вас из 7-ми — три «пересвета», да «великий» «Сысой»!

Того, это не Камимура, хотя и тот тоже адмирал грамотный и справный. Но поверьте моему опыту, если бы у Кадзимы на мостике «Идзумо» стоял Того, так просто вы бы не отделались! Уж я то это на своей шкуре понял… Как только у вас «Рюрик» вывалился, наплевал бы он на ваш «ослябский» поход, и двинулся бы старика добивать… Вы к нему, что и требовалось… Сцепиться, пару крейсеров Вам стреножить, через три часа Дева подойдет, и… Слава Богу, что Камимура — не Того. Хейхатиро-Сан, как Вы этого супостата называете, от главной цели — уничтожения противостоящей морской силы — ни за что бы не отказался.

Вот Рейн Ваш, кстати, если все хорошо пойдет, может вырасти и повыше его… И меня, то есть нас с Вами… Правильно Вы его приметили. И вовремя. Таких офицеров растить надо, как алмазы гранить потихоньку. Тот же Эссен наш — диво, как хорош! Да, характерец… А Ушаков, Де Рюйтер, Сюффрен или сэр Горацио агнцами были, что ли? Так?

Я вот, между делом, подумываю, что бы Рейн сегодня поутру вытворял, окажись на месте Грамматчикова? Нет, конечно, Константин Александрович прав был абсолютно, план операции под срыв подводить было нельзя. Но жаль, что нас там на мостике не было, ведь на месте всегда виднее…

Так вот: в том планчике, что Вы представили, все будут решать часы, может статься, что минуты, а между нами изначально, на старте, около двухсот миль, а то и поболее. Та еще задачка у нас получается. Григорий Павлович, кстати, ситуацию видит несколько иначе. Взгляните-ка на его записку… Он там все просто по полочкам разложил. Вот, почитайте, — Макаров протянул Рудневу плотно исписанный аккуратным почерком Чухнина листок.

«Первое: создать нашу маневренную базу на островах Эллиота. Второе: ликвидировать маневренные базы и порты снабжения армии противника в Корее, затем блокировать ее побережье, тем самым оставив японскую армию на материке без снабжения. Если СФ сделает попытку помешать нашей атаке на Пусан — дать генеральное сражение, в котором разбить противника. Если Того не осмелится нас атаковать, тогда — Третье: всем флотом встретить и гарантированно привести в крепость конвой со снабжением и снарядами. Четвертое: к моменту прихода японских подкреплений довести выучку флота до максимально достижимого уровня, отработав и применение минных сил в дневном эскадренном бою, невзирая на перспективу серьезных потерь в истребителях. Пятое: в связи с изоляцией японской армии на материке, их флот, получив подкрепления, сам будет вынужден немедленно искать боя при соотношении 11 ЭБР (возможно 13) и 6 БрКр у нас против 8 ЭБР и 12 БрКр у них. Пользуясь нашей лучшей выучкой и преимуществом в наиболее живучих судах — броненосцах, разбить противника в генеральном бою, в первую очередь выбив его наименее устойчивые в боевом отношении корабли — броненосные крейсера…»

Что скажете, Всеволод Федорович?

— Вице-адмирал Чухнин как всегда скурпулезен и академичен. И свою уверенность в том, что мы при должной подготовке непременно разобьем даже превосходящего нас числом противника, он высказывал неоднократно. Несомненно, что предложенный им вариант вполне может привести к желательному для нас результату. Кстати, насколько я понимаю, Иессен, Молас, Витгефт и Александр Михайлович поддерживают именно такой план…

Да, успех, скорее всего, будет. Того деваться некуда, его заставят сражаться как только подкрепления будут здесь. И мы его побьем. Весной. Самое позднее в начале лета. К этому времени еще Куропаткин, как Вы помните, гарантировал сбор милионной армии и выигрыш сухопутной компании. Но есть одно «но», даже два…

— Какие?

— Внутриполитическая ситуация в России сейчас весьма нестабильна. Вы сами это знаете. И, несмотря на ужесточение цензуры и законодательства, социалисты всех мастей агитации своей не прекратили, и кому за это им платить — тоже есть. Не дай Бог их антивоенные и подстрекательские лозунги приведут к чему-то серьезному. Не до войны в Зимнем будет, и джокер уйдет японцам. Это первое.

А второе — давая время англичанам и американцам осознать, каким крахом может закончиться для их выкормышей эта авантюра, мы сами себя приближаем к повторению Берлинского конгресса. Или даже прямого военного вмешательства как в Крымскую. Время, в моем понимании, жестко работает против нас. С каждым днем их вложения в Японию растут, а ведь долги-то должен отдавать дееспособный заемщик, а не разгромленный и обобранный вчистую калека… Так что наша задача, как и Гриппенберга, — заканчивать с этим как можно скорее. Как Вы считаете, Степан Осипович?

— Помните, Всеволод Федорович, что однажды сказал об офицерах английского флота Питт-старший, — неожиданно вопросом на вопрос ответил Макаров.

— Затрудняюсь… А когда именно? По какому поводу?

— Повода-то и я не помню, грешным делом, но сказал он примерно так: «Всякий командир британского корабля в чужом порту есть наш дипломатический посланник!» Хорошо сказал, кстати…

Кто-то поймет, что, мол, батарея пушек с моря — лучшая дипломатия. А кто-то догадается, что каждый командир корабля, каждый адмирал, должен оценивать перспективу своих действий с точки зрения политической целесообразности для своей страны. Таких догадливых у нас мало, к сожалению. Непозволительно мало! А чтоб этому в корпусе или даже в академии у нас учили… Так ведь весь лоб расшибить, доказывая можно! Жизни никакой не хватит! Не поймут-с…

Конечно, Григорий Павлович — кремень. Настоящий моряк. Флотоводец от Бога. И, между нами говоря, у нас лучший. Поэтому я его сразу на первую эскадру и поставил. Он как бульдог — вцепится, не оттащишь. Но политика — это не его.

Макаров помолчал, а затем, улыбнувшись и разгладив на сюртуке свою окладистую бороду, продолжил:

— Всеволод Федорович, а знаете, что мне самому надумалось, пока с Вашими мыслями не ознакомился? Не поверите, но почти то же самое, только с другим составом! — Макаров задорно рассмеялся, — Я хотел Григоровича и «Святителей» оставить, чтобы иметь в запасе перед Того хоть один занюханный узел скорости!

Да, кстати, я Вам не говорил, и Вы никому: мои мехи записку вашего Лейкова изучили, и в пятницу, когда «Потемкин» на маневрирование с отрядом ходил, знаете, сколько мы дали? Шестнадцать и семь десятых! Причем довольно свободно. На сколько хватит, не знаю, но говорят, что на несколько часов обеспечат. Зря Вы его с флота отпустили. Я представление ему на Станислава уже пустил. Большое ведь дело сделал человек… Но вернемся к нашим шарадам. Тут Вы сами, сознательно, предлагаете этот узел-два, и, следовательно, инициативу завязки боя отдать ему, разбойнику… Не слишком ли шикарно? Хотя… Ну-ка, пообмозгуем, как наши идеи сблизить. Вы говорите, что блефа не пройдет. А это смотря как блефовать…

Давайте разложим: первый и второй отряды первой эскадры стоят на рейде в коробах. Их шпионская братия днем видит прекрасно, коли тумана нет. Один броненосец в передовом дозоре с сетями. С ним миноносцы, канлодки и «Мономах». К этому японцы уже привыкли. И в такую знатную погоду, кто там стоит, или …не стоит, с берега никак не разглядишь. Так?

— Так, Степан Осипович…

— Отлично, отлично. Вот считайте, Григоровичу я «Святителей» уже и подкинул. Так, Всеволод Федорович?

— Логично, и, стало быть, мы его подождем до Шантунга, и дальше идем уже с 8-ю броненосцами.

— Именно. А «Святители» — корабль мощный, удар должен держать хорошо, да и сам зубастый, правильно, что его 120-миллиметровки 6-дюймовками заменили. И, возьмем грех на душу, отправим с ним и «Мономаха». Если рвутся в бой и рапорты пишут, то пусть хоть транспорта прикрывают. А Рейценштейна я как выхожу, от Талиенвана посылаю в отрыв, все же, если четыре крейсера к Вам пораньше подойдут, будет неплохо. Тем более, что один из них — «Баян».

— Кстати, по поводу блефа, есть еще мыслишки, Степан Осипович. Было бы неплохо убедить Того, что Вы выходить в море не планируете, пусть Смирнов с Щербачевым заранее назначат грандиозное совещание с Вашим участием. Скажем, на 12:00 следующего дня, как Ваш с Чухниным и Иессеном след в Артуре простынет. Вечером перед выходом можно по кабакам отпустить часть матросов со вспомогательных судов, выдав им бескозырки с лентами уходящих броненосцев, ведь это признак верный: если часть команды на берегу, командиры поход не планируют.

И обязательно еще все телеграфы с утра вырубить, а на «Амуре», пока в доке днище свое после камня этого дурацкого латает, посадить телеграфиста хорошего на забивку любых беспроволочных сообщений. Мало ли что, вдруг у них на такой случай секретная станция уже где-то имеется. Ученые, поди, после Эллиотов… А чтобы с моря лишнего не увидели, придется рискнуть — выдвинуть канонерки с миноносцами дозора вперед миль на пятнадцать. Пусть держат возможных японских разведчиков пока силенки есть вне видимости рейда…

Макаров, выслушав Петровича, согласно кивнул, после чего неожиданно встал и, пройдясь пару раз по салону, остановился у иллюминатора, вглядываясь в ночную темноту. Руднев предположил, что командующий обдумывает что-то, неожиданно пришедшее ему в голову. И не ошибся.

— И вот еще что, Всеволод Федорович. Подумал я сейчас… И решил: на «Святителях» пойдет к вам вице-адмирал Чухнин. Он тихоходами будет командовать. Григорович у него младшим флагманом. И ваша эскадра в оперативном подчинении, естественно, до моего подхода. Не возражаете? Все-таки Ваш почти план работать будем, не обидел?

— О чем Вы, Степан Осипович?

— Ну-с, вот и прекрасно, Всеволод Федорович, что не сочли за недоверие. Мне, если честно, так много спокойнее будет. Хоть рубки мы и добронировали, но как их фугасы действуют, я у Эллиотов насмотрелся. Мы после того боя тоже ученые. А теперь — главное…

* * *

Макаров неторопясь подошел к столу, отхлебнув чайку, аккуратно поставил стакан и промакнул усы салфеткой.

— Теперь главное, Всеволод Федорович. Почему я сказал ПОЧТИ Ваш план…

Командующий опустился в кресло, искоса взглянув на Руднева. В глазах Степана Осиповича играла лукавая хитринка. Петрович ждал…

— То, что Вы его на живца ловить предложили — это правильно. Абсолютно так. Только ведь живец-то живцу рознь. А так ли уж критичен, с точки зрения Того, этот наш снарядный конвой? Он ведь понимает, что теперь мы, коли захотим, то уйдем всем флотом во Владивосток, и всего делов. Там и снаряды, и уголь, и доки. И ему нам не помешать никак не получится. Может ведь и не заглотить он такую наживку.

Но есть одна вещь, которой он как Кощей поломанной иглы боится. Только одна… Это паралич их морских коммуникаций в Корею. По информации от Алексеева из Мукдена, японцы сейчас к наступлению активно готовятся, причем в их понимании — генеральному и решающему. Так что подвоз подкреплений и снабжения для них вопрос архиважный.

А что они имеют? Чемульпо японскому флоту не отстоять — уж больно удобно нам его минами завалвать. Да и Артур рядом. Другое дело — Пусан. Вот если их армия потеряет подвоз и через этот порт, да еще зимой…

— Степан Осипович, но этот порт так просто уже не «заткнешь». Тут один вариант — высаживать в нем и в Мозампо десант и удерживать их с суши. Это только если гвардейцев туда везти, а нам всем флотом потом коммуникацию с Владиком держать. Рискованно весьма, да и перешеек у Цзиньчжоу оборонять нужно. Конечно, миноносцы и крейсера…

— Погодите, погодите, Всеволод Федорович! Представьте на минутку, что мы все-таки рискнем? Артурцев на перешеек, гвардию на транспорта, и вперед! Что будет Того делать?

— Во-первых, попытается напасть на гвардию в море, еще до высадки. Во-вторых…

— А нам надо «во-вторых», Всеволод Федорович, а?

— Но…

— А что подумает Того, когда получит развединформацию, что гвардейцы сдали свои позиции крепостным героям нашим, а сами грузятся в Дальнем на транспорта? А что подумает Того, когда его разведка эти транспорта с эскортом в море откроет? Да еще если мы их не всем флотом ведем? И что делать будет?

— Атаковать, конечно. При любом раскладе, полагаю. Даже если мы все там будем. Только в этом случае он начнет с вечера, с минных атак…

Но, Степан Осипович, ведь он может и прорваться к гвардейцам, не дай Бог!

— А если и прорвется… Только кто ему перед тем доложит, что на ЭТИХ транспортах ни одного гвардейца нет?

— Опс-с… Да как же до меня сразу то не дошло!? Вот это блеф так блеф, Степан Осипович…

Макаров, отсмеявшись, вытер носовым платком уголки глаз, отхлебнул холодного уже чаю и, весело поглядывая на слегка обалдевшего Руднева, продолжил:

— Ничего, Всеволод Федорович. Когда Вы мне идейку про «Фусо» столь блистательно с Василием Александровичем подбросили, я тоже крякнул с досады. Наверху лежало, а не увидел. Но у Вас есть извинительный момент, друг мой. Вы, все-таки, ловушку для нашего узкоглазого коллеги в своем масштабе считали. И то, что я гвардию могу своим приказом снять от Дальнего, в расчет не принимали. Тем более, что ситуацию на перешейке неустойчивой полагаете. Как и большинство наших адмиралов и генералов, кстати. А я с Великим князем, Щербачевым, Брусиловым и Романом Иссидоровичем, когда его в госпитале навещали, тайком это дело обсудил. И они мне подтвердили, что полосу нашей обороны японцам сейчас так просто не прорвать. Во многом, благодаря, кстати, деятельности упомянутого Василия Александровича Балка и его «банды буров». Поражаюсь я на его таланты. Вам за него одного поклон земной всем флотом и гарнизоном отвесить надо…

Так вот. Смысл действа. Мы снимаем с позиций часть гвардейцев. Меняем их на полки Ирмана и Третьякова. Особо и не таясь, так как посадку семи тысяч человек с артиллерией никуда все одно не спрячешь. Конечно, вместо всего корпуса мы берем на борт только половину — для Пусана, поначалу, и этого должно хватить, тем более под прикрытием наших больших пушек. Им, соответственно, нужны шесть или пять наших больших пароходов — вспомогательных крейсеров и несколько транспортов поменьше. Они под погрузку в Дальний и приходят. Все честно.

Вторая половина великокняжеских «больших скакунов» уходит в море еще раньше — якобы за войсками из Владивостока — успех же надо будет развивать! Там мы тоже готовим войска к посадке, тащим в порт пушки, обозы и прочее, ждем быстроходные транспорта, одним словом. Безобразов готовится встречать и конвоировать. Опять все честно. И для японской разведки довольно доступно.

Но на этом наша простота и заканчивается. Этот отряд порожняка никуда не торопясь, чтоб не дымить особо, делает кружок по заливу, так чтобы с берега видно не было. С ними идут миноносцы и Рейценштейн, дабы, если что, прикрыть, да случайные джонки переловить. А для Того — они улизнули за Шантунг и идут где-то во Владик. Пусть поищет ветра в поле… В море, то есть.

А на следующий день из Дальнего выходит конвой: большие транспорта с гвардией и штук пять поменьше из нашего наличия. Со скарбом разным… А дальше… Дальше Вы уже почти все сами написали, Всеволод Федорович.

Но! У конвоя ночью происходит подмена. Шестерки больших рысаков меняются местами. Пустые встают в ордер конвоя, а гвардейцы отправляются в недолгое морское путешествие по Печилийскому заливу под приглядом Рейценштейна.

Утром японские разведчики ищут и находят гвардейский конвой с Вашим эскортом милях в ста или подальше даже за Шантунгом. Макаров с новыми броненосцами остался в Артуре. Почему? Может снаряды и провиант от Шанхая встречать готовится, может еще что… Только не будет у Того времени на долгие размышления! За Пусан он воевать вынужден, а тут счастье ему привалило. Шанс! В охранении гвардии идут только старики-тихоходы и столь дорогой его сердцу Руднев. Выскочит он на перехват? Что скажите?

— Стопроцентно будет драться. Без вариантов. Вопрос только во времени и месте нашей с ним встречи.

— Вот и я так думаю…

Тогда подводим итоги. Предложения остальных адмиралов мы знаем.

Выводы; Во-первых, фактическое занятие и удержание Чемульпо, а тем более Пусана десантом — это распыление сил и лишний риск. Парализовать деятельность портов снабжения японской армии можно и должно иными способами, что Грамматчиков уже и начал делать, а миноносники продолжат. Вы правы — так и не иначе. Да, и Безобразов пусть своих с минами к Гензану пошлет.

Во-вторых, и Вы, и я солидарны во мнении, что до подхода подкреплений против всего нашего флота Того выходить не хочет, и следовательно, попытки навязать ему такое сражение «в лоб» обречены на неудачу. Причина — его преимущество в эскадренном ходе. Если не возникнет особых обстоятельств, вынуждающих его рисковать отчаянно.

В-третьих, идея, высказанная штабом наместника Алексеева по организации блокады японского флота в его базах метрополии, красиво выглядит, к сожалению, только на бумаге. Преимущество противника в минных силах и слабость нашей угольной и ремонтной базы делают ее, увы, авантюрой с тяжелыми для нас последствиями.

В-четвертых. Навязать Того решительное сражение в самое ближайшее время для нас жизненно необходимо. Как по причинам ситуации в текущем военном столкновении — теперь нам нужно разбить японцев до подхода подкреплений, так и по более важным военно-политическим причинам. По весне Питер останется практически беззащитен с моря, да и черноморский флот с уходом двух броненосцев и крейсера ослаблен, что даст английским джингоистам лишний повод для войны. А вот этого-то нам допустить никак нельзя.

И, наконец, в-пятых, исходя из сказанного, создание для адмирала Того этих особых обстоятельств, вынуждающих его драться здесь и сейчас, и есть наша главная задача. Против высадки гвардейского десанта в Пусан, ему волей-неволей биться. Только мы ему подложим «пустышку» на транспортах и на сладкое видимость нашего разделения сил.

Вот, собственно, и все… Кого из штабных подключим к детальной разработке, завтра решим. На свежую голову. Хотя думаю, что наша молодежь — Бок, Щеглов, Кедров — под присмотром Русина и Хлодовского вполне справятся.

А вот «официальный» план разрабатываем в нормальных условиях. На то Молас есть. Его идея — двойная операция флота: проводка снарядного конвоя за спиной флота, обеспечивающего потребованную из Питера высадку в Пусане. У наместника в Мукдене об этом только ленивый не знает, да и гриппенберговских штабных в известность поставили. Естественно Алексеев спустил мне на эту тему грозный-прегрозный приказ… И подсмотреть в форточку за всеми этими делами кое-кому мы дали…

Тайна же истинного плана должна быть соблюдена строжайше, полагаю, что офицеров, к этому допущенных, буду держать у себя на флагмане без связи с берегом. Пусть не обижаются. Никакого вынесения на военный совет. Обсуждать более нечего. На все про все нам — пять дней. Другого времени уже не будет…

Да, еще из свежих новостей: поступила от нашего резидента в Сантьяго достоверная информация о закупленных японцами кораблях. Они с англичанами выгребли у аргентинцев и чилийцев все стоящее, и идут сейчас в Йокосуку 2 броненосца, шесть броненосных и в придачу три бронепалубных крейсера — это аргентинский «Буэнос-Айрес» и чилийцы «Бланко Энкалада» и «Чакабуко». Только «25-е мая» не прикупили почему-то. Может деньги кредитные кончились, может физическое состояние корабля паршивое, а, может быть, чтобы баланс с чилийцами не нарушать. Но это — не наш вопрос. Нам бы с тем, что японцы сюда тащат, Бог дал разобраться. Так что рисковать нам волей — неволей придется…

Затем Макаров кратко обрисовал последнюю ситуацию с конвоем снабжения:

— Вспомогательные крейсера Засухина немцев встретили, грузятся. Три парохода, что перешли в Шанхай, забили рисом, сухофруктами и еще чем-то, что консул к нашему столу закупил. В Маниле взяли солонину в бочках, масло, что-то еще американцы подкинули съестного, но уже из головы вылетело, и кардиф, хотя и втридорога. Подходят к Шанхаю. Грамматчиков починится у немцев и подойдет туда же, дабы показать Того нашу пунктуальность в выполнении планов. В море уйдут все вместе, а потом ночью «летучие» убегут к вам с Чухниным. Они вам понадобятся. Засухин же отойдет пока к югу и будет ждать нашей телеграммы по результатам основного действа. Вот как-то так…

Что хорошего скажите, Всеволод Федорович?

— Скажу, что Вы, Степан Осипович, только что продемонстрировали мне высшую форму и степень военно-морского коварства. Только руками разводить и остается, — с улыбкой проговорил Петрович, в очередной раз сраженный «калибром» таланта комфлота.

Макаров усмехнулся в усы, встал, неторопливо прошелся по салону заложив руки за спину, вновь подошел к иллюминатору и, глядя куда-то в темноту за бортом, устало и несколько отрешенно проговорил:

— Какое же это каварство, голубчик? Вот без объявления войны нападать, как ОН это сделал… Я, знаете ли, немножко с самурайскими моралями знаком. Так вот: у них положено прежде чем напасть, спящего врага разбудить. А ОН что сделал? Куда нам до адмирала Того с нашим коварством. Дети мы еще в сравнении с ним…

Петрович не отрываясь смотрел на профиль командующего, нахмурившись пристально вглядывающегося в ночь. О чем он думал сейчас? Что еще его тревожило? Задуманное осталось только воплотить в жизнь. Только! Но есть кому, есть чем. Все четко и ясно. Головоломка сложилась. И все-таки, неожиданно возникшее навязчивое ощущение того, что Макаров что-то недоговорил, не оставляло.

И где то письмо Вадика, на необходимость принятия решений по которому, он намекал в своей последней шифровке?

— Всеволод Федорович, теперь еще одна бумага. Только тут один момент приключился… — продолжил Макаров неторопливо подходя к столу. И по тени смущения, пробежавшей по лицу командующего, Петрович вдруг понял о чем сейчас пойдет речь.

— Я должен перед Вами извиниться. Казус вышел. Я ведь, как последний пакет из Питера получил, быстро повскрывал все конверты. Не пришло мне в голову, что один из них был лично для Вас от Михаила Лаврентьевича Банщикова. Простите великодушно, усталость сказывается, наверное. По старой памяти, когда он меня телеграммами завалил, думал опять мне. Я и прочел… И только потом посмотрел на адрес на конверте. Простите, ради Бога.

С этими словами Макаров, внимательно, и даже как-то настороженно глядя собеседнику в глаза, передал Рудневу конверт с парой листков бумаги, на которых знакомым почерком, без ятей и фиты было написано следующее:

Привет, мой адмирал!


21-го декабря в Москве помнишь?

Так с днем рождения тебя, дорогой!


Поздравления от ВСЕХ, кто знает. Ну, ты меня понял.


По твоему вопросу: у общества есть МНЕНИЕ, что М тоже может все узнать. Хотя это, конечно, на ваше усмотрение, ведь вам с Василием на месте виднее.

Василию поклон. Его и М предложения по корпусу морской пехоты высочайше одобрены. Минометы будут у Гр. к концу декабря. Причина задержки — Сахаров решил отправлять сразу с подготовленными командами. Он прав, мы согласились. Хотя это и отсрочит событие в М-ии почти на месяц.

Дядя Фрид приехал. И очень вовремя. Тут все сместилось, и гапоновцы с эсэрами до января ждать с «челобитной» не будут, видимо заказчики подгоняют крепко. Но мы готовы: детектор и громкоговорители работают, а главное — морально готов САМ. Так что жди интересных новостей касаемо Думы, прав-свобод и прочего. Кстати, хоть намекни, почему Фрид так безумно боится Василия, он там не бил его, бедолагу? Ведь секретные комплекты станций дальнй связи между Артуром, Мукденом и Владиком он собственноручно отладил и операторов натаскал в заданный им срок. Они уже должны быть в Мукдене со всем хозяйством. Кстати, имей ввиду, ретранслятор для вас, возможно в Китае поставят.

По экономполитик. Подвижки весьма существенные. Торговый договор с коллегами предполагаем подписать в самое ближайшее время. На основе старого, от 1894-го года. Мы делаем им понятные льготы по промпродукции — как и обсуждали ранее, в основном на средства производства и особо — при создании СП. Большой В свои аппетиты умерил по пошлинам на СХ, и Б утихомирил. Его в Р-ге едва не скушали с потрохами, но, слава Богу, обошлось. Закрытое инвестиционное соглашение тоже согласовали. Причем пока на основах географического разделения зон их и франкского и янкесовского доминирования. Но гарантии на постепенное вытеснение франков большой В от САМОГО выбил. Короче, все как ты и предполагал вначале. В комплекте со снижением транспортных тарифов — прокатило.

По гроссполитик. Форма и буква раскраски будущего глобуса согласованы. Но в письме подробности — извини, не могу. Утрясаем частные вопросы лоскутного одеяла, заповедника шпорцевых лягушек, украденной собственности Павла Петровича и ручейков. Тех, которые в паре и еще один, по соседству. И всех тех статистов, кто вокруг них сидит, естественно.

По флоту. Поставили коллег в известность о «Д» и программе их строительства. Большой В в шоке… Дубасов с Т за десять дней (!) представили ТТЗ по аванпроектам «нашего ответа Чемберлену». С учетом твоих картинок, естественно. В любом варианте — под 25 тысяч пароход получается. Прикинули на двоих потребность в нефти. Нобель чуть в обморок под стол от счастья не упал, и гарантировал заданные объемы через 3–4 года.

Предлагают нам для больших мальчиков котлы Шульца. Коллеги понимают, что без расширения КК никак, будут копать. И совместный проект на будущее по ББК готовы рассматривать, как и по Волго-Дону. По верфям все решения состоялись. Немцы войдут в акционеры частных верфей и на Б (B&F) и на Ч (GW). Инвестпрограммы для них с перечнем станков и оборудования готовятся. Для смежников — тоже. А Адмиралтейства после акционирования, как ты и настаивал — привлекаем Виккерса. Разработку 16-дюймовки пока отложили. Потому как если идти совместно, то имей в виду — коллеги уперлись. По их мнению 14 дюймов — пока, технически, предел. Сообщи твое мнение срочно.

Лицензию у Парсонса выкупили. Подчеркиваю для закоренелых скептиков — с полной технической поддержкой на 10 лет. Не спрашивай сколько… Вторая партия «Тарантулов» уже в пути. Экипажи укомплектованы частично. Добавите из своих, с «газолинок».

По прочим внутренним делам. Столыпинская команда подготовила предложения по земельной и образовательной реформам. Все, кого мы планировали до них допустить, их уже просмотрели. Победоносцева уломал САМ. Теперь последняя формальность — пропустить через правительство и законодательно оформить. Большой В подсказал много интересного по рабочему законодательству. Для меня стало откровением, кстати. Надо перенимать передовой опыт. Здесь один интересный момент: будет создано министерство труда и соцразвития. Долго думали, но, в конце концов, собрались предложить его возглавить, не падай со стула, небезызвестному тебе Владимиру Ильичу. Но ты сам говорил — такие бы мозги, да вовремя в правильное русло. Но, поживем — увидим. Может еще и не согласится, или товарищи не дадут. Хотя один из «наших» героев уже не у дел. Лев Давидович еще в сентябре ночью попал под поезд. С господами эсэрами и прочими обиженными на жизнь евреями — все в работе пока. Указания Василия я принял к сведению, пусть не волнуется.

Мочите уж этого Того побыстрее! Ты очень нужен здесь, пропихивать программу кораблестроения с дредноутами и менять оргсистему морведа. То, что есть — просто ЖОПА!!! Да и САМ желает познакомиться. Жаждет лицезреть Василия, его проект создания русо-гестапо в целом одобрен, так что фронт работ на будущее ему определен. Еле отговорил до окончания драки, собирался ведь вас вдвоем отозвать в Питер. По Зубатову — САМ пока упирается. Но капаю на мозги регулярно; надеюсь, что скоро дожму.

Поклон земной М. Кстати, жаждущий путешествий Большой В предполагает вскоре посетить ваши края… Предположительно с крейсерской эскадрой (на всякий случай). С ним будет одна юная особа четырнадцати годов… По слухам, достойным внимания, заочно без ума от нашего принца на белом коне, собственноручно поражающего копьем толпы кровожадных варваров. Это на предмет М-джуниора… На будущее. И не смейся. Просто попроси Василия, чтобы взглянул при случае на портрет, да и попридержал кое-кого за узду до поры до времени. На мой предвзятый вкус — вариант что надо! И ЭТО куда интереснее, чем жен у адъютантов уводить. Хотя надеюсь, что в этом милом мирке до такого безобразия под мудрым Васиным приглядом не дойдет.


Удачи! Вадим

«Ну, рано или поздно, но чего-то подобного надо было ожидать. Тем более, что с Балком мы ситуацию уже перетерли, и он же мне зафитилил за то, что я слишком затягиваю с Макаровым…» — откашлявшись, чтобы скрыть смущение, подумал Петрович.

— Степан Осипович, полагаю, у Вас возникли некоторые вопросы… Готов обсудить. Но тогда… Теперь Вы меня простите, спать нам сегодня не придется вовсе. В пять минут тут не уложиться… Попрошу-ка я нам принести чайку покрепче, или может Шустовского по чуть-чуть? Как Вы на это посмотрите?

— Ну, если только совсем по чуть-чуть… А я ведь, честно говоря, давно к Вам приглядываюсь… Не в обиду будет сказано, но после той встречи в Кронштадте, когда Вы «Чародейкой» командовали, Всеволод Федорович, Вы у меня несколько иное впечатление оставили, чем… Ну, да потом об этом… Молчу. Хочу Вас послушать…

* * *

К подъему флага два адмирала вышли вместе. Удивительно, но после нескольких дней противного, моросящего, казавшегося уже вечным дождя, над Артуром проглянуло солнце. Вернее еще не «над». Лучи поднимающегося из моря ноябрьского светила золотили бездонное сине-фиолетовое небо в восточной части горизонта. Над крепостью и рейдами неслись звуки горнов, боцманских дудок и топота матросских ног — команды выстраивались «во-фрунт». С моря ровно тянул свежий, плотный, но совсем не холодный ветер, развевая ленточки бескозырок у встающих в строй моряков. Для российского императорского флота Тихого океана начинался новый день. Командующий, окинув взглядом окружающую живописную картину пробуждающихся кораблей, вдруг тихо рассмеялся:

— Ох, Всеволод Федорович, красота-то какая… Значит, говорите, на «Петропавловске»… Ну, даст Бог, Григорович поудачливее будет! А засиделись мы с Вами преизрядно. Да… Только хватятся же меня сейчас на «Светлейшем». Дукельского-то я ночью не отправил вахтенного начальника предупредить! Катер мой у трапа…

— Степан Осипович, извольте не беспокоиться по этому поводу: мы ночью немного посамовольничали… Так что, Ваш флаг, прошу прощения, у нас на фор-стеньге сейчас будет поднят. Мы с лейтенантом Дукельским на нашем катере ночью сходили и все организовали, — из-за спины Руднева раздался негромкий голос старшего офицера «Громобоя» Виноградского, — На «Потемкине» не обидятся, ведь мы теперь побратимы.

— Спасибо, Илья Александрович, выручили! Благодарю…

И в это мгновение, заглушив полушепот Макарова, прозвучали первые отрывистые слова команды вахтенного начальника: «На Флаг и Гюйс! Равняйсь, Смирна-а-а! Флаг и Гюйс… Поднять!»

Глава 5 Некровавое воскресение

Санкт-Петербург. 25-е декабря 1904-го года


— Итак, господа, я вижу, что здесь присутствуют все выбранные народом делегаты для вручения Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю Александровичу верноподданнического Адреса от рабочих города Санкт-Петербурга? — громко прозвучал под сводами хорошо поставленный командный голос дворцового коменданта.

По рядам собравшихся у подъезда Зимнего дворца выборных пробежал согласный гул. Действительно, здесь собрались все…

Когда многотысячная нестройная колонна праздничго одетого разночинного работного люда, ведомая председателем Союза фабрично-заводских рабочих столицы, а по основной профессии — служителем культа, Георгием Аполлоновичем Гапоном, с портретами Батюшки-царя, триколорами, иконами, церковными хоругвями и песнопениями с Адмиралтейского проспекта вступила на Дворцовую площадь, идущие увидели впереди, у дворца, монолитный строй из нескольких каре гвардейских гренадер и пехотинцев. На их трехлинейках тускло посверкивали длинные четырехгранные иглы примкнутых штыков.

Прямо позади них, вдоль самых стен Зимнего, на высоту половины окна первого этажа возвышались восемь длинных палаток или шатров из окрашенной черно-желтыми полосами плотной материи, судя по всему для того, чтобы служивым было где погреться.

В глубине площади, по обе стороны от «Александрийского столпа» были видны две развернутых восьмиорудийных батареи трездюймовых орудий с построенной возле них прислугой. Сами орудия были зачехлены. Позади артиллеристов, замерев в седлах с палашами наголо, как золото-стальные изваяния возвышались кирасиры и конногвардейцы. Только облачка пара у ноздрей их изредка фыркающих могучих коней издали отличали закованных в кирасы всадников от искусно отлитых и раскрашенных оловянных кавалеристов-солдатиков — голубой мечты детства любого мальчишки. Справа, из-под арки Генштаба, звонким эхо отдавался и разносился по площади цокот копыт неспокойных коней драгунских сотен, расположившихся там и на Морской.

Ранее кордоны солдат и кавалерии встречали и сопровождали колонны демонстрантов по пути, но проходу не препятствовали, скорее выполняли роль регулировщиков движения. Главной целью кавалерийских разъездов было направлять различные колонны так, чтобы они не сталкивались и не создавали давки. Об это было объявлено в распространенном пять дней назад обращении губернатора столицы генерала Фуллона и начальника департамента полиции Дурново, и к присутствию казаков и драгун рабочие относились со сдержанным пониманием.

Поскольку о готовящемся народном шествии к царю было известно за полторы недели, это обращение, составленное Дурново, недвусмысленно давало понять, что непосредственно к Зимнему шествие допущено не будет, а его участникам будет отведено определенное место на Дворцовой площади, ограниченное цепями полицейских и жандармов, где господа рабочие смогут спокойно дождаться выхода из дворца их депутации. Пятьдесят членов ее им самим надлежит выбрать. И они, от общего имени, не только лично вручат Государю Народный Верноподданнический Адрес, но и будут удостоины личной беседы с ним, дабы самодержец мог прояснить себе во всей полноте вопросы, будоражащие умы и сердца рабочих настолько, что для их разрешения требуется срочное вмешательство монарха в военное время.

Для того же, чтобы пришедшие к Государю люди не замерзли на ветру и морозе, ожидая возвращения своих представителей, на площади будет организована лотошная торговля с ценами вдвое ниже базарного дня, разложены костры и выставлены полевые кухни для подогрева чая. Кружки участникам шествия было рекомендовано принести с собой…

* * *

Как и в нашей истории, поводом для демонстрации стало увольнение нескольких нерадивых рабочих с Путиловского. Завод забастовал 15-го декабря. Его поддержали еще на ряде предприятий, а там дело дошло и до выдвижения требований к власти. Но по сравнению с нашей историей, в забастовке участвовало раза в два меньше пролетариата, поскольку шокирующих новостей, подобных известиям о Ляоянской катастрофе или сдаче Порт-Артура, имевшим место в нашей истории, с Дальнего Востока не приходило.

Однако развивший бешенную активность Гапон с его активом и агитаторы от РСДРП и партии эсэров, беззастенчиво передергивая факты, пытались представить рабочим русскую непобеду при Ляояне, как поражение армий Гриппенберга и прелюдию к неизбежному и скорому разгрому России на суше. Как и в нашей истории в ход пошла явная ложь о том, что Царь-батюшка, и сам-де понимает, что во всех бедах страны виноваты плохие министры, генералы и дворцовая камарилья, но сам он от них избавиться не может и ЖДЕТ для этого помощи русского народа и рабочих столицы (!) прежде всего.

Но была к этой лжи и существенная добавка в виде пассажей о том, что нынешние плохие министры, генералы и камарилья виноваты в уходе из правительства самых честных, умных и преданных Императору людей, которых нужно вернуть и дать им власть, дабы навести порядок. Таким образом, в этот раз уши лично господина Витте и поддерживающих его разномастных либералов из банкирско-буржуазно-помещичьего «Союза освобождения» позади господина Гапона и эсэрско-эсдековских боевиков торчали явственно.

Что вполне понятно, кстати, — в этот раз у Сергея Юльевича не было даже номинального поста в Правительстве, позволявшего деятельно влиять на ситуацию. Не было во власти и главных проводников его воли в нашей исторической драме — Святополка-Мирского и Лопухина. Так что пришлось главному кукловоду-сценаристу нашего Кровавого воскресенья рисковать и идти ва-банк. При этом Георгий Апполонович, судя по всему как и в нашей истории не уразумел, что его гордыню и тщеславие втемную использует человек, чьи гордыня, тщеславие и ЖАЖДА власти возвышаются над его, гапоновскими, как факел ростральной колонны над брусчаткой Васильевского острова…

Внесенный в Адрес список требований, составленный эсэрами и социалдемократами «от имени бастующих», от нашего мало чем отличался. Простодушным рабочим, как и в нашей истории, зачитывалась на собраниях по большей части лишь их экономическая часть. Того же, что добавленные к ней политические требования превращали юридически вполне законный Верноподданический Адрес в антигосударственную и уголовно наказуемую по Законам Российской империи Петицию-Ультиматум, подавляющее большинство замороченных лукавой агитацией питерских пролетариев просто не могло осознать.

И пусть манифестантов в сравнении с нашей историей насчитали втрое меньше — около пятидесяти тысяч вместо ста сорока пяти — взбудораженный гапоновцами и подогретый лозунгами их союзников-радикалов народ к царю все-таки пошел, невзирая на мороз «за двадцать» и ледяной ветер с залива: ведь проблемы у рабочих реально были, и несмотря на отчаянные потуги Вадика и Ко их смягчить, ситуация в обществе кардинально поменяться за столь короткий срок просто не могла. Зато изменилась реакция властей.

Если в нашем мире Николай просто уехал с семьей из столицы, приказав навести порядок, и даже не рассматривал возможность встречи с подателями петиции[8], то сейчас… Еще до того, как «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» Гапона и Петербургский комитет РСДРП распространили в прокламациях известие о готовящейся манифестации, в «Ведомостях» от 17-го декабря вышли сразу два царских указа. В первом, посвященном приходу в Порт-Артур эскадр адмиралов Чухнина и Руднева, а также отбитию Гвардейским экспедиционным корпусом и войсками Квантунского укрепрайона японской армии генерала Ноги от крепости к Цзиньчжоускому перешейку, было подробно перечислено кто и чем награждается в связи с этими выдающимися успехами.

Во втором Указе декларировалось изъявление желания Императора лично принять Верноподданический Адрес у депутации рабочих Санкт-Петербурга в порядке, определенном городскими и полицейскими властями. Вышедшее позже обращение Фуллона и Дурново как раз его и конкретизировало. Ниже в Указе были расписаны задачи полиции, жандармов и гвардии на случай нарушения этого порядка, чтобы ни у кого из участников манифестации не оставалось сомнений в том, что ситуация властью контролируется. Причем жестко.

И хотя в Обращении градоначальника и главного полицейского страны черным по белому было написано, что Царь примет депутацию во дворце, а не выйдет лично к народу, чего яростно требовал в своих речах и выступлениях Гапон, несколько групп заговорщиков, готовившихся воспользоваться благоприятным моментом и устроить главное политическое убийство России наступившего двадцатого века, а до кучи — и грандиозную, кровопролитную политпровокацию, до поры до времени были довольны ходом событий. Сорок пять тысяч потенциальных жертв «кровавой тирании самодержавия» послушно шли на убой.

Так что если вдруг «осчастлививший» всех «сильных, думающих и ответственных державников» недееспособным наследником-гемофиликом безвольный царек не пойдет на Конституцию с парламентом и ответственым перед ним правительством, с гениальным Витте во главе, естественно, и за это Николашку не удастся грохнуть, тогда расстрел статистов — пролетариев «от его имени» замутит в стране революцию. С тем же плановым результатом, но путь к нему будет более долгим и кровавым. Эсэровские и эсдековские боевики-провокаторы, распределенные по колоннам демонстрантов небольшими боевыми группами, имели при себе все необходимое: от припрятанных красных флагов и транспорантов с приличествующими моменту лозунгами, до ручных бомб, пистолетов и револьверов.

* * *

Небольшая толпа нервно перетаптывающихся и настороженно зыркающих по сторонам выборных кучковалась в гардеробе Зимнего, где им, к глубочайшему изумлению, предложили сдать верхнюю одежду в гардероб. На робко заданный кем-то в полголоса вопрос «а это еще зачем», встречающим депутацию морским офицером был даден ошеломляющий ответ:

— Господа, вы что, прямо в тулупах да зипунах с Государем чаи собираетесь распивать?

— Ка… как… какой такой чай? — отчего-то заикаясь спросил член партии социалистов революционеров Петр (Пихас) Рутенберг[9], уже пару лет с дальним прицелом обхаживавший Гапона, и потому, естественно, оказавшийся так же среди выборных.

В отличие от большинства делегатов, Рутенберг в ходе подготовки к покушению на царя постарался разузнать как можно больше о его привычках. Он знал, что чаепитие для Николая — почти что священнодействие, на которое кроме членов семьи обычно допускались пять-шесть избранных особо близких к нему людей. Но потенциальный цареубийца не был в курсе того, какого красноречия и скольких испорченных нервов стоило Вадиму и Ольге убедить самодержца принять именно такой формат предстоящего мероприятия.

— Ну, не за водкой же с селедкой обсуждать судьбы России, мы с вами не в трактире на Нарвской стороне[10], — пристально глядя в глаза Рутенбергу, произнес давешний морской доктор, в котором тот узнал широко известного с недавних пор Банщикова, — прошу сдавших верхнюю одежду в гардероб по одному пройти в арку. Вон в ту, со Святой Софией на верху.

— А это что за икона замечательная такая, что-то я ее не припоминаю? И канон странный, — заинтересовался установленной над аркой иконой Гапон, который кроме политического авантюриста и нештатного полицейского осведомителя был еще и штатным батюшкой.

— Образ этот, господа, нам намедни из Первопрестольной привезли. Икона древняя, но новообретенная — недавно нашли в замурованной тайной келье в Троице-Сергиевой Лавре. В Синоде говорят, что это особая икона-охранительница, по преданию она-то Лавру от поляков и спасла, и, даст Бог, поможет теперь от всей России-матушки отвести беду, — на помощь Вадику, совершенно не владеющему вопросами иконографии, пришла его ненаглядная Оленька, появление которой в белом воздушном платье сразу отвлекло внимание от странной арки: не каждый день простой рабочий видит сестру Императора, — А времена нынче настали суровые, никакими предосторожностями пренебрегать нельзя.

В отличие от безбожника в прошлом (или в будущем, что, вообще-то, логичнее), да и в настоящем еще не вполне пришедшего к вере Вадика, Ольга Александровна в Бога верила. Хоть и без лишней истовости, но глубоко и всерьез, и в ее устах слова об иконе прозвучали совершенно естественно. Когда она предложила установить на арке древний чудотворный образ, Вадик поначалу было взбеленился. Но аргументация умной женщины, умеющей находить нужные слова и тон в общении со своим мужчиной, в итоге возобладала.

— Кстати о временах… Господа, попрошу внимания! Небольшое объявление. Всякий, кто попытается пронести любое оружие на встречу с Его Величеством, будет убит на месте, — вернул себе контроль над ситуацией и внимание отвлеченных явлением «ангела господня» депутатов, Вадик, — уж не обессудьте, но у нас в разгаре война-с, и японские агенты-шпионы могут воспользоваться моментом для обезглавливания державы.

Так что если кто, по глупости, что из оружия притащил, — сдайте в гардероб. Потом вам все вернут в лучшем виде. Заодно и все металлическое тяжелее нательного креста — тоже туда же, а то у нас на «Варяге» был случай — два матроса повздорили, и один в другого кружкой запустил, железной… Ну, казалось бы, делов-то? Так не удалось мне откачать потом беднягу, в висок попало… Одному морские похороны, другому трибунал и штрафные роты. Поэтому крупные металлические предметы в присутствии Его Величества тоже не допускаются, прошу извинить, господа. Сдайте это добро, после аудиенции заберете…

Ну, с Богом, перекрестясь, кто православный, и по одному через арку марш-марш. У нашего Государя Императора Николая Александровича довольно дел, давайте не будем его задерживать сверх необходимого. Пока вы раздеваетесь и формальности проходите, Государь как раз текст вашего Адреса дочитает, чтобы потом времени на это уже не терять…

Медленно, по одному, проходя под аркой, депутаты направлялись в соседнюю залу. При проходе пятого выборного вдруг раздался резкий и противный зуммер, а оклад и нимб старой иконы полыхнули отраженным от сусального золота светом. Только теперь доктор обратил внимание, что его суженная установила икону прямо за лампой, которая загоралась, если металлоискатель что-то чуял…

* * *

За полтора месяца до этого, на вокзале прибывшего с Дальнего Востока Лейкова Вадим встречал лично, приехав в своем новом экипаже. Первый вопрос, заданный им варяжскому экс-стармеху прямо у ступенек вагона, был для того вполне ожидаем:

— Так что, все-таки, случилось с папой? Почему сюда переместились именно Вы, а не он? — но при этом доктор Банщиков впился в глаза вновьприбывшего совершенно незнакомым, холодным и настороженным взглядом. Таким, что Лейкову-Фридлендеру стало немного не по себе. Он решительно не узнавал в стоящем перед ним подтянутом, энергичном человеке прежнего добродушного увальня студента, которого знал почти с пеленок.

— Видишь ли… Вадик… — Лейков настороженно оглянулся по сторонам, — Ты помнишь, конечно же, что мы с твоим отцом никогда не совпадали в деталях теории процесса переноса матрицы сознания. Если я, как там, так и здесь, до сих пор считаю, что мы своими действиями создали новый мир, полностью независимый от нашего, то он в этом до конца не уверен…

Короче, его нынешняя теория такова: по исчерпанию солярки в генераторе, питающем защитное поле, дача должна «выпасть» в реальность. Либо в исходную — то есть в точку отбытия, либо в получившуюся — то есть к нам, сюда. Я же считаю, что единственный путь коммуникации для нас — это перенос сознания, причем обратный требует разрешения здесь ряда проблем, вскрывшихся по ходу наших первых натурных экспериментов. В результате обсуждения сложившейся ситуации, каждый из нас решил действовать исходя из своих теоретических выкладок…

На счет же твоего явного подозрения, что я его просто бросил… Ты ошибаешся. Сам посуди — это чисто технически невозможно. Установка не может быть запущенна человеком, которого перемещает. Ибо перемещаемый должен быть погружен в сон, это основное требование — понижение активностей синапсов мозга, а наш компьютерный софт был не настолько хорошо отлажен, чтобы активировать перенос именно в момент наибольшей синфазности. Плюс чисто механические действия оператора: а они включают в себя, кроме пикового усиления модальных характеристик текущих параметров темпораль…

— Ясно. Стоп! — поспешил тормознуть собеседника Вадик, если «дядя Фрид» садился на лекторского конька, остановить его можно было лишь ударом по голове, похоже перемещение на этой с черте его характера никак не сказалось, — А мне он ничего передать не просил?

— Он просил тебя, как появится возможность, выкупить участок, где была построена та самая дача. На случай, если она выплывет в этом мире. И выкопать там котлован, так как физика процесса материализации иновременного объекта нам пока не ясна. Нужно учитывать вероятность того, что при наложении двух тел из разных пространственно-временных потоков в одном физическом пространстве, может возникнуть явление субатомарного взрыва из-за принудительного единомоментного наложения множества атомных ядер, которые…

— А теперь то же самое, но по-русски и медленно, если можно, дядя Володя, — терпеливо остановил опять увлекшегося оратора Вадик.

— Ну, если в двух словах, и популярным языком, — в случае материализации фундамента особняка в почве, может рвануть на пару десятков мегатонн как минимум, — так понятно? — снизошел до объяснения «для чайников» Лейков, — но на мой взгляд, или полное замещение атомарной структуры объекта будет, или реципиент и в котловане не переживет переноса. Но умрет он не от взрыва, скорее даже теплового чем атомного, тут твой отец погорячился — там килотонн пять будет, не больше, а от воздушной эмболии. Ведь если воздух не уйдет с места материализации объекта, то окажется внутри кровеносной системы, про пылинки в тканях головного мозга, я вообще молчу… Если будешь маяться дурью с котлованом, то озаботься вакуумной камерой. Размером в дом. Это если четкая привязка возможна… Или со стадион.

— Что значит «маяться дурью»!? Если нам грозит пара десятков мега- или килотонн, и папа с эмболией и пыльным мозгом внутри… Или у Вас есть иные варианты как его вытащить? Карета подана, — за разговорами они не спеша дошли до персонального средства передвижения доктора Вадика, посмотреть на которое действительно стоило — новая карета, с учетом опыта прошлого покушения, была обита изнутри листами стали Гатфильда, хотя снаружи и выглядела вполне обычной. Но тянули ее два здоровых битюга, обычным лошадкам сил бы не хватило. Лейков оглядел экипаж и скептически хмыкнул.

— Что делать, дядя Володя, — по привычке опять назвал друга отца старым именем Вадик, в котором внезапно на пару секунд не осталось ничего от императорского флигель-адъютанта Банщикова, и который под впечатлением от встречи со старшим товарищем, стал обычным московским студентом, — до машин нормальных нам тут еще пердячим паром несколько лет. Луцкий обещал решить проблему моей персональной моторизации, но пока важнее катера да пушки с пулеметами. Лимузины, блин, по остаточному принципу пока: война. А настырные ребята-бомбисты на англо-японском кошту наглеют. Вот и выкручиваюсь как могу…

— Вадюш, я тут — Николай Григорьевыч, — менторским тоном начал Лейков, — Не забывай, пожалуйста… По поводу же «иного варианта»: конечно, есть. И именно поэтому профессор как раз и настаивал на моем скорейшем переносе. Ведь с моими практическими знаниями и навыками, теоретически можно построить установку переноса здесь. Как практически — будем посмотреть. Ибо для этого — всего ничего — элементную базу создать надо. Как ты помнишь, из-за ее отсутствия Советский Союз загнулся… Хотя, ты не помнишь. Так что, оптимистично — лет за двадцать может что-то у меня тут и получится. При условии полной господдержки и неограниченного финансирования моей лаборатории, естественно. А что до прочих машин — да, работы здесь непочатый край. Но, как я понимаю, главное, зачем ты меня прямо сейчас с флота выдернул столь срочно, это металлодетектор, так?

— Так, дя… Николай Григорьевич, — поправился доктор, — Если не считать того, что установка для физиотерапии, параметры которой я Вам еще три месяца назад скинул, мне может понадобиться уже скоро… Но главное сейчас, это именно металлодетектор. У нас на носу — кровавое воскресенье, а с него началась первая русская революция, как Вы помните.

— Э… Таки, я рыдаю… А что, тупо не доводить до всего этого безобразия нельзя было!? Ты же при царе уже полгода! Гапона в Сибирь — и всего-то делов. Вы меня пугаете просто, молодой человек…

— Я и сам поначалу так думал. Но Государь, как оказалось, подальновиднее меня. Он посчитал, что удалив катализатор бардака в лице Гапона, мы заставим господ и товарищей революционеров искать иные ходы и способы. А тут хоть уже известно и понятно чего ждать. Можно сыграть ту же партию, но с краплеными картами: не предотвратить беспорядки, а обратить события в нашу пользу. Для этого надо дать Николаю встретиться с рабочими, а теневых кукловодов спровоцировать на видимые, явные ошибки. Но если информация наших историков о готовившемся покушении на царя верна, а она верна, я в этом не сомневаюсь, то надо переиграть покушающихся. И физически их определить, для начала.

У жандармов такая каша из двойных и тройных агентов, что ее и сам Балк за год не разгребет, хотя он кое-что и успел почитать перед переброской. Один монстрик Азеф чего стоит. Я соваться туда не хочу, не справлюсь… Да и Василий строго-настрого запретил. Так что остается тупо отсеять всех, кто понесет на встречу с царем револьверы. А это физика и электротехника. Реально успеть быстро с этим, дядя Фрид? А то сроки поджимают. Могут и раньше января народ взбаламутить.

— В принципе, как сварганить колебательный контур при имеющихся или доступных материалах, я за время путешествия набросал. В качестве отдыха от расчетов станций дальней радиосвязи и втемяшившегося тебе срочно громкоговорителя. Кстати, Вадюша, обязательно организуй мне завтра с Поповым встречу… По СВЧ-установке расчет тоже сделал. Но будет затык с материалами и источниками питания. Генераторов-то нормальных тоже нет…

Хорошо — ехали долго. Три недели без малого. Войсковые эшелоны, транспортеры под брезентом с морской охраной, литерные… Всех пропускали. Но ничего. За месяц мы с тобой успеем и собрать, и опробовать ловушку на бомбистов. Но мне понадобится много чего. Во Владике, когда Телефункены на меня Карпышев навьючил, я и пятой части всего, что нужно не нашел… Кстати, Вадюш, а кого ты лечить задумал этим физио-аппаратом, если не секрет?

— Какие от Вас секреты… И не я, кстати. Идею мне сам царь подбросил. Да нет, не про физиотерапию, конечно, зачем смеяться… Просто спросил, а не имела ли наша медицина средств, чтобы помочь кайзеру Вильгельму с его рахитичной левой рукой. Ну, как Вы себе это представляете? Я — врач здесь, и без малого ТАМ, и не додумался, что передо мной не просто грозный «император унд рекс вульгарис», а несчастный больной человек, закомплексованный из-за этого, вдобавок. Да еще после того моего курсовика именно по физиотерапии, ну, помните, когда Вы мне еще частоты подсчитать помогали? Так он вааще мой пациент!

— Не помогал, а посчитал… Может, тебе надо меньше заниматься политикой?

— Ага… И как тогда отца вытаскивать прикажете? Без политики я Вам картбланш на все, что душеньке угодно, вряд-ли организую.

— Я очень надеюсь, Вадюш, что вместе мы со всеми этими проблемами обязательно справимся. Только ты должен будешь мне во всем помогать. Нашу установку переноса всяко попроще построить, чем этот мир спасать. Неблагодарная это работа, да и время дорого…

— Вот-вот. После того, как свой мы уже успешно угробили. Уж кто бы говорил бы, дядя Володя! Посему — с корабля на бал. Сиречь — за работу, товарищи! — рассмеялся Банщиков, — Установка — дело святое. Но если не мир в целом, то уж свою страну спасти мы обязаны. Так что после решения оперативных задач можете заняться этим вашим триодом, на чем Василий с Петровичем настаивают. По ходу тогда и определимся, кто из местных коллег Вам в личный штат понадобится, где лабораторные площади разместить, а где — опытное и серийное производства. Пока же расположитесь у меня.

— Понял. Значит, так тому и быть. Будем спасать Россию и царя с помещиками до кучи…

Но для начала, мой тебе совет, — поменьше доверяй этому Василию. Тому, который сейчас Балк. Ты-то его совсем не знаешь, а я в свое время имел удовольствие пообщаться. Имей ввиду — есть три категории лиц, для которых человек, с которым они сейчас имеют дело, не стоит и не значит ровным счетом ничего. Это представительницы древнейшей женской профессии, бандиты и держиморды-охранники. Они перешагнут через тебя или твой труп и пойдут дальше, не оглядываясь. Для них люди — мусор…

Зря смеешься, Вадюш, я то в своей жизни много чего повидать успел. Просто подумай на досуге, нужны ли мы ему будем потом, после войны? Хотя, как знать, может уже и отвоюется этот отморозок к тому времени, если самолично в любое пекло как сумасшедший лезет. ТАМ не наубивался еще. Все они, эти вояки профессиональные, кровяные наркоманы… Так что если он свою пулю поймает, не знаю как кто, а я уж точно плакать не буду…

Чрез день во дворце, выделенном Вадику, появилась еще одна лаборатория, на этот раз электромеханическая. А фирмам Германии, Франции и САСШ полетели заказы на вакуумные насосы, проволоку с очень точным допуском по толщине, серебряные пластины весьма хитрой формы, тонкие железные и медные листы, ферриты и разные прочие интересности.

С приездом Лейкова в Питер Вадиму стало полегче: было с кем обсудить общую линию «прогрессорства», легендирование внедрения технических задумок из будущего, очередность и приоритеты патентования, и не только: общие воспоминания о будущем-прошлом — это уже много. Но у него упорно не выходила из головы та мимолетная ухмылка желчного скепсиса, скользнувшая по физиономии дяди Фрида, когда он говорил о спасении России…

* * *

— Это что? — с испугом пробормотал здоровенный парень, испуганно крестясь в сторону «ожившего» образа.

— Так, братец, по легенде икона предупреждает о ком-то, замыслившем недоброе по отношению к Государю Всея Руси, — задумчиво проговорил Вадик, — но ты не переживай, иконе то за триста лет будет, может и ошибается, кто ее знает? Отойди пока в сторонку, вон в тот уголок.

Пока неизвестно откуда материализовавшийся казак конвоя Его Величества вел оторопевшего мужика в дальний угол залы, некоторые из выборных провожали его тяжелыми, недобрыми взглядами. Но вскоре такая же участь постигла еще пятерых участников встречи, причем в их числе, к ужасу Рутенберга, оказался и второй из готовивших покушение эсеров, у которого был припрятан за голенищем сапога маленький дамский браунинг. Неужели эта старая доска работает, черт бы ее побрал!? Не может быть! Сам Пихас пока был в числе последних троих, ожидающих своей очереди к арке. Решив не рисковать, он тихонько подошел к руководившему процедурой Банщикову.

— Видите-ли, господин офицер, я правоверный иудей, Пихас Рутенберг. И мне никак нельзя проходить под символом чуждой для меня веры. Можно мне избежать сей процедуры, по религиозным соображениям?

— Мне очень жаль, но нет, — мягкость и обходительность доктора куда-то исчезли. Если помните, когда русские православные князья приезжали в орду, им приходилось проходить «меж двух огней». Проходя между кострами они, по языческим верованиям, показывали, что у них нет дурных намерений. И ничего, проходили, не морщились. Вот и вы в чужой монастырь со своим уставом не лезьте. Коль пришли к православному Императору, так извольте пройти под иконой. Хотя, из уважения к вашим верованиям, один вариант я вам могу предложить. Вы проходите в соседнюю комнату, и в присутствии двух казаков раздеваетесь до наготы. Это же предстоит и всем тем, на кого указала Святая София.

— Товарищи, это же произвол! — попробовал разыграть последний козырь Рутенберг, — мы, представители трудового народа, пришли требовать от…

По знаку Вадика, стоящий рядом казак резко ударил провокатора под дых, не дав тому договорить. Еще до того, как рабочие поняли, что одного из депутатов только что цинично «оскорбили действием» — в просторечии побили, Вадик с казаком сноровисто обыскали упавшего Пихаса. Не успел еще под сводами Зимнего раздаться крик его напарника эсера, ожидающего своей очереди на обыск — «наших бьют, товарищи», как Вадик вытряхнул из-за пазухи Рутенберга браунинг. Кричавшего моментально сбили с ног, и тут же обыскали. Перед глазами собравшихся немедленно появился второй браунинг, близнец первого…

— Итак, с этими представителями «трудового» народа, все ясно. Теперь вам, господа рабочие, стало понятно, ЗАЧЕМ была устроена вся эта история с вручением царю вашей петиции ЛИЧНО В РУКИ?

Неожиданно один из рабочих, старый мастеровой, явно не один год тянувший лямку на Путиловском, и давно и прочно занявший свое место в рядах рабочей аристократии, рухнул на колени. Он стал истово креститься в сторону иконы. Сначала неуверенно, но потом все более искренне его примеру последовали и остальные члены депутации. Тем временем, у остальных пяти не прошедших «святой тест» был изъят еще один револьвер, связка ключей, кастет, два портсигара и кучкаа мелкого металлического хлама. Отделив агнец от козлищ, Вадик вернулся к обязанностям распорядителя балла.

— Господа! Товарищи рабочие, я вынужден перед вами извиниться, — далее последовало несколько сбивчивое и путаное объяснение, — обнаружение затесавшихся среди вас негодяев заслуга не чудотворной иконы, а новейшего прибора — металлоискателя. Арка, через которую вы все вынуждены были пройти, его главная часть. А икона… Она нужна была более для отвлечения внимания злодеев. Просто объяви мы о металлоискателе — они выбросили бы пистолеты в толпе, или начали бы стрелять направо и налево. Да и мы тогда, не зная, кто именно из депутации хочет убить государя, вынуждены были бы обыскивать вас всех. Или кого из вас бы застрелили эти гады, а потом еще винили бы в этом «кровавое самодержавие». Но Государь Император сам давно хочет встретиться с истинными представителями трудоаого народа (святая ложь…), и ничто не сможет его остановить в его стремлении!

— Чай, поди, мы не совсем идиоты, господин дохтур, — раздался голос того самого старого мастера, — сам гальванером[11] на Путиловском и догадался о вашей машинке как только провода разглядел, что арку обвивают. Чудотворной иконе они ни к чему, это верно. Только молод ты еще, дохтур, уж прости меня старика, но что есть — то есть, и в чем помысел божий…

— Не нам простым смертным дано догадаться, — пришла на помощь явно запутавшемуся в непривычных для него длинных словах работяге, Великая княгиня, — Он ведь действовать не только через гудящую и светящуюся икону способен. Он может, дабы не смущать умы чудом божьим, просто послать гениального изобретателя именно туда и тогда, когда нужно. Чтобы тот изобрел это металлонаходитель именно перед покушением на Помазанника божьего. Это как в притче о набожной женщине, которая при наводнении три раза отказывалась садиться в лодку, все ждала что ее Бог спасет. Когда же она утонула, душа ее пришла к Господу, и спросила «отчего же ты мне не помог?», что он ей ответил?

— А кто тебе, дура, три раза посылал лодку? — ответил тот самый старый мастер, — и сразу же поправился, — простите Ваше высочество…

— Отчего же, за исключением «дуры», Вы совершенно правы, — неожиданно весело ответила Ольга, — Ну да пройдемте, господа, а то Государь уже заждался.

— Вы хотите сказать, что после всего что тут было, после раскрытой попытки покушения на Его Императорское Величество, — запинаясь, выдавил из себя бледный как мел организатор шествия, — Государь хочет встретиться с нами? И нас всех сейчас не арестуют?

— С вами — не уверен, — отрезал Вадик, которому сий политикан-священнослужитель был совершенно не симпатичен, — Вам я бы порекомендовал готовиться объясняться с вашим начальством в третьем отделении. По поводу того, что вы, фактически, организовали шествие, под прикрытием которого к царю чуть не подкрались убийцы. А дальше… Это как они решат.

Раскрыв истинного «работодателя» Гапона, Вадик забил первый гвоздь в крышку гроба его карьеры «вождя народных масс». После чего со спокойной совестью передал бразды правления разворачивающегося в Зимнем невидонного доселе действа дворцовому коменданту, гофмейстеру и иже с ними. Его первый пункт в сегодняшней программе был выполнен на «отлично». Разрыв шаблона у большинства рабочих депутатов, увидивших воочию браунинги эсэровских боевиков, и примеривших на себя виртуальные нерченские кандалы соучастников Божьим промыслом не свершившегося цареубийства, явно читался на их лицах. Значит — пришло время для появления на подмостках истории главного актера…

— Господ выборных — прошу следовать за нами! Его Величество примет вас, для беседы о ваших проблемах и, во многом, справедливых просьбах и пожеланиях.

* * *

Государь и Самодержец Всея Великия и Малыя Руси принял рабочую депутацию в Малом тронном Зале. Царь, с непокрытой головой, в мундире капитана 1-го ранга российского флота, неподвижно, как каменное изваяние, восседал на троне те бесконечные две-три минуты, пока господ рабочих заводили в зал и выстраивали перед Императором в некое подобие ровной шеренги. При этом они нестройно кланялись, некоторые крестились. Гапон, судя по всему, совершенно растерявшийся, не выказывая никакого норова как-будто растворился среди остальных членов депутации. Кроме рабочей депутации в зал допустили нескольких журналистов и фотогрофа. Наконец, после того, как рабочие сами выпихнули вожака-пастыря на середину своего пестрого подобия строя, Император встал. Сверкнул магний у фотографа, когда вошедшие, как один человек, без всякого сговора и понукания, склонились перед своим Государем в поясном поклоне. Не стал исключением и Гапон…

— Господа выборные. Итак, — вы здесь. Перед нами. И Ваш Государь не убит «сей минут, сей секунд», как бы кому-то из присутствующих под этими сводами хотелось, — царь говорил спокойно и негромко, словно куда-то в даль бесстрастно глядя перед собой, прямо сквозь потемневшего лицом, и даже как будто уменьшившегося ростом, Гапона, — Желаем и вам всем жить и здравствовать, — Николай выдержал короткую паузу, после чего продолжил:

— Вы просили Нас о встрече, дабы искать защиты и утешения в ваших бедах и горестях, и голос ваш был нами не медля услышан. Вы даже взяли на себя труд самим предложить нам, как именно мы должны вам помочь, изложив это в Верноподданническом Адресе. Документ сий нами был прочитан со всем возможным вниманием. Мы находим, что многие жалобы ваши справедливы, а помыслы и просьбы — честны. Посему выражая вам наше монаршье благоволение, мы нашли возможным наши суждения и решения по каждой из забот, вас одолевающих, сегодня же вам изложить.

Царь величественно опустился на трон, легким кивком отпуская подданных. Аудиенция была закончена. Официальная. Но главное действо было впереди.

В одной из гостинных дворца непривычно шкварчали три двухведерных самовара. Но не успели выборные разобраться с местами у поставленных буквой П столов, как перед ними вновь появился Государь. Во взгляде самодержца Вадику было заметно отражение яростно бурливших эмоций: ему только что во всех подробностях доложили о предотвращенном покушении. Одно дело слышать от Плеве, Дурново, Банщикова и остальных, что его кто-то настолько не любит, что готовится убить. И совсем другое — подержать в своей руке браунинг, из которого в тебя могли десять минут назад всадить всю обойму.

Для депутатов буря чувств, промелькнувших на лице Николая и суровое, решительное выражение его глаз, сменившее ее, означали несгибаемую волю принять народную петицию, несмотря на все происки врагов народа (Вадик не удержался, и ввернул это выражение еще при обыске Рутенберга). Тихий одобрительный гул, пронесшийся по рядам выборных, был услышан Николаем: сорванное покушение добавило козырей, и проработанная совместно с Банщиковым, Дурново и Победоносцевым канва разговора вполне соответствовала моменту.

— Ну что ж, господа… Оставим формальности этикета: будем говорить свободно. Вам так будет проще. Я полагаю… Еще два дня назад, как того и добивался приведший вас честный отче Георгий, я собирался встретить всех, идуших ко мне со своими бедами, перед дворцом. На площади даже помост начали строить. Однако меня отговорили. И я скрепя сердце решил принять вас в зале, куда, к сожалению, все вместиться не смогли. Отговорили знающие люди, поскольку в большом стечении народа могли оказаться предатели, которые попытались бы стрелять в царя, метнуть бомбу, или начать палить в солдат, дабы развязать кровопролитие.

Почему именно предатели? Потому, что спровоцировать бойню и беспорядки в столице, обезглавить руководство державой в тот час, когда отечество ведет тяжелую, навязанную ему войну, способны либо предатели, либо прямые агенты внешнего врага. Тем более в момент, когда дела у этого врага стали идти в войне откровенно плохо. Ох как плохо!

Почему бойню? Неужели вы способны вообразить, что гвардейцы молча взирали бы на покушение? Погибли бы тысячи человек, еще больше осиротели бы и овдовели! Ни в чем не повинных в абсолютном своем большинстве! Скажите нам всем сейчас, отче Георгий, вы ЭТОГО желали? Говорите! МЫ вас спрашиваем?

— В-ваше величество, — вскочив со своего места прерывающимся голосом начал Гапон, руки его нервно тряслись, — Господь с Вами! Ни сном, ни духом! Исключительно вела меня мука духовная за бедственное положение работного люда… И требования наши…

— И о возможных последствиях площадного цареубийства для этого самого люда, паствы вашей, вы, милостивый государь, будучи душеспасителем, не задумывались?

— Но… Нет… Этого не могло случиться, я бы не позволил… Я…

— Или человек, приведший сегодня к царю десятки тысяч людей столь… неумен, или я что-то не понимаю в людях. Когда они нам лгут… А о последствиях для себя, для собственной вашей души вы хоть задумывались! Думали о том, что кровь сотен невинно убиенных падет на вас? Как бы вы стали ее отмаливать? Задумывались ли вы об этом?

Царь взял паузу… Гапон стоял столбом. В зале воцарилась ватная, абсолютная тишина…

— Нет, любезный. Вы — не задумывались… Ни о людях, ни о стране. Вас обуревала гордыня, Григорий Апполонович! Жажда величия и успеха. И злата. Многим вы задурили головы со своими «Собраниями…» Только никому из господ рабочих не поведали, что цель там у вас была куда прозаичнее — лавочки торговые пооткрывать для членов «Собраний» ваших. При заводах и мануфактурах, при районных отделениях, типа рознично-торговой монополии! Чтоб ваша паства только у вас еду и мануфактуру покупала!

Что вдруг смутились? А? Жаль, поздно я все это узнал, не писал бы вам год назад хвалебного отношения. Я ведь тоже поверил сначала, что вы искренне рабочим помогаете, не о себе, а об их только интересах радеете… Вы хоть понимаете, что дописав в этот Адрес политические требования, уже поставили себя вне закона? Но себя — ладно. Вы то знали все. А вот на собраниях большинству из стоящих сейчас на Дворцовой ни про конституцию, ни про ответственное министерство НИЧЕГО не говорили. Почему так получается, что пришел народ к самодержцу чуть ли не отречения от него требовать, а сам об этом ничего и не знал? Не знали люди, что они все ПО ЗАКОНУ — кандальники, если их именем ТАКИЕ требования покрыли. Так что, кто и почему людям лгал, — еще разбираться будем.

Общество с последними словами царя насторожено загудело, что заставило Николая даже говорить громче:

— Адрес ваш я тщательно изучил. И с вами, господа выборные, мы сейчас его подробно обсудим, разберем по пунктам, ибо многое, о чем там говорится, я действительно готов принять незамедлительно, хотя, конечно, не все… — царь жестом попросил спокойствия.

Выборные настороженно затихли.

— А вы… — каким-то вдруг усталым и тихим голосом проговорил Император, брезгливо взглянув на раздавленного, «сдувшегося» Гапона, — Ступайте отсюда, Георгий Аполлонович. Вы не пастырь Божий, милостивый государь. Вы обманщик. Но не меня вы обманули, а тех кого вели. Сами знаете на что. А это — еще горше… Уходите…

— Но, Ваше величество! Ведь я же предводите…

— Иди отседа! Ступай, предводитель! Или не слышал — Царь велел! — зашумели с разных сторон, — На убой вел!? Ирод окаянный…

— Тогда мы тоже уходим… — за столами возникло движение, и несколько приверженцев из ближнего круга Гапона так же поднялись со своих мест.

— Что ж, господа, если судьба ВАШИХ предложений, которые для вас дороже самой жизни — так ведь в петиции сей написано — вас, оказывается, вовсе и не интересует, не намерен дольше задерживать. Пропустить их!

Гапон и его товарищи-телохронители двинулись к дверям. Перед выходом у него еще хватило такта молча поклониться царю. Гвардейцы охраны расступились, и через мгновение двери с глухим стуком сомкнулись за спинами ушедших.

«Николай-то сегодня просто великолепен, вот что значит для разминки посмотреть смерти в глаза, — улыбнулся Вадик, — С карьерой политика-авантюриста в рясе — кончено»…

Георгия Аполлоновича и иже с ним повязали внизу. При входе в гардеробную. Причем было сделано это столь быстро и профессионально, что никто и пискнуть не успел. Теперь в подвале дворца под надежным конвоем им пришлось дожидаться окончания мероприятия, терзаясь в мрачных догадках о своем будущем и затравленно костеря спецвыпуск газеты «Ведомости», который в количестве пятидесяти пяти тысяч экземпляров как раз в это время раздавался людям на Дворцовой. В нем, кроме передовицы о победах русского оружия и скором поражении Японии, на трех страницах по косточкам разбирался провокационный смысл их «Адреса-Ультиматума» и тайный кровавый сценарий гапоновского шествия.

К трем часам дня у Зимнего оставалось не более двенадцати тысяч манифестантов. Но позволять Гапону начать мутить их до выхода к народу выборных Вадик не собирался. Как и арестовывать мерзавца, на чем пытался настоять Плеве: царь с Дурново рассудили, что это преждевременно, — хотелось понять, к кому он побежит жалиться…

* * *

— Несмотря на то, что вашим походом ко мне попытались воспользоваться те, кто готов любым образом помешать усилению НАШЕЙ России, я готов, господа выборные, вполне откровенно обсудить все ваши вопросы. Откровенности и честности жду и от вас.

— Как же теперь то, после этого… Нежто Вы нам верите еще, Ваше величество? — подал из-за стола голос пожилой, прилично одетый рабочий, явно из пролетарской аристократии, тех, кто за свою квалификацию и опыт получали рублей 150–200 в месяц.

— Те, кому я не верю, нашу гостинную уже покинули. А мерзавцы террористы в нее, слава Богу, даже не вошли… Вы думаете, господа рабочие, они хотели в меня выстрелить? Нет, они целились совсем не в Николая Второго. Они метили в Россию… Вместо того, чтобы кропотливо, долго и упорно работать, строя и перестраивая нашу страну для будущего наших детей, они хотят все разом сломать. Зачем? Вот кому из вас, обычных русских людей, придет в голову сначала сжечь старую хату, а потом уже думать, как и где строить новую?

Нет и не может быть простых путей в обустройстве такой обширной страны, как наша. Смерть царя ничего кроме смуты и ответной жестокости бы не породила. Да, я и сам понимаю — пришло время в России многое менять. Но полностью сносить дом, в котором мы все живем, не представляя толком, что именно мы попытаемся построить вместо него… Этого я понять не могу! Вряд-ли такое нужно тем, кто давно живет в этом доме, по праву им владея…

— Проклятые жиды! Оне все мутят… — полушепотом, но с явно различимой ненавистью в голосе донеслось со стороны стола, где сидели депутаты, в которых невооруженным взглядом легко узнавались приехавшие в Питер на заработки крестьяне.

— Кто это сказал? — от неожиданности Николай даже повысил голос, — ведь Вадик угадал с «репликой из зала» практически дословно, и у него был заранее готов ответ, — вы и вправду думаете, что если из покушавшихся один иудей, а второй литвин, это как-то бросает тень на всех евреев в России? Или на всех инородцев и иноверцев? Простым евреям живется ничуть не лучше, чем русским хлебопашцам и рабочим.

Не надо путать тех банкиров, заводчиков, купцов и хлеботорговцев, которые наживают миллионы на труде простого крестьянина и рабочего, с вашими соседями — евреями бедными. Которые обычно и страдают при погромах вызванных жадностью и беспринципностью евреев богатых. У них кроме веры ничего общего нет, а во время погромов, кстати, именно истинные виновные ничуть не затрагиваются. У них-то и охрана хорошая, да и живут они зачастую вообще не в России. Ну, и, к тому же, негодяев и не чистых на руку фабрикантов, купцов, помещиков и управляющих хватает и среди православных. Сами знаете!

Собравшиеся одобрительно загудели…

— Или вы думаете, что мало сейчас поляков, финнов, жителей прибалтики, Кавказа или наших азиатских окраин с оружием в руках в нашей армии и на флоте сражаются за Россию в далекой Маньчжурии или в Порт-Артуре? А известно ли вам, что во многом благодаря разворотливости, хватке и патриотизму купца первой гильдии Гинсбурга, наш флот обязан столь стремительным и неожиданным переходом с Балтики в Тихий океан, спутавшим японцам все карты? Пора нам понять: нет плохих народов. Есть только плохие люди!

А еще есть серость и необразованность. Элементарная лень и тупость, которую так просто прятать под лозунгом: мы главнее, наша вера истинная, а все остальные — люди второго сорта. Хватит, господа рабочие! С этой темной отсталостью пора кончать. В ней корень многих наших бед и повод для разных спекуляций внешних врагов России.

По моему указанию сейчас лучшие умы страны завершают разработку десятилетней программы резкого повышения уровня образования и культуры каждого жителя Империи. Львиная доля затрат при этом ляжет на плечи казны. Нам нужна всеобщая грамотность, нам нужно всеобщее обучение минимум в рамках шести классов школы на первом этапе реформы образования. И восьми классов впоследствии. И обучение это будет бесплатным для народа!

Нам нужны наши, российские инженеры, техники, врачи, учителя, ученые, счетоводы и агрономы. Нам нужны все лучшие, способнейшие молодые люди страны. Поэтому сословные ограничения при поступлении в высшие учебные знания будут сняты. Отныне только знания и талант станут критерием на вступительных экзаменах! Хватит уж спиваться по дремучим углам и пускать «в кусочки» детей, ведь, ей Богу, они — наши дети — достойны лучшего…

Именно после этих слов Николай и сорвал первую в своей жизни овацию. Не раболепно-хвалебный вой верноподданной толпы, а именно заслуженную овацию. Собравшиеся были возбуждены настолько, что одному из пожилых рабочих-путиловцев стало плохо с сердцем. Пришлось выводить и сдавать на руки врачам. Между тем царь продолжил:

— А вот кто конкретно вложил оружие в руки именно этих боевиков, затесавшихся среди вас, пусть разберутся следователи, ведь не исключено, как я говорил, что корень зла нужно искать за границей. Россия ведет войну. Нашей разведкой доподлинно установлено, что партийные кубышки некоторых так называемых партий пополняются отнюдь не только из бандитской добычи, что они называют «экспроприацией экспроприаторов», но и прямо из рук японской разведки, из рук сочувствующих японцам английских и прочих заграничных «деловых» людей. Это значит, уважаемые, что война грохочет не только где-то там, за горами и лесами. Это значит, что ее принесли сюда. В наш с вами дом…

А раз так, значит, то и ответим мы по-военному. Отныне всем должно быть ясно — за попытки вооруженных провокаций против государства во время войны будет следовать наказание, определяемое судом военного трибунала. На войне, как на войне. Поэтому с этого дня, и до окончания боевых действий, на ВСЕЙ территории Российской Империи вводится административное военное положение. Без комендантского часа и прочих мер стеснения, но с военно-судебной ответственностью за преступления против государства и армии. И если кто-то подумает, что с наступлением мира все пойдет по-прежнему…

Ошибаются, господа сотрясатели устоев! Все. Долготерпение наше закончилось. Я немедленно отдам распоряжения об усилении наказаний за преступления против государства, включая любые массовые беспорядки.

Но экономические стачки, как вполне справедливая форма борьбы работников за свои права, в эту категорию не попадут, не беспокойтесь. Но до тех только пор, пока проводятся мирно, без погромов и кровопролития. За все, что за этой гранью — каторга. И не только для зачинщиков. Для ВСЕХ участников. Никаких ссылок, высылок под надзор или поселений. С учетом предстоящих нам огромных преобразований, строительства заводов, мостов, дорог, плотин и каналов, дармовые рабочие руки России очень понадобятся.

К примеру, недавно мне доложили, что на одном заводе рабочие во время стачки требовали установить в цехах поилки с розовым шампанским, а пришедшего пристыдить их инженера бросили в чан с кислотой… Это не борьба за права рабочих, это опьянение своей мнимой силой, вседозволенность, и как итог — преступление! В подобных мерзких случаях все виновные будут наказываться строго по уголовному уложению, без всяких поблажек на «борьбу за рабочее дело». А для политической борьбы теперь будет Дума, выбирайте туда ваших представителей, и они законными политическими методами будут отстаивать ваши права. Организуйте свои профсоюзы чтобы вести с хозяевами цивилизованный диалог…

Среди собравшихся возникло некое хаотичное движение, послышался сдержанный гул как радостных, так и озабоченных голосов…

— Да, господа народные депутаты! Дорога должна быть с двухсторонним движением: государство встает на путь громадных перемен и реформ в целях улучшения уровня жизни своих граждан. Всего народа. Ваш приход сюда, ко мне, стал последней каплей в этом нашем решении. Жить по-прежнему мы больше не можем. Иначе внешние силы сомнут нас.

Но государство требует возможности вести реформы в деловой и спокойной атмосфере, а не сидя на пороховой бочке. Поэтому кроме ужесточения уголовного законоуложения, будет реформирована так же и вся система органов поддержания правопорядка, включая полицию и жандармерию. В частности будут созданы специальные территориальные дивизии и полки внутренней стражи, куда мы предложим идти служить ветеранам боевых действий. Полагаю, что бывалые воины, грудью защищавшие свою родину против врага внешнего, не будут особо миндальничать и с врагом внутренним…

В связи с учреждением по окончании войны Государственной Думы, главные ваши требования по поводу политических свобод я считаю удовлетворенными, указ об этом будет обнародован через пару дней после заключения мира. Насчет же фабричного трудового законодательства — русские законы в этом вопросе уже самые прогрессивные в мире, можете ознакомиться: на выходе каждому будет вручена брошюра с описанием вопроса. Тем не менее, и они будут дополнены рядом положений, заимствованных у наших соседей — немцев.

Но вот исполнение этого самого законодательства… Помните, как говорят? «Строгость российских законов компенсируется не обязательностью их исполнения», и к сожалению, это тот самый случай. Даже я, Император, не в состоянии следить за каждым заводчиком и фабрикантом. Поэтому Мы решили для улучшения работы в этом направлении создать особое министерство. Возглавить его предложили известному юристу, кстати, убежденному социал-демократу, лично глубоко принимающему к сердцу проблемы рабочего люда, Владимиру Ильичу Ульянову. Вы, возможно, читали его статьи в запрещенных изданиях: в газетах «Искра» или «Вперед», в прокламациях различных. Разве нет? Я вот тоже читал…

Да-да, младшему брату печально известного Александра Ульянова. Мы сняли все поражения в правах с его семьи. Как говорится, брат за брата не ответчик. Если человек умен, патриотичен и готов ревностно отстаивать права и свободы трудящихся, так ему и карты в руки: многих фабрикантов давно уже пора приструнить!

Среди рабочих прошло какое-то смутное движение, и по наступившей вдруг в зале напряженной тишине, Вадик понял — опять прямое попадание! Царь между тем продолжил:

— Но есть и те, для кого разговоры о несчастной судьбе страдающего русского народа, лишь ширма в борьбе за власть, или за прямое разрушение России в интересах ее зарубежных конкурентов. Таких я прямо предупреждаю: господа, берегитесь! Спуску вам не будет! Вам нужны великие потрясения и смуты, а нам нужна Великая Россия! И вам придется убраться с нашего пути. Сегодняшней попыткой использовать ваш приход ко мне для того, чтобы вызвать кроваый хаос в стране, вы себя показали во всей красе.

Вдумайтесь: какой лозунг подняли сегодня на щит некоторые социал-демократы и так называемые эсэры? Революционное разрушение государства! Как просто все «разрушить до основания, а затем»… Но сколько крови, страданий и бед повлечет за собой это разрушение? И что «затем»? Последующее созидание из руин какого времени потребует? Каких денег? И откуда они возьмутся? А наши соседи нам это время дадут, или попросту разорвут ослабевшую страну на части? Вот почему наши недруги и подкармливают такие партии.

Только — не дождутся! Россия будет развиваться по эволюционному пути. Любые проблемы можно решить, если желать и работать для этого. Уверен, что в новом кабинете министров соберутся люди, искренне желающие нашей Родине скорых и благих перемен.

Кстати, многие действительно мерзкие факты, о которых написано в тех газетах — правда. Горькая правда. И без последствий они не останутся. Мы готовы конструктивно сотрудничать с лидерами социал-демократических движений, мы готовы привлекать их к работе в правительстве, иных государственных учреждениях, видеть фракции их партий в Государственной думе, но только в том случае если их борьба за права и свободы трудящихся не будет приправлена условием непременного разрушения государства и терроризмом.

Любые призывы к развалу, уничтожению российской государственности, не останутся без последствий. Повторюсь еще раз, но в этом плане уголовное законоуложение будет резко ужесточено. Ибо те, кто пытается взорвать страну изнутри, являются прямыми пособниками внешних враждебных России сил. И отныне ряд военных статей, касающихся шпионажа, будут применяться к подстрекателям и участникам вооруженных выступлений и бунтов. Полагаю, что это остудит многие горячие головы и освободит их от несбыточных иллюзий.

Кстати, административный контроль со стороны правительства — только полдела. Очень важно, как я уже сказал, развитие профсоюзов и воздействие на хозяев заводов через них. Любые справедливые экономические требования, которые не противоречат действующему рабочему законодательству, получат полную поддержку от меня и государства. Любым справедливым экономическим стачкам я уже повел полиции не препятствовать…

А теперь давайте, господа, возьмем вашу петицию и просмотрим каждый пункт. Я хочу, чтобы мы друг друга предельно ясно поняли.

Во-первых, вы пишите: «Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собою. Повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба». Все правильно я зачитал, господа выборные?

— Да, государь! Да… Так все… Правильно!

— Итак, вот мой вам ответ. Решение о созыве парламента, иными словами — о введении народного представительства, мною принято. Впереди огромная работа по модернизации страны и государства, и, естественно, что мне и правительству будет нужна всенародная поддержка. Называться он будет — Государственная Дума. Законодательная система страны будет перестроена. Во многом по образцу наших самых успешных соседей — немцев.

Как вы знаете из газет, а мне довелось видеть лично, и рабочие, и крестьянство живут там много лучше, чем такие же как и они труженики, в России. Но разве мы хуже? Или глупее? Значит, дело в более эффективной системе управления. Причем в Германской империи она, судя по показателям экономического роста, пересчитанным на одну душу, на одного человека, значительно совершеннее чем во Франции или Североамериканских Штатах, кичащихся своим республиканством. Поэтому с кого нам брать пример — ясно.

Но ни о какой всеобщей, тайной и равной подаче голосов в Германии и речи нет. Или вы считаете, что вор, пьяница, проститутка или бездельник-лодырь лучше разберутся в том, кого выбрать в Думу разрабатывать законы, чем учительница, полковник, высококлассный токарь или инженер? Так что избирательный ценз необходим. Закон о нем готовится…

Но! «Повели немедленно!» Так у вас написано. Это значит «немедленно повели» всей стране заниматься выборами, сколачиванием политических партий, агитацией, внутренним переустройством… И когда? Когда все наши силы напряжены в военной страде? Сами то разберитесь, по чьему наущению, и не на японские ли деньги проплачена вот эта фраза. Я вам ГАРАНТИРУЮ созыв Думы. Но лишь по окончании войны. Об этом я уже говорил рабочим в Кронштадте. Еще весной. И чем лучше сейчас мы будем трудиться здесь, тем скорее наши воины завоюют нам мир там. С этим вопросом, надеюсь, все ясно, господа выборные?

Во-вторых, вы предлагаете принять «меры против невежества и бесправия русского народа». А именно:

— Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки;

— Немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии;

— Общее и обязательное народное образование на государственный счет;

— Ответственность министров перед народом, и гарантия законности правления;

— Равенство пред законом всех без исключения;

— Отделение церкви от государства.

Что-ж. Готов согласиться с вами по большинству из этих пунктов. Кроме первого, четвертого в первой его части, и последнего. Люди, осужденные судом, в соответствии с законами государства, отбывают наказание. Закон суров, но это закон. Их общая амнистия — вот подлинное бесправие всего остального русского народа. Если в результате работы Думы, какие-то законы будут смягчены, тогда об этих частных случаях и можно будет говорить. Но сейчас никакой огульной амнистии политзаключенных и участников беспорядков не будет.

По вопросу ответственности правительства перед Думой… Господа, вы хотите, чтобы министры вместо работы занимались бесконечными согласованиями в парламенте того, на что потратить отпущенные министерствам бюджетные средства? А потом не менее бесконечными доказательствами того, что та или иная сверхсметная трата была вызвана необходимостью реакции на сиюминутные обстоятельства? Нам нужно работающее правительство на этапе реформ. Лишь после их заверщения, придет время подумать об ответственности министров перед парламентом. Но не сегодня.

По вопросу отделения церкви от государства… А вы у самой-то Церкви спросили? Господин Гапон это отнюдь не вся Церковь, не все православие. А вы мнение большинства нашего народа — крестьян — спросили? Одним словом, это вопрос очень сложный, не имеющий немедленного решения. Здесь рубить с плеча нельзя. Я обязательно посоветуюсь по этому вопросу с нашими церковными иерархами, выслушаю их мнение… Конечно, с точки зрения иудея, католика или магометанина, это очень хорошая идея. Но ведь большинство нашего народа, подавляющее большинство — это православные… Нужно вначале оценить риски и все возможные последствия столь серьезного шага.

Теперь, в-третьих. Предложенные вами «меры против нищеты народной»:

— Отмена косвенных налогов и замена их прогрессивным подоходным налогом;

— Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу;

— Исполнять заказы военного и морского ведомства должно в России, а не за границей;

— Прекращение войны по воле народа.

Как вы знаете, в настоящий момент практически сформирован и приступил к работе новый состав кабинета министров. Первые два пункта целиком в его компетенции, включая земельный вопрос. Поручения министрам я уже дал, давайте дождемся правительственной программы действий. Если что-то в ней вас не устроит, то Дума министров поправит.

Одно могу обещать твердо: вопрос с выкупными платежами будет решен в ближайшие год-два. Но и он не может быть решен огульно. Кому-то, к примеру, осталось выплатить 10 % выкупных, а кому-то все 80 %. И вы предлагаете всех уравнять? А справедлив ли такой подход? А не приведет это к волнениям и даже к кровопролитию? Поэтому давайте изучим предложения правительства. Я жду их в ближайшие три месяца.

Кстати, победоносное решение войны с Японией значительно упростит нам решение этой проблемы. С одной стороны, получение контрибуции позволит нашему бюджету компенсировать потерю крестьянских выкупных платежей, с другой стороны, Маньчжурия, это прекрасные плодородные земли с мягким климатом, вполне способные обеспечить до 15-и миллионов крестьянских хозяйств. Без какой либо черезполосицы!

По третьему пункту. Тут я почти полностью с вами согласен, кроме двух моментов: если вооружения требуются срочно, а мощностей своих заводов недостаточно — это раз. И если заказываются передовые образцы, существенно лучшие, чем то, что мы пока сами научились делать. Это нужно для получения новых идей в конструировании и производстве. За примерами далеко ходить не надо: сейчас в боях с японским флотом наши корабли, выстроенные по немецким и французским образцам, себя прекрасно показали. А самый геройский наш крейсер — «Варяг» — построен в Америке, — это два…

Но вот Пункт четвертый, простите покорно, господа, это просто невыполнимый абсурд. Вопрос объявления войны и ее завершения был, есть и будет обязанностью государства. Всегда. Народ войны хотеть не может. Это противоестественно. Государство же обязано отвечать силой на силу, обрекая народ на определенные жертвы ради общего выживания. В противном случае мы будем очень скоро завоеваны, расчленены, и, как народ, прекратим свое независимое существование, превратившись в рабов иноземных хозяев. Разве вы этого хотите? Так что, еще раз задумайтесь, кто мог предложить записать такой пункт в вашу народную петицию?

И, наконец, вы предлагаете принять «меры против гнета капитала над трудом»:

— Отмена института фабричных инспекторов;

— Учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии;

— Свобода потребительно-производительных и профессиональных рабочих союзов;

— 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ;

— Свобода борьбы труда с капиталом;

— Нормальная заработная плата;

— Непременное участие представителей рабочих классов в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих…

По пункту первому вынужден категорически отказать. Поскольку при рассмотрении споров администрации и профсоюзов должен существовать государственный третейский орган. По всем остальным — согласен…

Такое вот вам мое слово, господа выборные. Как видите, в подавляющем большинстве моментов мы с вами сходимся. Ну, а пока — самовары поспели. Очень уж горло пересохло… Наливайте-ка чаю, и давайте не торопясь поговорим о том, как нам сделать жизнь в России лучше для всех нас. Хочу теперь вас послушать. Чтобы завтра вам стало легче и выгоднее работать, а мне не приходилось проверять идущих ко мне за помощью на металлонаходителе. Нужно ведь записать и обдумать все ваши идеи и предложения.

* * *

Какое-то время депутаты переваривали речь государя, запивая вкуснейшие пирожные и печенья лучшим в России чаем, от «поставщика двора его Императорского величества» сэра Липтона. Время от времени то в одном то в другом углу полыхали магниевые вспышки, фотокорреспонденты готовили репортаж о встрече Императора с народом. Из речи Николая выборным было понятно далеко не все. И если рабочие могли считать свои требования почти полностью удовлетворенными, то вот крестьяне… Их и было то в этой депутации совсем немного, все же Санкт-Петербург — столица Империи, и крестьяне тут были в явном меньшинстве. В отличие от остальной России. Но несколько человек сидели тесной группкой и, кажется, до сих пор не могли поверить, что «распивают чаи» с самим Императором.

— Ваше Величество, батюшка Государь, — раздался робкий голос из крестьянской части депутации, — а как с землицею то? Как наделы не дроби, а все равно стало не прокормиться. Если хоть какой неурожай, а это почитай кажный третий год, то голодно. Мы то ладно, сами то мы вытерпим, но детки с голоду мрут…

Последняя фраза была сказана тихим голосом человека, который явно пережил подобную трагедию. И именно эта обреченная покорность судьбе и добила Николая. Дальше встреча пошла не по задуманному сценарию.

— Господи, вразуми нас неразумных! — из руки Николая выпала изящная чашка тончайшего китайского фарфора и разбилась об пол, — как можно жить в самой обширной стране мира, и жаловаться, что нету земли прокормить семейство? Но как при этом в прошлый голодный год в одной из наших губерний сумели потратить на водку больше, чем потребно было на хлеб для всех голодающих, и семена для следующего сева[12]?

Почему, если нет пахотной земли, не поехать всей семьей туда, где дадут ее столько, сколько эта семья сможет вспахать? Неужели проще остаться с миром, с общиной и смотреть как с голоду мрут твои дети, чем переехать с семьей в Маньчжурию, в кайсакские или сибирские степи? Тем более, что государство обеспечит подъемными и посевным материалом на первый год? И, кстати, тем, кто готов на такой переезд, выкупные платежи будут списаны немедленно. Я Вам это гарантирую, господа крестьяне.

Поймите, даже если я отберу у всех крупных землевладельцев в Центральной России, включая церкви и монастыри, всю их пахотную землю и поделю между всеми крестьянами, то им выйдет прибавка по одной десятине! Стоит ли тогда устраивать кровавую войну внутри России ради столь незначительных наделов?

— А почему война то будет? — не понял задавший вопрос крестьянин, оторопевший от столь бурной реакции державного властителя.

— Голубчик, если я тебе прикажу отдать всю твою землю твоему соседу, у которого больше детей чем у тебя, тебе это понравится? — немного успокоился Николай.

— Да шиш ему, а не мой надел, — мгновенно ответил землепашец и густо покраснел.

— А почему, интересно, помещики себя по-другому должны вести? — уже улыбаясь, спросил Император, — свободная пахотная земля в Империи имеется в достатке. Сейчас Петр Аркадьевич Столыпин дорабатывает проект выделения земли всем желающим. Любая семья, желающая получить надел на востоке сможет подать на это заявку уже в феврале.

Для этого мы приняли решение разрешить желающим свободно выходить из общины с сохранением надела. Тем же, кто в общине пожелает остаться, будет оказываться помощь специально образованными аграрными комитетами. Они помогут как советом агронома и еще кое-чем, так и семенами, и хлебом, в неурожайные годы. Волостные суды будут постепенно заменяться для вас на общегосударственные, так что ушлые старосты и кулаки силком никого удержать в общине не смогут. Земцам тоже накажу за этим особо приглядывать. Но за все это крестьянство должно будет отплатить увеличением производства хлеба. Иначе России наши огромные преобразования просто не потянуть. Со временем из общины, я думаю, должны вырасти добровольные объединения, скажем коллективные хозяйства…

Услышав, что царь самолично предлагает организовать колхозы, Вадик поперхнулся чаем. Вроде он этот термин не упоминал, или все же как то выскочило, но потом забылось? Николай, тем временем, закончил краткое описание Столыпинской реформы. Она должна была начаться уже в мае, и ее планировалось провести без чрезмерного давления на не желающих выходить из общины крестьян.

В долгих спорах со Столыпиным, Вадик убедил его для начала попробовать действовать больше пряником, чем кнутом. Первая волна переселенцев должна была состоять из тех, у кого было шило в заднице. Особая порода людей, которую Гумилев назвал «пассионариями», вечна, и есть у всех народов. Это люди, не способные спокойно сидеть на месте. Они осваивали Сибирь для России и Дикий Запад для Америки. Если нет свободных земель под боком, они устраивали революции или уезжали за море.

Каждый год из России при Николае уезжали десятки и сотни тысяч людей, как на совсем, так и на работу. В США ехали в основном евреи и поляки, в Канаду украинцы и белорусы. В Аргентину русские крестьяне. В Германию на сезонные сельхозработы ехали все подряд. Если бы удалось перенаправить на новые плодородные земли энергию хотя бы части крестьян уезжающих за лучшей долей за океан…

Если поляки и евреи до сих пор уезжали в основном по причине несогласия с национальной политикой, проводимой Россией, то остальным-то просто надо было кормить своих детей. Что на родине получалось, увы, не всегда…

* * *

По окончании беседы, продолжавшейся более трех с половиной часов под скрип перьев секретарей, записывавших каждое слово говоривших, Николай, неторопливо промокнув платочком усы, с улыбкой произнес:

— В завершении нашего столь сердечного разговора и чаепития, господа, хочу высказать уверенность в том, что армия наша покроет свои знамена славой не меньшей, чем наш доблестный, героический флот. Русские воины опять доказывают, что они лучшие в мире, наша военная техника, созданная вашим трудом и талантом, прекрасно показывает себя в боях, и скоро эта навязанная нам война должна завершиться. Враги получат по заслугам. И даст Бог, она стала последней не только во время моего царствования…

Услышав это оптимистичное заявление, Вадик про себя хмыкнул. Похоже, что в неизбежность грядущей Мировой Войны Николай еще до конца не верил. Конечно, англичане себя сами покажут, сомневаться не приходится, но… Как же уже остачертело убеждать, уговаривать, доказывать очевидное для себя, но столь неявное остальным! Надоело уже до чертиков! Плюс до кучи — все остальное «прогрессорство»… Как стахановец-многостаночник крутишься. Слава Богу, здоровье пока не подводит, и еще — рядом Оленька, счастье мое…

«Сопутствующий товар»: все эти льстивые, угодливые взгляды придворных в лицо и шипение в спину. Вдовствующей Императрице, конечно, давно уже донесли, что я не только танцую ее дочку, но и играю германскую карту, так что удивляться не стоит. Из Великих князей — «дядьев», меня никто не замечает. Демонстративно. Хотя так и к лучшему, пожалуй. Из ближнего круга Николая накоротке сошелся с графом Гейденом и Ниловым, хотя общение с последним иногда и заканчивается проблемами для печени. Для остальных — белая ворона…

Из кабинета министров нормальные отношения сложились только с Коковцевым, Плеве, Хилковым, Дубасовым, стариком Фридериксом и, слава Богу, со Столыпиным. Но и это уже не мало. С остальными — или никак, или на ножах. Еще бы, царский любимчик, всего-то флотский докторишка, позволяющий себе наглость им подсказывать, что и как надо делать… Распутина в конце концов за это и убили, не повторить бы его незавидной судьбы. И какие идиоты добровольно лезут во власть, если, конечно, не пытаются награбить побольше и побыстрее? Или фанатики типа Гитлера, или желающие любой ценой построить жизнь страны так, как им видится правильным, работяги бессребреники, типа Сталина…

Но, похоже, сегодняшнее событие поможет нам усилить свои позиции. На создание аналога ВЧК/НКВД/КГБ Государь Император теперь уж точно согласится. Не сглазить бы только, не дай Бог. Иначе Сергей Юльевич до меня однозначно доберется раньше, чем мы до него. Ладно, не будем пока о грустном. Хотя то, что эта хитрая лисица поняла, куда ветер дует, никакому сомнению уже не подлежит. Но при организации сегодняшней гапоновской провокации он прокололся, и притянуть его за покушение на цареубийство для серьезных профи вполне по силам. Главное не дать ему сыграть на опережение, спустив по моему следу травных псов господина Азефа. А также не прогадать с кандидатурой. Василий утверждает однозначно — тут нужен Зубатов. Ну, что ж, посмотрим, какой это Сухов… то есть Зубатов…

— Насчет детей, кстати, я вас понимаю прекрасно, — Вадика вернул в реальный мир голос Николая, который, кажется, подвел наконец встречу к запланированному финалу, — у меня самого наконец-то родился сын. И сейчас я бы хотел показать вам, господа депутаты, главную драгоценность моей семьи.

Из боковой двери показалась Императрица со спящим младенцем на руках. Ее сопровождал дюжий матрос, который был выбран на роль «дядьки» наследника. По рядам депутатов прошел легкий восхищенный шепоток. Дети вообще умилительны когда спят, а знать что ты ПЕРВЫЙ вне Зимнего дворца, кому показали наследника престола… Вся депутация в едином порыве рухнула на колени перед будущим повелителем России, уютно посапывающим на руках у матери.

— Перед вами мой сын, — полушепотом произнес Николай, несмотря на недовольный взгляд шикнувшей на него супруги, — Я уверен, что у большинства из вас дома тоже есть такие же малыши. И ради них мы должны при нашей жизни сделать Россию лучшей страной для жизни из всех, что только есть на Земле. А все, кто захочет нам в этом помешать, должны будут убраться с нашего пути. Или мы их просто сметем… А теперь, господа, вы расскажите русскому народу обо всем, что тут увидели и услышали. И да не оставит Господь благодатью своей Матушку Россию.

Глава 6 «Дер таг…»

Порт-Артур, Йокосука, Желтое море у мыса Шантунг. 27-е — 28-е декабря 1904-го года


Первым в море ушел отряд Григоровича с тремя «соколами». Его броненосцы с утра пораньше вышли спокойно и не торопливо, по-будничному проплелись за тралящим караваном, всем своим видом демонстрируя, что идут на очередное отрядное маневрирование, из которого возвращаться придется практически в темноте. Однако к ночи они не вернулись…

В 10:30 вечера из своих коробов, не открывая освещения, начали выходить корабли Руднева и Небогатова в сопровождении семи эсминцев постройки Невского завода. Не вернулись на свои бочки и дежурные «Три Святителя» с «Мономахом». Той же ночью опустел рейд Дальнего: закончив продолжавшуюся двое суток погрузку, 6 вспомогательных крейсеров и 5 транспортов с войсками и снаряжением под командованием Великого князя Александра Михайловича, державшего флаг на крейсере 2-го ранга «Штандарт», вышли в море держа курс к побережью Кореи. Замыкал колонну крейсер-аэростатоносец «Русь»…

Об отсутствии в базе броненосцев Григоровича и всей второй линейной эскадры стало известно на флагмане Соединенного флота только через десять часов, на три часа позже информации о выходе гвардейцев. За это время русские отряды успели соединиться, миновать в визуальной видимости мыс Шантунг, и двинуться строго на зюйд. Тем временем недалеко от Шанхая, но уже вне территориальных вод, заканчивали последние приготовления к выходу в Артур груженые «под завязку» пароходы и три вспомогательных крейсера Засухина. Сопровождавшие их крейсера Грамматчикова куда то «отлучились»…

Однако такое запаздывание информации абсолютно не смутило штаб уже вышедшего в море японского флота. Адмирал Того был неплохо информирован о русских планах захвата Пусана. Замысел его контр-игры предусматривал в основе своей быстрый, кинжальный удар по русским транспортам и столь же быстрый отход милях в 100-а — 150-и южнее широты Циндао. В случае выхода с конвоем всего флота Макарова бой должен был начаться на полсуток позже с атак двух флотитий истребителей и одной — миноносцев.

Вскрытый разведкой выход с конвоем лишь эскадры Руднева и 4-х старых броненосцев, неожиданно порадовал. Вновь появился шанс разбить русских по частям, на что в штабе Соединенного флота уже почти и не надеялись. С учетом того, что новые броненосцы русских пока находятся в Артуре, и, судя по всему, к выходу не готовятся, можно было попытаться решить обе задачи: «отгрызть» изрядный кусок русского линейного флота и перетопить царские гвардейские полки, столь насолившие на перешейке армейцам…

* * *

Против ожидания Руднева, на протяжении первых ста миль пути их почти никто не встретил. Ну, не считать же за комитет по встрече японский вспомогательный крейсер, который успел спрятаться в Циндао, откуда уже в вечерних сумерках он отправил телеграмму Того о проходе русской эскадры на юг, подтвердив ее состав. Но еще до того как телеграмма японского разведчика кружным путем через Шанхай и Нагасаки дошла по кабелю до своего адресата, информацию об этом контакте получил и адмирал Макаров. Ее отстучал в эфир телеграфист «Громобоя», а ретранслятором выступила мощная телеграфная станция флагмана немецкой азиатской эскадры, броненосного крейсера «Фюрст Бисмарк», что было сделано в рамках определенных тайных договоренностей на высшем государственном уровне.

На следующее утро рейды Артура были пусты. Макаров и Рейценштейн так же вышли в море, прихватив с собой «Буракова» и шесть больших мореходных эсминцев. Но вот об этом японская разведка смогла доложить по инстанции только через двое суток. Такой сбой в ее работе был вызван полной недоступностью телеграфа, «глушением» любой исходящей «морзянки» искрой «Амура», арестами нескольких разведчиков, произведенными русской полицией, и задержанием дежурными канонерками семи вышедших в море рыбацких джонок.

Между тем Чухнин продолжал движение на юг. Строго по плану, что положительно характеризовало как профессионализм разрабатывавших его офицеров, так и общий уровень подготовки флота, около 19:00 к конвою присоединились пришедшие от Шанхая крейсера Грамматчикова. Первая половина ночи прошла спокойно, и лишь около 03:30 на «Новик» вылетели неизвестные миноносцы. Потом «Очаков», преследуя неизвестный пароход по курсу конвоя, ранним утром обнаружил на восточном горизонте пару силуэтов чужих военных кораблей и вернулся. Японцы были неподалеку и постоянно переговаривались по телеграфу. Становилось ясно, что бой неизбежен.

Часов в десять утра на левом крамболе появилась пара вспомогательных крейсеров японского флота. Посланные отогнать их «Новик» с «Богатырем» через сорок минут доложили об обнаружении идущих отдельными отрядами «гальюнов»[13] с «Токивой», «Ивате», «Идзумо», «Адзумой» и «Якумо». Кроме них наблюдатели-воздухоплаватели с «Руси» заметили два отряда японских бронепалубных крейсеров, а несколько севернее еще один отряд больших кораблей.

Вице-адмирал Чухнин получив «квитанцию» на свое донесение от штаба Макарова на «Потемкине» приступил ко второй части плана. «Русь» быстро опускала демаскирующий положение колонны транспортов аэростат, а ее суда разворачивались «все вдруг» на 16 румбов. Перестраивались и боевые отряды: броненосцы Чухнина поближе к транспортному каравану, а пеленгом от них и ближе к приближающемуся противнику — эскадра Руднева. Скорость конвоя была поднята с 8-и до 10-и узлов.

Вскоре крейсера получили приказ вице-адмирала доразведать диспозицию вражеского флота. При этом командовавий «Новиком» Балк, который сменил на его мостике фон Эссена, переведенного по приказу Макарова на «Цесаревич», заставил Руднева изрядно понервничать. «Новик» передав флагами и телеграфом информацию о замеченных им кораблях противника, резко ускорился и, неся у форштевня белопенный бурун, пошел на сближение с Камимурой. Балк явно пытался разобрать, что именно скрывается в облаке дыма на юго-востоке, и если это колонна броненосцев Того, то каким строем и в каком порядке мателотов они идут.

Учитывая, что каждый из японских броненосных мастодонтов мог утопить «Новика» одним-единственным снарядом главного калибра, Руднев немедленно приказал поднять Балку флажный сигнал: «Занять место по боевому расписанию. В огневой контакт с противником не вступать!» Ответом стали два флажка, означавшие «Не могу разобрать», поднятые «Новиком» еще до того, как флаги на «Громобое» дошли до середины фок-мачты.

Пока Петрович рвал и метал на мостике своего флагмана, Балк пытался вспомнить, что именно ему и остальным командирам кораблей Руднев рассказывал об «охоте за зайцами». Или за залпами? Ах да, точно за залпами. Вроде так: «если залп противника ложится недолетом, то дистанцию надо сократить, тогда поправка приведет к перелету в следующем залпе». Ну, вроде логично, особенно при стычке с более сильным противником…

Что ж, посмотрим, будут ли после этой корриды господа офицеры и дальше смотреть свысока на «кэпа самого лихого буксира эскадры». Назначение вместо любимого Эссена нового, недавно произведенного в чин кавторанга командира, многие на «Новике» восприняли с откровенным неудовольствием. Хотя сам Эссен и наезжал почти каждую неделю, и каждый раз весьма благоволил Балку, но… Только бой мог показать, будет ли новый командир достойной заменой героического предшественника, превратившего свой крейсер второго ранга в главную проблему всех японских миноносников. Именно этим Балк и планировал сегодня заняться… Звякнул машинный телеграф, и переговорная труба донесла до младшего инженер-механика Жданова спокойный голос «первого после Бога»:

— В машинном: ход до полного! Минут двадцать будем бегать переменными ходами, Борис Владимирович, так что будьте внимательны, играть нам надо без ошибок…

После того, как японцы открыли по «Новику» огонь, Балк вышел из рубки на крыло мостика, закурил сигарету, и невозмутимо приказал сигнальщикам:

— Братцы, не забывайте считать сколько снарядов эти черепахи по нам выпустят, — А затем, оценив падение первого пристрелочного залпа, скомандовал уже рулевому, — лево на борт три румба!

Следующую четверть часа «Новик» под командованием бородатого хулигана форменно издевался над Второй боевой эскадрой японцев. Он то увеличивал скорость до максимума, то снова снижал ход, попеременно кидаясь влево и вправо. Старарт крейсера лейтенант Зеленой вынужден был в конце концов признать — вести огонь с корабля, постоянно выписывающего циркуляции переменного радиуса на такой скорости — глупо. Но ведь и японцы из-за этого никак не могут пристреляться и начать стрельбу на поражение.

За время этих метаний «Новика», колонна Того приблизилась достаточно, чтобы Балку и стоявшим вместе с ним на мостике Порембскому и Штеру удалось ее рассмотреть до того, как опадание шестидюймового снаряда, разнесшего в щепки единственный оставшийся на борту катер, напомнило Балку, что разведданные мало добыть. Их еще необходимо было доставить своему командованию. Он обратил, наконец, внимание на подающиеся с «Громобоя» сигналы, и «послушно» отбежал в кильватер отряда крейсеров. Сблизившись с флагманом Второй броненосной эскадры, с «Новика» как ни в чем не бывало отсемафорили: «Имел контакт с противником. Неприятель потратил сорок восьмидюймовых и двести снарядов среднего калибра. В колонне броненосцев головным „Микаса“, всего пять кораблей».

После того, как с «Громобоя» с минутной задержкой последовал ответ: «адмирал выражает свое удовольствие команде „Новика“ и обещает оторвать голову его командиру», третейским судьей выступил вице-адмирал Чухнин: сначала на фалы фор-стеньги его «Святителей» неторопливо поднялись и лаконично развернулись флаги первого сигнала: «Новику»: «Сделано хорошо!» А затем второго — «Новику» и истребителям: «ваше место по траверзу флагмана, неподбойный борт, пять кабельтов»…

Итак, карты сданы. Противники видят друг друга. Орудия пока смолкли. Даже ветер стих. Даже Солнце не слепит. Лишь шипит и плещет вдоль борта мутноватая, холодная вода Желтого моря. И есть еще несколько минут, последних минут, чтобы мысленно помолиться. Вспомнить тех, кто всего дороже. Тех, кого может быть не суждено больше увидеть. Чтобы понять, осознать и принять, окончательно и бесповоротно: все, идем к расчету…

Пока расстановка сил не стала ясна противникам, каждая из сторон руководствовалась своими планами, которым как обычно не суждено было сбыться.

Русские намеревались устроить противнику сюрприз, пыльным мешком по голове. Планирование сражения велось исходя из предпосылки, что японцы скорее всего попробуют выйти «под хвост» русскому флоту, где, по логике, и должны находиться транспорты с десантом. Эта позиция давала Того возможность блокировать им обратную дорогу к Порт-Артуру, реши вдруг Великий князь пуститься наутек. Отрезав русских от базы, японцы ограничивали маневр их эскадр, связанных необходимостью защиты медленных и уязвимых купцов. В плюс Соединенному флоту работало и то, что максимальный эскадренный ход неприятеля ограничивался скоростью самого медленного транспорта.

Сообразно такой логике, в голову русской колонны была намеренно выдвинута пятерка медленных броненосцев. Более быстрая 2-я эскадра из относительно слабых «Пересветов» и броненосных крейсеров, шла чуть позади отдельной колонной. При этом ожидалось, что Того попытается нанести удар именно по головной — выдвинутой, более тихоходной части русской эскадры. Но заранее развив максимальный ход, быстрое крыло русских должно было строем пеленга ударить по наседающим японцам. Отдавая вначале на «съедение» Того медленных, но хорошо вооруженных и неплохо бронированных «стариков», Макаров расчитывал силами новых, быстрых кораблей Руднева разодрать хвост японской колонны, куда, как ожидалось, Того должен был поставить броненосные крейсера Камимуры.

Гладко был она бумаге, но… Того появился впереди. А при его обнаружении Чухнин безвариантно обязан был начать движение навстречу Макарову, повернув на обратный курс. И теперь отряды Соединенного флота медленно, но верно догоняли русских, появляясь, как и положено японцам, со стороны «восходящего солнца». То есть с востока.

Руднев усмотрел в этом коварство командующего Соединенным флотом, ведь теперь недельные репетиции и отработка маневра по атаке пеленгом колонны противника шли прахом. На самом же деле на мостике «Микасы» Того, не будь он самураем, уже кидался бы в подчиненных биноклями и подзорными трубами.

Японский командующий в свою очередь был уверен, что сработала иезуитская хитрость русского адмирала, который повел караван транспортов от Шантунга к Пусану не кратчайшим путем, а сначала сделал изрядный крюк к югу. Если бы не отставший от своего отряда «Акебоно», случайно наткнувшийся в темноте на «Новика» и счастливо отделавшийся лишь легким испугом, русские вообще проскочили бы линию дозорных крейсеров.

Теперь же его, Того, план боя можно было посылать к восточным демонам! Как можно наскоками атаковать концевые корабли противника, для чего быстроходные броненосцы и крейсера выделены в два отдельных отряда, если русских еще надо догнать? К тому же, все наиболее мощные корабли оказались сосредоточены в хвосте, и приходится в процессе погони тасовать свои отряды.

После долгого и безрезультатного обстрела «Новика», Камимура попытался обнаружить русские транспорты силами трех отрядов бронепалубных крейсеров. Но те раз за разом натыкались или на яростно дымящую и меняющую курс подобно змее колонну русских больших кораблей с маячащими позади истребителями, или на четыре грамматчиковских крейсера «шеститысячника», бой с которыми для любого из этих отрядов был бы форменным самоубийством.

Тогда Того приказал Камимуре позади русской эскадры обойдти ее с веста. Попытка этого обхода была пресечена поворотом пяти русских броненосных крейсеров, за которыми маячили «пересветы». Они выдвинулись поперек курса Второй боевой эскадры японцев, угрозой кроссинга вынудив Камимуру повернуть к главным силам.

И в этот момент Руднев допустил первую из столь многочисленных в этой битве адмиральских ошибок.[14]

Он неправильно оценил скорость приближения эскадры Того, во главе которой шли два лучших на тот момент броненосца мира[15] «Микаса» и «Сикисима». Руднев отвернул на север последовательно, потому, что так было быстрее и проще догнать броненосцы Чухнина и занять свое место в строю. Но маневр еще не был закончен, как с шедшего концевым «Витязя» запросили разрешение на открытие огня: дистанция до «Микасы» сократилась до пятидесяти кабельтов. Это стало для Руднева неприятным сюрпризом. Он в этот момент смотрел в подзорную трубу на снова ворочавшие вслед за ним крейсера Камимуры, которые и считал «своим» противником.

Переведя окуляр на броненосцы Того, он встал перед весьма непростым выбором. С одной стороны, Камимура занимается перестроением в общий кильватер и разворачивается. Следовательно, отстанет еще больше. Идти за ним, значит оторваться от своих броненосцев. С другой стороны — Того идет прямо на его отряд кильватерной колонной. И следующие десять минут все его крейсера могут вести огонь по головным японцам полными продольными бортовыми залпами, получая в ответ только подарки с носа головных японцев.[16]

Конечно, потом на отходе ситуация изменится на прямо противоположную. И через четверть часа уже полные бортовые залпы броненосцев врага будут приходить почти строго в корму его крейсеров. Но к тому моменту дистанция должна вырасти до более чем пятидесяти кабельтов, а сейчас по Того можно бить всем бортом с тридцати. Петрович, которому еще ни разу не приводилось вести маневренный линейный бой, Кадзима на «Варяге» не в счет, решил рискнуть. Ведь если удастся сразу подбить «Микасу», стреножить его, убавить прыти, то никуда японцы до прихода Макарова уже не денутся! Соблазн был слишком велик, чтобы от него отказаться. Да и кодовая телеграмма от Степана Осиповича обнадеживала. По расчетам его штаба между «Потемкиным» и «Громобоем» сейчас было уже миль 70–80, не больше…

* * *

Первые пять минут после пристрелки русские артиллеристы повеселились на славу. По «Микасе» вели огонь крейсера Руднева, а по «Сикисиме», хоть и с почти предельной дистанции, били три замешкавшихся с поворотом броненосцы-крейсера Небогатова. Под градом русских снарядов на головных японцах начали разгораться пожары, на «Микасе» явственно была видима развороченная кормовая труба и снесенный начисто фор-марс. От удара гулко, подобно колоколу в храме Будды, загудела носовая башня главного калибра, но английская броня выдержала. Чего не скажешь о различных приборах. В результате с точностью определения дистанции стрельбы у орудий этой башни возникли определенные проблемы. «Сикисима» после очередного попадания зарыскал на курсе.

На мостике «Микасы» Того, после доклада сигнальщика о неустойчивом курсе второго броненосца, приказал поднять сигнал «Доложить о повреждениях». Через пару минут на мачте мателота взвился флажный сигнал «Готовы продолжать бой до победы». При этом, на грот мачте вновь поднялся сигнал, которым сам Того в начале сражения пытался ободрить команды вверенных ему кораблей. «Судьба Империи зависит от исхода этого сражения». Некоторые флаги были явно запятнаны кровью и обгорели, похоже, очередной русский снаряд поразил сигнальщиков в момент набора сигнала. С неуловимой задержкой поднятые «Сикисимой» флаги отрепетовали и остальные корабли броненосных отрядов.

На втором в японской колонне броненосце сейчас боевая рубка напоминала поставленную на огонь кастрюлю с рисом. Охваченная со всех сторон огнем пожара и наполненная дымом, она была весьма «жарким местечком». Ни вести наблюдение за противником, ни просто держать броненосец на курсе, когда не видно, куда именно валится нос, вправо или влево, было практически невозможно.

Но и ответный огонь японцев тоже начал ломать русские корабли. Самым везучим из обстреливаемых оказался «Витязь». Шедший концевым, самый близкий к японцам их всех русских кораблей линии, он отделался одним сквозным попаданием двенадцатидюймового снаряда в кормовую рубку и полудюжиной попаданий из шестидюймовок.

Самым опасным стал шестидюймовый фугас, взорвавшийся на верхушке второй трубы. Его осколки вывели из строя один котел, но запаса пара пока хватало на обеспечение полного девятнадцатиузлового хода. «Рюрику» достался всего один восьмидюймовый снаряд, воспламенивший беседку с зарядами для носового 190-мм орудия. Только самоотверженные действия расчета, которые не допустили взрыва охваченных огнем снарядов, предотвратив тем самым выход из строя всего носового плутонга старого крейсера. Два подносчика сгорели заживо, пытаясь выбросить за борт тяжеленные картузы с порохом. Один из них, в руках которого загорелся выбрасываемый за борт тлеющий картуз, охваченный пламенем выпрыгнул за борт, вместе с намертво зажатым в объятьях сгорающих до костей рук зарядом кордитного пороха.

Флагманский «Громобой» был поражен двумя снарядами среднего калибра, один из которых, правда, подбил шестидюймовое орудие, и одним двенадцатидюймовым, попавшим в главный броневой пояс практически на миделе корабля. Его осколки изрядно посекли небронированный борт над местом попадания, сама же броневая плита с честь выдержала это испытание. Но вот на «России» японцы отыгрались по полной. Как потом выяснилось, именно ее приняли поначалу на четырех из шести броненосцев Того за флагман Руднева.

Еще в момент сближения «России» досталось два попадания главного калибра. Первый снаряд вздыбил впечатляющий фонтан воды у правого борта в районе третьей трубы. В рубке и на мостике «Громобоя» с ужасом ждали крена следующего за ними корабля: падение хода любого из крейсеров в этот момент было бы для него смертным приговором. Никто не смог бы помочь отстающему. Ему пришлось бы остаться один на один со всем японским флотом.

Но фугас не пробил мощный броневой пояс, и затоплений не последовало. Следующими снарядами была выведены из строя две шестидюймовые пушки, кормовое 190-мм орудие и полностью уничтожен адмиральский салон. Пожар пока не удавалось потушить совместными усилиями обоих пожарных дивизионов… Расстояние до японцев увеличивалось с каждой минутой, смолкли орудия калибра шесть дюймов, для которых дистанция в 50 кабельтов была запредельной. Увы, серьезно повредить флагман Того не удалось. Но и для наших крейсеров сближение с броненосцами противника завершалось пока без серьезных последствий, и на мостике «Громобоя» вздохнули с облегчением.

Однако главный удар, вернее удары, последовали, когда пятерка крейсеров Руднева уже практически вышла из зоны огня японцев, отойдя на 55 кабельтов, и даже задробив огонь. По странному стечению обстоятельств, «Россию» почти одновременно настигли снаряды калибра двенадцать, десять и восемь дюймов, с трех разных кораблей противника. Причем все они продольно вошли в корму корабля. 12-дюймовая, почти полутонная болванка, продрав бронепалубу вломилась в котельное отделение, где и сработал взрыватель… Пар поваливший из вентиляторов вокруг четвертой трубы, а затем и из нее самой, был не только приговором всем не успевшим заныкаться в угольные ямы матросам и унтерофицерам…

Скорость подбитого крейсера быстро упала с 18-и до 13-и узлов. Самое обидное, что это мог сделать лишь бронебойный снаряд, стрелять которым с такой дистанции было глупо, ведь пробить поясную броню «России» он уже не мог. Увы, поданный ПО ОШИБКЕ в носовую башню «Сикисимы» бронебойный снаряд в боевой обстановке нельзя было просто спустить обратно в погреб. Его проще и быстрее было зарядить в орудие и выпалить по русским, что и сделал командир башни, наорав попутно на расчет погребов за невнимательность.

Но это был еще не конец. От подходящих полным ходом кораблей Камимуры прилетел 10-дюймовый подарок с «Фусо», а кто-то из крейсеров типа «Ивате» добавил 8-дюймовый от себя. Пожар в адмиральском салоне слился с пожаром на юте. К общему костру добавился еще один очаг возгорания над погребом кормовых шестидюймовых орудий. Из-за возникшей опасности взрыва его пришлось затопить. И самое паршивое — одним из этих взрывов были перебиты приводы рулевой машины, и перо руля застыло в положении лево на борт. Его можно было бы поставить прямо, сама машина была в полной исправности, но ни один посыльный, посланный в румпельное отделение, не смог пробиться сквозь бушующую поперек всего корабля стену ревущего пламени. «Россия» медленно выкатывалась из колонны русских крейсеров вправо, пока не были уменьшены обороты левого винта…

Она была бы неминуемо превращена броненосцами Того в руину, но еще после обмена первыми снарядами между Того и броненосными крейсерами Руднева, Чухнин, предчувствуя недоброе, скомандовал поворот на противника все вдруг, поставив таким образом в голову пеленга «Три Святителя». Впереди, несколько правее, на выручку своему флагману, вздымая форштевнями белые шапки брызг полным ходом шли корабли Небогатова, не пошедшего сразу за Рудневым, так как за дымом на «Пересвете» не разглядели его кроссинга японским броненосцам и первоначальное движение «Громобоя» приняли за начало последовательного поворота к своим броненосцам, последовав его примеру. В итоге броненосцам-крейсерам пришлось описать полную циркуляцию, и лишь после этого пойти вдогонку Рудневу.

Того не рискнул связываться с объединенными силами двух русских колонн, пока его собственные корабли все еще были разделены. В процессе сближения, русские попытались использовать преимущество в дальности стрельбы десятидюймовок «Победы». Но после двадцати выпущенных снарядов не было отмечено ни одного попадания. Сигнальщик с «Осляби» вроде заметил небольшой дифферент у «Токивы», головного крейсера в колонне Камимуры, но был грубо послан, за «выдавание желаемого за действительное». Ибо, исходя из доходчивого пояснения старарта броненосца — «не бывает дыма без огня, а затоплений без попаданий». Тем не менее некий эффект от сверхдальней стрельбы был достигнут — японцы затеяли перестроение своих отрядов. Шедший в голове колонны, и уже соединившийся второй боевой отряд, изящно совершил два последовательных поворота вправо, и пристроился в хвост колонны броненосцев адмирала Того.

Только после войны русским стала известна причина этого маневра. Один из снарядов «Победы» лег с недолетом примерно в полтора десятка метров. Был бы снаряд японским — получил бы «Токива» душ из ледяной воды и осколков, но — в очередной раз в историю войны вмешались русские «тугие» взрыватели. Несмотря на все проведенные доработки, снаряды главного калибра русских вели себя своеобразно. Нет, теперь они почти всегда взрывались после попадания, но вот когда… Замедление как бронебойных, так и фугасных снарядов, оставалось весьма большим.

С одной стороны — такой снаряд, пробей он броню противника, не взорвется в первом же отсеке за броней, а дойдет до самого нутра супостата, до погребов или машин. С другой — все еще оставалась вероятность «сквозного пролета» при попадании в небронированные оконечности или легкие конструкции борта. Пара слоев судостроительной стали исправно взводили взрыватель, но никак не могли затормозить полутонную болванку. Замедлитель же был рассчитан на срабатывание в замедленном броней снаряде, который к тому-же, еще должен был дойти до «потрохов». При отсутствии на пути брони, взрыв часто происходил после «выхода» снаряда из корабля противника с противоположенной стороны.

Но в этот конкретный раз, все получилось как надо. Поднырнув, и подобно пловцу-диверсанту, проскользнув под водой последние пятнадцать метров, десятидюймовый снаряд лопнул точно под поясом японского броненосного крейсера… Больше «Токиве» не суждено было разгоняться до скорости более 16-и узлов. И Того, решив, что броненосным крейсерам не место в голове колонны броненосцев, отвел в ее хвост всю эскадру Камимуры. Многие историки и эксперты называли впоследствии это решение ошибочным. И если «Токиве» действительно было место в хвосте колонны, то останься в начале японского строя пара быстрых броненосцев типа «Фусо», бой мог пойти совсем по-другому.

Однако у адмирала Того был и другой резон — надвигавшиеся спереди пять русских броненосцев и три броненосца-крейсера. Рисковать слабобронированными кораблями Второй боевой эскадры в завязке боя не хотелось. Проследив за перестроениями Камимуры, Того с самыми решительными намерениями довернул на два румба к русской колонне. На что Чухнин, хладнокровно оценив обстановку и понимая, что крейсерам Руднева пока ничто не угрожает, спокойно, как на учебном маневрировании развернул свой отряд все вдруг от противника на 16 румбов, предоставляя японцам право начать бой на догоне. Небогатов, увеличив ход до полного, кратчайшим путем двинулся вдогонку за Рудневым. В итоге всех этих перипетий, японский флот с «Микасой» во главе оказался на правой раковине у идущего концевым «Трех Святителей». Тем временем, большие крейсера повернув последовательно, перешли на левую сторону колонны Чухнина, намереваясь принять к себе в кильватер разматывающие над морем густую пелену дыма догонявшие их броненосцы Небогатова…

* * *

Для японского командующего стало очевидным, что русский вице-адмирал только что не просто выиграл у него час светлого времени, но и поставил перед ним свои наиболее защищенные корабли. Ему противостоял серьезный противник. Но там, за линией «утюгов» Чухнина, за «Пересветами» Небогатова, пряталась подбитая «Россия». И не только она…

Эту карту разыграть стоило. Того, идя полным ходом, резко склонился к западу, под хвост медлительной колонне вражеских броненосцев, переходя на их левый борт. Это движение неизбежно приближало его и к открытым, наконец, русским транспортам. Слева его колонну, выжимая из машин все по максимуму, обгонял Камимура со своими шестью вымпелами. Получалось, что японский флот уступом двух броненосных эскадр вклинивался между транспортами и русскими линейными силами.

Когда дистанция достаточно сократилась для того, чтобы головные корабли Того и Камимуры начали неторопливую перестрелку с Чухниным, сосредоточившись на его флагмане, Руднев осознал, что Того сделал не просто очень сильный ход. Это был, выражаясь шахматным языком, «шах». Вице-адмиралу нужно было на что-то немедленно решаться. Сосредоточенного огня японцев долго не выдержит даже «Три Святителя»…

И тут на сцене появились новые действующие лица. Грамматчиков, чьей задачей было парирование происков бронепалубников противника в отношении конвоя, и находившийся чуть впереди и западнее разборок главных сил, обнаружил, что их дымы и канонада начали смещаться в его сторону. Недолго думая, он сам довернул свои четыре крейсера к востоку — необходимо было понять, что же там происходит. Вскоре с концевого «Очакова» был открыт Камимура, идущий прямо под хвост нашим крейсерам, а несколько позже, когда противники сблизились, на «Аскольде» окончательно разобрались в обстановке. Было ясно, что если Камимура не изменит курс, то через час или даже меньше его орудия начнут крушить транспорты конвоя, ибо наши линейные силы — и крейсера и броненосцы — оказались хоть и впереди японского флота, но, увы, несколько восточнее.

Камимура также разглядел нового противника — русские 6-тысячники, уже выдержавшие сегодня несколько боестолкновений с японскими легкими крейсерами. Возможно поэтому ход их колонны не превышал восемнадцати узлов. Они шли в строе правого пеленга, постепенно приближаясь к своим большим крейсерам. Но, по всем прикидкам, если преследовать их полным ходом, можно будет хорошо потрепать этот «летучий» отряд до соединения с «большими братьями»… В следующие четверть часа командующий второго боевого отряда практичности зеркально повторил ошибку Руднева. Но, увы, с более далеко идущими и печальными для него и всего Соединенного флота последствиями. Он тоже понадеялся, что отрядный ход его пяти практически невредимых кораблей в 19 узлов позволит ему быстро выйти в голову Того и даже без «Токивы» раскатать «богатырей» до того, как относительно тихоходные русские броненосцы окажутся на дистанции действенного огня…

Посчитав, что расстояние до броненосцев Чухнина уже не позволит тому вмешаться в разборку 2-й боевой эскадры с отрядом Грамматчикова, Камимура принял румб к норду, проложив курс прямо в теоретическую точку соединения русских крейсерских отрядов. Вскоре дистанция уже позволяла открыть огонь. Вице-адмирал был увлечен организацией пристрелки по русским бронепалубникам. Ведь во главе их отряда шел тихо, а иногда, после второй чашки саке, и громко, ненавидимый всем императорским флотом «Богатырь», а вторым с хвоста — «пятипапиросная пачка» под флагом новоиспеченного контр-адмирала Грамматчикова. После Второго боя у Чемульпо к нему у Камимуры был особый счет.

«Богатыри», казалось, слишком опрометчиво подпустили к себе его колонну, и теперь кто-то из них мог быть выведен из боя буквально парой снарядов главного калибра. Ну, еще чуть-чуть, мы же много быстрее русских броненосцев, что накатываются с севера, пару минут и… И, как всего за несколько десятков минут до этого для русского адмирала, доклад сигнальщика «русские броненосцы открыли огонь» совпавший с криком с фор-марса «НА ДАЛЬНОМЕРЕ СОРОК ПЯТЬ!» стал для Камимуры громом среди ясного неба…

Пять русских броненосцев по приказу Чухнина изменили курс «все вдруг» всего на два румба. И этого, издали практически не заметного движения, оказалось достаточно, чтобы временно парировать обходной маневр Того и эффективно достать Камимуру. С головного «Петропавловска» Григорович с чувством мрачного удовлетворения наблюдал, как пораженный двенадцатидюймовыми снарядами носовых башен «Святителей» и «Сисоя Великого», шедший под вице-адмиральским флагом во главе японской Второй боевой эскадры новейший корабль, сначала окутывается валящим из всех щелей под спардеком дымом, прекращает огонь казематными орудиями, потом снижает ход и беспомощно выкатывается из строя влево… «Похоже, Камимура-то уже не жилец», — откомментировал командир броненосца Яковлев состояние японского флагмана художнику Верещагину.

Корабли Руднева сбавившие ход чтобы поддержать Грамматчикова и пропустить вперед поврежденную «Россию», тоже «добавили огонька», и одно из 190-миллиметровых орудий «Фусо» было навечно приведено к молчанию своей товаркой того же калибра с кормы шедшего последним «Рюрика»…

Почти год назад, две пушки были изготовлены на разных заводах, в далекой Англии, и вот теперь по воле судеб, стреляли друг в друга на другом краю света… Впрочем — эти орудия были соперниками еще ДО своего рождения. В Британии было два основных производителя артиллерии для Королевского флота — Виккерс и Армстронг. Фирмы получали одинаковые задания, и исходя из них, разрабатывали, в целом, сходные орудия. Но до столь бескомпромиссного соперничества дело пока не доходило. Орудия Виккерса достались русским вместе с захваченным «Варягом» пароходом. Изделия Армстронга благополучно дошли до адресата, и теперь били по русским с борта «Фусо». В данном случае, изделие Виккерса оказалось удачливее, хотя тут, наверное, главную роль сыграли навыки комендоров «Рюрика», стрелявших с предельной дистанции. Если артиллеристы «Фусо» успели провести всего две пробные стрельбы после монтажа пушек, то расчеты «Рюрика» выпустили по мишеням как минимум по три десятка снарядов, и это не считая бой у Кадзимы.

При сближении русские броненосцы, как незадолго до них и корабли Того, тоже получили свою порцию неприятностей от тех самых крейсеров, которых они «поймали». На «Севастополе» и «Полтаве» были заклинены по башне шестидюймовых орудий левого борта. На первом — носовая, на втором — кормовая. Конструкция мамеринца башен, способствовала клину при почти любом близком разрыве. Да, во время передышки эту неприятность можно было устранить, но под огнем извлекать осколки из щели в погоне башни с помощью лома, кувалды и особо крепких оборотов русского не литературного языка… То еще удовольствие!

На мостике «Громобоя» проследив за начавшими огонь на поражение «Святителями», «Сисоем» и «Полтавами», Руднев, облегченно выдохнув, отдал приказ:

— Полный ход! Нам, «Корейцу» и «Витязю» — «Поворот влево все вдруг на восемь румбов, последовательно!» Грамматчикову — «Разорвать дистанцию!» Свою роль приманки мы пока выполнили, пусть теперь Григорий Павлович сдирает с Камимуры шкуру, — И добавил себе под нос, — только бы свою сохранил… А мы пока отожмем его от транспортов и попробуем взять в два огня. Запросите «Россию» — какой ход могут дать. И сигнал Николаю Ивановичу — «Поддержать вице-адмирала!» Самое время. Помоги им, Господи.

Увы, все и в самом деле было не так радужно для русских броненосцев. С одной стороны — закончившие поворот «пересветы» пристрелялись, наконец, по «Ивате», и теперь тот с каждой минутой все глубже зарывался носом. От критического дифферента его спасло только то, что он получил бронебойный снаряд, который, естественно, прошил носовую оконечность навылет. Взорвись он ВНУТРИ «Ивате», из строя второго боевого отряды выпали бы уже два беспомощно хромых корабля. На «Севастополе» разгорался пожар вызванный попаданием в носовую башню. Та прекрасно перенесла удар, на такие мелочи как стеклянное крошево от лампочек на зубах, никто не обращал внимание. Но дым от пожара из-под пробитой крупными осколкамими верхней палубы мешал вести прицельный огонь.

Чухнину, смотревшему сквозь дым пожара на рострах «Святителей» на броненосцы Того, которые медленно но верно выходили из тени закрывавших их избиваемых кораблей Камимуры и на густо дымящего «Фусо», который скоро должен был скрыться за линией этих самых броненосцев, внезапно стало ясно, что сейчас он возможно упускает шанс, который вторично может никогда не представиться. Шанс вывести своих «стариков» на убойную дистанцию до японцев — мили две, две с половиной. Дистанцию, с которой их 20 12-дюймовок — смертельная угроза любому броненосному крейсеру, броненосцу второго класса типа «Трайэмф» или для «Ясимы». А уж если они при перестроении собьются в кучу…

— Поднять предварительный: нам — поворот влево вдруг, на 12 румбов. Небогатову — остаться в авангарде флота, — иначе он перекроет мне линию огня. Рудневу, кроме «России» и «Рюрика», семафором и ракетами передать следующее…

Русские корабли, воспользовавшись неминуемой сумятицей, вызванной неожиданным выходом из строя флагманского «Фусо», должны были резко переломить траекторию движения. Сблизижаясь с противником, они пошли бы почти в обратном направлении, на контркурсах с японцами.

Того еще был занят расхождением с флагманом Камимуры, который внезапно возник на его пути, и движениям которого пытались следовать «Конго» с «Якумо». Но поднятые Камимурой сигналы «Временно передаю командование эскадрой „Идзумо“» и «Занять место в голове колонны Первой эскадры» восстановили порядок.

Броненосцы Того, когда его корабли снизили ход до десяти узлов, пропуская Камимуру в голову колонны, уже были под обстрелом медленных, но хорошо вооруженных броненосцев Чухнина. Перед ними в русскую линию вступили и «Пересветы», продолжавшие бой с оставшимися в строю кораблями Камимуры. Небогатов не хотел переносить свой огонь на броненосцы — его комендоры неплохо пристрелялись, о чем говорил разгоравшийся на рострах «Идзумо» пожар и сбитая на половину высоты грот-мачта «Якумо»…

Командующий Соединенным флотом не ожидал от русских столь наглого, и главное, опасного маневрирования. Вот и сейчас он отметил, как резко три русских броненосных крейсера — «Громобой», «Память Корейца» и «Витязь» увеличили ход до максимума и склонились на зюйд, похоже намереваясь охватить последнего в колонне первого боевого отряда «Токиву», или обрушиться на делающий коордонат «Якумо», по которому и так сейчас бьет пара русских броненосцев-крейсеров. Но нет. Похоже, что Руднев затевает другое… Того интуитивно почувствовал, что истинной целью трех вражеских броненосных крейсеров был поврежденный «Фусо» с Камимурой на борту, который должен был отстать от колонны главных сил примерно через четверть часа, если та увеличит ход.

Если же ход не увеличивать, и попытаться «Фусо» прикрыть, то тогда еще во время нашего перестроения на недопустимо близкую дистанцию подойдут со своими бронебойными снарядами все восемь русских броненосцев и три броненосных крейсера. А нет! Может и все пять — «Россия», справившись, похоже, с повреждениями, медленно но верно склонялась в сторону русского строя под прикрытием «Рюрика». Она еще вовсю дымилась минимум в трех местах, и не очень твердо держалась на курсе, но явно намеревалась продолжить бой.

А тут еще бронепалубники Дева и Того-младшего так до сих пор и не прорвавшиеся к русским транспортам, которые усиленно дымят где-то там, на юго-западе, в очередной раз запрашивают нужно ли им прикрывать подбитого флагмана Камимуры! Того тяжело вздохнул, мысленно обратился за помощью к Оми Ками, и начал отдавать приказания приводя в порядок линию. На контркурсах, так на контркурсах…

Посмотрим, как русские поступят после контргалсовой стрельбы, сразу ли развернутся. Если проскочат, хотя бы на две-три мили, тогда транспорты — наши. Разодрать не проходе старика «Рюрика» и «хромую» «Россию», затем утопить трампы, разобраться с подранками Небогатова и Григоровича, если мы сейчас кого-нибудь у них подобьем, и сразу отходить на Сасебо. Возможно, что ради этого придется даже отдать им на съедение «Фусо».

— Ямамото, сигнал Камимуре на «Фусо» — «Приказываю немедленно перенести флаг на „Конго“»! — он ближе всего к нему, и похоже, практически не поврежден. Нашему отряду — при расхождении и до моего приказа, первая пара — цель «Победа», вторая пара — цель «Ослябя», третья пара — цель «Пересвет». На «Ивате», «Идзумо», «Якумо» и «Адзуму»: вступить в линию впереди первого отряда. Делать коордонат каждые три минуты! Не давать русским пристреляться по себе…

К удивлению Петровича неизбежная сумятица, просто обязанная возникнуть при проходе слабоуправляемого «Фусо» сквозь линию броненосцев Того, и метанием следовавшего в кильватере за раненым кораблем «Конго»[17] кончилась не начавшись. Повинуясь сигналам Того Вторая боевая эскадра несколько изменила курс, и приняла в кильватер его колонну. Единственным бонусом для русских стало створивание на несколько минут японских отрядов, и падение точности их стрельбы из-за резких смен курса.

* * *

Оценив положение русских кораблей, с холодком между лопаток Петрович понял, что быстрые, но кое-как бронированные «пересветы» Небогатова теперь находятся всего в двух с небольшим милях от смертельно опасных для них броненосцев Того. Одного-двух попаданий двенадцатидюймовых снарядов с такой дистанции могло хватить любому из трех русских «гибридов» для потери боеспособности. А при некой неудаче — и для утопления корабля.[18]

Однако Чухнин решение принял. И отказался от возникшей было идеи приказать отряду Небогатова поворотом «все вдруг» разорвать дистанцию с противником и уходить в конец колонны главных сил, где можно было пристроившись за «Полтавой» «действовать по обстановке» — оттуда у слабо бронированных, но прилично вооруженных «пересветов» был шанс нанести урон противнику, не подвергаясь излишнему риску. Но, увы, этот логичный маневр требовал исключения этого трио из боя минимум на десять минут, а при довольно скоротечном расхождении колонн на контркурсах, он мог внести замешательство в действия младших флагманов. Ставки были сделаны…

Наскоро подравниваясь по ходу дела, две броненосных колонны вступили в решительный бой на контркурсах. Во главе японской линии оказались «Идзумо», «Ивате», «Якумо» и «Адзума». Сразу за ними с несколько увеличенным интервалом первый боевой отряд в полном составе — «Микаса», «Сикисима», «Ясима», «Хацусе» и «Асахи». За ними пытающаяся починиться «Токива» и прикрывающий подбитый «Фусо» броненосец «Конго», на который переправлялся Камимура. Чтобы принять его, командир корабля пока снизил ход до 10–12 узлов. Русскую линию так же возглавляли три броненосных крейсера, выстроенные уступом по отношению к колонне броненосцев. Их курс отстоял от курса линии баталии Чухнина кабельтов на двенадцать дальше от противника. Маневрирование до этого момента привело к тому, что головным шел «Память Корейца», за ним «Витязь» и третьим — флагман Руднева «Громобой». Эти корабли вскоре сосредоточили огонь на «Фусо» и «Конго».

Колонну русских линкоров вели броненосцы-крейсеры во главе с «Пересветом» под флагом контр-адмирала Небогатова, яростно обстреливающие японские головные броненосные крейсера. Ордер его отряда замыкала «Победа». За ними — в полном составе броненосцы Чухнина с флагманским «Тремя Святителями» впереди. Предпоследним в строю шел «Петропавловск» под флагом контр-адмирала Григоровича. На всех линейных судах противостоящих флотов офицеры понимали, что возможно, в предстоящие десять-пятнадцать минут все и решится. Генеральное сражение флотов вступало в решительную фазу.

Сейчас все зависело от умения и выдержки артиллеристов, от самоотверженности противопожарных партий и трюмных дивизионов, от выносливости и навыка кочегаров и машинистов, от хладнокровия, быстроты реакции и решительности адмиралов и офицеров. И еще от пушек, снарядов и брони…

Над Желтым морем разверзся ад, какого еще не знала история войн. Орудия гремели на максимальной скорострельности. Глухо лаяли шестидюймовки, заглушаемые низким рокотом главного калибра. Чудовищную какофонию дополняли глухие удары и звонкие хлопки разрывов, визг разлетающихся осколков, отрывистое многоголосье команд, стоны и крики раненых и умирающих. Высоченные взметы воды иногда почти целиком закрывали корабли противников. Желтые вспышки дульного пламени перемежались с красноватыми сполохами разрывов. Черный дым из труб смешивался с бурой пеленой пожаров…

Когда «Микаса» уже расходился контркурсами с изрядно горящей на всем протяжении от первой дымовой трубы до перекошенной, сбитой с катков, кормовой башни, потерявшей грота-стеньгу и заметно севшей на корму «Победой», Того приказал перенести огонь своего отряда на корабли Чухнина. Именно они били по его броненосцам и в эти минуты представляли главную угрозу. В чем его только что убедил очередной двенадцатидюймовый «подарок» с одного из русских кораблей типа «Полтавы», взорвавшийся под носовым казематом. Из него сейчас валил густой дым, а пушка беспомощно задралась так, что было ясно — восстановлению она не подлежит. Что-ж, если удастся сейчас размочалить оконечности русским «утюгам», главное будет сделано. Без скорости они ему не помеха. С Рудневым и уже изрядно потрепанным Небогатовым, чьи броненосцы-крейсеры теперь по-хорошему должны больше заботиться о своем спасении, чем о бое, будет попроще.

Впереди все обстояло более-менее нормально. Все четыре броненосных крейсера хоть и получили повреждения, но не смертельные. И судя по всему, их шансы на успешное расхождение с русской колонной весьма высоки. Бившие по ним до этого «Пересветы» изрядно претерпели от наших броненосцев и их огонь существенно ослабел. Достаточно сказать, что на «Победе» совершенно точно выбита кормовая башня, а на потерявшем верхушку средней трубы «Ослябе», похоже, замолчали обе. Сам флагман Небогатова сейчас с «Микасы» не виден, ибо полностью скрыт дымом громадного пожара на шканцах…

«Сикисима» активно стреляет. «Ясима» горит, но тоже остервенело бьется. Что дальше — практически отсюда не разглядишь за дымом от его пожара, хотя по вспышкам выстрелов можно понять, что и остальные корабли колонны поддерживают активный огонь.

— Запросите на грота-марс, что с нашими концевыми судами, все ли в порядке у «Асахи», перенес ли флаг Камимура… Пусть сообщит телеграфом, и…

— Господин адмирал! «Токива» затонул… Внутренний взрыв…

* * *

Василий Васильевич Верещагин, введенный сигнальщиком Копытовым в боевую рубку «Петропавловска», прикрывшую его от очередного взрыва своим стальным телом, отдышивался от шимозного удушья. Его усадили справа от прикрытого внешним броневым листом выхода. Слева, почти друг на друге, лежали четверо. Два рулевых квартирмейстера, вестовой командира и младший штурман броненосца мичман Сергей Болиско были убиты форсом осколков, просвистевших сквозь щель боевой рубки после разрыва на левом крыле мостика, которого больше не существовало. Дыма от взрыва наглотались все бывшие в рубке и возле нее. Трое почти до обморока, включая командира Яковлева. И вот его, грешного.

«Петропавловск», поначалу весьма активно стрелявший, медленно слабел как раненый человек. Одна за другой замолкли шестидюймовые башни левого борта. Старарт поначалу говорил командиру, что их можно еще было ввести в строй, но для этого надо было выйти на палубу и зубилом повыбивать заклинившие осколки. Но, во-первых, между ними находилась стреляющая батарея с двумя шестидюймовками, а, во-вторых, японские снаряды имели такое бризантное действие и давали такое немыслимое количество осколков даже при ударе о воду, что до выхода из зоны обстрела это было форменным безумием, что и подтвердили две попытки починиться не выходя из боя, приведшие к серьезным потерям в людях.

Попавший затем в левую кормовую башню очередной японский крупнокалиберный снаряд перекосил ее, сделав попытки ремонта в море бессмысленными. Несмело, поначалу, занимающиеся пожары постепенно окрепли, и к моменту расхождения колонн, броненосец, казалось, дымился уже от носа до кормы. Попытки тушить очаги возгорания срывались новыми взрывами снарядов, осколки выбивали людей пожарных дивизионов и в клочки рвали шланги. Левый клюз был разворочен, практически разодран пополам. Его верхняя часть улетела в море, а в образовавшуюся дыру периодически захлестывали волны. От удара шестидюймового снаряда в вертикальную броню кормовой башни, вышла из строя система отката левого 12-дюймового орудия. Сама башня теперь поворачивалась очень медленно, с жутким скрипом перемалывая засевшие в мамеринце осколки. Через десять минут, попавший в то же место 8-дюймовый снаряд заставил ее временно прекратить огонь. Но как только с кормы вновь забухали двенадцатидюймовки, замолчала носовая башня главного калибра, получив удар в вертикальную броню снарядом неустановленного калибра.

Командир броненосца, каперанг Яковлев скрипнув зубами, причем в прямом смысле этого слова — слоем сажи от полыхающих пожаров в рубке было покрыто все, предложил стоявшему у прорези боевой рубки Григоровичу изменить курс сделав коордонат от противника. Иван Константинович, чью голову вместо фуражки украшала сделанная наспех закопченная повязка — следствие касательного ранения в лоб, чуть помедлив, согласился. Но не успел еще слегка кренящийся на левый борт броненосец начать маневр, как из телефонной трубки раздался радостный вопль сидящего на формарсе молодого сигнальщика Якушкина:

— Япошка взорвался! В клочья разнесло, третий с конца!

Несмотря на непрекращавшийся жестокий обстрел, офицеры и Верещагин толпой рванули из тесной боевой рубки. Они не могли отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами то, ради чего они эти страшные полчаса терпели ужасающий обстрел. Первое, что заметил прямо перед собой Василий Васильевич, был японский броненосец в центре противостоящей линии, волочащий за собой огромный и жирный дымный султан. Из отрывистых реплик офицеров он понял, что это горит ровесник их корабля броненосец «Ясима». Но все смотрели не на это завораживающее, грозное зрелище, а куда-то вперед. Там, далеко, более чем в двух с половиной милях от «Петропавловска», из грибовидного облака взрыва выползал, быстро садясь носом, японский броненосный крейсер. Казалось, что в этот момент весь русский флот одновременно выдохнул одно слово:

— Есть!

Ну, может быть, и даже наверняка, большинство нижних чинов, да и офицеры помоложе, добавили еще пару-другую словечек. Но эти слова в книгах упоминать не принято, их же и дети читают… В палубах и батареях еще катилось «Ура», а Яковлев уже не вполне парламентскими выражениями загонял офицеров в рубку. Последним в нее пошатываясь вошел Григорович. И, как оказалось, очень правильно сделал, ибо не успел еще Верещагин вместе со всеми расположиться в ней, как совсем рядом «ахнул» очередной «чемодан»…

* * *

Наполеону как-то раз расхваливали одного генерала — претендента на должность командира дивизии. И долго, на все лады, превозносили ум, храбрость и знания кандидата… Пока Император не перебил докладчиков вопросом:

— К черту все это! Лучше скажите, он удачлив или нет?!

«Токиву» и в прошлом бою с русскими крейсерами у Кадзимы богиня удачи своим крылом не осенила. Скорее наоборот — шальное, почти случайное попадание в каземат среднего калибра с запредельной дистанции от уже отползавшего, израненного «Рюрика», отправило ее на полуторамесячный ремонт. В ходе которого, заодно, усилили и крыши казематов, после столь неудачно пробития восьмидюймовым снарядом. Этот же бой начался для корабля попаданием в нос, еще до того как сам «Токива» открыл огонь.

Неожиданный подводный взрыв, и последующие затопления носовых отсеков, укрепили сомнения ее командира, каперанга Иосимацу. Теперь тот был уверен, что его крейсер напрасно был поставлен Камимурой в весьма неудачное место в боевой линии флота — перед флагманским «Фусо». Да, по скорости его корабль вполне соответствовал паре быстрых броненосцев, совместно с которыми он должен был наносить удары по русским, отходя и разрывая дистанцию в случае сильного ответного огня. Но, как Иосимацу и подозревал, одного удачного попадания могло оказаться достаточно, чтобы его значительно слабее забронированный корабль стал для броненосцев не дополнением, а медленной обузой. Увы, так оно и вышло. Теперь «Токива» вел бой, находясь в конце японской колонны, он шел третьим с конца линии. Причем — ирония судьбы — так же перед двумя «Трайэмфами». Сразу за ним — «Конго», на которого только что перенес флаг Камимура, а позади, постепенно отставая, плелся безжалостно изувеченный русскими броненосцами доходяга «Фусо».

Непонятно было одно — почему русские столь упорно выбирали в качестве цели именно его корабль? Ведь он ясно видел — по идущим впереди броненосцам стреляли гораздо меньше! Но ведь они гораздо опаснее для русских, почему же их игнорируют «в пользу» его корабля? Вскоре стало не до отвлеченных размышлений — попадания русских снарядов пошли одно за другим. Сначала пара фугасных снарядов с русских броненосных крейсеров, которые, несмотря на оптимистичные доклады о прошлых боях, оба разорвались и устроили пожар на баке. Потом, не прошло и пяти минут после начала пожара, прибежал посыльный с кормы, с докладом, что снарядом повреждено левое орудие кормовой башни. Ему вторил и командир носовой башни, абсолютно целой, но находящейся в эпицентре пожара, из-за которого он не мог наблюдать цели, и тоже был вынужден прекратить стрельбу.

Огневая мощь главного калибра крейсера временно сократилась на три четверти. Но в целом — корабль держался под огнем неплохо, и казалось, что скорая гибель ему не грозит. Русские фугасы один за другим взрывались на бороне главного пояса, но пробить шесть дюймов закаленной броневой стали они, видимо, были не в силах. И тут спереди, со стороны носовой башни пришел удар, сбивший с ног почти всех в боевой рубке…

* * *

Он появился на свет под вечно хмурым небом Санкт-Петербурга. Почти всю свою безсознательную жизнь, а среди ему подобных, он мог похвастаться изрядным долголетием, он не видел солнца. Собственно, оно и освещало то его блестящие бока всего несколько раз в жизни… Только в моменты погрузки в вагон поезда или погреб корабля, или, вот, недавно, когда при ослепительном свете дня его извлекли из погреба и заменили не только донный взрыватель, но и всю начинку. Впрочем, подобные ему в годы мира жили раз в сто дольше, чем во времена войны, когда они сгорали в ее огне тысячами.

На этот раз от столь присущей ему и его собратьям полудремы вечного ожидания, его пробудили не только частые звуки выстрелов орудий наверху, как бывало и раньше, во время учений, но и звуки ударов по его дому. И вот свершилось — венец и цель его существования, пришел и его черед — его грузят на элеватор! Короткий подъем, лоток, на соседнем столе подачи лежит его близнец. Досылание, в затылок упирается мягкий и теплый пороховой картуз, постоянный сосед по погребу. И вот, наконец-то, и за ними раздается слышимое в первый и последний раз в жизни влажное и сытое чавканье закрывающегося затвора. Прямо перед ним, в обрамлении спиралей нарезов кружок серого, облачного неба, калибром ровно в двенадцать дюймов. СТРАШНЫЙ ПИНОК ПОД ЗАД!!! Кто бы мог подумать, что этот жирный поросенок, картуз, несет в себе такой заряд злобы!

Грохот, он весь, кажется, спрессовался от напора мгновенно разгоняющих его пороховых газов, и теперь, вот они — краткие мгновенья его настоящей жизни. Триумф полета, напор ветра, опьяняющее вращение и блаженство свободного падения. Рядом, в нескольких метрах, по почти такой же траектории, вертясь и вереща от восторга сорванными медными поясками, летит его товарищ и брат, еще один двенадцатидюймовый снаряд, выпущенный носовой башней «Полтавы». Уже пройдена верхняя точка траектории, и началось снижение, скорость не слишком потеряна, ведь дистанция довольно мала, и он чувствует в себе силы продраться через любую вставшую на его пути броню. Вот уже из туманной дымки неуклонно надвигается серый борт его последнего пункта назначения, ближе, ближе..

В отличие от тысяч своих коллег, выпущенных обеими сторонами в тот день, этот снаряд попал… Причем, в отличие от сотен других, тоже достигших цели, он попал не только в корабль противника. Он попал в историю, и на его примере потом долго учились как артиллеристы, так и враги ему подобных — кораблестроители. Ведь «золотые» попадания, когда корабль противника уничтожается одним снарядом, выпадают в лотерее морских сражений одно на миллион.

* * *

На мостике «Токивы» каперанг Иосимацу был вынужден схватиться за торчащие перед ним амбушюры, чтобы не упасть от толчка. Оба снаряда залпа «Полтавы» нашли свою цель. Выпущенный из правого орудия, пробил верхний броневой пояс, прошел сквозь заднюю стенку каземата и разорвался у основания дымовой трубы. Очень удачное попадание, способное выбить корабль из строя из-за потери скорости, но… совершенно ненужное. Ведь второй снаряд, яростно проломившись сквозь шесть дюймов закаленной по методу Гарвея стали, взорвался, пробив стенку барбета носовой восьмидюймовой башни.

Первыми сдетонировали хранящиеся в башне снаряды. Иосимацу во все глаза смотрел, как медленно, подобно изгоняемому из ада демону, вся в клубах черного дыма взлетает вверх, многотонная крыша башни. Он еще успел мысленно помолиться Аматерасу, чтобы та не допустила взрыва погребов. Ведь без башни корабль еще мог плыть, и даже вести огонь. И в течение целых двух секунд казалось, что его молитвы будут услышаны. Но увы, наверное, богиня сегодня была занята спасением других кораблей сынов Страны Восходящего Солнца. Взрыв в башне впрессовал пару горящих пороховых картузов вместе с элеваторами подачи прямо в пороховой погреб. Там они, выбрасывая во все стороны снопы пламени подобно исполинским паяльным лампам, воспламенили оставшийся не расстрелянным боезапас…

Когда, после двухсекундной паузы, по ушам ударил рокочущий рев, а из барбета уже снесенной башни забил к небу, подобно фонтану огненного шампанского, столб кордитного пламени, Иосимацу устало и обреченно выдохнул. Он понял что его корабль, который еще был на плаву, сохранял ход и управляемость, уже погиб. Не слушая рапорты о повреждениях и не замечая открытых ртов контуженных взрывом офицеров, он прислушивался к своим ощущениям. Так и есть — быстро нарастающий дифферент на нос, даже на кренометр можно не смотреть, минимум шесть градусов за пять секунд, быстро нарастает, это приговор… Судя по тому, с какой скоростью тонет нос, днище погреба выдрало взрывом практически полностью. Да, похоже тогда в Сасебо, примеряя на свой корабль повреждения «Якумо», он все же прогневал богов. Или, как говорят русские, — «сглазил»… Жестом остановив начавших наперебой галдеть офицеров, командир стал быстро и четко отдавать последние приказы.

— Руль вправо до предела! Машинный телеграф на самый полный!

— Но ведь мы не получали приказа с флагмана покинуть строй, — молодой штурман Исугари был, наверное, самым большим поклонников субординации и строгого выполнения приказов не только на «Токиве», но и во всем Втором боевом отряде, — мы можем…

— Мы уже ничего не можем, — коротко и резко отрезал капитан 1-го ранга, — мы тонем, у нас есть не более двух минут, чтобы организовать спасение команды. Обученные моряки Японии еще пригодятся. Приказываю — сообщить по отсекам: спасаться по способности! Машина: травить пары! Полный ход позволит нам стравить излишки давления пара, тогда после погружения котлы взорвутся не так сильно, и у оказавшихся в воде будет больше шансов. Поворот вправо и максимальный ход, позволит нам убраться с дороги «Конго». И им не придется менять курс, сбивая пристрелку. Итак господа, «Токива» уходит в вечность…

Как обычно, слушая быструю, но абсолютно спокойную речь командира, у офицеров сложилось впечатление, что тот за неделю знал что «Токива» погибнет, и заблаговременно к этому подготовился.

— Прошу разрешения остаться вместе с кораблем, — вытянувшись по стойке «смирно», отчеканил Исугари, и по глазам остальных собравшихся в рубке офицеров, командир понял, что тот опередил их буквально на мгновение, чем сейчас явно гордился.

— Нет, не разрешаю, — как обычно мгновенно, но уже мягче отреагировал командир, — во-первых, необходимо, чтобы в штабе флота точно узнали, как именно погиб корабль, и учли наши уроки на будущее. Так что вы должны выжить. Прошу передать адмиралу Камимуре, что идея с постановкой «Токивы» в строй перед броненосцами, мне не нравилась с самого начала. Все же броненосный крейсера должны в линейном сражении обладать большей свободой маневра, хотя бы для выхода из-под обстрела. А, во-вторых, для Вас, лейтенант, у меня есть персональный приказ: Вы — лучший пловец в экипаже, Вы молоды и физически достаточно крепки. И долго продержитесь даже в зимней воде. Вы обязаны спасти портрет Императора. Лик божественного Тенно не может уйти на дно. Прощайте! Бегом, господа!

Не отвечая на отдаваемый выбегающими из рубки офицерами салют, Иосимацу Мотаро, отпустив рулевых к шлюпкам, сам взялся за штурвал. Не то, что это было на самом деле нужно, замедляющийся корабль вот-вот должен был потерять управляемость — перо руля уже выходило из воды, но ему хотелось войти под сень сводов Ясукуни, занимаясь любимым делом. Была бы в руке полная чашка саке, и он, пожалуй, назвал бы свою смерть идеальной…

Неожиданно из-за спины командира раздалось осторожно покашливание, оборвавшее его размышления. Резко обернувшись, Мотаро увидел своего единственного на корабле ровесника и друга, еще со времен войны с Китаем, Даики Сандзе. Тот командовал артиллерией крейсера, и теперь вместо того, чтобы как было приказано бежать к шлюпкам и спасательным кругам, зачем то пришел от дальномера в боевую рубку.

— Даики-сан, что ты тут делаешь? Бегом к шлюпкам, тебя что, мой приказ не касается?

— Ты меня еще портрет Императора пошли спасать или вахтенный журнал, — проворчал Сандзе на правах старого друга и однокашника. При отсутствии посторонних и перед лицом смерти старый приятель позволил себе отбросить чины, — Но это ты хорошо придумал, — молодые рванули как ошпаренные. Теперь и портрет вытащат, и сами заодно спасутся, если сильно повезет, как с твоим последним приказом, старина. И как это тебе всегда удается мгновенно придумать, что именно надо делать?

— Сегодня, как видишь, Даики-сан, не совсем удалось, — отбросил чины и сам Иосимацу, — так что же ты, друг мой, тут делаешь? Может, пока не поздно, все же к шлюпкам пойдешь?

— Ты что, правда, веришь, что их успеют спустить? — хмыкнул в ответ капитан-лейтенант, — Я думаю нам остается минуты три. Может даже чуть меньше, если до того снарядный погреб не рванет… Вот и захотелось провести их в обществе старого друга, за чашечкой саке.

— Ну, про друга — поверю, но где интересно, ты сейчас саке найдешь? — на лице Мотаро появилась улыбка, — Если уж мы не успеваем спустить шлюпки, то до буфета и обратно тебе точно не успеть добежать. А по шлюпкам ты, пожалуй, прав, но, может, хоть пара потом сама всплывет, если тросы перерубить догадаются, пошел бы ты, распорядился…

— Есть у меня традиция, всегда перед стрельбами или боем беру с собой полную фляжку, — как будто не замечая настойчивых попыток друга отослать его к шлюпкам, невозмутимо продолжал артиллерист, — Во время самой стрельбы, конечно, ни капли, зато потом, когда все кончается, не отпраздновать — это прогневить богов… Но в этот раз… Русские, как видишь, пока все в строю. И праздновать нам особо нечего, а значит боги на нас уже прогневались, — отхлебнув Сандзе протянул флягу командиру.

— Вот из за этого-то ты на флоте выше каплея так и не поднялся, — осуждающе покачал головой Иосимацу, но флягу все же с благодарным поклоном принял.

— Просто я давным-давно понял, что хорошего командира корабля из меня все равно не получится, голова не так работает, — выпустил клуб сигаретного дыма Сандзе, невозмутимо глядя на первую волну, перекатившуюся через поручень в носовой части «Токивы», и выбившей пенные фонтаны из-под палубных заглушек клюзовых колодцев, — потому и решил, что лучше остаться хорошим старшим артиллеристом на корабле моего друга, чем стать никудышным командиром своей собственной мелкой посудины.

Посмотри лучше, какое красивое море сегодня…

— Да, друг… И небо. Видишь, какие горы рисуют облака… Совсем как у меня дома, возле Осаки. Кстати, револьвер с тобой? А то я, вот, только с мечем…

Через несколько минут на месте где ушел под воду первый потопленный в этом сражении корабль, остались только плавающие обломки, головы пытающихся спастись моряков и всплывшая перевернутая шлюпка. Спустя четверть часа, проходящие мимо русские броненосные крейсера сбросили замерзающим среди обломков недавним врагам несколько складных шлюпок, три плота и пару дюжин спасательных кругов. К одному из них был привязан боченок спирта…

* * *

«Фусо» тоже оказался неудачником. Далеко не единственным, впрочем, как в японском, так и в русском флоте. Первый же 12-дюймовый снаряд, попавший в него, послал броненосец в глубокий нокдаун. Взрыв у основания второй трубы повлек за собой неожиданную цепь событий. Кормовая кочегарка, нашпигованная осколками как снаряда, так и трубы, полностью вышла из строя. В результате казематы среднего калибра наполнились смесью дыма из снесенного у основания дымохода, и пара из пробитых осколками котлов. Мгновенно угоревшие и ошпаренные артиллеристы, вынуждены были не только прекратить огонь, — стрелять, не видя цели, не было никакого смысла, — но и выбежать из казематов на верхнюю палубу, чтобы элементарно продышаться. Скорость упала с 20 до 12 узлов, и новейший броненосец был вынужден беспомощно выкатиться из линии. При этом он, подобно бегущему от стрел охотников раненному слоненку, смешал строй и Камимуре и Того.

Кое-как починившись, спустя полчаса он вступил в линию позади «Асахи», но только для того, чтобы получить второй нокдаун. Старший машинный офицер новейшего броненосца Сакаи не успел даже добраться до лазарета, чтобы забинтовать ошпаренную паром при экстренном переключении паропроводов руку. Теперь ему пришлось срочно нестись на корму. На этот раз было повреждено рулевое управление.

Десятидюймовый снаряд с «Памяти Корейца» взорвался в момент проламывания скоса бронепалубы в корме японца. Осколками заклинило рулевую машину, а взрывной волной перекорежило переборки, и румпельное отделение вскоре затопило. Корабль снова, как и полчаса назад, вынесло из линии вправо. Руль смогли, хоть и далеко не сразу (сказывалась неопытность команды, которая только пару месяцев назад увидела совершенно незнакомый для себя корабль), поставить прямо.

Ограниченная управляемость машинами, чем его командир Такеноучи занимался в первый раз (в этом тоже потренироваться не успели), не позволяла «Фусо» занять место в строю. Вернее на броненосце даже подняли сигнал «Возвращаюсь в строй», но глядя на резкие рыскания «Фусо» на курсе Того поднял сигнал «держаться за линией до восстановления нормального управления» и «Камимуре перенести флаг на „Конго“». Что младший флагман и проделал с риском для жизни, как своей, так и офицеров штаба. Это стало очевидно, когда на изрядно поврежденном катере он подошел к неподбойному борту «Конго», сбросившего ход до десяти узлов, но не застопорившего. Слишком велик был риск отстать от колонны броненосцев и оказаться один на один, ну, почти один на один, ведь «Фусо» пока нельзя было считать полноценной боевой единицей, с тремя «Пересветами» и тремя броненосными крейсерами Руднева. Однако, хвала богам, и вице-адмиралу, и всем остальным его спутникам, удалось подняться на борт «Конго» благополучно.

Если бы командующий Соединенным флотом владел русским языком, он бы, наверное, добавил к приказу «Фусо» о выходе из линии «от греха подальше». Риск столкновения шатающегося подобно алкоголику «Фусо» с другим кораблем был неприемлемо велик. Почти не понеся потерь в артиллерии, вполне боеспособный корабль почти весь бой провел в «своем углу», вернее — за хвостом своей боевой линии. Впрочем, это не помешало его артиллеристам нанести русским весьма чувствительный урон.

В контраст ему, однотипный «Конго», с тем же, если не худшим уровнем подготовки команды (часть отпущенного на принятие корабля времени ушла на подгонку и установку «не родного» вооружения), неплохо стрелял и стойко терпел ответный огонь. Несмотря на взрыв в каземате среднего калибра, он продолжал идти в строю эскадры в течение почти всего сражения. Правда, во второй фазе боя, когда корабль стал флагманом Второй боевой эскадры, его командир запросил разрешение выйти из строя для починки повреждений, но получил отказ от Камимуры. Поврежденный, но не побежденный, «Конго» стойко последовал со своим флагманом к ожидавшей их общей судьбе…

* * *

«Так… — размышлял Хейхатиро Того, — „Броненосные крейсера против броненосцев долго не продержатся“… Ямомото Гомбей как всегда прав. Он всегда прав! Но у меня нет десятка нормальных броненосцев! И в создавшейся ситуации мои артиллеристы вполне уже могли бы пустить на дно один-два „пересвета“, или выбить пару русских „стариков“ из линии. Увы, счет пока открыли они. Если сейчас повести охват концевых в русской колонне, „петропавловски“ с такого расстояния выбьют для начала наши броненосные крейсера…

Нет, все, пора разрывать дистанцию, как показал печальный пример „Токивы“, колонны сблизились чрезмерно. Хоть мы и пристрелялись, — половина русских кораблей горит, и то на одном, то на другом замолкают орудия. И передать сигнал о повороте довольно сложно — стеньга фок-мачты „Микасы“ снесена за борт, и радиорубку нам только что разнесло, сейчас она выгорает как помойный ящик от случайного окурка…»

Наконец сигнальщикам «Микасы» на грот мачте удалось поднять предварительный сигнал «к повороту на правый борт все вдруг». Сигнал запоздал буквально на пять минут…

* * *

Огонь врага все больше корежил и калечил русские броненосцы. На «Петропавловске» погреба кормовой башни постепенно затоплялись водой через пробоину от взорвавшегося в кормовой оконечности крупного фугаса. Башня вновь прекратила огонь. В батарее левого борта весело рвались русские же снаряды, охваченные огнем пожара. А спустя пять минут десятидюймовым снарядом с «Якумо» добило-таки кормовую башню — она не могла больше вращаться. Оставшись с одной башней главного калибра, и получив рапорт об остаточной непотопляемости в 65 процентов, Григорович приказал временно выйти из строя, с флажным сигналом об этом «Святителям». Именно этот приказ, предписывающий командирам корабля «выходить из линии на не обстреливаемую сторону для ремонта угрожающих остойчивости пробоин» спас русских от больших потерь в кораблях линии. Но зато после боя в Артуре было не протолкнуться от покалеченных броненосцев.

«Сисою» «повезло» еще больше. Десять минут под огнем пары «Асахи» и «Хацусе», и броненосец не только полностью потерял боеспособность, но и оказался одной ногой в могиле. Для выбивания из строя этому неудачно построенному кораблю хватило всего четырех попаданий двенадцатидюймовых снарядов, и одного шестидюймового в каземат. Один снаряд временно вывел из строя кормовую башню, взорвавшись на барбете. Он не пробил десять дюймов брони, но от сотрясения заклинило элеватор подачи снарядов из погребов. Второй разорвался у якорного клюза, выворотив его к чертям, выкинув в море якорь и заодно пробив в небронированном борту «ворота» два на три метра. Хотя пробоина и была надводной, в нее захлестывала вспененная тараном вода. Затоплениям способствовал другой снаряд, проломивший бронпояс прямо напротив башни. Последний 12-дюймовый снаряд и попавший почти в ту же точку снаряд калибром поменьше (как же, не попадают снаряды в ту же воронку, если бы…), прикончил батарею шестидюймовых орудий. Как правого, так и левого борта. Она просто выгорела. Оставалась, правда, еще носовая башня главного калибра, но именно в этот момент и ей приспичило выйти из строя — в погреба хлестала вода.

В боевой рубке броненосца офицеры чуть ли не хором уговаривали командира выйти из линии для ремонта и заведения пластыря. Но Озеров упорно отказывался, мотивируя это тем, что не получал приказ о выходе из строя от идущего впереди на «Святителях» Чухнина. На все доводы о «полученных на совещании до боя инструкциях» (от старшего офицера), «полной безвредности для противника броненосца без артиллерии, починить которую можно только вне зоны обстрела» (от артиллериста) и «возможной фатальности следующего крупного снаряда, попади он под ватерлинию в носу до того, как мы спрямим корабль» (от трюмного механика) последовал ответ: «Приказа покинуть линию я не получал, а Григорий Павлович видит наше положение прекрасно. Значит так НУЖНО, господа!» Командир уперся и стоял на своем, совершенно не походя на неуверенного человека, которым казался всем во время перехода с Балтики. Впрочем, после боя злые языки на «Сисое» говорили, что упорство командира проистекало из страха перед начальством, который был больше, чем страх перед японцами. И подкреплялось возлияниями из фляжки с коньяком, разбавленным мадерой…

В столь удачно отстрелявшуюся по «Токиве» «Полтаву» попала серия снарядов крупного калибра. Казалось, что ее обстреляли короткой очередью из двенадцатидюймового пулемета. Временно, из-за контузии всех находившихся в ней, замолчала та самая носовая башня, что отправила на дно «Токиву». Не успели еще там навести порядок, как новый снаряд, погнувший взрывом барбет, вывел из строя подачу кормовой башни, заклинив элеватор. От взрыва погребов корабль спасло только то, что он попал не по нормали, а по касательной, а 10 дюймов брони барбета «Полтавы» оказались прочнее 6 дюймов у «Токивы». Но, в отличие от «Сисоя», восстановить подачу снарядов без выпрямления покореженных плит брони было невозможно. Сделать это в море на ходу не взялся бы и сам Левша.

Пара пробоин в носовой части заставили и командира «Полтавы» Успенского подумать о временном выходе из строя. Для того, чтобы завести пластырь под пробоины, нужно было застопорить машины, а для этого покинуть линию… Но к счастью для русских, и к несчастью для японцев, пока он размышлял над этим решением, носовая башня его броненосца снова открыла огонь. Прочухавшись и вновь прильнув к прицелу, командир башни Пеликан Второй (если на русском флоте было более одного офицера с одинаковой фамилий, то получившему звание позднее добавляли к фамилии номерок) поймал в визир силуэт ближайшего вражеского корабля. Это был «Ивате», идущий чуть позади траверза «Полтавы»…

По законам теории вероятностей два критических попадания подряд никак не могли принадлежать одной и той же башне, но… Наверное, гардемарин Пеликан был слишком занят в Морском Корпусе драками с дразнящими его «большеклювым птицем» сокурсниками, и не уделял математической статистике должного внимания. Так или иначе — третий залп после возобновления стрельбы попал в борт «Ивате», пробив главный пояс на уровне ватерлинии…

Снаряд взорвался сразу после пробития брони, и выпавшая бронеплита открыла ледяной морской воде дорогу в теплые потроха крейсера. На это наложились более ранние попадания в борт и пара свежих шестидюймовых фугасов с «Победы», легших по ватерлинии: «Ивате» с небольшими перерывами обстреливался с начала боя.

Карпышев хорошо запомнил один из главных уроков русско-японской войны — японские броненосцы почти непотопляемы для русской артиллерии. Хотя новые взрыватели и взрывчатка могли это изменить, артиллеристам всех русских кораблей линии был дан парадоксальный на первый взгляд приказ. «При равном удобстве ведения огня по броненосцу и броненосному крейсеру — выбирайте в качестве мишени крейсера». В результате первая фаза боя у Шантунга, до вступления в дело броненосцев Макарова, в некоторых источниках потом носила название «крейсерской резни».

* * *

Командир «Ивате» каперанг Такемоти, спустя примерно минуту после взрыва, почувствовал быстрое нарастание крена на левый борт. Связавшись с нижним казематом левого борта, и уяснив объем повреждений, он приказал рулевому:

— Поворот влево, три румба, плавно! Одерживай!

— Нет, нет, господин капитан первого ранга! Адмирал поднял сигнал ворочать ВПРАВО, — попытался поправить командира штурман, подумавший, что тот просто неверно услышал доклад сигнальщика о полученном приказе.

— Я знаю, что приказал адмирал, помолчите, — на секунду оторвался от амбущюра, ведущего в каземат левого борта, капитан и заткнув молодого лейтенанта, снова начал орать в переговорную трубу во всю мощь легких, отдавая приказания артиллеристам, — немедленно задраить амбразуры орудий нижних казематов левого борта! Через пять минут полупортики окажутся под водой, если вы их не закроете, мы просто опрокинемся! Вы меня поняли?

Еще в завязке боя, до избиения «пересветов» японскими броненосцами, они всадили в борт «Ивате» два десятидюймовых снаряда. Первый попал в носовую оконечность, второй пробил пояс под средним казематом. Кроме того, в бронепояс многострадального корабля попали два снаряда калибром двенадцать дюймов, и с полдюжины шестидюймовых. Не все они пробили броню, но даже взрыв шестидюймового снаряда на поясе неминуемо вел к расшатыванию плит. Пока корабль не имел крена, вода только изредка захлестывала в эти пробоины. Но стоило левому борту начать погружаться, как она начинала вливаться во все новые и новые отверстия, создавая классический эффект положительной обратной связи.

К моменту попадания рокового снаряда с «Полтавы» японский крейсер уже погрузнел от принятия более семисот лишних тонн воды, через пробоины и трещины в корпусе. Носовая башня прекратила огонь из-за полыхающего под ней пожара, который остался практически незамеченным на русских кораблях. Ее барбет раскалился настолько, что подавать картузы с порохом из погребов стало опасно, они могли взорваться еще по дороге к орудиям. Недавние попадания еще одного крупного и пяти средних снарядов с «Полтавы» просто послужили катализатором процесса гибели «Ивате», в который внесли посильный вклад многие корабли уходящей за корму русской колонны. Но — факт остается фактом — точку в истории службы уже второго броненосного крейсера японского флота, поставила все та же башня…

— Я знаю, что адмирал отворачивает от противника, — повернулся, наконец, Такемоти к пунцовому от стыда штурману, — Но если я поверну вправо — мы опрокинемся сейчас же. Если же я начну поворот влево, корабль сможет удержаться на ровном киле достаточно долго для того, чтобы в казематах успели втянуть орудия, и закрыть амбразуры «по-походному». А после разворота влево мы займем свое место в строю…

— На закрытие амбразур носового и среднего каземата уйдет пять минут. Кормовой каземат закрыть невозможно, взрывом снарядов складированных у палубного орудия сорвало закрытия порта и разбило орудийный щит… — дальнейший доклад командира казематов левого борта Такемоти не стал слушать.

— Попытайтесь закрыть амбразуру как можно быстрее! Если не получится, то задрайте наглухо кормовой каземат, так как его скоро затопит, — он отодвинул от штурвала рулевого и встал за него сам, после чего пробормотал в полголоса, ни к кому конкретно не обращаясь, — Если не удастся избежать опрокидывания, хоть попробуем таранить кого-нибудь из русских…

— Такенза-сан, — добавил он спустя тридцать секунд, обращаясь к главному артиллеристу корабля, — прикажите расчету носовой башни открыть огонь. Мы, похоже, идем в нашу последнюю атаку, и взрыв порохового картуза при подаче к башне сейчас не самая страшная из наших проблем. В машинное прикажите дать самый полный, пусть заклепывают клапана. И начинайте выносить раненых на верхнюю палубу, там у них будет хоть какой-то шанс…

На русских броненосцах и потянувшихся было за ними «России» и «Рюрике» сначала с интересом и непониманием, а потом с ужасом наблюдали, как от линии японских кораблей отделился третий в строю вымпел. Он, постепенно уменьшая радиус поворота и ускоряясь, неуклонно шел в сторону русских. Через минуту-другую уже вся артиллерия концевых броненосцев Григоровича, в секторе обстрела которой находился «Ивате», перенесла огонь на идущий на таран корабль. К ним присоединились комендоры «России» и «Рюрика».

Несмотря на яростный обстрел и уже почти не отвечая на ведущийся практически в упор огонь, пылающий от носовой башни до обрубка третьей трубы «Ивате» пересек русский кильватер, почти дотянувшись в своем отчаянном броске до «России»… Непосредственная виновница его гибели «Полтава», и следующий за ней «Севастополь», вынуждены были дать полный ход, дабы убраться вовремя с его пути, а подбитая японскими броненосцами «Россия» начала неуклюже ворочать вправо, чтобы не угодить под таранный удар явно идущих на самоубийство японцев, после чего так и осталсь на почти противоположном курсе.

В четырех кабельтовых от кормы русского броненосного крейсера обреченный корабль величественно лег, наконец, на левый борт и медленно опрокинулся уходя носом под воду. Затем в кормовой его части прогрохотал мощный взрыв… Спустя минуту на поверхности были видны только всплывшие обломки и немногие отчаянно цеплявшиеся за них люди.

Пользуясь тем, что все внимание русских было приковано к идущему на их колонну «Ивате», строй японских кораблей синхронно повернул вправо на 8 румбов и начал быстро удаляться от противника.

Проводя взглядом по отворачивающей японской колонне, контр-адмирал Григорович непроизвольно задержал бинокль на броненосце «Конго». Там, на левом крыле кормового мостика, вытянувшись по стойке «смирно» и прижав руку к козырьку, одиноко замерла высокая худощавая фигура, обращенная в ту сторону, где еще были видны взметы пены и дым над только что погрузившемся в пучину вторым за этот день броненосным крейсером Сединенного флота.

Командующий Второй боевой эскадры вице-адмирал Камимура Хикондзе прощался с братом-близнецом своего любимого «Идзумо». Теперь из четверки броненосных крейсеров британской постройки в строю оставался лишь он один…

Глава 7 Сквозь сжатые до крови зубы…

Желтое море у мыса Шантунг. 28-е декабря 1904-го года


С затаенным чувством торжества заметив, что русский флот не только не следует за ним, но в относительном беспорядке продолжает пока движение к югу, адмирал Того через десять минут одним резким маневром превратил отход своих отрядов в решительную атаку. Его целью стали уходящие от русской линии на северо-запад «Россия» и прикрывающий ее «Рюрик», а так же дымящие на горизонте за ними транспорты конвоя.

«Жертвы принесены. Но скоро мы посчитаемся за все, уважаемый господин контр-адмирал Руднев. И за „Токиву“, и за „Ивате“, и за „Асаму“, и за „Такасаго“. И за тринадцатое октября тоже посчитаемся. Сейчас вы будете платить мне по всем счетам…» На лице адмирала Того светилась таинственная улыбка, не выданная ни губами, ни выражением глаз, но о которой знал весь флот. Если Того так улыбается, значит он «поймал победу»…

* * *

Руднев на «Громобое» принял японский поворот «все вдруг» от колонны русских броненосцев за выход из боя. Что и не удивительно после потери за каких-то полчаса двух судов линии и при практически обреченном третьем. Конечно, это была победа, но совсем не та, что сегодня нужна! Это вновь нудные военные будни, это новая драка с Того, но уже со всем его англо-латиноамериканским приплодом, это, наконец, возможное выступление Англии, что может сделать «эту» реальность даже пострашнее его — «карпышевской».

Однако размышления над последствиями бегства Того вскоре уступили место удивлению и даже раздражению: с «Трех Святитей» пока не поступало никаких приказаний относительно дальнейшего образа действий. В конце концов, преследовать отрывающегося противника необходимо.

Руднев прижал к глазам бинокль, вглядываясь в очертания дымящегося флагмана, и отрывисто приказал:

— Вызовите «Святители» по телеграфу: «Прошу разрешения преследовать»!

Прибежавший через пару минут лейтенант Егорьев озабоченно доложил:

— Ваше превосходительство, не отвечает флагман! И «Петропавловск» не отвечает.

— Продолжайте вызывать!

— Смотрите! Всеволод Федорович, они семафорят что-то на «Сисой» и «Победу». Но за дымом не разобрать… Хотя, подождите… Разобрал только «Адмирал»… И наш позывной. Похоже, дело не ахти…

— Господи… Нет, не может быть!

— Господа! Господа! Срочно! Телеграмма с «Осляби»: «Вице-адмирал Чухнин передает командование контр-адмиралу Рудневу»!

— Ну, как же? Как же я не понял сразу…

К повороту! Поотрядно, все вдруг, 16 румбов на правый борт! Григоровичу принять командование отрядом броненосцев…

Петрович затравленно проклинал про себя всех и вся. И себя в особенности. До подхода Макарова было в лучшем случае около полутора-двух часов, да и то, если не произойдет ошибки в счислении или чего другого экстраординарного. Господи, как же верно подметил тогда Степан Осипович, что все решат, возможно, не часы даже, а минуты… А он, Руднев, почти десять минут не мог осознать, что с Григорием Павловичем что-то не так… Он никогда не потерял бы столько времени! Но шанс захлопнуть мышеловку пока еще есть. Похоже, что японцы идут узлов четырнадцать, или даже меньше. Руднев отдал приказ покалеченной «России» и прикрывающему ее «Рюрику» следовать на соединение с конвоем, ибо в погоне за Того толку от нее уже не было. И отправил штурманов рассчитать для Макарова кратчайший путь перехвата отходящих на Сасебо отрядов Того и Камимуры. Своим же трем крейсерам и Небогатову он приказал полным ходом преследовать правое крыло японской колонны, с целью добить тянущегося за своими «Фусо».

Броненосцам Григоровича и Небогатова уже спешно набирался сигнал об общей погоне, как вдруг крик вихрем ворвавшегося в штурманскую рубку лейтенанта Руденского разом перечеркнул все эти расчеты.

— Ваше превосходительство, Всеволод Федорович! Японцы увеличили ход и ворочают «вдруг» влево. Все… К нам уже почти кормой встали!

— Что!? Отставить сигнал Григоровичу и Небогатову! — заорал Руднев, кинувшись на мостик. «Что, что он делает? Ах, ты… Ну, гнида узкоглазая!!! Нае…ал, урод хитрожопый…» В висках колотилось. Горячая, душная волна затопила сознание. Петровичу было стыдно. И жутко. За десять минут его провели как мальчишку. «Почти что „киндер-мат“…

И ведь узлов шестнадцать уже побежал! Неужели еще и пипец транспортам!? Он ведь не знает, что за горизонтом Макаров… Для него главное транспорта, а нас он с хвоста чисто сбросил… Надо его задержать до трампов, чтобы не перебил их и не удрал до подхода комфлота… Ну, думай! Думай быстрее, адмирал х…ев, мать твою»…

— Григоровичу и Небогатову: следовать к транспортам! Грамматчикову, «России», «Рюрику», «Новику» и «Мономаху» — телеграфом: прикрыть тихоходные транспорта с зюйд-зюйд-веста, ожидается атака главных сил противника! Великому князю — немедленно отходить с большими крейсерами-лайнерами на зюйд полным ходом…

«Сейчас он убьет „Россию“ с „Рюриком“. Затем наших бронепалубников разгонит… Видимость приличная, подойти не даст. Раскатает. У „новиков“ есть шансик. Но о-о-очень маленький. Григоровичу уже никуда не успеть. Узлов двенадцать, на взгляд, идут. Все избиты. „Мономах“ с „соколиками“ — на десять минут закуска… Господи, сделай так, чтобы Небогатов мог дать хотя бы узлов шестнадцать…»

— С «Осляби», Всеволод Федорович…

— Ну!

— Адмирал Небогатов ранен. Командование отрядом принял командир «Осляби» капитан 1-го ранга Бэр. На его «Ослябе» — одна пушка в кормовой башне. Передняя — накрылась гидравлика, и сейчас пытаются устранить заклинивание. На левом борту остались две 6 дюймов. На правом четыре. Скорость четырнадцать. «Победа» — цела носовая башня, приняла 2000 тонн воды. Кормой села на метр. Крен на левую 4 градуса. Машинное левого борта частично затоплено, откачивают. Машина в нем остановлена. Скорость — пока 11. «Пересвет» — скорость 14, башни ремонтируют, возможно носовую введут быстро. Сбита грот-мачта выше марса и фок-мачта целиком. Переднего мостика нет, в боевой рубке все перебито, перенесли управление в кормовую. Разрушена передняя труба. Бойсман погиб. В командование вступил старший артиллерист лейтенант Черкасов, старший офицер тоже убит… Вообще, убыль по штабу отряда и кораблю — четырнадцать человек офицеров… Повреждения по средней артиллерии — в строю пока четыре ствола, еще две шестидюймовки ремонтируют…

— Ясно. Пока отвоевались… Приказ: «Ослябе» и «Пересвету» следовать к «России» и «Рюрику» максимальным ходом. «Победе» по способности вступить в кильватер Григоровичу. А мы атакуем хвост японской линии. За ними, Николай Дмитриевич! Для начала добьем подранка, а там поглядим. Передайте Степану Осиповичу наши координаты и общую ситуацию. Место, курс и скорость Того. Если они не успеют, то через час японцы начнут топить транспорта.

С Богом! Да, и прикажите Беляеву на «Кореец» — пусть носовая башня работает не по «Фусо», а по концевому в колонне Того. Они до него еще вполне должны доставать, может притормозят хоть «Асахи» два наших орелика…

— И еще, Всеволод Федорович… С «Петропавловска» отсемафорили, что могут держать отрядом двенадцать узлов…

* * *

Четвертый боевой отряд, состоящий из относительно старых бронепалубных крейсеров, и уже дважды не рискнувший попытать счастья с транспортами при виде кораблей Грамматчикова, шел в трех милях по правому траверсу искалеченного броненосца «Фусо».

Командир отряда контр-адмирал Того-младший, рассматривая происходящее вокруг него сражение в бинокль, только что осознал, что три русских броненосных крейсера, густо дымящих на левой раковине, полным ходом направляются сюда, чтобы добить поврежденный броненосец. Бывший флагман Камимуры явно отставал от уходящей на северо-запад колонны японских главных сил, склоняясь к осту. Его отряд пока еще может спокойно оторваться от русских, ведь по большому счету, он то им вовсе не нужен… А если представить себе бой с этим наглым русским трио? Почти линкорное бронирование русских не по зубам среднему калибру мелких крейсеров японцев. А вот одного русского восьмидюймового снаряда вполне может хватить любому японскому крейсеру для потери хода. Останутся торпеды, но шанс на успешное попадание в маневрирующего на большой дистанции противника со стоящего и тонущего корабля ничтожен. И все закончится быстро и кроваво… Поэтому пора уходить…

Но все-таки есть три момента, над которыми стоило подумать. Первый. Там, куда сейчас спешат Того и Камимура — русские транспорты с десантом. Если их потопить, стратегическая инициатива снова в наших руках. Подойдут подкрепления, и флот вновь овладеет морем. А если эти три больших крейсера будут вскоре там, это серьезно осложнит командующему задачу. Второй. Сейчас, наплевав на нас, они идут убивать наш подбитый новейший броненосец, который ценнее для Империи, чем все наши крейсера вместе взятые. И, наконец, третий. Не пристало самураю спасаться самому, сдавая на убой своего боевого товарища, даже если своей гибелью ты отсрочишь его конец лишь на пару десятков минут…

Руднев, офицеры крейсера и штаба эскадры в абсолютном молчании смотрели на то, как четыре кораблика Того-младшего, развевая на мачтах огромные боевые флаги разворачиваются навстречу «Громобою», «Памяти Корейца» и «Витязю».

— Господа офицеры! — очнулся, наконец, Руднев, — Прежде чем мы начнем, я прошу вас отдать честь этим героям, которые сейчас идут сражаться с нами. Пусть каждый из нас вспомнит их в ту минуту, когда нам, как офицерам, суждено будет делать выбор между жизнью и смертью…

Руки офицеров вскинулись к козырькам фуражек. Краем глаза Руднев успел заметить, как приложили руки к бескозыркам матросы-сигнальщики. Они, эти простые русские парни, которым совсем не нужна была эта война, но которые знали, что начали ее «вероломные желтомазые обезьяны», и что их нужно обязательно побить, тоже прекрасно видели и понимали, что происходит сейчас, и что должно произойти за этим…

— Итак, пока еще ничего не кончено! Все в рубку и открывайте огонь…

Через пятнадцать минут после начала перестрелки на проходе русских больших крейсеров вслед за японской колонной, «Акицусима» потерял затопленным второе котельное отделение, половину орудий и не мог дать ход более десяти узлов. Как будто глумясь над беспомощностью японских снарядов, «Гробомой» прошел в пяти кабельтовых от обреченного корабля, и парой залпов в упор добил его. «Акмцусима» до последнего отбивался из единственного уцелевшего носового орудия, но его снаряды, как казалось японцам, бессильно лопались на толстой бортовой броне «Громобоя». Однако приказ Руднева пройти в рубку оказался не напрасным. Один из японских фугасов взорвался на ее броне, а другой снес ограждение на правом крыле мостика. Его осколки посекли деревянный настил и выдрали три ступени трапа. «Витязь» еще раньше перенес огонь на следующую жертву — крейсер «Сума» продержался под русским огнем в общей сложности минут двадцать. До тех пор, пока в него, один за другим, не попали подряд три восьмидюймовых снаряда…

Концевой крейсер японского отряда — «Акаси» не выдержал морального испытания от зрелища избиваемых собратьев. Итак прилично отставший, он заложил резкую циркуляцию на обратный курс, за что и получил «в благодарность» от русских всего два шестидюймовых «подарка». Один из которых, по счастью для кочегаров, не взорвался пробив карапас и пролетев всего в паре десятков сантиметров от паропроводов кормовой котельной…

Яростнее всех сопротивлялся флагман Того-младшего «Нанива», сначала даже дерзко попопытавшийся сблизиться с «Громобоем» для минной атаки, чем вынудил русские корабли чуть отвернуть к западу. Но за пару минут до приказа Руднева об отвороте, канонирам «Громобоя» удалось всадить японцу 6-дюймовый снаряд в боевую рубку. Пробив три дюйма старой сталежелезной брони, он рванул в замкнутом пространстве, покалечив все приборы управления и большинство находящихся в рубке людей. Неуправляемый крейсер катился в сторону русских в плавной левой циркуляции. Раненых и контуженых, включая адмирала и командира, вынесли на палубу, а в рубке старший офицер пытался восстановить управление. Но пока его приказ о повороте на курс, способный дать крейсеру шанс для пуска торпед, ногами вестового бежал до румпельного отделения, он стал совершенно неактуален.

Пристрелявшись, русские крейсера засыпали «Наниву» смертоносным металлом. 203-миллиметровый снаряд продрался через полупустую угольную яму правого борта, прошил скос бронепалубы и сдетонировал внутри котельного отделения старого крейсера, разнеся три из шести его котлов и перебив главную паровую магистраль. Еще пара шестидюймовых попаданий усугубили ситуацию, вызвав затопление угольных ям того же борта. Двадцать лет назад, в момент ввода в строй «Нанива» был сильнейшим бронепалубным крейсером мира. Сейчас он, окутанный клубами вырвавшегося на свободу из котлов пара, беспомощно качался на волнах без хода, оседая в воду и медленно кренясь на правый борт. Однако борьба за живучесть продолжалась. Аварийные партии творили чудеса…

Вскоре старшему офицеру доложили: ход можно будет дать через четверть часа. Затоплены котельное отделение № 1 и две угольных ямы правого борта, но крен удалось стабилизировать на уровне 12-и градусов. Запас плавучести оценивается младшим механиком, старший навечно остался в котельном отделении номер один, в тридцать процентов.

— Огонь по «Громобою» из всех стволов! Целиться лучше! — оценив повреждения как очень серьезные, но пока не смертельные, вступивший в командование крейсером старший офицер Судзуки Хироши решил продолжать бой. Его редкий, но прицельный огонь вывел из строя на флагмане Руднева две шестидюймовки, причем один из расчетов погиб почти весь. Еще два снаряда взорвались в районе мостика русского корабля.

Но чудес не бывает, и по прошествии тех самых пятнадцати минут, так и не дав ход, с выбитой артиллерией и обломанной фок-мачтой, «Нанива» затонул под беглым огнем двух русских кораблей, медленно погрузившись кормой вперед. Над морем еще какое-то время возвышался таранный форштевень уходящего в историю самого знаменитого эльсвикского крейсера, на который карабкались уцелевшие моряки. С «Витязя», проходившего мимо, им сбрасывали что-то из спасательных средств…

Опередивший «Громобоя», и идущий несколько поодаль от двух других крейсеров «Память Корейца», не сумел поучаствовать в этой быстротечной разборке всерьез. Помешал «Фусо» — он тянулся за строем колонны японцев, все больше склоняясь к осту, и беспорядочно вилял с разбитым рулем. Однако неустойчивость на курсе не мешала его артиллеристам вести довольно точный огонь по догоняющим русским крейсерам. Особенно доставалось от него сейчас именно «Корейцу», и тот старался не оставаться в долгу.

Вообще, на противостоянии этой пары, сначала заочном, а потом и реальном, стоит остановиться подробнее. В конце 19-го века самая «горячая» холодная война и гонка вооружений шла между Чили и Аргентиной. Пару раз противостояние на море уже переходило в горячую фазу, и на рубеже веков обе стороны активно строили флоты для новой войны. Узнав, что Аргентина заказала в Италии пару броненосных крейсеров типа «Гарибальди», Чили поспешила с заказом к законодателю мировых морских мод — к Британии. И, как обычно, британские инженеры не подкачали. Скажем больше, они превзошли сами себя, за что и поплатились.

Когда адмиралы в Аргентине узнали, ЧТО строится на верфях для их противника, они впали в состояние «тихой паники». Выкупать у Италии пару уже готовых крейсеров не было никакого смысла. Даже ОДИН «броненосец второго класса» Чилийского флота при встрече почти неминуемо топил их обоих, как кутят. Его средний калибр, семь орудий калибра 190 миллиметров на КАЖДЫЙ борт, был почти равноценен главному калибру обоих «Гарибальдей» — шесть восьмидюймовок (для лентяев и несведущих — 203 мм) и одно орудие в 10 дюймов. Для противодействия же четырнадцати шестидюймовкам итальянцев, оставался главный калибр британца — четыре новейших орудия в десять дюймов, с увеличенной начальной скоростью снаряда. А высокая скорость снаряда — это и более высокая дальность, и лучшая точность огня… При этом британец был быстрее, да еще и лучше бронирован. Он мог просто расстреливать оба корабля противника с дистанции, с которой его четырем орудиям могло ответить только одно, а у детищ итальянского кораблестроения не было бы даже шанса сблизиться. Даже бой двух «итальянцев» против одного британского корабля был почти наверняка проигрышным. При встрече же «пара на пару» экипажам аргентинцев можно было сразу запевать «Аве мария», и открывать кингстоны.

У политиков обоих государств хватило мудрости сесть за стол переговоров, выплатить фирмам строителям неустойку, и обоюдно отказаться от покупки кораблей. Больше трения между Аргентиной и Чили до войны не доходили. Увы, примеры подобной государственной мудрости можно в истории человечества пересчитать по пальцам, не снимая ботинок…

А никому не нужные, уже готовые корабли попали на «свободный рынок»… Сейчас «Фусо», заказанный Чили и выкупленный у Англии Японией, гвоздил своими орудиями по «Памяти Корейца» и «Витязю», заказанным когда то Аргентиной, выкупленных у Италии Японией, украденных на полдороги наглым «Варягом», и теперь ведущими бой под русским флагом… Но — «сколько веревочке не вейся, а конец близок». Созданные для уничтожения друг друга корабли, а также их японский и русский экипажи, сейчас именно этим и занимались. За исключением двух русских офицеров, их виккерсовского орудия и его прислуги…

* * *

В носовой башне «Памяти Корейца» товарищи прапорщик Диких и лейтенант Тыртов были обоюдно недовольны друг другом. Совершенно наплевав на подбитый «гальюн» они пытались достать концевой броненосец Того — «Асахи». Учитывая, что до этого по ходу боя по нему кроме их «Корейца» в разные моменты «работали» и «пересветы», и «Сисой» с «Севастополем», и «Святители», ему приходилось не сладко. Но пока этот корабль вполне оправдывал высокую репутацию своих строителей. Построенный в 1900-ом году на верфи Джона Брауна в Англии исполин в пятнадцать тысяч тонн был одним из лучших в мире. А с поправкой на то, что его команда имела реальный боевой опыт, наверное, просто лучшим.

Под градом русских снарядов, доставшихся ему от «Трех Святителей» и «Сисоя» во время боя на контркурсах, а так же нескольких десятидюймовых «подарков» с «Памяти Корейца», любой другой броненосец, любого другого флота мира уже или затонул бы, или как минимум вышел из строя. Но «Асахи», несмотря на выбитую недавно кормовую башню, снесенную на половину вторую трубу, взрыв в носовых казематах левого борта, упавшую до четырнадцати узлов скорость и принятые почти полторы тысячи тонн воды, упорно, хотя и постепенно отставая, шел в строю японских главных сил. В момент отворота Того от русской линии, командир броненосца, капитан первого ранга Ямада, без пяти минут контр-адмирал, украдкой от подчиненных даже облегченно вздохнул — он надеялся, что теперь у его корабля появился шанс…

— Мы выпустили уже почти сорок снарядов, и что? — снова начал Тыртов, не отрываясь, впрочем, от дальномера, — еще час — полтора такой стрельбы, и все! Можно сидеть курить до конца боя, те снаряды, что в бывшем погребе противоминного до конца боя к нам не перетащить. А результат? По «Идзумо» — в молоко. Ну, в задницу «гальюну» разок врезали, и то без видимых серьезных последствий. Да этому вот еще мостодонту раза три вкатили, и что? Опять потушился, холера, и идет себе, как ни в чем не бывало!

— Слушай, Дмитрий Дмитриевич, ну что ты хочешь чтобы я тебе доброго ответил, — выцеливающий в прицел «Асахи» Диких был недоволен стрельбой башни не меньше командира, но из принципа с ним не соглашался, — мне что сплавать к Того и спросить у него, куда мы попали? Так он сам не знает, какой снаряд от кого прилетел! И вообще, броненосцы, это вам не «Якумо». Тут шкура другая.

— По теории столь нелюбимой вами вероятности, — не упустил шанса поддеть товарища более образованный Тыртов, — мы должны были уже попасть раз шесть-семь. А я видел четыре… Вертикаль готова, как поймаешь бей!

— Выстрел! — почти мгновенно раздался отзыв отвечающего за горизонтальное наведение Дикого, и после полуминутной паузы ожидания падения снаряда, во время которой тишину в башне ни рисковал нарушать никто, — падения снаряда не наблюдаю. Ты видел?

— Нет, опять как в воду канул….

Ответ Тыртова был заглушен взрывом у башни очередной японской ответки. На самом деле, с меткостью у единственной десятидюймовки Рудневской эскадры все было в порядке. Проблемы были скорее с удачливостью. Бронебойные снаряды, попадая в японские корабли, часто проходили навылет, снеся, например, кормовой мостик на «Асахи», и, чуть позже, продырявив ему ют и выломав половину адмиральского балкона. Что в бою совершенно безвредно и абсолютно не наблюдаемо с дистанции в несколько километров.

В завязке боя один из дальних выстрелов почти вывел из игры «Идзумо», попади он под таким углом в палубу но… Промах в пять метров, при стрельбе с дистанции в шесть миль, это накрытие. То есть прицел взят абсолютно верно, и корабль противника был вполне в эллипсе рассеивания, но — все равно промах. Один из «не наблюдаемых» снарядов вывел из строя кормовую башню на «Асахи», но на «Памяти Корейца» этого попадания не заметили. Зато огонь «Фусо», на котором, похоже, справились, наконец, с управлением, начал доставать русский корабль все больше. И вот его то замечали на русском крейсере все. Сначала подбило кормовой мостик, а теперь, судя по начавшему поступать в башню дыму, на баке начинался серьезный пожар.

— Господа бога душа мать, блудницу вавилонскую в койку со всеми апостолами! — судя по выражениям Дикого для башни последнее попадание тоже не прошло даром, — Гидравлика накрылась! Вручную я пока этого гада удерживаю, заряжайте быстрее, скорость наводки совсем никакая, если сменим курс — не поймаю его снова! Как только угол выставишь сразу… БАШНЮ ВЛЕВО!!!!

По рыку прапорщика, пара самых здоровых матросов башни начала с гиканьем вращать тяжеленные маховики ручного привода. Но башня поворачивалась ужасно медленно, для поворота с борта на борт на ручном приводе требовалось около шести минут, и «Асахи» вот-вот неминуемо должен был выскользнуть из прицела…

— Выстрел! — перебил погоняющего уже истекающих потом матросов напарника Тыртов, не отрываясь от визира..

Лейтенант торопился использовать как можно больше снарядов до того, как поломка гидравлики окончательно выключит их из боя. На попадание при таком, с позволения сказать, наведении он на самом деле не особо-то уже и рассчитывал. Но вдруг — да повезет…

— Падение!

— Ого… — Тыртов сперва не поверил своим глазам — все дневные труды, все месяцы подготовки и десятки выпущенных в бою у Кадзимы и на учениях снарядов, все это было не зря. И окупилось сторицей, когда казалось, что все шансы уже упущены, — Платон! Братцы, вот теперь мы, кажется, ей Богу, попали…

На борту «Асахи», ясно видимая в прицелы и дальномеры, вспухала жирная клякса черного дыма с багровыми прожилками выбивавшегося вверх огня. Там, на месте третьего нижнего каземата левого борта, что-то взрывалось и горело. Вот вверх выбросило еще одну высоченную шапку дыма, из которой что то разлеталось, поднимая вокруг корабля пенные всплески, а в небо вонзился столб пламени, достигающий среза труб…

— Ура!!! Мы попали!!! У японца крен! Уже градусов десять на левую! — в голос завопил лейтенант.

— Получи, зараза, — устало вытер лоб Диких, — если кто хочет посмотреть на дело рук своих, ребята, — как зарядите орудие, можете сбегать на верхнюю палубу, глянуть. Такое вам салажатам в жизни может больше и не увидеть. Мы на циркуляции, Дмитрий Иванович, — пока не встанем на курс, я не знаю куда наводить, а вручную ворочать башню просто так незнамо куда — без толку.

— Остаток снарядов — двадцать семь, заряжаем фугасным, бронебойных в погребе осталось пять штук, пока побережем, — поддержал его Тыртов, не в силах оторвать глаз от «Асахи», на котором что-то продолжало взрываться, и не думая затихать, — Да он же валится! Честное слово, Платон Иванович, дорогой, мы его все таки достали!

Но его крик был обращен уже в спину старого сверхсрочника, тот сам не удержался, и выбежал из башни посмотреть на первый в жизни утопленный им линкор.

После войны дотошные эксперты подсчитали, что при поражении каземата или башни, шансы на взрыв погребов боезапаса для орудий картузного заряжания были около десяти процентов. Гильзового, используемого в русских шестидюймовках — не более трех. В случае с «Асахи» эта статистика оказалась для японцев роковой[19].

Как бы стараясь отомстить за «старшего брата», а вернее, определив, наконец, точную дистанцию пристрелкой, «Фусо» нанес «Памяти Корейца» очередной жестокий удар. Десятидюймовый японский снаряд пробил броневой пояс в средней части корабля, чуть ниже ватерлинии. С заливаемыми водой угольными ямами и машинным отделением, «итальянец» стал ощутимо крениться на правый борт.

Работая по пояс в воде машинисты, механики и трюмные под руководством Франка лихорадочно пытались приостановить поступление воды, поскольку помпы явно не справлялись. На мостик ушел неутешительный доклад о множественных осколочных пробитиях и деформации переборки между машинным и угольным бункером, где взорвался «подарок» от «Фусо», и прогноз о возможной остановке правой машины минут через пятнадцать, если воду не удастся обуздать.

Намереваясь больше не искушать судьбу, Руднев, заметив мелькающие справа за японскими броненосцами миноносцы, приказал своим кораблям отвернуть на два румба влево, чтобы при догоне оставить минные корабли противника за его линией. На самом «Корейце» срочно втягивали в казематы орудия правого борта, на случай если с креном не удастся быстро справиться. Огонь по «Фусо» вела только его кормовая башня, и корабль пока остался с двумя восьмидюймовками против всего японского линейного флота. Но если бы только линейного…

* * *

Капитан-лейтенант японского флота Сакури Иоко в этом сражении командовал сводным отрядом миноносцев. Шесть кораблей под его брейд-вымпелом принадлежали к разным отрядам и даже разным эскадрам. Попросту говоря, в его распоряжении сейчас были все исправные на данный момент японские миноносцы типа «Циклон».

Не получая в последние полчаса никаких приказов, он, бессильно сжимая кулаки от ярости, наблюдал за героическим самоубийством крейсеров Того-младшего, а потом за расстрелом «Фусо» и «Асахи» русскими кораблями. После первой неудачной попытки атаки русских крейсеров, сорванной огнем артиллерии, о его миноносцах, казалось, забыли все. И его собственное командование, не отдававшее никаких распоряжений после «держаться за линией», и русские — полностью игнорирующие маячащие в четырех милях от них миноносцы, и сосредоточившие весь свой огонь на броненосной колонне.

Но после опрокидывания «Асахи» Иоко первый и последний раз пошел на сознательное нарушение приказа. Он повел свои миноносцы в атаку на медленно и грузно отворачивающий «Кореец». Что стало тому причиной — «пепел „Асахи“, стучащий в его сердце», как писали потом британские газеты? Трезвый расчет и острое зрение, позволившее разглядеть втягиваемые в казематы орудия, как после войны доказывали русские исследователи? Или младший брат, который был энсином на «Асахи», и командовал плутонгом левого борта, за почти верную гибель которого хотел отомстить Сакури? Причину такого самоотверженного решения молодой капитан-лейтенант унес в свою морскую могилу. Единственный спасшийся с мостика его флагманского «Чидори» сигнальщик рассказал только, что тот радостно улыбался когда увидел, что за его миноносцами в самоубийственную и самовольную атаку бросились и оба отряда дестроеров. Если сам Сакури своей целью избрал утопивший «Асахи» русский крейсер, что в некотором смысле подтверждает версию о личной мести, то более крупные эсминцы пошли в атаку на «Витязя» и «Громобоя».

Когда Рудневу доложили, что японцы, судя по всему, начали массированную атаку миноносцев, он только сдержанно усмехнулся.

— Во-первых, наши миноносцы тоже неподалеку — мы их послали добить «Асахи», если бы он начал оправляться. Просигнальте, пусть вернутся. Они должны успеть и наверняка помогут отбиться. Во-вторых, — и тут уже Карпышев ссылался на недоступную остальным участникам сражения статистику русско-японской войны ЕГО мира, — Как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, и тем более миноносцев, на большой военный корабль не может быть успешна, если цель сохранила орудия и ход… То, что «Память Корейца» сохранял ход, пока сохранял, было очевидно. Только вот в части орудий…

Однако сейчас Петрович и без бинокля мог видеть, как на три русских броненосных крейсера идут в атаку шесть миноносцев и восемь эсминцев. Поначалу ситуация не вызвала у него беспокойства — пока и в этом, как и в оставленном им мире, в русско-японскую войну не было зафиксировано ни одной удачной дневной торпедной атаки миноносцами боеспособного крупного военного корабля. Ведь там, даже во время добивания «Князя Суворова» японцы провалили первую атаку, хотя по ним стреляли от силы три-четыре орудия. Не более удачными были и многочисленные атаки одинокого «Севастополя», укрывающегося от расстрела береговой артиллерией в бухте Белого волка.

Он не учел одного — ТАМ, при Цусиме, японские командиры не видели никакого смысла рисковать столь нужными ночью миноносцами для дневного добивания и так обреченного корабля. ЗДЕСЬ же они готовы были на все, лишь бы добраться до побеждающих русских. Добраться любой ценой… Это желание напрочь вымело даже строжайшую инструкцию Того — беречь минные корабли для ночных атак транспортов, которые являются главной целью операции. Для начала атаки не хватало катализатора, одной-единственной искры, которой и стал самоубийственный порыв Сакури…

Отряд русских истребителей успел к отражению атаки японских коллег. Ну, вернее, почти успел. Когда восемь артурских контрминоносцев подошли к месту схватки, броненосный отряд уже отвернул от генерального курса на три румба, отбиваясь от наседающих смертоносных маленьких кораблей из всего, что могло стрелять.

Но если для флагманского «Громобоя» и «Витязя» перечень этого «всего» был довольно внушительным, то для «Памяти Корейца» из серьезного были только одна, почти лишенная горизонтальной наводки десятидюймовка, да две восьмидюймовки. В кормовой башне. Кроме того он шел головным, да и миноносцы начали свою атаку раньше дестроеров. Самым же печальным был тот факт, что «стальная метла» осколков «фусовских» фугасов уже проредила противоминную артиллерию русского крейсера больше чем наполовину. И, как на зло, серьезнее всего были потери именно на правом борту…

В носовой башне «Памяти Корейца» лейтенант Тыртов получил сигнал об отражении минной атаки, и не стесняясь подчиненных выматерился, чего обычно себе не позволял. Долгое и плодотворное общение с Диких не прошло для него даром, и загиб вышел настолько ядреным, что на него с уважением посмотрел даже сам прапорщик.

— Отражение минной атаки, это с нашим-то нынешним ручным наведением! — он судорожно закрутил рукоятки горизонтальной наводки, снижая угол возвышения ствола для стрельбы прямой наводкой, — Платон, я их вижу! Шесть миноносцев, чуть левее, разворачивайте башню влево!

— Отставить!!! — рыкнул во весь голос Диких на матросов, которые уже начали было по приказу лейтенанта крутить тяжеленные маховики, — горизонтальной наводкой командую Я! Башня вправо! Шевелитесь, черти!

— Но миноносцы ЛЕВЕЕ!!! За каким боцманским хреном, тебе понадобилось ее ворочать вправо, можешь мне объяснить?! — в первый раз за время совместной службы в башне Тыртов и Диких, сработавшиеся как хорошо погнанные шестеренки в голос орали друг на друга, не отрываясь, правда, при этом каждый от своих обязанностей…

— Если я начну поворот влево, то миноносцы пролетят у меня через прицел с такой скоростью, что я запоздаю с выстрелом, ваше БАЛДАгородие, лучше выстави нужное склонение, мы уже градусов на семь легли на левый борт, не забудь. И на циркуляции крен продолжает расти, — начал было опять учить жизни молодого соратника Диких, но сам получил в ответ отповедь — сейчас и всегда вежливый Тыртов не лез в карман за словом.

— Жену свою будешь учить. Что и на какой угол тебе поднимать или опускать, — зло отозвался из под крыши башни лейтенант, — Крен я уже скомпенсировал, правда креномер у нас уже разбит, но я на глаз прикинул…

Оглушительный выстрел десятидюймового орудия прервал перепалку, и не успели еще все в башне прийти в себя, как раздался уже спокойный голос Тыртова:

— Головной миноносец влез в прицел, сейчас посмотрим… Есть!

При расстоянии до цели всего в десять кабельтов, снаряду для полета отведено всего лишь четыре секунды. И результата выстрела не приходится ждать мучительно долго, да и видно дело рук своих было в оптические прицелы прекрасно.

— Хер ты себе к носу прикинул, а не угол вертикального наведения!!! НЕДОЛЕТ! — если опустить мат и близкую к нему морскую терминологию, то эмоциональная, образная и яркая речь прапорщика Диких свелась именно к этому.

Но спустя всего несколько секунд султан взрыва опал, и Платон пристыженно замолчал. Из струй Ниагарского водопада падающей воды показался головной японский миноносец. Вернее то, что от него осталось. Огрызок «циклона» быстро садился кормой, кажется винты и рули были сорваны взрывной волной, а расчет кормового минного аппарата смыт за борт или снесен осколками. Только у носового еще копошились, поднимаясь с палубы, мокрые фигурки моряков.

— Ну, и чем товарищ прапорщик недоволен, с ручного наведения, без определения дистанции, на глазок определив крен корабля — и попали как в апте… — радостно начал было Тыртов, и тут же осекся.

Не успев даже встать на ноги, все еще стоя на коленях, кто-то из японцев приник к прицелу носового минного аппарата левого борта, и выпустил торпеду. Дистанция в десять кабельтов была для японских мин Уайтхеда предельной, и запаса хода у этого смертоносного снаряда скорее всего не хватило бы, но на мостике решили не рисковать. Резко переломив траекторию поворота крейсер начал заваливать нос влево. Увы, при этом маневре он подставлял под торпеды остальных пяти миноносцев почти всю проекцию борта…

Диких и Тыртов, не переставая орали на расчеты башни и погребов, требуя скорейшего заряжания следующего снаряда, хотя оба понимали, что времени на еще один выстрел у них уже нет. Тыртов еще успел заметить, как на остановленном их снарядом кораблике кто-то в офицерском кителе метнулся от рубки к кормовому аппарату и начал его разворачивать в сторону русских. Но по неподвижному миноносцу уже открыли огонь из немногих уцелевших трехдюймовок противоминного калибра. Одна из их гранат разорвалась рядом с торпедой, заряд шимозы сдетонировал, и на месте дерзкого миноносца поднялся еще один стол воды.

Следовавшие за уже покойным флагманом «циклоны» один за одним выпускали по две, а те, кто успевал довернуть, то и все три мины. Судя по тому, как щедро расходовали дорогие снаряды японские командиры, выйти живыми из атаки они не рассчитывали. Шедший вторым в строю «Касасаги» успел выпустить две, после чего исчез во вспышке взрыва 8-дюймового снаряда, который в упор всадила в него кормовая башня «Памяти Корейца». Третий в строю «Хато» тоже успел выстрелить две, но так же не дождался результатов своей стрельбы, получив от «Громобоя» один за другим три снаряда среднего калибра, он быстро лег на левый борт и опрокинулся.

Но самоубийственная смелость и абсолютное самоотречение экипажей шести маленьких корабликов, была вознаграждена. Не способный увернуться от многочисленных торпед русский крейсер содрогнулся от мощного взрыва. Вместе с огромным столбом воды в воздух выбросило черную тучу — попадание пришлось на продольную угольную яму, разделяющую машинное отделение правого борта и кормовую кочегарку. И опять многострадальный правый борт, в надводной части которого и так не осталось живого места…

Доклад о повреждениях поступил быстро. Франк удивительно спокойным голосом докладывал: «Правое машинное скоро затопит полностью. Машина остановлена. Эвакуировал людей. Четверо погибших. Кормовое котельное — гасим топки, травим пар. Вода прибывает двадцать сантиметров в минуту. Могут взорваться. Через пять минут всех выгоню и оттуда. Из левой котельной тоже вода — в нее откуда-то снизу фильтрует, ничего не можем поделать — насосы встали».

Крен корабля ощутимо нарастал…

Выбежав на уцелевшее каким-то чудом крыло мостика, Беляев перегнувшись вниз, быстро окинул взглядом истерзанный борт своего корабля. Худшие опасения подтвердились. Рваные пробоины в корме, раньше бывшие надводными, уже во всю брали воду. Вернувшись в рубку, Беляев обвел взглядом настороженные лица притихших офицеров, и бесстрастно резюмировал увиденное:

— Все, господа. С нми — кончено. Тонем. Можем вот-вот опрокинуться…

Прикажите команде спасаться по способности и поднимите сигнал нашим истребителям подойти для снятия команды. Благо «германцы» наши рядом. В лазарете — выносите раненых на верхнюю палубу, на левый борт, к вам сейчас подбегут из машинного, помогут! Трюмным — все наверх! — Беляев метался от одного амбушюра к другому: спасти корабль немыслимо, поэтому он пытался хотя бы минимизировать людские потери.

— Машинное? Валерий Александрович, немедленно всех наверх! Оставьте несколько человек залить топки в носовых кочегарках, остальным бегом в лазарет! Тяжело раненых в бессознательном состоянии выносить в первую очередь, мы затонем минут через…

— Минут десять есть. Наше итальянское чудо с такими повреждениями не продержится дольше, — ответил на вопросительный взгляд командира трюмный механик, — Если бы не вскрытый борт над броней. Ведь как консервную банку… — и уже сбегая с мостика прокричал, не снижая скорости, — я попытаюсь затопить в носу все отсеки левого борта, что только успею! Тогда хоть не опрокинемся, а уйдем на ровном киле. Это даст лишнюю пару минут для погрузки раненых на миноносцы…

Больше капитана Корпуса флотских инженеров-механиков Бориса Владимировича Вернандера никто не видел… Он остался в низах крейсера, до последнего манипулируя клапанами затопления и перепускания, пытаясь продлить агонию обреченного корабля и не допустить его опрокидывания.[20]

На мостике единственного еще оставшегося на плаву «Циклона» — «Саги», его командир лейтенант Иокова смотрел на окутанный паром и дымом, все глубже оседающий в воду русский броненосный крейсер. Все офицеры и матросы их отряда до последнего выполнили свой долг перед Японией и Императором. Его корабль, пробитый пятеркой мелких снарядов и одним крупным, уже потерял ход, и вот-вот должен был быть добит сворой проходящих мимо русских дестроеров, которым, похоже, удастся предотвратить результативную атаку их японских коллег на два других крейсера. Но они, конечно, сперва выполнят ту работу, для которой создавались, — уничтожение более мелких миноносцев противника…

К сожалению для их командиров, «Саги» был одним их двух миноносцев, которые успели развернуться к «Памяти Корейца» левым бортом, и выпустить и последнюю, третью торпеду, так что русские эсминцы фактически «махали кулаками после драки». Кто-то из японских матросов остервенело отстреливался из кормовой пушки, но это был просто еще один способ правильно уйти в вечность. Свою главную роль полторы сотни моряков японских миноносцев уже выполнили — «Асахи» отомщен, и убивший его русский крейсер переживет свою жертву не более чем на четверть часа.

Неожиданно ему, по жизни не большому поклоннику классической поэзии, в голову пришла хокку, наиболее точно описывающая их сегодняшнюю атаку:

Незаметные песчинки,
Мы преданны своей стране.
За нее идем в свой последний путь…[21]

Из ста пятидесяти восьми матросов и офицеров экипажей сводного отряда японских миноносцев из декабрьской воды после атаки было спасено пятеро. Единственным офицером из них был лейтенант Иокова. Его, уже потерявшего сознание от переохлаждения и потери крови, подняли из воды на русский дестроер «Бесшумный», который после снятия экипажа с «Памяти Корейца» уходил за русскими крейсерами. Его командир рискнул и приказал замедлить ход до малого, дабы выловить плавающего на спасательном круге человека в тужурке, так как принял его за русского матроса.

На мостике «Громобоя», досмотрев атаку миноносцев до развязки, Руднев медленно сложил подзорную трубу…

— Как показывает теория и практика, дневная атака эсминцев, и тем более миноносцев, на крупный военный корабль не может быть успешна, если цель сохранила орудия и ход, — как будто отрицая только что виденное, медленно проговорил он ни к кому конкретно не обращаясь, — Исключение, однако, составляют те случаи, когда команды миноносных судов сознательно идут на смерть, с самого начала атаки не заботясь о своем выживании. Что мы с вами, господа офицеры, только что имели честь наблюдать в исполнении японцев. Причем уже второй раз за сегодня… Когда несколько командиров кораблей сразу могут решить атаковать, настолько не заботясь о своем выживании.

Но далеко не для каждого народа сейчас может найтись цепь событий, к такой атаке ведущей. В случае с британцами — их командиры пойдут в такую атаку, чтобы поддержать репутацию лучшего флота в мире. Японцы — из-за долга перед Императором, немцы — из-за боевого товарищества, а мы русские… А хрен его знает почему, но мы тоже пойдем. А больше пока, пожалуй, никто на такое и не способен…

На мостике своего стремительно погружающегося крейсера, каперанг Беляев был озабочен спасением команды. К опускающемуся все ниже правому борту, подошли два слегка поврежденных в быстротечной схватке с японскими коллегами русских эсминца шихаусского типа. За ними дымил еще один. Остальные еще вели бой, их поддерживали беглым огнем комендоры «Громобоя» и «Витязя», уже вновь легших на курс догона за удаляющимся японским флотом.

«Так, вроде бы последние команды отданы, паники нет, слава Богу. Спасательные пояса практически на всех. Плоты на воде. Истребители пришли. Ну, вот и все, пожалуй… Как же так, по-глупому, вышло-то? — Беляев размышлял о превратностях судьбы, — Потопить первоклассный броненосец и через каких-то неполных полчаса так непростительно, бездарно подставиться под торпеды этих москитов… Да еще днем, имея полную свободу маневра. Все-таки, это несправедливо… Так не хотелось упускать хвост Того и вставать к миноносцам кормой. И вот… Да, за ошибки всегда приходится платить».

Командир «Памяти Корейца» был уверен, что его замыслу никто помешать не сможет. Он прекрасно понимал, что из пяти с половиной сотен членов экипажа на момент утопления крейсера в живых останется человек триста — от силы четыреста. Если повезет. Понятно, что кто-то не успеет или не сможет вовремя подняться на верхнюю палубу, кого-то уже на ней достанет осколок снаряда, ведь японцы так и не перестали обстреливать его корабль. Но это не меняло главного: снять всех на три маленьких кораблика, да еще и за столь короткий промежуток времени, — шансов не много. И кого-то неизбежно засосет водоворотом. Кого-то пояса вытянут из бездны живым, а кто-то повстречается в этой крутящей пучине с обломками, всплывающими с крейсера. Как хрупок, все-таки, человек…

Значит, ему, как командиру корабля, который ОБЯЗАН покидать корабль последним, уходить с него тоже нельзя. Иначе он не сможет потом смотреть в глаза другим офицерам флота. Примерно это он и сказал поднявшемуся на мостик Франку, который в своей извечной манере не выпуская папиросу изо рта сначала пошутил, «что его не оставляет чувство, что все это с ним уже было». Ответ Беляева был лаконичен:

— Не пора ли и Вам направляться к «Бдительному»? Из машинных и котельных ушли, кстати, все?

— Живые — все.

— Славно. Ступайте же… С Богом.

— Вы уверенны, что это правильно? — невинно поинтересовался у командира Франк, прислонившись как и Беляев к броне рубки и держась за поручни мостика — из-за нарастающего крена стоять на ногах было все труднее.

— Знаете, Валерий Александрович, — отозвался Беляев, для которого вторая за год гибель вверенного ему корабля, снова сопровождающаяся потерями в команде, очевидно стала слишком большим потрясением, — Прекратите мне эту волынку тянуть! Я приказываю Вам покинуть корабль. Это ко всем относится, господа, — обратился он к паре мичманов все еще остающихся на мостике, — Не успеете на истребитель, затянет в водовор…

На палубе разорвался очередной шестидюймовый снаряд с «Хацусе», своими осколками проредивший толпу спасающихся матросов и заставивший пригнуться на мостике четверку офицеров. Подняв головы, мичмана увидели стоящего над бесчувственным телом Беляева Франка. В руке он сжимал полуметровый обломок дубового поручня мостика. Вырванный железными пальцами богатыря кусок дерева весил не менее трех килограмов. Конец этой импровизированной дубинки был испачкан чем-то красным, подозрительно совпадавшим по цвету с пятном, которое быстро набухало на тыльной стороне фуражки лежащего ничком командира «Памяти Корейца». Франк, под оторопелыми взглядами молодых офицеров, обеспокоенно склонился к лежащему командиру.

— Я не переборщил часом? Рука то у меня тяжелая, да и нервы сейчас ни к черту, — проворчал он, проверяя пульс у командира. Убедившись в том что тот дышит, он повернулся к мичманам, — Так, господа-товарищи офицеры… Если кто-то из вас, хоть когда, хоть кому кроме своих внуков расскажет, что это НЕ прилетевший от взрыва обломок контузил командира… Пусть прыгает за борт прямо сейчас, ясно? Предлагаю еще колосник к ногам привязать, подскажу где лежит по дружбе, чтоб не мучать лишку. А то во второй раз я действительно могу чуть-чуть и переборщить с силой удара…

Для верности Франк покачивал куском поручня в такт своим словам, что безусловно придавало им дополнительную вескость.

— А почему внукам можно, — не понял молодой штурман, прибывший из Севастополя на замену старого, получившего под свое командование вспомогательный крейсер «Обь», — и что нам теперь… делать?

— Если вы, даст бог, доживете до внуков, то тогда уже можно будет рассказать о «делах давно минувших дней». И Беляеву, и мне, уже точно будет все равно, так как нас просто в живых не будет к тому моменту, — объясняя ситуацию Франк легко, как пушинку, подхватил тело командира на плечо и бегом понесся с мостика вниз по трапу, — А командира мы, как он и приказал, эвакуируем в первую очередь. Как «раненого, находящегося в бессознательном состоянии». В чем вам бы неплохо мне помочь господа, быстренько прихватите вахтенный журнал и догоняйте…

В носовой башне тонущего крейсера тоже ругались. Диких убеждал молодого Тыртова, что спускаться в погреба башни — самоубийство. При попытке передать приказ «выходить наверх и спасаться» по переговорной трубе, из ее амбушюра забила вода. Тыртов удивился, как она из затопленного погреба смогла подняться на 10 метров вверх, и чуть было не кинулся вниз, спасать вверенный ему личный состав погребов башни. Но сохранявший хладнокровие бывалый Платон, поймав его за рукав, объяснил, что нет времени на «добежать туда, а потом до миноносцев, что погреба затоплены, и кто не успел выбраться — им не помочь, а с физикой жидкого тела можно и потом разобраться». После короткого, но бурного объяснения, пара офицеров успела все же добежать до «Беспощадного», последнего истребителя, отходящего от уже севшего ниже его палубы, борта идущего ко дну второго за эту войну «Корейца».

* * *

Когда «Громобой», а за ним и «Витязь», проходили мимо уходящего под воду товарища, их офицеры и матросы высыпали наверх, и несмотря на прилетающие с «Фусо» и «Хацусе» снаряды, обнажив головы, трижды прокричали «Ура» доблестному кораблю и его экипажу. После чего без команды разошлись и разбежались по местам. Бой продолжался.

— Всеволод Федорович, Вам телеграмма от Рейценштейна, — прервал тяжелые раздумья Руднева Хлодовский, — Они уже нашу пальбу слышат. Похоже, что скоро подойдут. До «Потемкина» по нашим расчетам всего миль тридцать пять. Степан Осипович идет на предельных 16-и с небольшим узлах. Он приказал Грамматчикову развернуть транспорты на обратный курс, а нам прикрыть их с фланга. Сзади должен встать Григорович.

— Господи, ну конечно! Развернуть конвой и Того может проскочить! Тогда мы еще успеваем их прикрыть! А я-то, хорош, уж и нос повесил! Слава богу, Степан Осипович все просчитал, как будто сам здесь на мостике…

— Но есть одна загвоздка, Всеволод Федорович. Григорович передает, что его отрядный ход пока еще не более десяти, максимум одиннадцати узлов, поэтому он сейчас ворочает последовательно пять румбов к весту, на пересечку отходящим транспортам, чтобы, выполняя приказ комфлота, выйти им под корму. Но когда точно он к ним подойдет и успеет ли прикрыть от Того, после того, как тот закончит с нашими «Россией» и «Рюриком», на «Петропавловске» не знают. Наши два больших крейсера они точно поддержать не смогут: с их ходом на двух стульях не усидишь — и к ним не поспеют, и от транспортов отойдут далеко, потом японцы их шутя обойдут, и к конвою…

Руднев вгляделся в дымный горизонт. Да, избитые корабли Григоровича уже еле видны. Они склоняются к западу, окончательно прервав с японцами огневой контакт. Во главе колонны «Полтава» и «Севастополь». Чуть оттянув — флагман. За ним, оттянув еще больше, «Сисой», «Святители» и «Победа». Все изрядно побиты. «Петропавловск», «Сисой» и «Победа» еще горят…

— Что передает Трусов? У «России», как я понимаю, телеграф накрылся…

— Пять минут назад доложили, что японцы идут прямо на них. Впереди «Якумо». Наши будут принимать бой левым бортом. С ними неподалеку, на неподбойном борту, отправленный Вами к Арнаутову «Новик». Идут на сближение с «Ослябей» и «Пересветом» на 14-и узлах, «Россия» пока больше не дает. Они их уже видят. Грамматчиков держится западнее, на случай если противник изменит курс и двинется прямо на транспорта. Но пока Того правит на «Россию». Запросили, когда ждать нас и Григоровича…

— Курс прежний. Он нас сейчас ведет прямо к ним. «Гальюну» уползающему, будем считать, что повезло. Очень. Пока. На него у нас сейчас просто нет времени. Но еще минут десять, пока он в пределах досягаемости и продолжает по нам постреливать, работаем по нему. Дестроерам прикажите следовать за нами по левому борту…

Глухой разрыв где-то в корме, и последовавший за ним протяжный воющий грохот, заставил всех инстинктивно вжать голову в плечи.

— Что это было?

— «Гальюн» нам срезал две трети задней трубы!

— Вот гад ползучий, как достал! Поддайте-ка ему еще жару под хвост! Что внизу?

— Повезло. Из котельного доложили, что хотя тяга и упала, выводят, надеюсь временно, только один котел. Интенсивного паровыделения пока, слава Богу, нет, магистрали не посекло… Вроде и на палубе обломками никого не поубивало. Сразу за борт ушла.

— Слава Тебе, Господи, в этот раз действительно повезло, видать мало грешили!

— Не стоит послать истребителей-«французов» добить его?

— Нет. Заманчиво, конечно, но нет. Они еще нам могут впереди пригодиться…

— Телеграмма от Рейценштейна!

— Ну!?

— Видит два крейсера. Опознал как «Россию» и «Рюрика», полным ходом идет на соединение! «Изумруд» телеграфом передал Макарову координаты и курс «Микасы». После этого японцы начали забивать им искру.

— С нами Бог, господа офицеры! Успел-таки Николай Карлович! Скоро другая игра пойдет. Грамматчикову передайте, пусть подходит на предельную дистанцию и тоже вступает в дело, когда Рейценштейн приблизится достаточно для совместных с ним действий. Теперь текст для Арнаутова и Трусова: продержитесь хотя бы полчаса. Любой ценой не допустите прорыва к транспортам. «Новик» в Вашем подчинении. Рейценштейн уже подходит. Мы будем минут через двадцать пять. Молимся за Вас!

— Всеволод Федорович, головные японцы открыли огонь. «Россию» и «Рюрика» пока не видно, только дым.

— Не мудрено, нам еще миль одиннадцать или двенадцать до них, а может и побольше, а над морем дымка. Да еще наши пушки прозрачности не добавляют… Господа, а «Пересвет» и «Ослябя» где? Я и их не вижу…

— На левом крамболе, даже еще левее, за нашим дымом не видно пока.

— Да, спасибо, сейчас только их разглядел. Кстати, или мне кажется, но похоже, что «Адзума» у них отстает. Сдается мне, что «Хацусе» ее уже обошел. Запросите на марс.

— Так точно, подтверждают, трехтрубный в хвосте, и уже кабельтов на тридцать оттянул! По нам пока не стреляет. «Фусо» прекратил огонь. Дистанция и для нас уже запредельная, Всеволод Федорович.

— Из радиорубки передают, что телеграфировать больше не могут. Японцы забивают все наглухо.

— А наши что?

— Мы их тоже глушим.

— Хорошо, давайте-ка мы пока пробанимся. Подмените людей на подаче. А минут через пять, как поближе подойдем, начинаем по «Адзуме». Кстати, полагаю, что есть смысл принять влево и идти к «пересветам». Тогда, кстати, и наша кормовая восьмидюймовка до японца вскорости тоже достанет… Примем их в кильватер. Так и так «Россия» с «Рюриком» к ним тянуть будут. Сколько смогут.

Опс-с-с! Смотрите, по-моему это Бэр начал пристрелку по «Адзуме»! Матч-реванш у «Осляби» с ней начинается, не иначе.

Машинное! Руднев говорит. Товарищи, я понимаю, что вы делаете сейчас все, что только возможно. Но я прошу Вас выжать из котлов и машин все. Даже невозможное! Только от этого сейчас зависят жизни наших на «России» и «Рюрике»…

Обернувшись к Дабичу, Руднев невесело усмехнулся, и устало попросил:

— Будьте добры, пошлите всех, без кого наверху мы пока обойдемся, в кочегарки…

* * *

Колонна японского флота пятнадцатиузловым ходом приближалась к двум русским броненосным крейсерам, как смертельное копье нацелившись прямо в середину высоченного борта идущей первой «России». Но русские корабли и не пытались убегать, предпочтя развернуться на встречу подходящему японскому флоту. Даже выставив ему кроссинг… В голове у японцев на коротких интервалах шли два давних врага Владивостокских крейсеров — «Якумо» и «Идзумо». Бой с ними для серьезно поврежденной «России» и оставшегося с ней «Рюрика» был бы хоть и тяжел, но, пожалуй, с какими то шансами на успех. Увы, сразу за двумя броненосными крейсерами Камимуры, так же сократив интервалы, на два русских крейсера накатывалась угрюмая серая колонна имперских броненосцев…

С мостиков «России» и «Рюрика» их уже было хорошо видно: «Микаса», «Сикисима», «Конго», «Ясима», «Хацусе» и за ними, слегка поотстав — «Адзума», хоть и потушивший свои пожары, но, судя по всему, наиболее поврежденный броненосный крейсер из вражеских линейных судов. Конечно, контркурсовый бой с эскадрой Чухнина не прошел для японцев бесследно. Все корабли Того были в той или иной степени повреждены, часть их орудий уже навсегда умолкла, но они сохранили приличный ход и маневренность, а главное, ведущие их адмиралы, офицеры и матросы были полны решимости взять реванш за все те жертвы, которые Соединенный флот уже принес сегодня на алтарь победы.

Адмирал Того невозмутимо стоял на верхнем мостике своего флагмана, посеченном осколками и засыпанном пробковой крошкой из распоротых коек, перед боем заранее подвязанных в качестве блиндировки к леерам, нактоузу и основанию фок-мачты. Он уже приказал подготовить к стрельбе минные аппараты левого борта, и наблюдал за деловито начавшим пристрелку «Якумо».

Он знал, что у него погибли, командующий был в этом абсолютно уверен, «Асахи», «Токива» и «Ивате». Где-то в дыму за кормой отстал, оставшийся один на один со своей судьбой, покалеченный в начале сражения «Фусо». И хотя эсминцы получили приказ его прикрыть, все возможно… Поступила недавно и информация о гибели трех из четырех малых крейсеров Того-младшего.

«Хорошо хоть, что его самого и нескольких офицеров штаба подняли из воды живыми на дестроер. Русские, проходя, сбросили им пару плотов. На Руднева это не очень похоже, особенно если вспомнить „Тацуту“.

Кстати, наши минные суда сегодня на высоте. Именно они потопили первый, и пока, к сожалению, единственный русский броненосный крейсер. Судя по докладам, это был „Память Корейца“. Бывшая наша „Кассуга“… Оставшиеся два броненосных крейсера Руднева те же миноносцы своей самоубийственной атакой временно „сняли“ с хвоста японского флота. Сейчас, наверняка, это именно они яростно дымят у нас на левой раковине пытаясь догнать вчерашний день. Поздно, уважаемый Всеволод-сан, не пройдет и получаса, как от бывшего Вашего Владивостокского отряда из пяти вымпелов останется два…

Итак, приходит наше время. Время бить врага по частям. После того, как мы обездвижим эту пару, — добить на проходе минами: вряд ли иначе утопим большие крейсера за пятнадцать-двадцать минут. Если только сами не взорвутся или кингстоны не откроют.

А их броненосцы, похоже, склонились к югу… Их уже не видно, только два недобитых „Пересвета“ еще тащатся в нашу сторону. Интересно третий затонул или нет? Значит они и будут следующими после „России“ и „Рюрика“. Но если Чухнин думает, что я дам ему так просто уйти, то он очень заблуждается. Очень. На помощь транспортам он поползет, а вот там мы все и закончим. Руднев… Этот, с „Громобоем“ и „Витязем“, скорее всего, сможет удрать. Жаль. Надо будет потом послать ему в подарок вакидзаси.[22] Посмотрим, как он на это…»

Но тут нить размышлений командующего была неожиданно прервана.

— Господин адмирал, за «Рюриком» открылись еще корабли противника…

— Это, скорее всего, Грамматчиков. Кружит там, чтобы транспорта свои прикрыть.

— Никак нет, господин адмирал. Два четырехтрубных. Головным, судя по всему, идет «Баян», а за ним «Варяг». И два малых, типа «Новика»…

— Да? Очень интересно… Так… Ага, вижу… Спасибо, лейтенант…

Господа офицеры, попрошу всех в рубку. Начинается второй акт. Теперь он будет еще интереснее, к нам на огонек заглянули двое старых знакомых… — быстро проговорил Того, спустившись по трапу и пропуская впереди себя флаг-офицера и командира корабля.

«Так, если это Рейценштейн… А это Рейценштейн, о выходе которого у меня нет пока никакой информации, следовательно, возможно пришествие и других нежданных гостей… Предположим, что так оно и будет. И вскоре сюда пожалует адмирал Макаров с его шестью новейшими, совершенно не поврежденными броненосцами, с полным боекомплектом»…

Того, уже войдя в боевую рубку, вдруг остановился, постоял секунды две, и со словами «я сейчас, господа» вновь вышел на крыло мостика. Каким-то неприятным, осязаемо липким холодком повеяло вдруг в душе:

«Ловушка? Или что это? Случайность… Нет. Конечно, ловушка… Какие случайности на войне… И значит, надо немедленно выходить из боя. И отходить… Бежать? Невозможно! По состоянию на данный момент бой нами по потерям проигран. Я не имею права отступить прямо сейчас, потеряв созданный такими жертвами позиционный и качественный перевес для практически уже подготовленного победного эндшпиля!»

Того неожиданно поймал на себе взгляд английского наблюдателя Пэкинхэма. Взгляд настороженный и тревожный. Англичанин, похоже, тоже все понял…

«Боги! О чем это я? Какой перевес, какое, к демонам, качество, если русские выставят сейчас на доску ШЕСТЬ первоклассных броненосцев?! Свежую и лучшую свою эскадру! И ведь Макаров сейчас уже быстроходнее меня узла на полтора…

И что? Отступать?! Когда все ждут с минуты на минуту перелома и победы? Не добить эти два подставившихся броненосных крейсера. И бросить на погибель не только „Фусо“, но еще и „Адзуму“, который никак не может оправиться и уже не поспевает за нами…

Этот расклад, даже после подхода наших подкреплений, не сулит в будущем ничего хорошего. Особенно после того, как к Макарову придут еще два новых броненосца типа „Бородино“ с Балтики. Да и снабжение для Артура и армии они сейчас доставят.

Или рискнуть? Не задерживаясь, по дуге: сперва рубануть по пути два этих броненосных крейсера, потом, разогнав мелочь, правым бортом — транспорта с гвардейцами: сколько сможем на проходе перебить и покалечить, столько и сможем. Далее по обстановке: „пересветы“ и Чухнин. Выбрать наиболее поврежденных и постараться утопить. Кстати, нужно приказать нашим истребителям начать их искать, а после добить, кого смогут…

Затем до темноты полным ходом идем на юг. Ночью оторваться, а дальше… Дальше решим, что дальше. Можно и у англичан отбункероваться.

Ну: или — или. Определяться мне нужно прямо сейчас»!

Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А.В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца «Сисой Великий».

Морской сборник, № 5 за 1920 г.


Ночь прошла неспокойно, «Очаков» донес, что увидел какие-то неизвестные суда на западе, но приближаться не стал, опасаясь ловушки, несколько раз играли минную тревогу будто бы из-за обнаруженных миноносцев, но при внимательном рассмотрении никто ничего не видел, несмотря на лунный свет, довольно хорошо освещавший пространство. Как я узнал потом — «Новик» даже гонялся за этими «миноносцами», но и на нем никто наверняка не мог сказать: были они, или сигнальщикам почудилось. Особо опасались последних двух часов перед рассветом, когда уже зашла луна — самое время миноносцам нападать, но обошлось.

Посветлело небо на востоке, скоро восход. Наши дозорные крейсера что-то заметили. По эскадре пробили боевую тревогу, на разведку побежал «Новик», а мы начали перестраиваться в боевой порядок, выдвигая ближе к неприятелю наш быстроходный броненосный отряд, которым командовал контр-адмирал Руднев. Крейсера Грамматчикова, образовывающие до этого сторожевую завесу, увеличили ход и обгоняя эскадру собирались вместе в голове колонны слева, потом отойдя в пределах видимости поближе к каравану. Я с завистью смотрел, как они легко обгоняют нашего неторопливого «Сисоя».

Неприятеля не было видно, почему на «Святителях» был поднят сигнал: «команда имеет время завтракать». Часть людей и офицеров остались у пушек, а остальные побежали перекусить. В кают-компании «Сисоя» завтрак был чисто походный: без скатерти; каждый брал тарелку, вилку, ножик и забирал себе завтрак, усаживаясь, где попало. Настроение было вполне приподнятое и веселое. Слышался смех (может быть немного нервный, каждый старался замаскировать свое волнение).

Вдруг трапеза наша в своем конце была прервана: сыграли боевую тревогу. Публика побросала тарелки и побежала к пушкам, а кто был по расписанию внизу, побежали на верхнюю палубу, посмотреть неприятеля.

С юго-востока раздавалась стрельба, но с «Сисоя» ничего было не разобрать — мешало встающее солнце. Как я позже узнал: это японские броненосные крейсера обстреливали «Новик», который не обращая внимание на падающие снаряды, продолжал разведку, надеясь выяснить расположение главных сил противника. К счастью, он отделался одним или двумя попаданиями, не повредившими особо ничего. Наши разведчики отступили, а неприятельские броненосные крейсеры и примкнувшие к ним несколько малых крейсеров, попытались обойти наш строй с кормы и добраться до транспортов, находившихся между нами и берегом.

Крейсеры Руднева и небогатовский отряд пошли им наперерез с целью помешать — и им удалось это, после нескольких выстрелов «Памяти Корейца» с большой дистанции — японцы отвернули. Но видимо, это был обманный маневр со стороны японцев, т. к. на юге показались идущие нам под корму их главные силы. Отряд Небогатова, оказавшийся в хвосте нашей эскадры и бывший на траверзе у японцев, открыл огонь и дал несколько выстрелов из 10 дюймовых орудий. Один из первых снарядов лег у борта головного японца, накрыв его полубак фонтаном воды, после чего «Токива» повернулся и ушел в хвост колонны устранять повреждения. Публика наша ликовала, говоря: «молодцы, сразу дали макакам гостинец».

Японские броненосцы, тем временем, пошли на выручку своим оконфузившимся крейсерам, надеясь, видимо, раздавить наши броненосные крейсера числом. И это им почти удалось. Адмирал Руднев увлекся неожиданно представившейся возможностью сделать палочку над Т японским главным силам и, по-видимому, сам не заметил, как положение поменялось на обратное — теперь японские броненосцы делали нашим крейсерам кроссинг с хвоста. У наших крейсеров была только надежда, что японцы не успеют сбить им скорость, чтобы успеть выскочить из-под огня. И это им удалось почти всем, существенно пострадала только «Россия». А мы ничем не могли помочь, удаляясь от места боя и держа себя между японцами и нашими драгоценными транспортами.

Но Григорий Павлович не мог бросить своих в беде. По его приказу при транспортах остался только «Мономах» со «Штандартом» и миноносцами, а мы повернули «все вдруг» и со «Святителями» во главе пошли на японцев. Навстречу нашим отступающим крейсерам в надежде прикрыть их. Наш «Сисой» был вторым в линии! Ход увеличили до 14-и узлов.

Вскоре мимо нас контркурсами слева прошли на полном ходу броненосные крейсера. Закопченные и побитые. На корме «России» бушевало огромное пламя и что-то беспрестанно взрывалось. Корабль управлялся машинами, шел каким-то зигзагом, явно отставая от трех передних кораблей. Спину ему прикрывал верный «Рюрик». На их фоне броненосцы Небогатова, находившиеся дальше от противника и избежавшие серьезного обстрела, выглядели как новенькие. По приказу Чухнина, Небогатов стал в кильватер нашему отряду, и мы, не закончив сближения с японцами на дистанцию действенного огня, вновь повернули «все вдруг» за Рудневым. Сзади нас медленно, но верно нагонял весь японский флот…

Григорович на «Петропавловске» увеличил ход до предельного, примерно до 15-и узлов, но третий в строю «Севастополь» начал отставать и увеличивать дистанцию. Так как адмирал приказа сбавить ход не давал, то наш отряд как бы распался на два отдельных: «Полтава» и «Петропавловск» в голове, а за ними, оттянув — «Севастополь», «Сисой» и «Святители».

На какое-то время дым пожара на «России» закрыл неприятеля, когда же он наконец рассеялся, глазам представилась следующая картина — японцы броненосцами шли нам под корму, явно намереваясь перейти на левый борт. А Камимура это не только уже сделал, но и находится к нам много ближе, на слегка расходящимся с нами курсе. Я поначалу не понял, что это он на всех парах гнался за крейсерами Грамматчикова, которые подошли с запада.

Шеститысячники были у нас впереди траверса, и шли они, по-моему, почему-то тише, чем настигающие их японцы! У нас в рубке заволновались, но адмирал тоже все видел. И наш отряд выстроив пеленг влево, повернул «вдруг» на 2 румба, подкатываясь Камимуре под борт. Вскоре раздался по нему первый выстрел со «Святителей», и мы все побежали вниз на свои места, так как наши артиллеристы так же открыли пристрелку. В это время броненосцы Небогатова находились еще не в линии, а «Громобой», «Витязь» и «Память Корейца» резали наш курс далеко впереди, переходя нам на левую.

Я спустился в батарейную палубу, так как по боевому расписанию был при исправлении канализации тока и старшим в палубах по тушению пожаров и заделке пробоин. Ревели наши пушки. Первое время особенно старалась, и совершенно бессмысленно, наша 75-мм батарея, так как все равно снаряды ее не долетали до неприятеля. Однако это не мешало командиру ее, лейтенанту Щ. вопить во всю глотку: «подавай патроны скорее» и держать безумно беглый огонь. Рассудив, что таким образом 75-мм батарея бессмысленно выпустит весь запас снарядов без всякого вреда неприятелю, а между тем, ночью именно она и понадобится, я взял на себя и приказал подаче не подавать больше снарядов при общем одобрении команды, которая говорила: «так ведь нам ночью нечем будет отбиваться от миноносцев».

Первые полчаса боя никаких повреждений «Сисой» не получил, и было особенно тягостно стоять и ждать чего-то. Я тогда завидовал офицерам, которые были при орудиях, — те не имели времени для жуткого чувства стоянки без дела. Чтобы занять себя и подбодрить людей трюмно-пожарного дивизиона, я пошел обходить палубы, помещения динамо-машин, заходил в подбашенные отделения посмотреть подачу и, наконец, зашел в 6" батарею. В ней царило оживление; офицеры и прислуга орудий спокойно снаружи, но, по-видимому, в несколько приподнятом нервном состоянии, деловито вели огонь. Звонили указатели, выкрикивались плутонговым командиром лейтенантом Бушем установки прицелов.

Я подошел к Бушу и спросил, хорошо ли работает электрическое горизонтальное наведение и, получив утвердительный ответ, вместе с ним стал смотреть в бинокль на неприятельские крейсера и новые английские броненосцы, которые оказались лежащими на параллельном курсе. На них то и дело вспыхивали огоньки выстрелов и был слышен свист снарядов, ложащихся впереди «Сисоя».

Заглянув через амбразуру вперед, я увидел у борта «Севастополя» целый ряд столбов воды от падающих снарядов, который приближался к броненосцу, и вдруг правый борт его начал окутываться черным дымом с желтоватым оттенком, и в этом дыму вспыхивало пламя. Очевидно, сноп падающих снарядов, ложившийся раньше недолетами, дошел до «Севастополя» и обрушился на него. Буш рассказал мне, как его артиллеристы выстрелили два шестидюймовых снаряда по внезапно появившимся в прицелах «Очакову» и «Аскольду», уходивших полным ходом от японской колонны. Выстрелы были от неожиданности, но, к счастью, похоже промазали.

В это время оказался вывод из строя нашей носовой 12" башни, у которой от сотрясений при стрельбе вырвало вилку передачи горизонтального управления башней. Вилку, погнутую, отправили исправлять в мастерскую.

Появился первый раненый. Унтер-офицер, стоявший под флагом, которому расшибло осколком ключицу и, похоже, изрядно попало в ногу. Его вели вниз под руки двое матросов, причем он громко стонал. Вид первого раненого на меня сильно подействовал; на команду же он в первый момент подействовал, по-видимому, еще больше: видны были устремленные на него со страхом многие глаза. Кругом «Сисоя», а в особенности несколько впереди его, то и дело подымались столбы воды, столбы черного дыма; слышался шум летящих снарядов и разрывы их с каким-то особенно высоким звуком, напоминающим сильно звон разбиваемого хорошего хрусталя. Временами все эти звуки покрывались грохотом выстрелов наших 12" кормовых орудий, около башни которых я стоял.

Вообще же, в воздухе стоял смешанный гул, обнимающий всевозможные звуки, от самых низких, грохочущих, как отдаленный гром, до резких высоких звуков. Очень скоро я почти оглох, началась резь в ушах, и из правого уха потекла кровь. Стараясь ободрить себя звуком своего голоса, намеренно громко разговаривал с лейтенантом Залесским, сидящим наполовину открыто в 12" башне и управлявшим ею. Его вид действовал на меня очень успокоительно: такой же розовый, с распушенными усами, в чистом воротничке, он спокойно сидел, так как будто был не в бою, а в морском собрании за ужином среди дам.

Временами слышался стон, и кто-нибудь падал; его тащили вниз. Было еще несколько раненых, один с оторванной рукой, у другого вырвана икра, но тех сводили вниз. Вдруг я точно оступился: я в это время стоял на рострах, причем правая нога была поставлена на ящик из-под машинного масла. Я упал, но сейчас же вскочил: оказалось, что в этот ящик на излете ударил громадный осколок и вышиб из-под моей ноги. Осколок этот, еще горячий, торчал поблизости и дымился, врезавшись в доски палубного настила.

Постояв еще 2–3 минуты, я спустился в 6" батарею поделиться впечатлением с лейтенантом Бушем, как вдруг судно сильно вздрогнуло в носовой части. А потом еще раз. Прибежал минный квартирмейстер и доложил, что один снаряд ударил в якорный клюз, разворотил его и сделал полуподводную пробоину, через которую начала хлестать вода. Другой снаряд ударил вблизи 1-й пробоины, убил двух человек, отбросил мичмана Шанявского и людей, которые были с ним и принимались за заделку пробоины.

Больше не медля, я побежал в носовой отсек. Туда уже сбегались люди трюмно-пожарного дивизиона. В отсеке сейчас же ясна стала необходимость задраить отделение, что и было немедленно исполнено под руководством трюмного механика, который одновременно с этим приказал трюмным открыть спускной клапан носового отделении, чтобы соединить его с турбинной магистралью. Дальше я совершенно потерял счет времени, так как все время пришлось бегать и распоряжаться. Прибежал сверху минный механик Щетинин и радостно сообщил мне, что недалеко от нас тонет «Идзумо», а с ростр, по указанию старшего офицера, погибающим японцам наши матросы сбросили два спасательных плота и круги. Это известие дошло, очевидно, и до находящейся внизу команды, так как лица сразу стали веселыми.

Вдруг из кочегарки доложили, что потухло освещение: через пять минут была протащена летучая питательная проводка и освещение возобновилось. Вскоре у нас в 6" левом бомбовом погребе, возможно, что от упавших через трубу осколков, загорелись маты. Я прибежал к нему и застал уже там трюмного механика Кошевого и минного механика Щетинина, открывавших затопление погреба. Но совсем затопить погреб не пришлось, так как не растерявшиеся его хозяева, не выходя из погреба, затушили пожар водою, отчего трюмный механик снова закрыл кран затопления. Погреб был затоплен только фута на три. Кошевой спустился вниз, дабы правильно организовать откачку.

Через некоторое время мне доложили, что в батарейной палубе, попавшим через амбразуру снарядом, разбита динамо-машина, работавшая да горизонтальную наводку 6" пушек. Приказав немедленно переключить магистраль горизонтального наведения на нижнюю носовую динамо-машину, я побежал в батарею и увидел, что у динамо-машины разбит коллектор и исковеркана одна из стенок выгородки, в которой динамо стояла. Минер и минные машинисты уцелели. В батарее шла работа, неустанно громыхали орудия. Сверху тоже доносилась бойкая стрельба наших установленных в Кронштадте шестидюймовок.

Отправив минного механика Щетинина и гидравлического Еременко укреплять упором главную носовую переборку, я побежал выключать носовую часть магистрали освещения, так как освещение начало по всему броненосцу тускнеть и грозило совсем потухнуть из-за сообщения в носовом отсеке, в котором переборка носового отделения не выдержала и вода начала заполнять весь отсек до главной носовой переборки.

Выключив носовую часть магистрали, отчего освещение снова загорелось полным блеском, я только что хотел идти на носовую станцию динамо-машин, как услышал через трап сильный взрыв в батарее и через минуту увидел спускавшихся по трапу лейтенанта Буша с черным от ожога лицом, ведшего под руку стонавшею мичмана Всеволожского, у которого лицо, шея были черного цвета, тужурка обгоревшая. За ними вели еще двух раненых.

Не успели встретившие раненых доктора с санитарами взять их, как в жилую палубу повалил густой удушливый желтый дым пикриновой кислоты, который не давал возможности дышать — открываешь рот, хочешь вздохнуть и чувствуешь, что нет воздуха, а только какая-то горечь лезет в горло. Дым в момент заволок все, ничего не стало видно; полная почти тьма.

Все находящиеся на палубе бросились спасаться. Люди бежали, толкая и спотыкаясь друг на друга в паническом страхе; слышались крики и вопли. Кто-то отбросил меня в сторону так, что я чуть-чуть не упал. Задыхаясь от дыма пикриновой кислоты, я сунул себе в рот свой мокрый носовой платок и ощупью начал пробираться к трапу носового подбашенного отделения, около которого я находился. Найдя трап, я скатился по нему вниз и тут только имел возможность вздохнуть, так как удушающего дыма не было.

Отдышавшись, я, намочив сильно платок в воде и успокоив находящихся здесь у динамо-машины людей, взяв платок в рот, опять поднялся по трапу и бегом побежал но палубе, в которой дым как будто немного рассеялся, так как выбежавшая наверх команда догадалась открыть броневые люки на верхней палубе. Поднявшись в верхнее отделение, я крикнул собравшейся здесь кучке команды идти вниз, в жилую палубу и выносить немедленно оставшихся там раненых и задохшихся от газов людей.

Не ожидая исполнения приказания от всей кучки, с первыми бросившимися на зов людьми, я и кто-то из механиков спустились в палубу, в которой уже было возможно дышать, хотя дым не вышел еще весь. Мы начали вытаскивать в кормовое отделение лежащих без чувств. Около задраенной двери в носовой отсек мы нашли целую кучу: оба доктора, оба фельдшера, мичман Всеволожский и человек двенадцать команды лежала грудой, выскочившие, по-видимому, из операционного пункта и из-за дыма и тьмы взявшие неправильное направление. Вместо того, чтобы бежать в корму к выходам на палубу, — они бросились к задраенной двери главной носовой переборки и задохнулись от газов.

Кроме этой груды людей по разным местам палубы лежали одиночные угоревшие люди и среди них лейтенант Овандер, который только что спустился в палубу из боевой рубки, будучи послан зачем-то вниз командиром. Наблюдение за выносом задохшихся людей окончить мне не удалось, так как была пробита пожарная тревога, и я побежал на свое место по ней, — на ют, приказав баталеру и нескольким членам команды окончить вынос раненых.

Пробегая по жилой палубе, я был остановлен выглянувшим из шахты кочегарным механиком Груятским, который просил меня прислать хоть несколько человек в носовую кочегарку подсменить на короткое время кочегаров, которые тоже сильно наглотались газов пикриновой кислоты, проникших в кочегарку по шахтам экстренных выходов. Пришлось остановиться и, хватая за шиворот первых встречных нижних чинов трюмно-пожарного дивизиона, посылать их в кочегарку. Поднявшись по трапу в верхнее офицерское отделение, я увидел столб пламени, с силой вырывавшийся через дверь в заднем траверсе из 6" батареи.

Так как трап на верхнюю палубу находился около двери, то выход по нему наверх был отрезан огнем. Однако это не помешало нескольким обезумевшим нижним чинам, выбегая из жилой палубы, устремляться наверх именно по этому трапу, сильно обжигаясь при этом. То же проделал и флагманский механик полковник Обнорский, потеряв при этом бороду и усы.

Я выскочил на палубу по другому трапу, выходящему сзади 12" башни, на левый борт. Очутившись па палубе, я увидел целую кучку людей на юте, которые прижимались к правой стороне башни, стараясь укрыться от свистящих в воздухе осколков снарядов, падавших в воду у левого борта. Шланги уже тащили к двери траверса, и я направил струю в бьющее из двери пламя. В этом месте, сразу перед дверью в 6" батарею, находился рундук с брезентами, и, по-видимому, струя и попала на него, так как огонь из двери скоро перестал бить, а вместо того повалил оттуда густой едкий дым, не позволявший людям со шлангом пройти через дверь в батарею, в боковые коридорчики около машинного кожуха, через которые можно было дальше пройти и в самую батарею. Прибежал откуда-то старший офицер и пытался сам со шлангом проникнуть в батарею, но едва выбрался оттуда, совершенно задохшись от дыма.

Пришлось некоторое ждать, пока пожар уменьшится сам по себе. Я опять вышел на ют и снова стал около башни. Хотя картина была и величественна, но в тот момент на меня не произвела никакого впечатления, кроме чувства отчего-то обиды. Середина «Сисоя» горела, над нею подымался густой дым, а из амбразур 6" орудий били языки пламени. Из 4-х щитовых шестидюймовок наверху батареи стреляла только одна. На рострах, судя по густому дыму, тоже что-то горело. С правого борта подымались столбы воды от падающих снарядов, слышался высокий звон их разрыва, а над ютом, со звонким свистом летели осколки, временами оканчивая полет ударами в наши надстройки со звуком, что бьют во что-то пустое.

Почти одновременно с попаданием в батарею, крупный снаряд ударил в броню барбета кормовой башни. Пробить броню ему не удалось, но так как угол брони был очень слабо подкреплен, и броневая плита не упиралась в палубу, а чуточку не доходила до нее, то угол брони и отогнулся внутрь, образовав небольшую треугольную щель. Сквозь которую внутрь барбета проникли газы и масса осколков. В жилой палубе, как раз недалеко, в это время стояло, примостившись к башне, 12 матросов, отделавшихся одним только испугом.

Осколки снаряда, проникнувшие внутрь, ударились об небронированную подачную трубу башни, разбили все реле, реостаты и прочие приборы, тут расположенные, и без силы упали на палубу. По счастью, зарядники в это время опускались в погреб пустыми, иначе не миновать пожара, а то и взрыва пороха. Достали запасные приборы и тотчас же приступили к исправлению повреждений, и через полчаса башня уже свободно вращалась, а пробоина была заделана позже листом стали. Но пока наш «Сисой» остался почти без артиллерии.

Глава 8 Молодая отвага старых кораблей

Желтое море у мыса Шантунг.28-е декабря 1904-го года


Контр-адмирал Иван Константинович Григорович был раздосадован как ходом боя, так и своей в нем ролью. И для этого у него были, казалось бы, довольно веские основания. Хотя он начинал сражение младшим флагманом отряда из пяти броненосцев, а сейчас под его командованием находились уже шесть, оптимизма это не добавляло совершенно. По сути, после смертельного ранения Григория Павловича Чухнина, он теперь стал адмиралом «инвалидной команды» российского линейного флота.

С трудом пройдя в компании с флаг-офицером лейтенантом Азарьевым и художником Верещагиным по верхам своего корабля, чтобы добраться до кормового мостика, — только оттуда можно было нормально рассмотреть состояние идущих за ним мателотов, он был шокирован увиденным. Его флагман, на котором только минут десять назад потушили последний пожар, лишился ровно половины своей боевой мощи, частично выгорел, принял около тысячи тонн воды через пробоины и для спрямления крена, а так же имел заметный дифферент на нос. Скорость, которую он мог развить, не превышала 11–12 узлов, а картина жестоких разрушений в надстройках и рваных дыр в небронированном борту была просто невыносима для сердца человека, который всеми фибрами души любил эти рукотворные стальные существа, понимал их красоту и особый шарм кораблестроительной эстетики.

Увы, в таком, или даже еще более худшем состоянии, находились и еще три корабля его колонны. «Полтава» была повреждена практически так же, как и «Петропавловск». Только воды приняла несколько меньше и могла еще выдать 13 узлов. Но больше всех пострадал идущий следом «Сисой Великий». На корабле полностью выгорела батарея шастидюймовок, не действовал главный калибр в носовой башне, где был залит погреб, и лишь кормовая, две шестидюймовки на спардеке и несколько мелкашек могли поучаствовать в отражении минной атаки. Кроме того он зарывался в море по самые клюзы, и вода грозила захлестнуть в многочисленные пробоины, видимые в бинокль и у форштевня, и несколько дальше, под мостиком. Половина дефлекторов была или повалена или снесена. За превращенными в решето, чудом стоящими трубами, громоздилась куча чего-то, что не так давно было рострами и кормовым мостиком. По сообщению Озерова, его корабль еле-еле мог поддерживать 10 узлов, что, собственно, пока и стало эскадренной скоростью всего отряда.

Весьма жестоко пострадала и примкнувшая к ним недавно «Победа». При прохождении контркурсами с японским флотом, она была концевой в отряде Небогатова, шедшем в авангарде перед броненосцами Чухнина. И Иван Константинович лично видел, как избивают ее «Микаса» и «Сикисима». Того стремился как можно быстрее вывести из строя большие, недостаточно бронированные, но весьма быстроходные русские броненосцы-крейсера. И, наверное, если бы бой велся не на контркурсах, когда колонны сближались и затем расходились на скорости свыше тридцати узлов, а в параллельно идущих линиях, боевая устойчивость «пересветов» против первоклассных броненосцев составила бы минут 15–20 на убойной дистанции в 2–3 мили, на которой сегодня сошлись флоты. В пользу этого говорили и их огромные по площади силуэты. «Победа» была форменным «снарядоулавливателем»! Не удивительно поэтому, что сами корабли Небогатова не нанесли фатального урона крейсерам Камимуры. Просто не успели. Броненосцы Того уже на сближении «вынесли» им большую часть средней артиллерии подбойного борта и около половины десятидюймовок.

Поразительно при этом то, что «Пересвет» и «Ослябя», судя по их посадке в воде, избежали обширных затоплений и даже сохранили приличный ход. Но вид у них был страшный. Особенно у заваленного обломками, лишившегося обеих мачт флагманского «Пересвета». Его передний мостик был превращен в какое-то бесформенное нагромождение искареженного и перекрученного железа, батарея трехдюймовок практически выпотрошена. Броневые плиты верхнего левого носового каземата сдвинуты вниз так, что орудия были ими зажаты и вывернуты из цапф. Задняя половина первой дымовой трубы была вскрыта как огромным консервным ножом, во второй извергала дым сквозная дыра в две трети диаметра. В носу по левому борту дымилась громадная рваная рана от нескольких снарядных попаданий. По счастью, в отличие от боя при Бидзыво, пока надводная. Но стоит израненному кораблю сесть форштевнем хоть на метр-два — и катастрофа неминуема.

«А ведь говорят еще, что снаряд в одну воронку дважды не падает… — Иван Константинович хорошо помнил, в каком виде „Пересвет“ вернулся в Артур от Эллиотов, — И вот опять: вновь раскровянили ему многострадальный нос»… Однако, при всем при этом, с управлением, переведенным в кормовую боевую рубку, броненосец-крейсер, не отставая, тянулся за «Ослябей», и, обогнав еле ползущую колонну Григоровича, пошел на выручку «России» и «Рюрику»! Но «Победа» поспеть за систершипами уже не могла.

По докладу ее командира, корабль принял около полутора тысяч тонн воды в пробоины в кормовой части. Такова была цена двух подряд попаданий в ватерлинию «Победы». Одного в районе второй башни главного калибра, второго еще ближе к корме. Дифферент и крен удалось несколько выравнять контрзатоплением в носу, но корма броненосца все равно села на метр или даже более того. Скорость его теперь не превышала 12 узлов, поэтому Руднев и приказал «Победе» примкнуть к третьему броненосному отряду. Кстати, именно зрелище избиения этого броненосца, заставило Григоровича перенести огонь своего флагмана на влепившего этот «дуплет» «Сикисиму». И похоже, что ту самую кормовую башню уже после расхождения с ним контркурсами, «Петропавловск» японцу на время «заткнул».

Сразу за «Победой» в строю шел «Три Святителя», еще час назад несший под клотиком фор-стеньги флаг вице-адмирала Чухнина. Корабль, оказавшийся «становым хребтом» русского флота в этом скоротечном, но жестоком бою. Передача Макаровым в третий отряд одного этого броненосца кардинально повысила боевую устойчивость русского соединения. Построен он был на Черном море, и теоретически, его на Дальнем Востоке быть вообще не могло. Среди причин этого, кроме очевидной проблемы прохода закрытого турками Босфора, был и сам генезис наших линкоров, создававшихся для этого изолированного театра.

В России начала 20-го века было две практически независимых друг от друга школы линкорного кораблестроения. Балтийская и черноморская. На Балтике броненосцы строили для гипотетической войны с Британией, которая виделась крейсерской. В этой войне (которой всерьез никто не ждал), а главное — в угрожаемый период, русские крейсера и, желательно, броненосцы должны были выйти в океан и стать неуловимыми рейдерами на британских коммуникациях. Исходя из этого, балтийские линкоры имели большой запас хода, хорошую скорость и приемлемое, в целом, вооружение, но за счет ослабления их брони. Венцом этого генезиса «имени генерала-адмирала Алексея» стали броненосцы-крейсеры типа «Пересвет».

На Черном же море все обстояло иначе… Там первым противником была Турция, запечатывавшая выход русских кораблей из этого моря уже 200 лет. И война против нее считалась неизбежной, и планы десантной операции для захвата Босфора разрабатывались и корректировались постоянно. В этой войне у черноморских линкоров цель была простая как мычание, но… практически невыполнимая. Им надо было сначала своими бронированными лбами проломить стену обороны турецких береговых батарей, а потом… Потом им предстоял бой в узкостях с ожидавшейся на помощь османам британской Средиземноморской эскадрой, состоящей из лучших броненосцев в мире. Теоретически — при поддержке своих береговых орудий, за своими минными полями. Если их успеют оборудовать ДО прихода англичан…

Поэтому для черноморских корабелов приоритеты были иные. Дальность? Скорость? А куда торопиться из моря, запертого противником? Но зато на броне и пушках броненосцев-черноморцев не экономили. И сегодня ярчайший представитель этой школы кораблестроения устроил сюрприз японскому флоту. Расстреливаемый в четыре корабля «Три святителя» был почти постоянно скрыт столбами воды от взрывов снарядов. На нем замолкали орудия и появился дифферент на нос, он снизил ход, а вся его носовая оконечность какое то время представляла из себя море огня. Но… При все этом, ОН НЕ ТОНУЛ, и, судя по всему, совершенно не собирался это делать! Он сохранил в строю кормовую башню главного калибра и 7 шестидюймовок в бронированной батарее, хотя выше ее минут двадцать бушевал пожар, обе верхних шестидюймовки подбойного борта были разбиты, а то, что творилось вокруг его двух, вернее уже полутора, труб подозрительно напоминало «Сисоя Великого».

Иван Константинович отметил, тем не менее, что несмотря на очевидные значительные разрушения в верхних частях броненосца, все пожары были уже потушены, корабль уверенно держался в строю, и, несмотря на пятьсот тонн воды в корпусе, сохранял возможность дать 13 узлов. Осматривая «Святителей» в бинокль, контр-адмирал невольно усмехнулся: «индюк» — главная причина смешков и подколок, отпускаемых порт-артурскими кают-компанейскими острословами в адрес этого замечательного корабля, приказал долго жить. Японский шестидюймовый снаряд, угодивший в верхнюю часть форштевня броненосца, напрочь снес бронзового двухглавого орла «украшавшего» этот самый форштевень. Почему слово «украшавшего» в данном случае оказалось уместным взять в кавычки? Да просто это, так сказать, произведение искусства, было самым безвкусным и аляповатым изображением российского имперского герба, которое себе можно было представить! Толстое, круглое тело, растопыренные, маленькие крылышки с несуразно торчащими перьями, несоразмерно большие, длинные лапы… Одним словом, карикатурен сей покойный птиц был преизрядно…

В относительном порядке из «полтав» по артиллерии пока был только «Севастополь». На нем уже удалось ввести в строй носовую башню, и несмотря на оторванные стволы у кормовой шестидюймовой на левом борту, его боеспособность была сравнима со «Святителями». Увы, по машинной части все было не так радужно — опять дали себя знать «старые болячки», к которым снаряды кораблей японского флота не имели никакого отношения. Командир корабля Андреев доложил, что предельно броненосец способен пока выдать 12 узлов. И это без гарантий на будущее…

Еще раз прокрутив в уме реальные возможности своего отряда, Григорович немного покалебавшись отдал приказ, который стал прологом к еще одному его командирскому решению. Тому, которое впоследствии Степан Осипович Макаров назвал самым умным, своевременным и судьбоносным приказом в бою у Шантунга.

Как бы ни переживал Иван Константинович за повреждения своих броненосцев, они до этого уже выполнили самую важную задачу боя, за что имя Григория Павловича Чухнина было обречено войти во все учебники по морской тактике. И не потому даже, что именно его корабли, вернее один из его кораблей, отправил на дно два японских броненосных крейсера, а «Фусо» был выбит «Святителями» из линии до конца сражения. Его «старички» сделали главное для исхода генеральной баталии флотов, о чем Григорович пока не знал — они существенно снизили скорость трем кораблям в японской линии.

Броненосцам — «Асахи», который сдерживал эскадренный ход Того 15-ю узлами, пока не был добит «Памятью Корейца», и «Сикисиме», у которого 12-дюймовый бронебойный снаряд с «Севастополя» не только пробил и разломил пополам броневую плиту пояса на левом борту у носового траверса, но еще и взорвался сразу после ее пробития. В результате чего передняя половина плиты улетела в море вместе с куском борта и деревянной подкладки. Предотвратить быстрое затопление поврежденного и двух смежных отсеков японцам не удалось, и хотя, поначалу, переборки держались вполне сносно, примерно минут через сорок полного хода, они начали сдавать, и вода появилась в подбашенном отделении.

Третьим «стреноженным» капиталшипом оказалась «Адзума», у которой результатом повреждения труб и мощного пожара стал выход из строя котельных вентиляторов и потеря тяги, в результате чего, еще до начала боя кораблей Того с отступающими «Россией» и «Рюриком», она начала отставать от линии, став вскоре целью десятидюймовок «Осляби»…

Но пока Григорович всего этого не знал, и не осознавал грандиозности уже содеянного «стариками». Он страстно хотел помочь оказавшимся в беде товарищам, и еще раз «достать» до японских линкоров, не взирая на тяжелое, если не сказать — критическое, положение половины своих. Но если продолжать идти под берег в расчетную точку встречи с транспортами, то Рудневу точно уже ничем не поможешь… А отжимать «Россию», «Рюрик» и «пересветы» Того будет скорее всего к западу, так что нужно поправочку к курсу внести. Поразмышляв еще немного, он обратился к флаг-офицеру:

— Подготовьте общий сигнал по отряду, пожалуйста: «Поворот вправо, 6 румбов последовательно»… Пойдем так, чтобы «пересветы» оставались у нас на правом крамболе. «Головной „Севастополь“, затем „Петропавловск“, „Полтава“, „Сисой“, „Святители“ и „Победа“. Ход — 11 узлов. Команда имеет время обедать на боевых местах. Быть готовыми к продолжению боя через полчаса». Распорядитесь в машину — дать максимальные обороты на десять минут. «Полтаву» обойдем на повороте. Передайте им семафором, чтобы пропустили.

* * *

— Степан Осипович! Слышна канонада, и сдается, что прямо у нас по курсу, — войдя в штурманскую рубку, доложил Макарову каперанг Васильев, командир флагманского эскадренного броненосца «Князь Потемкин-Таврический», — Слышим стрельбу уже отчетливо, так что с прокладкой у нас, по-видимому, все впорядке.

Флагштурман, подполковник корпуса флотских штурманов Александр Александрович Коробицын, облегченно вздохнув, оторвался от карты, и ни к кому конкретно не обращаясь, констатировал:

— Что, собственно, и требовалось доказать…

— Спасибо, все ясно. Сейчас иду к вам! — скороговоркой выпалил Макаров, которого с утра не покидало чувство раздражения. И было от чего. Все пошло наперекосяк практически сразу после выхода в море. Для начала вместо шести броненосцев у него осталось пять. Вот ведь нашептал же ему черт с рассветом решить провести пару эволюций! Зачем? Корабли и так научились вполне сносно ходить и маневрировать отрядами. Но нет, надо было еще разок проверить, посмотреть… Посмотрел!

На перестроении в пеленг марсовые и сигнальщики «Орла» прохлопали сорванную штормом мину. Броненосцы Макарова к тому времени проходили Талиенван, так что и мина-то эта, скорее всего, была наша, «енисейская». К сожалению, рассмотрели опасность поздно. Командир броненосца каперанг Юнг понимая, что попытка сразу уклониться маневром, скорее всего приведет к удару в районе миделя или даже ближе к корме, хладнокровно шел не рогатую, надеясь, что резкая перекладка в самый последний момент, отобьет мину волной от форштевня. Чуть-чуть не рассчитал. Взрыв произошел точно под первой якорной полкой левого борта. Броненосец сразу стал садиться носом с заметным креном на левую.

А останавливаться было нельзя! Макаров приказал Матусевичу перейти с «Ретвизана» на «Орел», дабы возглавить спасательные работы и возвращение поврежденного броненосца в базу. Прикрыть его было поручено Рейценштейну. В итоге всей этой катавасии, его крейсера не только не удалось выслать вперед к Чухнину и Рудневу, они и пятерку броненосцев Макарова догнали всего-то час назад, когда впереди уже гремело сражение. С началом которого Степана Осиповича немилосердно выводила из себя недостаточная информация от Чухнина, а позже от Руднева: он не мог однозначно представить картину происходящего. После депеши о смертельном ранении Григория Павловича, вместе с болью утраты пришло понимание, что даже получасовое опоздание его отряда может стоить флоту победы и серьезных потерь в корабельном составе. И дернул же Руднева нечистый сразу с крейсерами на Того наскакивать! Ведь предупреждал же. Просил ведь… И правда, мальчишка!

Потом начались сомнения в верности штурманской прокладки, из-за чего можно было и вовсе «опоздать на всю жизнь»… Но тут хоть, кажется, все начинает вставать на свои места. Макаров в сопровождении Васильева вышел на правое крыло мостика, где к ним присоединились контр-адмирал Молас и старший офицер флагманского броненосца Семенов.

«Ну, чему быть, того не миновать… — подумал Степан Осипович, когда ветер донес до ушей отдаленные громовые раскаты, — Да, это главные калибры. Бьются. И бются жестоко… И машинное дергать сейчас бесполезно. Все делают что могут. Выше головы не прыгнешь. И так узлов 16 с небольшим идем. Дай Бог такой ход еще минут тридцать-сорок поддержать. Из „бородинцев“ никто явно не отстает, и то славно».

— Команда пообедала? Прекрасно. Итак, господа адмиралы и офицеры… Боевая тревога! Все по местам. Боевой ордер № 4 согласно инструкции. Строим «фронт». Справа «Суворов» и «Александр», слева «Ретвизан» и «Цесаревич». По обнаружении Того — спускаемся на него, не меняя строя. Там чьи-то мачты, так? Ясно, что пока не разобрать. Поднять стеньговые! Что докладывают Рейценштейн и Ферзен?

— Ферзен передал координаты и курс японского головного броненосца, перед ним два трехтрубных броненосных крейсера. После чего японцы передачу забили. Рейценштейна и Рейна потом забили сразу, так что от них ничего не разобрали.

— Так, ясно… Примите румб правее, выйдем Того прямо в лоб, кратчайшим путем. У него сейчас все в одном кулаке, на флажной сигнализации. Так что теперь он телеграммы будет глушить. А, скорее всего, разглядел Рейценштейна, и уже ждет нас, потому и пакастит как может. Но нам и того, что передал «Изумруд» пока хватит. Отстреляйте сегментные. Всем кораблям — заряжать бронебойными, кроме наших пристрелочных! И еще раз напоминаю, когда сойдемся, сначала бить супостата в корпус, водичку ему пустить, чтобы не ушел.

Хотя, думаю я, он уже не так быстр как у Элиотов. Как-никак, а на контркурсе мы стреляем не хуже. Думаю, что наши ему все-таки наподдали изрядно. Да что там говорить! Молодцы: ведь двоих-то уже точно потопили. У нас только «Кореец» погиб… Царствие небесное… И Григорию Павловичу… Что Руднев?

— Все забито наглухо, Степан Осипович, даже позывных передать не успел. Разобрать тоже ничего не смогли.

— Понятно. Подойдем — увидим… Григорович, судя по его предыдущему докладу, сейчас нам вряд ли поможет. Зря мы его транспорта встречать отправили. Когда Того драпать начнет, то мимо него, восточнее пробежит. А нам, ох как нужно постараться никого не упустить!

Так что биться нам предстоит, господа офицеры, себя не жалея. От Небогатова рожки да ножки остались — два корабля и те покалеченные, У Руднева тоже два, хоть и в порядке. Были, когда докладывал. «Россию» и «Рюрика», боюсь, можно уже в актив не записывать, даст Бог, ошибаюсь… Поднимите сигнал по отряду: «За Царя и Отечество! С нами Господь!» И, как только сигнал отрепетуют, свистать всех наверх, я хочу обратиться к команде.

Минут через пять, когда на юте строй моряков еще суетливо подравнивался, голос адмирала усиленный рупором, перекрыл все остальные звуки.

— Вольно…

Макаров, поставив рупор у ног, с крыши кормовой двенадцатидюймовой башни всматривался в лица своих офицеров и матросов. Глаза адмирала из-под козырька надвинутой до бровей фуражки смотрели сурово и спокойно. Порывистый ветер трепал полы его пальто и бороду… Говорят, что именно этот момент и отобразил потом наш знаменитый скульптор в бронзе монумента, который был воздвигнут после Великой войны в Кронштадте…

— Братцы матросы, господа офицеры! Товарищи мои, Чудо-Богатыри русские! Вы все слышите этот гром, — рука адмирала вскинулась в указующем жесте, — Там наши братья бьются с врагом. Мы идем к ним на помощь, чтобы вместе истребить супостата. Раз и навсегда! Будьте же смелыми и стойкими, не посрамите чести матушки России, помните завет наших великих предков: «Сам погибай, но товарища выручай!»

Но сегодня погибель будет супостату! Японцы подло напали на нас, за что и будут нами биты. Жестоко и беспощадно. Ибо все, кто с мечем к нам придут, те от меча и погибнут! Вперед! За Веру, Царя и Отечество! С нами Бог, Чудо-Богатыри! УРА!!!

Тугой от ветра воздух, казалось, лопнул от рева сотен глоток. Громовое многократное русское УРА! прокатывающееся над морем с юта флагмана было подхвачено на четырех остальных броненосцах, восьми сопровождающих их истребителях-«невках» и «Буракове».

— По местам! К бою!

Волна форменок и бескозырок схлынула с кормы, растекаясь по боевым заведываниям. Проводив их взглядом, адмирал неторопливо спустился по скобтрапу на палубу.

— Ну-с, господа, и вы все по местам, а меня ждите на мостике минут через десять, — проговорил командующий, — Пойду тоже в чистое переоденусь. Теперь уж — пора.

* * *

«Якумо» пристреливался минут пять. Раза три его снаряды уже тошнотворно провыли над мостиком «Рюрика», но командир русского крейсера каперанг Трусов, посматривая на идущую впереди «Россию», пока что не давал приказа на открытие огня. Во-первых, дистанция для шестидюймовок была еще предельно большой, а во-вторых, чтобы не заставлять артиллеристов делать дважды одну и ту же работу по пристрелке, он выжидал, не последует ли вскоре смена курса головного крейсера, так же не отвечавшего пока японцам.

Еще одна деталь в облике «России» была объектом его пристального интереса: над четвертой, долгое время безжизненной трубой крейсера, явно просматривались клубы дыма: «Неужели починились? Надо, наверное, запросить их о ходе…» Но не успел он подозвать сигнальщика, как на фок-мачте «России» взлетели по фалам флаги сигнала: «Иметь 16 узлов. Поворот все вдруг, два румба вправо. Открыть огонь по готовности по головному». Следом застучал ратьер: «На „Аскольд“ передать: Быть ввиду, до сигнала в бой не вступать, сзади вижу неопознанные крейсера. „Новику“ — минную атаку запрещаю до особого распоряжения».

— Вот. Наконец-то все ясно, Арнаутов порезвее побежал. Машинное — полный! Дать шестнадцать! Телеграфом сигнал с «России» передать на «Аскольд» и «Новик». И адмиралу на «Громобой». Как ляжем на новый курс, начинайте пристрелку по «Якумо». Главным пока молчать до точного определения дистанции. Что ж с того, что их восемь… Тем более не надо снарядов на ветер не кидать! Разобрались, кто дымит по корме? Что крейсера, я и сам вижу. Не вижу только, сколько труб и чьи они. Запросите телеграфом Рейценштейна. Может быть это еще наши подходят. Сколько до «Осляби»? И доложите Рудневу, что вступаем в бой, что Небогатов идет к нам двумя кораблями, но время соединения пока точно не знаем.

Итак, начинаем… Что бы ни случилось, помните: наша цель — броненосные крейсера. Того мы все одно ничего страшного не сделаем. А этим насолить можем, и преизрядно. Всех лишних — под броневую палубу. По мере убыли в расчетах — подменяйте. Полагаю, что до атак миноносцев дело не дойдет. И еще: наша главная задача — не дать им потопить «Россию».

Японцы забивают телеграф? Пробуйте еще. «Изумруда» слышали? Так это значит недалеко уже Степан Осипович! Наши ставки повышаются, однако… Все, господа, давайте-ка к делу, с Богом! По местам… Если перед кем в чем виноват был, простите!

* * *

Через несколько минут после открытия огня по «России» и «Рюрику» Того приказал тщательно забивать все радиограммы русских. Это произошло сразу же после отдачи им последнего категорического приказа всем своим легким крейсерам найти и утопить русские транспорты. Тем самым он нарушил негласное «телеграфное перемирие» сохранявшееся с самого начала боя. До сих пор противники не мешали друг другу телеграфировать. Русские немедленно ответили тем же, и на протяжении следующих трех часов на телеграфах кораблей двух флотов ничего кроме хаотичной мешанины точек-тире разобрать было невозможно…

Командир старого броненосного крейсера «Владимир Мономах» о суровых проблемах с телеграфированием не знал. Его «Дюкерте» позволял поддерживать связь лишь на расстоянии прямой видимости, да и пользовались им от случая к случаю. Поэтому на «Мономахе» больше полагались на глазастость своих сигнальщиков. И они пока не подводили. Последний, адресованный крейсеру флажный сигнал, на его мостике получили с полчаса назад. Это был приказ Великого князя — немедленно развернуть тихоходную транспортную колонну и продолжать вместе с ней движение обратным курсом до особого распоряжения.

Каперанг Владимир Александрович Попов, под командой которого кроме транспортного обоза находился и крейсер 2-го ранга «Штандарт», еще вчера бывший флагманом Александра Михайловича, приказ этот пунктуально исполнил. То, что бывшая шикарная царская яхта сегодня работала крейсером, было удивительно само по себе. А уж нахождение «Штандарта» в кильватере «Мономаха» было удивительным вдвойне. По крайней мере, в утвержденном плане операции этого не предусматривалось. Но, как бывает, вмешалась цепь случайностей.

Во-первых, слег в госпиталь с приступом почечной колики командир «Штандарта» Кетлер. Во-вторых, под руку Макарову попался кавторанг Колчак, чей «Восходящий» дожидался очереди в док, и к решительному делу в Желтом море уже не успевал. Хорошо его зная, учтя блестящий успех в бою с конвоем в Цусимском проливе, грамотную минную постановку у Чемульпо, и помятуя рассказанное о нем Рудневым, он, не долго размышляя, предложил Александру Васильевичу временно занять мостик флагмана третьего крейсерского отряда. В-третьих, иногда ломается даже хваленая германская техника. Мощная телеграфная станция «Штандарта» утром накрылась, и наладить ее никак не удавалось. Это вынудило Великого князя со штабом перейти на крейсер «Русь», «Штандарт» же был поставлен в хвост «лайнерной» колонны. Когда поступил приказ Макарова разворачиваться и уходить полным ходом из-под удара японских главных сил, Александр Михайлович выполнил его буквально. В результате крейсера-лайнеры с «Русью» во главе, взявшие курс на юго-запад, с мостика «Мономаха» были видны уже как далекие, скрывающиеся на горизонте силуэты.

Но еще до этого, понимая, что в прикрытии отставших пяти тихоходных транспортов остается только один старый крейсер и трое «соколов», Колчак семафором запросил у Великого князя разрешения остаться с ними. И… получил августейшее согласие!

Несмотря на то, что где-то слева по курсу, постепенно приближаясь, грохотала канонада боя главных сил, на мостике «Мономаха» приказание командующего идти на встречу этому грохоту приняли фаталистически. На горизонте маячили, то появляясь то вновь исчезая, четыре наших «шеститысячника», периодически менявших курс и спорадически по кому-то постреливавших. Вокруг них тоже иногда были видны фонтаны от падений вражеских снарядов, но, собственно, противника с «Мономаха» пока еще не видели. Рассудив, что поворота «все вдруг» его «купцы» не осилят, и, чего доброго, покалечат друг друга, «Мономах», ведя их за собой, развернул колонну последовательно. «Штандарт» держалася отдельно, примерно на траверсе третьего транспорта в колонне со стороны возможного подхода неприятеля. По правому борту броненосного крейсера бежали «сокола»…

Вскоре вдали, за кормой «Штандарта», показались дымы двух кораблей. Опознать их пока было не возможно. Затем новая группа дымов открылась прямо по курсу, вклиниваясь между облаком дыма от ушедших к западу лайнеров и тихоходными транспортами. А так как дымы и верхушки мачт опять идущих контркурсом крейсеров Грамматчикова, были с «Мономаха» едва различимы на левой раковине, это означало, что ни подходящие сзади, ни стремительно надвигающиеся спереди, и уже видимые на линии горизонта корабли, ничего хорошего не предвещали. Передать что либо на «Аскольд» было, увы, невозможно.

Стоя на верхнем мостике «Мономаха», его командир готовился к худшему: двое против пяти. Он находил несколько ироничным тот факт, что в бой Макаров вообще поначалу не планировал его брать. Устаревшему крейсеру, типичному представителю эпохи броненосных фрегатов, не нашлось места в боевых порядках современного русского Тихоокеанского флота. Он был лишним и в колонне броненосных крейсеров Руднева, где его 15 узлов сковывали бы всю пятерку быстроходных кораблей, и в колонне старых броненосцев. Там его скорость была на уровне, а многочисленные пушки среднего калибра могли бы скомпенсировать недостатки башен «полтав», но… Когда он в третий раз пришел к Макарову с предложением проставить «Мономаха» в линию к «старикам», тот устало посмотрел ему в глаза и задал один вопрос:

— Любезный мой Владимир Александрович, сколько по Вашему мнению попаданий двенадцатидюймовых снарядов может пережить «Мономах»?

После неловкой паузы, во время которой адмирал и каперанг молча бодались взглядами, первым сдался Попов:

— Одно-два, если сильно повезет, то три. Но зато средний калибр он может держать как бы не лучше «Сисоя» или «Полтавы». Затопления от каждого попадания мне не грозят, полный пояс от носа до кормы, до шести дюймов, — мгновенно перешел в контратаку Попов.

— Этому поясу еще бы скос бронепалубы, и машины способные разогнать узлов под двадцать… Хотя стойкость вашей сталежелезной брони на уровне трех дюймов Круппа, но японские шестидюймовые снаряды держать и правда будет… Но вот главный калибр — нет.

Посему, увольте. Не могу я брать грех на душу и ставить Вас в линию к броненосцам. Это было бы бессмысленным убийством пяти сотен человек. У Вас столько в экипаже? Ради чего мне их подставлять под расстрел, ради десяти минут отвлечения огня на старый крейсер? Или ради полудюжины почти безвредных для японских броненосцев шестидюймовых снарядов, что ваши комендоры успеют всадить в них пока те не разозлятся на вас всерьез?

— Нет, Степан Осипович, ради того, чтобы четверть века проходивший по всем океанам крейсер не пошел на металлолом ни разу и не выстрелив по врагу. Мы шли с Балтики вокруг света, на кое-как отремонтированном корабле не для того, чтобы коптить рейд Порт-Артура, пока остальные корабли будут за нас воевать. Неужели наш служака «Мономах» такая совсем уж дрянная обуза, что его совершенно некуда применить в генеральном сражении?

— Господи, ну до чего же упрямы Вы, Владимир Александрович… Хорошо, Бог с Вами, если Вам настолько приспичило идти со всеми — пожалуйте. Будете командовать конвоем. Если кто из японцев к вам прорвется — Вы обязаны его остановить любой ценой. Другого с вашим парадным ходом в четырнадцать узлов, а пятнадцать для ваших компаунд-машин поле перехода с Балтики — мечта несбыточная, я не нахожу. Защита купцам и правда не помешает…

Тогда Попов решил, что ему «бросили кость чтоб отвязался». Сейчас, рассматривая в бинокль форштевни трех лучших бронепалубных крейсеров японского флота, неумолимо накатывающихся его куцый отряд, он на секунду даже пожалел о своей настойчивости. Но секундная слабость прошла, сменившись злостью на самого себя, привычно вызванной воспоминаниями о самой своей «спокойной» должности за время службы — заведующим Кронштадтской школой писарей. Туда его задвинули за «слишком быстро выплаваный ценз», и за слишком острый язык. Вырваться из чиновничьей рутины удалось только потому, что среди капитанов первого ранга было не слишком много желающих вести в бой давно устаревшее корыто. Может и правда лучше умереть сейчас в бою, на мостике знакомого еще в бытность старшим офицером «Мономаха», чем медленно догнивать в бумажном болоте?

Кроме него в охране конвоя находилась еще бывшая царская яхта «Штандарт», теперь крейсер. Безбронный. Если не считать импровизированной боевой рубки. В Артуре его еще довооружили, так что сейчас корабль располагал аж восемью 120-мм скорострелками Канэ и двенадцатью трехдюймовками. Грядущий бой был первым для его команды. Но не для нового командира, которым стал пришедший недавно в Артур на дестроере «Восходящий» кавторанг Колчак, прославившийся утоплением одной из «Сим». Но даже с самыми боевыми командирами шансы старого крейсера, неплохо вооруженного, но безбронного парохода и трех 240-тонных «соколов» в бою против тройки первоклассных современных бронепалубных крейсеров, сопровождаемых отрядом больших дестроеров, были скорее гипотетическими.

Тем более, что им необходимо было не просто отбиваться самим, а еще и прикрыть от атаки противника пять транспортов. Разворачиваться «все вдруг» и «бежать» с этим девятиузловым обозом? Нарушив при этом приказ Макарова? Да еще навстречу маячащей за кормой неизвестной паре кораблей? Этот вариант не проходил. Хотя бы потому, что перепуганные купцы неизбежно сломают строй и собьются в кучу…

Попов приказал подопечным дать максимальный ход, и идти не меняя курса, а миноносцам подтянуться в тень неподбойного правого борта «Штандарта» и «Мономаха». Причем более быстроходный «Штандарт» без приказа уже вылез под нос «старшего брата».

* * *

Сближение завершилось быстро. В два часа по полудни крейсера контр-адмирала Дева открыли огонь, сразу после чего русские корабли начали движение попеременным зигзагом, что давало им возможность иметь транспорта у себя за спиной, не отрываясь от них. Конечно, это мешало собственной пристрелке, но также сбивало пристрелку и японцам. На вражеских кораблях видели и прячущиеся за корпусами больших кораблей приземистые силуэты нескольких русских минных судов, поэтому сразу сокращать дистанцию не спешили.

Флагманский «Кассаги», не удержался от соблазна сразу покончить с безбронным вспомогательным крейсером. На мостике «Штандарта» Колчак, наблюдающей за японцами злорадно усмехнулся, — «купились, голубчики». Он как мог, на треть, ослабил огонь японцев по единственной полноценной боевой единице их отряда: по «Мономаху» стреляли только «Читосе» и «Иосино». За первые десять минут боя крейсер-яхта получил семь попаданий пятидюймовых снарядов, один из которых прошел сквозь легкий борт без взрыва. Носовая труба была наполовину смята взрывом, кормовые орудия повреждены осколками, а на верхней палубе разгорались два очага пожаров. Восьмидюймовый разрыв у борта продырявил осколками румпельное отделение, и теперь корабль реагировал на перекладывания руля с солидным запозданием. Впрочем, по сравнению с «Мономахом», и это было пока курортом.

Старый крейсер получил шестнадцать попаданий пяти и шестидюймовыми снарядами, и четыре нокаутирующих восьмидюймовых удара. Во тут-то и начали сбываться предсказания Попова. «Мономах» горел в средней части как деревенская изба, подожженная молнией, потерял три орудия разбитыми и три временно вышедшими из строя, над броневым поясом борт был пробит в четырех местах, но… Но сам броневой пояс пока держался. Только один из попавших в него трех восьмидюймовых снарядов смог его пробить, но и тот разорвался в угольной яме. Тем временем сзади приближались еще два крейсера, судя по всему, тоже японские, но подробнее за дымом рассмотреть их пока не получалось.

Казалось, что жить дерзким русским кораблям, заступившим дорогу лучшему отряду бронепалубников Соединенного флота, — минуты. У них не было шансов остановить три «собачки», самая слабая из которых — «Иосино» — превосходила по силам «Мономаха» раза в полтора, но… Соотношение сил в морском бою иногда играет не столь определяющую роль, как на суше. Удача порой может заменить больший калибр, хоть это и случается раз в сто лет.

Для начала «Иосино» поймал давно полагающийся ему по законам вероятности снаряд с «Мономаха». Прямо под основание первой трубы. И окутанный паром, резко сбавил ход. Отстав от головной пары, он начал нацеливаться под хвост транспортной колонне, и Попов разрывался между необходимостью продолжать бой с оставшимися противниками и что-то делать для прикрытия трампов от неминуемо подходящего к ним вражеского крейсера. Сигнальщик уже начал семафорить «соколам» приказ атаковать крейсер, когда прямо по курсу «Иосино» встали три снарядных всплеска.

— Смотрите! Смотрите, те японцы, что нас догоняют, по «собачке» своей влепили! — раздался вдруг восторженный крик лейтенанта Гирса.

— Да, Николай Михайлович, Вы определенно правы. Сдается, что это не случайный выстрел. Похоже, там, все-таки, наши. Это же пристрелочный полузалп. Смотрите внимательнее. Вот: второй! Это точно наши! — раздался с левого крыла мостика голос старшего штурмана полковника Шольца.

— С марса передают: похоже, что первым идет «Светлана»!

— Ну, коли так, то второй трехтрубник может быть только «Палладой». Нашего полку прибыло, господа! Ура, братцы! Наши идут!

Над палубами избиваемых русских крейсеров прокатилось отчаянное «Ура». И даже пушки, казалось, застучали веселее.

Прикинув, что на этом курсе уже через десяток минут два подходящих русских крейсера займутся им всерьез, командир «Иосино» повернул за флагманом, что было вполне логично. И открыл частый огонь по купцам, выбрав для начала ближайший к нему четвертый в колонне пароход. Сам «Иосино» пока обстреливался с кормы «Палладой» и «Светланой», а с носа по нему вели огонь канониры кормового плутонга «Мономаха».

Вскоре несчастная «Малайя» уже глотала снаряд за снарядом. Команду из гражданских моряков никто не учил заделывать снарядные пробоины, и учения по тушению пожаров проводились на порядок реже, чем на боевых кораблях. Увы, сейчас матросам пришлось вспомнить именно эти навыки. Но «Малайя» была обречена по любому — трамп не может долго противостоять огню скорострельных орудий крейсера… Примерно через десять минут расстрела, «Иосино» попал-таки шестидюймовым снарядом бедняге в котельное. Взрыв огнетрубного котла куда серьезнее, чем взрыв даже восьмидюймового снаряда…

На мостике флагманского «Кассаги» контр-адмирал Дева был доволен. «Иосино» быстро утопил первый русский транспорт, и сейчас пристреливается по следующему. Если он и не сможет его добить, все-таки долго подставляться под огонь двух крейсеров не следует, то эсминцы уже получили приказ, обрезав корму «Мономаху», атаковать транспорты. «Кассаги» минут за десять выбьет из строя «Штандарт», а скорее всего, просто утопит эту наглую яхту, она уже горит почти по всей длине. «Читосе» должен на равных продержаться это время с неожиданно живучим «Мономахом». Потом, если старый русский крейсер и не удастся утопить, он просто не сможет догнать японцев, пока те будут добивать передние трампы.

— Мина! — раздался неожиданный крик сигнальщика.

«Логично,» — подумал Дева, наблюдая за пенной дорожкой выпущенной с «Штандарта» торпеды. «Русские пытаются использовать свой последний шанс нас отогнать, только смысл? На такой дистанции это бесполезно».

— На всякий случай, примите три румба влево, — отдал Дева приказ командиру «Кассаги», капитану 2-го ранга Идэ. И в этот момент над морем прокатился рокот глухого удара, перекрывшего вой и разрывы снарядов.

— Взрыв на «Читосе»!!! — раздался голос того же сигнальщика, еще до того как крейсер лег на новый курс.

Мгновенно переведя взгляд на идущий в кильватере крейсер, Дева просто не мог поверить своим глазам! Казалось, что выдуманный когда-то японскими рыбаками Годзилла, разбуженный звуками орудийной канонады, всплыл на поверхность, и откусил половину борта первому попавшемуся ему кораблю. Которым на свою беду оказался именно «Читосе». Дева пока не мог понять, что именно там могло случиться? Ни на «Мономахе», ни тем более на «Штандарте» не было орудий, способных пробить четырехдюймовый скос бронепалубы и вызвать взрыв котлов или погребов боезапаса, но… Но опровергая эту безупречную логику, окутанный клубами дыма и пара «Читосе», почти не снижая скорости, стремительно валился на правый борт, чтобы уже не выпрямиться никогда…

Из четырех сотен членов его экипажа голландский трамп вечером спас двух моряков, находившихся на спасательном плоту русского типа. С их слов и была составлена потом картина гибели корабля. После переноса «Мономахом» огня с головного японца на «Читосе», в тот попало всего три или четыре снаряда. Почему один из них разорвался практически на торпедном аппарате левого борта, почему сдетонировала боеголовка торпеды, и почему от взрыва вырвало почти половину борта? Просто цепь случайностей, судьба продолжала кидать кубик, и этому кораблю не выпало «жизнь».

На «Мономахе» на несколько секунд прекратилась стрельба, ошарашенные картиной мгновенной гибели корабля, пусть вражеского, канониры молча смотрели на дело рук своих.

— Что это с ним, вашбродь, нежто это мы его так, — робко спросил командира плутонга мичмана Георгия Метаксу наводчик одного из орудий.

— Я не знаю, братец, что именно там у японцев приключилось. Но, черт подери, мне это нравится! — сам слегка ошеломленный таким результатом обстрела противника мичман, тем не менее, пришел в себя быстрее матросов, — А ну-ка, братцы, переносим огонь на головной! А не слабо ли нам повторить и утопить два крейсера подряд?!

«Кассаги», внешне ничуть не смущенный гибелью второго мателота, не стал переносить огонь с «Штандарта» на «Мономах». Ибо, как уже было видно не вооруженным взглядом, эрзац-крейсер доживал свои последние минуты. Судя по пару, обильно вырывающемуся из вентиляционных раструбов у передней трубы, был пробит минимум один котел. По «Кассаги» вели огонь всего два орудия, и корабль явно кренился на левый борт. После очередной серии разрывов, Колчак почувствовал, что «Штандарт» неудержимо ведет влево. Попытка парировать циркуляцию рулем не увенчалась успехом, и командир решил перейти на управление машинами. Левая циркуляция приводила вспомогательный крейсер, оставшийся к тому же почти без орудий, слишком близко к крейсеру настоящему.

Связаться с машинным отделением, чтобы дать «полный вперед» левой машиной и полный назад правой, не удалось. В амбушюры никто не отзывался, зато на мостик прибежал посыльный от стамеха с «радостным» известием, что левая машина затопляется, и ее уже остановили. Командир успел отдать приказ ввести в дело торпедный аппарат правого борта, чтобы получить ответ, что тот поврежден, и приказать старарту продолжать огонь по «Кассаги» из всех орудий, и узнать, что осталась только одна пушка на правом борту, которая и будет введена в дело как только крейсер на циркуляции развернется к противнику этим самым правым бортом. Досадливо сплюнув, Колчак подозвал боцмана и огорошил приказом:

— Начинайте вываливать шлюпки за борт, но до потери хода не спускайте. Расстропите плотики. Артиллеристы пусть разоблачаются, а то перетонут в этих свомх доспехах. И всем надеть нагрудники. Раненых — наверх…

Расходясь с гибнущим врагом в пяти кабельтовых, Дева решил не давать русской императорской яхте ни одного шанса, и приказал разрядить в ее длинный борт торпедные аппараты правого борта. Обе мины попали, что не удивительно, при стрельбе по неуправляемой мишени длинной в сто двадцать с лишним метров. Их взрывами корабль почти перебило пополам. Бывший красавец «Штандарт» остановился, левый крен быстро сменился правым, и легко раненый двумя осколками в спину (от проникающих ранений спасла кираса) Колчак отдал приказ садиться в шлюпки. Уцелевшее орудие правого борта вело огонь до конца, пока не кончились складированные у орудия снаряды. Его артиллеристы смогли даже попасть в борт «Кассаги», украсившийся очередной пробоиной калибра 120 мм.

Из находящихся на верхней палубе, в заблаговременно подготовленные шлюпки успело сесть большинство моряков. Из низов же корабля напротив, выбраться удалось считанным единицам: редкие счастливчики смогли вырваться из быстро заполняемого водой лабиринта коридоров и трапов… Машинная команда в большинстве погибла еще при попадании торпед.

Колчак так и не покинул «Штандарт», руководя эвакуацией. Его фигуру с непокрытой головой вскоре увидели на баке, у поднимающегося к небу украшенного огромным имперским орлом бушприта уходящего под воду корабля. Но сбросить кирасу с каской и надеть спасжилет Александр Васильевич все-таки сподобился. После того как крейсер погрузился, его командир был выброшен на поверхность и подобран шлюпкой из воды.

Кораблям датской постройки в российском флоте положительно не везло. Первым погиб «Боярин». Теперь пришло время «Штандарта»…

* * *

Оставшись один на один с «Кассаги», Попов, в распоряжении которого было уже меньше половины орудий, старался максимально использовать положение временно не обстреливаемого. Все новые снаряды с русского «антиквариата» рвали и калечили борт и надстройки японца. Дева не мог понять, почему количество попаданий в его крейсер не кореллируется со все уменьшающимся количеством действующих на русском корабле орудий. Почти одновременно прибежавшие вестовые доложили о выходе из строя носового минного аппарата и пары орудий правого борта. Крейсер стремительно терял боеспособность, и контр-адмирал наконец вспомнил, что «Мономах» был послан в поход прямо из Балтийского учебно-артиллерийского отряда. «Похоже, что артиллеристы и офицеры старого крейсера умеют не только учить стрелять других», — подумал Дева и послал в атаку на пару уже вышедших из-за «Мономаха» транспортников отряд своих дестроеров. Судя по всему, занятый боем с более сильным «Кассаги», русский крейсер не мог помешать ах атаке.

«Мономах» действительно не смог перенести на пытающиеся пройти у него под кормой эсминцы весь огонь. Их обстреливала только пара кормовых орудий, для которых «Кассаги» был вне зоны огня. Но и этого, учитывая выучку комендоров русского крейсера, оказалось достаточно для действенной помощи нашим миноносцам, вставшим на пути японцев.

Три «сокола» во главе с оправдывающим свое имя «Решительным» под командованием кавторанга Рощаковского, преградили путь прорывающейся четверки дестроеров. Схватка была короткой и безжалостной, Но японцам не удалось в ней «реализовать численное большинство». В тот момент, когда минные суда уже часто стучали пушками, дырявя друг друга, в самой середине борта флагманского «Усугумо» полыхнула яркая вспышка и взметнулись облако бурого дыма и клубы пара. Истребитель останавливался — судя по всему, кроме фатальных повреждений кормовых котлов, была разрушена и главная паровая магистраль. Еще два таких же снаряда не заставили себя долго ждать, после чего экипажу осталось лишь покинуть уходящий кормой под воду дестроер…

В результате последовавшего затем суматошного боя на месте остались стоять окутанные паром три корабля — два русских и один японский. Они еще какое-то время постреливали друг в друга, пока проходящая полным ходом мимо «Паллада» беглым огнем с шести кабельтов не добила «самурая»: «Инадзума» лег на правый борт и через несколько минут затонул. Два оставшихся на ходу японских дестроера отстреляли по транспортам торпеды с максимальной дистанции. Перезаряжая аппараты и отчаянно дымя, они пустились наутек, намереваясь укрыться за сцепившемся со «Светланой» «Иосино», подгоняемые всплесками снарядов погонных орудий «Паллады». Из 4-х мин в цель не попала ни одна.

Оставив на некоторое время горящего «Мономаха» в покое, поскольку, как тогда предполагал Дева, он все равно уже никуда не денется, «Кассаги» взметывая форштевнем огромный бурун, ринулся на подмогу «Иосино», ведущему бой с двумя русскими крейсерами.

После того, как вокруг «Мономаха» море перестало вздыматься дымными фонтанами от японских снарядов, под борт ему приплелся последний наш оставшийся на ходу миноносец — «Разящий». Но, как сразу стало ясно, лишь для того, чтобы ссадить команду. Справиться с прогрессирующим затоплением в корме не было никакой надежды. Приняв его экипаж на борт и потопив калеку трехдюймовками, старый крейсер в очередной раз показал, что ему присуща молодая отвага: развив предельный теперь одиннадцатиузловый ход и развевая за собой дымную пелену от не потушенных пожаров, он «погнался» за японским флагманом!

На соединение с ним склонились «Светлана» с «Палладой», не прекращавшие боя с уже изрядно покалеченным «Иосино». И хотя «Светлана» в корме тоже горела, «Паллада» получила под полубак «восьмидюймовый» подарок и дымилась, а «Мономах» выглядел просто плавучей руиной, вскоре Дева осознал, что между ним, ощутимо побитым «Иосино» и уцелевшими транспортами сейчас дымят уже три русских крейсера, и разорвал дистанцию.

Но унывать было рано, вполне возможно, что обнаруженный недавно дым на юго-востоке принадлежит еще одному японскому крейсерскому отряду. Тогда не мешает пока, не возобновляя боя, хоть немного оправиться. И после подхода Того-младшего или Катаоки, совместно завершить с этой частью конвоя. Поскольку телеграммы безжалостно глушились как японцами, так и русскими, японскому адмиралу пришлось отправить на встречу подходящим кораблям один из оставшихся дестроеров, чтобы те не проскочили в сторону свалки главных сил, чей гром отчетливо слышен на северо-востоке.

Русские крейсера пока не проявляли особой агрессивности. Убедившись, что «собачки» отказались от намерения прорваться к конвою, они соединились и перестроившись в кильватерную колонну с «Палладой» во главе, продолжили неспешное движение параллельно своим транспортам. Причем «Светлана» и «Паллада» успели забрать со шлюпок моряков, спасшихся с «Штандарта» и затонувшего ранее «Расторопного». Третий наш миноносец — «Решительный», смог в итоге дать ход, и поплелся под одним котлом в кильватер купцам. Не забыли даже об остающихся в воде японцах. «Светлана» оставила им свой баркас и два плота.

Сбавив ход, оставшиеся два крейсера 3-й эскадры спокойно шли параллельным курсом с русскими, как будто и не было никакой войны, и не смертельные противники разглядывали сейчас друг друга в бинокли. «Иосино» доложил о потерях и повреждениях. Плохо было то, что после обнаруженной трещины в стволе кормовой шестидюймовки его артиллерийские возможности сократились почти на половину. Но отрадно, что с него обещали через полчаса иметь ход в 19–20 узлов. Свободной команде Дева даже разрешил пока обедать.

Тем временем, не доходя до линии горизонта, разведчик лихо развернулся и побежал назад. По прошествии минут пятнадцати, уже можно было попытаться разобрать сигнал, поднятый на идущем полным ходом эсминце. После его прочтения, контр-адмирал прикрыв глаза, с минуту сохронял гробовое молчание… Навстречу шли вовсе не японские крейсера или «потерявшиеся» лайнеры Великого князя. С юга неторопливой поступью доисторических мастодонтов надвигалась колонна из шести русских эскадренных броненосцев…

Выйдя из ступора, Дева приказал прибавить ход на два узла и принять два румба влево, убираясь с дороги вражеских линкоров, и одновременно стараясь не всполошить русские крейсера. Кинься сейчас они на него: «Иосино» не жилец! Но фортуна улыбнулась японцам. «Паллада» шла прежним курсом и скоростью, прикрывая транспорта. За ней в кильватере неторопливо дымил еще горящий в трех местах «Мономах» и уже потушившаяся «Светлана».

Постепенно разорвав дистанцию до пяти миль, «Кассаги» и «Иосино» развернулись «все вдруг» и вместе с двумя эсминцами восемнадцатиузловым ходом побежали навстречу грохоту битвы главных сил в тот самый момент, когда сигнальщики на «Палладе» увидели поднимающиеся из-за горизонта мачты кораблей Григоровича… Нарушая приказ командующего, Дева сделал главное, что сейчас мог: с кем бы ни сражались Того и Камимура, своевременная информация о русских шести броненосцах идущих с юга на помощь к транспортам, а так же о курсе и месте их каравана для командующего будет принципиально важной. Все же попытки связаться телеграфом ни к чему, кроме мгновенной ответной россыпи русских точек и тире пока не приводили.

Увы, выполнить задуманное ему так и не удалось. Сначала впереди показалась идущие на север большие крейсера Руднева, от которых Дева шарахнулся на северо-запад как черт от ладана. Там его ожидала еще более неприятная встреча: сигнальщики усмотрели впереди крейсера Грамматчикова. А общение с ними ему, связанному подбитым «Иосино», было ну совсем не в тему… Дева развернул свой маленький отряд так, чтобы обойти русские главные силы с кормы, постепенно через юг склоняясь к востоку. Минут тридцать крейсера и два дестроера бежали одни в пустынном море. Но внезапно впереди открылся стоящий без хода, изрядно осевший в воде одинокий корабль, в котором с «Кассаги» вскоре опознали новейший броненосец, вступивший в сражение флагманом адмирала Камимуры. Это был «Фусо»…

* * *

Японские крейсера и сопровождающие их два контрминоносца растворялись в дымном облаке на горизонте. Чем испортили Ивану Константиновичу Григоровичу настроение окончательно. Он молча проводил взглядом убегающие «собачки», сплюнул за борт, и нервно закурил… Догнать эту парочку с подбитой «Светланой» и семнадцатиузловой «Палладой» было не реально, он прекрасно это понимал. Как и то, что теперь, еще находясь за горизонтом, Того примет единственно правильное решение и попытается достать конвой. Следовательно, придется не идти на гром боя доносящийся откуда-то справа по курсу, и в котором, наверное, именно сейчас Макаров и Руднев решают в очном противостоянии с японцами кто есть кто, а оставаться с транспортами. И прикрывать это стадо купцов. Раз уж так получилось…

Но что-то мешало ему спокойно и пунктуально выполнить приказ комфлота. Острейшее внутреннее противоречие рвалось наружу. С одной стороны — ясная и понятная задача. С другой — шестое чувство военного моряка. И оно подсказывало совсем другое. «Но, в конце концов. Если уж один раз нарушил приказ комфлота, то почему бы… Ну, и, тем более, что эти двое передадут Того? Что мы отогнали их от транспортов, плетущихся в сторону Шанхая на 8-и узлах, и охраняем этот обоз… Но что ход-то мы уже двенадцатиузловый держать можем они вряд-ли разобрали… И… Нет! Ну, не могу я тут торчать, пока наши воюют!!!»

Григорович решился. И опять принял самостоятельное решение, как бы сказали современные военные теоретики, сообразуясь с обстановкой. Его начальник штаба каперанг Андрей Августович Эбергард после краткого раздумья, взвесив все «за» и «против», в итоге с ним согласился, добавив: «Тем более, что догоняя транспорты, якобы плетущиеся к югу, японцы неизбежно налетят на нас!» Командир «Петропавловска» Яковлев поддержал их сразу: «Ведь линкоры строятся для боя с себе подобными, а бой этот, как мы слышим, вовсе не здесь. Если что, готов отвечать вместе с Вами, Иван Константинович!»

На «Палладу» просемафорили приказ контр-адмирала, и уже через пять минут русский транспортный караван неспешно развернулся, на этот раз «все вдруг», а не последовательно, как это сделали крейсера, и, прибавив по его приказу ход аж до предельных 9-и узлов, лег генеральным курсом на Шантунг, имея во главе колонны справа три крейсера, а мористее, пока еще в визуальном контакте, броненосцы третьего отряда. Однако вскоре стало очевидно, что охраной транспортов они далее заниматься не собираются: приняв три румба вправо, корабли Григоровича решительно двинулись навстречу отдаленной канонаде…

* * *

Спустя несколько минут после первого попадания с «Якумо», Трусов почувствовал, что характер обстрела его крейсера резко изменился. Быстро взглянув на «Россию», а затем, пробежав подзорной трубой по вражеской линии, идущей под корму русским крейсерам, он понял в чем причина. И, пожалуй, первый раз за эту войну, всего лишь на краткий миг, им овладело ощущение полной фатальной безысходности. Его старый крейсер был обречен… Нет, теоретически все было ясно уже минут сорок назад. Но фактически… Хотя плющило даже не от того, что конец наступает вот именно сейчас, а от понимания того, что их гибель окажется практически бессмысленной, и принесет «России» всего лишь краткую пяти-десятиминутную отсрочку приговора…

Это легло на плечи какой-то нереальной, неимоверной и невыносимой тяжестью. Это сковывало движения и лишало воли. И вдруг каперанг вспомнил… Вспомнил не о присяге, долге, «животе за други своя», не о Матушке-России, не о любимой жене и дочке — красавице на выданье… Он вдруг услышал ту цитату из японского кодекса рыцарской чести «Буси До», прозвучавшую как-то из уст Руднева, и глубоко запавшую в душу. «Смерть легче пуха, долг тяжелее горы»… «Не наш они народ, черти узкоглазые. А ведь лучше и не скажешь. Точно, тяжелее горы, если так надавило… Но она-то, она-то легче пуха!»

— Что у нас с рулем? — резко выдохнув и расправив плечи поинтересовался каперанг.

— Пока все в порядке, командир! Пока слушаемся!

— Как я разумею, их крейсера, что по нам начинали, пристрелялись, передали расстояние на броненосцы, а сами перенесли пристрелку на «Россию», так?

— Похоже… По нам с них бьют только главным калибром. А вот Того сейчас влепил по нам с четырех броненосцев все, что только может достать. Слава богу, что пока от него перелеты идут. Хотя два чемодана от него мы уже «поймали». Корма горит как дровосклад, а доклада о повреждениях все нет… Крейсера нам тоже подсыпали. За пять минут — минус две шестидюймовки и одна большая на левом борту. И две пробоины. Полуподводная в угольной яме № 4, заделывают. И подводная в корме от разорвавшегося у борта шестидюймового. Если так дальше пойдет…

— Дальше! Дальше, друзья мои, только веселее будет! Вы когда-нибудь предполагали что нашего «дедушку» сам Того удостоит чести расстреляния всем своим флотом? Но только если мы так и дальше будем аки агнец на заклание себя вести, то через два-три их залпа главным, пойдем по вертикалу. А мне хочется «подольше помучиться»! — «Опять цитата из Рудневского анекдота!», Трусов улыбнулся в усы, — На дальномере, сколько до третьего в колонне?

— Чуть больше тридцати кабельтов.

— Я полагаю, они нас хотят остановить, зубы повыбить, а потом мимоходом — минами… Так что, пока мы имеем и ход и управляемся, полагаю идти на таран! Двенадцать тысяч тонн так сразу не остановишь… Мал наш шанс, но он есть! Скоростенки бы поболе… До «Микасы» далековато, если не дотянем до самого Того, пойдем на второго крейсера, а заодно собьем им пристрелку и закроем на циркуляции «Россию». Ей для отрыва минут пять-десять передышки не помешают, а там, глядишь, наши подоспеют: похоже, Руднев с четырьмя кораблями минут через двадцать уже здесь будет. Их марсовые уже видели, но мне за дымом не удалось…

Ну-с, господа офицеры! Возражения у кого имеются? Значит, с Богом! Царица Небесная, спаси и помилуй рабов твоих, направь и укрепи… Ну-ка, пустите меня к штурвалу! Как на «Рынде» в старые добрые времена, а! Тряхнем стариной! Что это там так грохнуло? Грот повалило? Ничего, это как Руднев говорит, «не ходовая часть!» В машине! Самый полный, клапана заклепать! Выжимайте все, что можно, и что нельзя тоже. Но на пятнадцать минут, чтоб мне восемнадцать узлов были! Что? Нет, дольше, похоже, не понадобится…

Принципиальным недостатком «Рюрика» и строившихся, как развитие его проекта, «Громобоя» и «России», было устаревшее расположение артиллерии. Орудийных башен эти корабли не имели, и каждое орудия могли стрелять или на правый борт, или на левый. И в классическом морском линейном бою половина стволов была бесполезным балластом. К тому времени для кораблестроителей расположение орудий главного калибра в башнях, способных стрелять на оба борта уже становилось нормой, и русских океанских рейдеров заслуженно называли анахронизмами. Но сейчас, после того как «старик» развернулся на японскую колонну, их броненосцы были от него справа, а крейсера — слева, и устаревшее расположение артиллерии временно перестало быть недостатком. Скорее наоборот. Со стороны казалось, что «Рюрик» постоянно взрывается и объят огнем с носа до кормы. Частично это было верно: идущий на самоубийственный таран русский крейсер жестоко страдал от лихорадочного огня японцев, но и им от него попадало душевно…

Больше всех в первые минуты этой неравной схватки «нахватался» снарядов «Якумо». Поначалу по нему били оба русских корабля. С «России», правда, в него попало лишь четыре шестидюймовых, не причинивших существенных повреждений, если не считать выбитой палубной установки среднего калибра на левом борту и небольшого пожара под полубаком. Но вот «Рюрик» «отметился» конкретно, и к тому моменту, когда командир следующего за ним «Идзумо» отдал приказ о выходе из линии вправо — перспектива получить в борт двенадцать тысяч тонн, подкрепленных литым таранным форштевнем «Рюрика», ему явно не улыбалась — головной корабль японской колонны получил с погибающего русского «старика» несколько шестидюймовых фугасов, запаливших кормовой мостик и отперфарировавших дефлектора и среднюю дымовую трубу, но главное, — два крайне неприятных попадания 190-миллиметровыми бронебойными снарядами.

Первый взорвался, пробив пояс чуть выше ватерлинии, в метрах в десяти позади носового минного аппарата. Его осколки пробили не только борт под поясом и разломали в двух смежных отсеках все, что там находилось. Они еще и разбили две запасных торпеды, чьи хранящиеся отдельно зарядные отделения не были повреждены каким-то чудом. Взорвись они… Но этого не случилось. Тем не менее, через десять-пятнадцать минут нос «Якумо» от тарана до первой главной переборки был частично затоплен. Отделение носового минного аппарата пришлось срочно эвакуировать. В результате ход осевшего носом на полметра крейсера больше не превышал семнадцати узлов.

Но на этом его крупные неприятности не закончились. Когда окутанный дымом от сплошного пожара и паром из разбитых котлов, остов «Рюрика» уже начал замедляться, с его юта, в качестве прощального подарка, прилетел последний 190-миллиметровый снаряд. Попадание пришлось не в корму, чего можно было ожидать, а вновь в носовую часть. Он ударил под носовой башней по касательной, прямо в верхний срез броневого пояса. Взрыв проделал в небронированном борту изрядную дыру площадью в три с лишним квадратных метра. От броневой плиты сверху был отколот солидный кусок, а сама она слегка вывернута верхней частью вперед и наружу. В этот своеобразный «ковшик» немедленно хлынули потоки воды: на большом ходу пробоина оказалась полуподводной. Аварийная партия во главе с трюмным механиком напрягала все усилия для ее заделки, но вода периодически выдавливала подпоры, и выбивающимся из сил морякам приходилось начинать все сначала…

* * *

Стараниями своего экипажа броненосный крейсер «Баян» выжимал из себя все, на что был способен. И даже немного больше. На лаге «француза» дрожала отметка в двадцать и две десятых узла. Собравшиеся на мостике офицеры, не отрывая от глаз биноклей и подзорных труб, вглядывались вперед: туда, куда так нужно было успеть! И куда они, теперь это становилось очевидным, все-таки не успевали…

«Россия» и «Рюрик» уже вступили в бой. В неравный, смертельный бой с восемью линейными судами Соединенного флота. И японская колонна, обрезая корму «Рюрику» уже сейчас, когда до головного «Якумо» на дальномере еще пятьдесят с лишним кабельтов, начинает отсекать их от несущихся к ним на помощь «Баяна» и «Варяга» под флагом контр-адмирала Рейценштейна. Конечно, вины офицеров на спешащих на подмогу кораблях в этом не было. С «России» их должны были видеть. Но ее командир каперанг Арнаутов предпочел ворочать не на встречу «Баяну» и «Варягу», а закрыть собой кратчайший путь к транспортам.

Два других крейсера отряда Рейценштейна, изначально ведшие разведку западнее, ушли по приказу Макарова вперед еще раньше. Телеграф забит и их уже не вызовешь… Да и смысл? «Паллада» и «Светлана» не обладали необходимой скоростью, а боевая устойчивость их против линейных судов исчислялась минутами. Поэтому контр-адмирал изначально решил не отрывать их от поиска и прикрытия транспортов. О том, что эта самая боевая устойчивость его собственного «Варяга» в данных условиях немногим выше «