КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 443046 томов
Объем библиотеки - 621 Гб.
Всего авторов - 208891
Пользователей - 98544

Последние комментарии

Впечатления

more0188 про Емельянов: О смелом всаднике (Гайдар) (Советская классическая проза)

и ни одного отзыва?
кстати в свое время зачитывался. ток конечно не голубой чашкой и не тимуром (хотя вещи!) Там было что то про попаданцев. Кстати не могу найти. Может с чипполино сожгли?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Михаил П. про Snowden: Through Bolshevik Russia (Старинная литература)

На мой взгляд, это произведение сопоставимо по уровню с книгами Ильфа и Петрова, которые описывают примерно то же историческое время. Но в отличие от 12 "стульев", это совсем не весело. Книга представляет собой полные искренности заметки молодой девушки о том, что она увидела в своем путешествии по Большевистской России.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Рожин: Война на Украине день за днем. «Рупор тоталитарной пропаганды» (Политика и дипломатия)

Совершенно случайно перекладывая «неликвид» (на полке с уценкой) обнаружил эту книгу и почти сразу решил ее купить. Сразу скажу, что имя автора мне конечно (было) незнакомо, да и его внешность (на обложке) так же особо не впечатлила)) Однако знакомый «бренд» (Colonel Cassad) мигом устранил все эти недочеты, поскольку на заре «Русской весны» все те кто (как и я) сначала мало интересовался жизнью «бывших республик» - внезапно стали проявлять огромный интерес, став свидетелями столь ярких, столь же и весьма неоднозначных событий.

Colonel Cassad, News Front, RT (и многие другие) медиа (тогда) внезапно стали массово обсуждаемыми и тиражируемыми (наравне со своими «конкурентами» по другую сторону границы из подконтрольмых медиаструктур Коломойского и К). Каждый (там) искал и находил «именно свою правду» и не раз в ней «убеждался».

Между тем эти времена вроде бы (как) уже давно прошли — эпические сражения сменились кровавой обыденностью гражданской войны, да и «у нас» все (видимо) дружно решили забыть эту тему и все скатилось в разряд второсортных выступлений у Соловьева.

Между тем (лично у меня) давно был интерес (разобраться) хотя бы в чем-то и понять что это (например) за «Партия регионов» такая и кто эти такие «оранжевые»)). Нет — конечно в теперешних реалиях все более менее понятно, но вот что именно происходило раньше с республикой (с названием Украина) конкретно после развала СССР и до «известных событий»? Тогда — если честно, это было мне не особо интересно)). В конце концов — есть и «другая республика» Беларусь... и что там происходило и что происходит сейчас особо и не понять)) Да и до всяких митингов — кому их простых граждан РФ интересно что там собственно происходит? С одной стороны «Батька» гораздо резче «нашего», да и откровенней намного... с другой — извините и Жириновский «с трибуны хаиТь», а что толку? Выпустим «пар в гудок» и жди «второй звонок»))

Так что — касаемо данной книги, было желание немного разобраться, «что там появилось и откуда», что бы в случае чего так же «не ломануться» куда-то столь же доверчиво и безрассудно... Хотя — это наверное сейчас легко рассуждать: сидя в кресле и с чашкой кофе. В общем...

В общем — прочел эту книгу буквально за 2-3 дня и вынес из себя следующее:

- 2/3 книги занимают прогнозы времен 2013-2014 годов и наиболее вероятные «векторы развития» (многим из которых все же суждено было сбыться). Так же немного был показан механизм и природа принятия тех или иных решений (того времени) и описаны итоги действий, как и тех «кто хотел как лучше», а так же и тех «кто изначально знал и раскачивал лодку» (находясь то во власти, то в «оппозиции», с нашей стороны и с другой).

- и хотя автор не скрывает своих пророссийских взглядов (а точнее взглядов человека воспитанного в Советском союзе), эта книга отнюдь не агитка про «тупых западенцах» и не слащавая пропаганда (в стиле Стариковского «Украина: Хаос и революция-оружие доллара»). Эта книга о реальных последствиях решений хунты и решений Кремля, и вся Украина (тут) представлена в виде шахматной доски, на которой развернулась очередная политическая игра США и России. Можно сказать очередной «кубок Большой игры» (которая длится уже больше века)

- автор (как и я) не скрывает своих симпатий к «Русской весне», однако не менее жестко (в оставшейся части книги) дает анализ возможных действий России в той или иной ситуации. При том — как раз именно, в тот момент, когда его хочется «заподозрить» в наличии «розовых очков» и веру «в правильное решение Кремля»)). И изложенные (автором) варианты не совсем жизнерадостны и различаются степенью... «качества известного ингредиента». Между тем — окончательная надежда (вроде бы как) еще где-то все же теплится... Впрочем... Такое впечатление, что всем уже на все давно наплевать и только люди которые реально «с этим живут» (по любую сторону границы) все еще не могут ничего забыть. Остальные уже нашли «что-то поржачней» и обсуждают очередной развод очередной «ляди» и прочих «серов и сэрих» (от поп-культуры). А что? Легко забыть то - что тебя и не касается...

- знаю что в итоге (я) рискую здесь нарваться на «потоки других точек зрения», однако все же думаю, что любой, кому эта тема (все еще) интересна — прочтет эту книгу с удовольствием, т.к эта книга совсем не для «упоротого» патриота, а для патриота, который ко всему прочему умеет думать головой))

P.S Насчет книги я все же немного погорячился, т.к это скорее собрание статей (с данного ресурса) и их подборка по хронологии... Единственно — немного смутило наличие грамматических ошибок и (порой) незаконченность (тех или иных) предложений, а так же отсутствие четко продуманного финала, который бы резюмировал вышесказанное и обозначил итоги «пройденного» на фоне (скажем) с этапами «новейшей истории» (которые пришли на смену событий 2013-2014-х годов). Но несмотря на это — я все же узнал много интересного, о чем не задумаешься (просто смотря ТВ с перерывами на рекламу).

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Брэдбери: Doktor с подводной лодки (Современная проза)

Когда я только начал слушать этот рассказ, у меня возникла мысль... что это за бред...берри?)). Все (ранее прочитанные мной) предыдущие рассказы данного автора (из сборника «И духов зла явилась рать») отличались некой многогранностью, множеством толкований и смыслов... Здесь же — 2/3 рассказа напоминают бред двух душевнобольных, беседующих о монстрах (которые живут в наших головах), о перископах (в который эти монстры видны) а так же о... командирах немецких подводных лодок и о их жизни «на пенсии»))

К финалу рассказа становится немного понятно, что некий психотерапевт — на самом деле никакой не психиатр, а законченный псих... в прошлом являющийся командиром подлодки немецкого Кригсмарине)). Бывший же пациент (этого славного доктора) пытается понять своего психиатра и сам (невольно) начинает его «исповедовать» (словно они доктором внезапно поменялись ролями).

Далее — мне не совсем понятно... Вся эта сюжетная линия с перископом (который НА САМОМ ДЕЛЕ находится в кабинете у психиатра) и который мистическим способом аккумулирует бред всех пациентов (доктора) — весьма сумбурна... Разве что идея автора «прославить» доктора и его перископ (со всей находящейся там мерзостью) — видимо призвана показать как «всякое дерьмо» быстро становится популярным «в массах» и как почти мгновенно вместо одного психа, образуется некая «школа последователей» (не менее безумных чем искомый индивид).

Читая этот фрагмент — я сразу вспомнил экранизацию фильма Стругацкий «Обитаемый остров» (где пойманного «дикаря» тащат в какой-то аппарат, длагодаря которому подопытный выдает «кашу» страшных рож и образов... которые потом вполне открыто показывают на центральном ТВ в разряде «юмор и чени-ть поржачней»)) В общем — полный «Масаракш»))

Да... и что касается «безумного доктора»: на тот случай если кто-то захочет его пожалеть, не забывайте (на минутку) что он командир подводной лодки топившей корабли страны, в которой он так уютно живет... Автор даже позволил себе некую жалость «к подобным ему» прочим собратьям по оружию... из вермахта, или ваффен СС (надо полагать). Это (видимо) «коротко к слову» о том, как относились на Западе к «благородно проигравшим» наци.

В общем данный рассказ производит несколько... безумное впечатление (по сравнению со многими другими). Впрочем — если читать его (именно) в тот момент когда все (в твоей жизни) кажется бредом (ненужными делами, тупой работой, «ежедневным днем сурка»), то... сразу наступает некое умиротворение)) … поскольку вся ТВОЯ ЖИЗНЬ (все же) по факту (как оказалось) намного осмысленней и логичнее (по сравнению со всем тем — что происходит на страницах этого рассказа))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Никитин: Зубы настежь (Фэнтези: прочее)

Примерно ровно год назад, я по случаю и под «закрытие отчетного периода» купил трехтомник данной СИ... Весь год эти книги сиротливо пылились у меня на полке, до вчерашнего дня)) И кроме того — так уж получилось, что первая часть наличествует у меня сразу аж в двух изданиях («Загадочная Русь» и более позднего авторского варианта). Все в общем как всегда)) сначала купил одну часть, а потом (при попытке докупить продолжение) отказались продавать ее по частям... только все)) В общем — зато теперь «читай не хочу» (с чем в последнее время появились большие проблемы в виде отсутствия времени «на оное»)).

Но это было «лирическое вступление»)) Сама книга (я разумеется читал вариант издания «Загадочная Русь») радует тем — что несмотря на свою «выдержанность» (аж с 1998-го), она не кажется (и теперь), чем-то «старо-примитивно ненужным» (навроде «долгостороя о Конане и Ко»). Более того, сам автор (в своем предисловии) ссылается на «засилье клонов идей» (где порой сто первый раз обыгрывается одна и та же тема, да еще и лицами весьма далекими от литературного творчества)... Вот автор и решает написать не просто очередной роман в жанре «фентези», а сотворить некую … издевку что ли))

Так, в начале книги ГГ (типично-советский товаришь по своему воспитанию) внезапно устает «вечно терпеть» и быть безликим винтиком в этой странной машине... Его «правильное мировозрение» (где каждая добродетель должна быть рано или поздно вознаграждена) внезапно «лопается», под напором несправедливостей в этой жизни и всех тех ее примеров (где удачу и фарт ловят отчего-то лишь всякие мрази, бандиты, и прочие … инородцы)). Да и самому ГГ кажется что он со своим врожденным интеллигентством — не только никогда не получит не то что «приличного места» (в этой жизни), но и вообще — обречен быть всегда вечным неудачником «и лузером»...

В общем автор вполне по Злотниковски («Время вызова — нужны князья, а не тати») поводит ГГ в выбору, где на одной стороне неизвестность последствий, а на другой — привычное прозябание в нищете и в вечных сожалениях по поводу и без...

Сделав же «правильный выбор» (и не оставшись в стороне) ГГ внезапно для себя обнаруживает (себя) в неком (почти) сказочном мире, да и еще (к тому же) в теле (прям)) супергероя и богатыря! И казалось бы... сюжет «давно избитый» — тот кто был «никем», стает сразу «всем»... Нашему герою словно везет переродиться (по лучшим кармическим законам) в теле могучего воина, и в мире где все... все к услугам «нового героя»))

Однако автор перестал быть автором, если б просто нарисовал «эту пастораль» и удалился спать... Автор преисполнен иронии и насмешки — и эти эмоции видны невооруженным взглядом: ГГ ощутив свою неимоверную крутость, со временем все же понимает что «он не один такой» (в своей крутизне и «яркой индивидуальности» сверхличности). ГГ внезапно понимает что (он) никакая не возвышенная личность, а всего лишь «очередной клон» в мире, где ему (по прежнему) предлагаются одни и те же шаблоны... Пойти туда — убить злодея, пойти туда — завоевать царство, пойти сюда — совершить подвиг и тп...

Да и к тому же, ГГ понимает что «внутри» так же ничего в общем-то не поменялось — и он «прежний» (по сути) ничем не отличается от себя «обновленного»... разве что тут «краски поярче», мясо посочней, да и с противоположным полом... кхм... в общем все намного проще и понятней)) А в остальном — он все такой же «безвольный раб на галерах, плывущих по течению»... и вся его свобода, лишь в том что бы грести помедленней и поленивей чем в прежнем мире... Да и к тому же «врожденная интеллигентность» все так и норовит помешать насытиться «плодами побед» (типа обогреть ночью княжну или заявиться с порога «грязными ногами» в кровать королевы)).

Все эти подвиги (вполне достойные «Конана») не отменяю вполне филосовских вопросов: как обрести долгожданное счастье в мире где все словно бы специально выдумано для тебя... И какого собственно … ему не хватает в этом идеальном мире? Что «опять все не так» и вопли об извечной несправедливости?

В итоге устав об бесплотных метаний и подвигов ГГ внезапно оказывается в «мире извечного зла»... Там где собственно все и началось... Там где ему (видимо) предстоит изменить свое прежнее «я» и... об этом думаю уже пойдет речь в томе следующем)).

Резюмируя итог — конечно эта книга уже не так поразила меня как при первом чтении, однако все же в ней по прежнему угадывается некая изюминка... И в ряд «бесконечно-вечных саг» (как я уже говорил) ее не поставишь... Ибо здесь речь совсем о другом!))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Prince21 про Земляной: Фантастические циклы. Компиляция. Романы 1-14 (Боевая фантастика)

Фантастический циклы - Фантастические циклы !!!!!!!!!!!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Лондон: Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (Приключения)

Отлично, только жаль что для Смока Белью не хватило места.
пс
сейчас обратил внимание, что мои комментарии кто-то усердно минусует, я не против, у каждого свой выбор и мнение, и теперь больше ни одного комментария и ни одной оценки, чтоб не волновать людей

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Интересно почитать: 5 советов для Speed dating

После Чернобыля (fb2)

- После Чернобыля 6.98 Мб, 667с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Л. С. Кайбышева

Настройки текста:



 

Предисловие


Взрыв


Повествование о Данко


"Ты за все в ответе"


Невероятно?


И вот — суд


Чернобыль и мир


Мы готовы отдать свою кровь


Эвакуация


Первые действия


Кто он, неизвестный солдат?


Враг-невидимка


Лично причастен


Кильдюшов


Первопроходцы


Барботер


Плита под фундаментом


Стена в грунте


Гидротехнические сооружения


У подножия четвертого блока


Разделительные стены


Саркофаг


Электрики


Возрождение


ПУСО


ХОЯТ


Паводок

 ПРЕДИСЛОВИЕ

    Десять лет назад человечество прошло рубеж двух эпох: до Чернобыля и после Чернобыля. Сегодня научно-технический прогресс достиг такого уровня, когда цена человеческой ошибки может достичь масштаба глобальной катастрофы. Таков Чернобыль. По большому счету это — расплата за легкомыслие на всех уровнях общества.

   Человечество ужаснулось. Не случайно значительные техногенные аварии в промышленно развитых странах, даже недостатки культуры часто в обиходе называют Новым Чернобылем. Надо надеяться, что такая своего рода медицинская прививка, полученная современной цивилизацией, предотвратит развитие болезни, не позволит ей достичь масштабов эпидемии. Слишком тяжела расплата. Слишком высокую цену приходится платить. Может случиться, что ни у одного, даже самого богатого народа попросту не хватит материальных и финансовых ресурсов, человеческих жизней, физических и душевных сил на преодоление последствий катастроф, которые порождены людьми.

   Люди никогда не перестанут благоустраивать свой быт, не перестанут удовлетворять свое исследовательское любопытство, и это — нормально. Важно лишь помнить, что Природа ничего не отдает бесплатно. Чернобыль — предостережение: “Помни аварию, даже ту, которой не было, тогда она не произойдет”.

   Я преклоняю колени перед всеми военными, энергетиками, пожарными, учеными и врачами, которые работали там в самый трудный первый год и прошу меня извинить тех, чьи имена я не смогла назвать.

 Л. Кайбышева.

 Автор благодарит Министерство топлива и энергетики РФ, Министерство по атомной энергии РФ, концерн “Росэнергоатом”, Министерство по чрезвычайным ситуациям, общественные организации — “Заслон Чернобыля” и Союз “Чернобыль России” за моральную и финансовую поддержку, без которой эта книга не была бы написана и не увидела бы свет.

 ВЗРЫВ

     Рассказывает водитель управления строительства Чернобыльской АЭС Николай Сидоров. Его рассказ не был запланирован. Такое везение невозможно предвидеть. Николай вез меня из г.Чернобыля в Киев, к поезду. Дорога длинная, и мы разговорились. Оказалось, что он до аварии жил в городе энергетиков Припяти и работал водителем в местном отделении милиции.

   — Около часу ночи 26 апреля 1986 г. я со своим начальником отправился на станцию к пруду-охладителю “охотиться” на браконьеров, которые часто ловили там рыбу втайне от рыбного хозяйства. Ехали мы неторопливо: вся ночь впереди.

   Вдруг услышали глухой взрыв — и с крыши четвертого энергоблока, как из жерла вулкана, стали вылетать сверкающие сгустки. Они поднимались высоко вверх. Это было похоже на фейерверк и совсем не страшно. И, как во время фейерверка, сгустки рассыпались многоцветными искрами и падали в разных местах. Я остановил машину, открыл окно, и мы долго смотрели на это зрелище. Сначала в голову не приходило, что это разрушился реактор. Поняли только: произошла какая-то авария. Спросить было не у кого. Рация не работала.

   Воздух был раскален. Казалось, дышишь жаром от горячего песка или вернее — от раскаленной сковороды. Но уезжать не хотелось. Как завороженные, мы смотрели в окно машины.

   Вскоре над энергоблоком поднялось облако, вытянулось по горизонтали в черную тучу и пошло в сторону дороги. Из этой тучи на землю капали мелкие-мелкие капли и уходили в песок. Я хотел проехать по дороге под тучей. Но начальник сказал, что не стоит искушать судьбу, и мы обходной дорогой вернулись в Припять. Там все было спокойно. Но люди с балконов, с тротуаров смотрели в сторону АЭС и удивлялись. Говорили, что произошла авария. Но никто не знал, какая именно.

    Мне приказали снова поехать на станцию за нашими дежурными из милиции. Я привез их в Припять. А сам еще несколько раз ездил туда — просто посмотреть, да и не я один.

    Одежду приказано было сменить: она была радиоактивной, как принято говорить — “грязной”. Я переоделся в костюм, который взял из дома. Никаких “лепестков” для защиты органов дыхания мы тогда не знали. Ездили в обычной одежде.

    С утра 26-го милиция получила приказ перекрыть дороги, никого не впускать в город, не выпускать и не вступать в обсуждения. Я тоже стоял в оцеплении. Люди спрашивали, что произошло, почему не пускают. Мы отвечали, что не знаем. Мы действительно не могли ничего объяснить. О своей ночной поездке я не рассказывал.

    Жене посоветовал собрать в сумку вещи и держать детей при себе. Вечером я вывез их в деревню к матери. Позже мы эвакуировались в Ровно, как и многие другие. Жена предлагала воспользоваться служебной машиной и вывезти часть самых необходимых вещей. Но я отказался: нас эвакуировали “на пару дней”, да и не положено брать служебную машину. Мы не взяли ничего. А квартиру опечатали. Я вообще человек исполнительный. Что требуется, то и делаю.

    Мы ехали вечером по безлюдному шоссе почти в полной темноте. Конец ноября 1988 г. Время от времени хлопьями шел снег и таял. Дорога была скользкой. Но он вел машину мастерски. И ни разу не возроптал на необходимость работы в такой поздний час. А ведь это из-за моих затянувшихся чернобыльских разговоров мы выехали не в пять, а в восемь часов вечера.

    — Говорят, что кое-кто из припятской милиции злоупотреблял служебным положением, говоря просто — мародерствовал. Это правда?

    — Припятская милиция берегла город. Мы его очень любили. Но позже приехала бригада из Одессы. О них я ничего не могу сказать, не знаю. Через несколько дней и меня отправили в киевскую больницу. В справке было написано: “42 бэра”. Их вычислили по тем маршрутам, где я был. Другим писали примерно столько же. Когда надо было выписываться, то велели одеться в другую одежду. Но у меня теперь ничего не было. Я написал сестре, и она купила все — ботинки, белье, костюм. В этом я уехал в Ровно к семье. Выходит, из-за аварии я сменил три своих костюма. Работал в Ровно некоторое время, но потянуло домой. Я и попросился в “зону” водителем.

   Рассказывают очевидцы — работники станции: Сначала послышался гул — такой бывает при сильном выбросе пара — явление обычное, на него не обратили внимания. Потом грохот, похожий на взрыв, другой, третий — они часто следовали один за другим. Черный огненный шар взвился над крышей второй очереди станции (энергоблоки № 3 и 4).

   Валентина Поденок — жительница Припяти: вечером в пятницу зачиталась часов до двух ночи. Взрыв она не слышала. Зазвонил телефон. Сняла трубку и услышала “голос” автомата: “АЗ-5 на четвертом блоке”. Муж был в отъезде — и она не прореагировала на сигнал. Сын рано ушел в школу. Выглянула на улицу. Машины мыли раствором мостовые и тротуары. На тротуаре стояли двое мужчин.

   — Я зашла на почту и дала какую-то семейную телеграмму. Они внимательно на меня посмотрели, тоже вошли на почту и, выйдя, опять стали меня рассматривать. Потом я услышала разговор: “От женщин пошли звонки. Говорят, увидели издали станцию и спрашивают, что им делать. Им отвечают: “Сидите дома и мойте полы...” (В атомных городках и домохозяйки понимают, что предупредительное мытье полов — профилактическая мера или способ избавиться от радиоактивной пыли.) Ну, я вымыла заодно и балкон, постирала белье, да на балконе же и повесила — не знала, чем еще заняться. Из школы вернулся Алешка, принес две таблетки: “Мама, это нам дали, я и для тебя взял”. Радио ничего интересного не сообщало.

   Поразительная непоследовательность: меры предосторожности приняли правильные, а об опасности не предупредили. Ранняя весна. Все в зелени. Молодая листва источает чудный аромат. На днях открылся новый торговый центр. Рядом под открытым небом поставили столики, накрыли скатертями. Привезли огурцы, открыли широкую торговлю прямо на улице. А местное радио молчало.

   В некоторых домах женщины организовались сами, мыли подъезды.

   В Киеве повышение радиоактивного фона зарегистрировали в Институте ядерных исследований Академии наук Украины до получения официального сообщения об аварии на ЧАЭС. Решили, что неполадки произошли на их собственном небольшом реакторе. Узнав истинную причину, сразу создали группу специалистов по спектральному анализу и стали контролировать альфа- , бета- и гамма-радиоактивность в Киеве и Киевской области. Образцы почв, воды, воздуха, пробы молока с заводов доставляли в институт для экспресс-исследования. Работали круглосуточно. Смены не просил никто, хотя многие специалисты дозиметрической службы института — женщины.

   На территории ЧАЭС у самого завала люди перешагивали через высокоактивные обломки, как через кучки мусора. А позже из-за высокого уровня радиоактивности там не могли пройти роботы: “сходили с ума”.

   Один из очевидцев рассказывал: “Я пошел вокруг АЭС и вскоре начал задыхаться. Что же должны были испытывать те, кто внутри здания по нескольку часов не просто находился, а исполнял свои служебные обязанности?”



О подвиге пожарных, военных написано много. А мне хотелось бы вначале рассказать об энергетиках: эксплуатационниках, строителях, монтажниках. Многие после аварии работали на самых трудных участках, выполняя самый большой, я бы даже сказала,— основной объем работ. Мне довелось не раз за эти годы побывать в Чернобыле и на АЭС, в первые же месяцы — читать объяснительные записки непосредственных участников “той” ночной вахты 26 апреля, их личные дела в отделе кадров, выуживать по слову у очевидцев, бывать вместе с ними на рабочих местах, присутствовать на совещаниях... Труд этих людей тоже следует вписать в счет, ло которому пришлось платить за аварию на Чернобыльской АЭС.

   Из объяснительных записок очевидцев — работников ночной смены взорвавшегося блока: “Блочный щит управления четвертого энергоблока сильно тряхнуло. Связь перестала работать. Потолок то поднимался, то опускался”.

   Мастер электроцеха А.А. Бордали, услышав удар, побежал к приборным панелям, на которые выведена информация о работе генераторов, и увидел, что там все нормально, только указатели реле “Технологические защиты” отказали в сработанном состоянии. Хотел выйти в турбинный машзал, но остановился перед сплошной стеной пыли, всполохами огня, висящими на арматуре кусками бетона. Не удалось пройти и на центральный щит управления второй очереди станции. Увидел мастера Сурядного, и они вместе попытались добраться до блочного щита управления четвертого блока... Их вернул дозиметрист. Вернулись в лабораторию, позвонили заместителю начальника цеха Лелеченко — он приказал уходить из зоны.

    Инженер Чернобыльской пуско-наладочной организации А.П. Чумаков, почувствовав вибрацию, выглянул в окно, увидел сноп искр и летящие непонятные “куски”. Стал наблюдать, куда они падают и где вызывают пожар. Услышал гул, треск и два глухих удара в районе энергоблока № 3.

    Из объяснительной записки А.И. Агулова, старшего оператора главных циркуляционных насосов энергоблока № 2: “В 1 час 15 минут я и СИМ (старший инженер-механик) пошли в помещение № 412. Приблизительно через 10 минут услышали грохот. Посыпался бетон, захлопали двери. Мы выбежали из помещения и увидели, что все в пыли, освещение очень слабое. Но грохота уже не слышали. Дверь в помещение № 402 энергоблока № 4 завалена; в помещение № 208 течет вода. Затем я вернулся на рабочее место в помещение № 523. Операторы уже сделали обход работающего оборудования. В 2 часа 00 минут начальник смены РЦ (реакторного цеха) Валерий Перевозченко, старший инженер-механик Саша Ювченко и я пошли на четвертый энергоблок и пытались попасть в операторскую (помещение № 435). Приблизительно в 4.00 по распоряжению начальника смены блока Ю.Э. Багдасарова мы покинули помещение № 523 и перешли на блочный щит. Приблизительно в 6.30 я ушел в санпропускник для переодевания, затем был направлен в убежище.

    — Вот так скупо, словно об обыденном, описал свои действия Агулов,— прокомментировал позже его записку его товарищ по работе Г.И. Рейхтман. — А ведь было страшно, и он работал. Он не просто ушел. Он действовал четко и по инструкции, и по долгу совести. При этом забрал из аварийного блока всю оперативную документацию.

    То, что пережил персонал четвертого энергоблока, с трудом поддается описанию... Все видели по телевизору изображение поврежденного здания. Крыши нет. Часть стены разрушена... В реакторном отделении почти сразу погас свет. Телефон отключился. Рушатся перекрытия, стены. Пол дрожит. Помещения заполняются то ли паром, то ли туманом, пылью. Вспыхивают искры короткого замыкания. Всем ясно, что радиационный фон очень высок. Но какой он? Приборы зашкаливают. Повсюду течет горячая вода — значит, прорван первый контур, и вода радиоактивна... А ведь там работали люди. С завтрашнего дня многим предстоял отпуск.

   Естественная реакция живого организма: спасаться, бежать куда глаза глядят... Но не бежал никто. Им предстояло не просто выдержать, но еще принимать решения, выполнять необходимые действия.

   На станции было около двухсот комплектов дозиметрических приборов с разрешающей способностью до 100 рентген и 3 прибора-индикатора. Еще специальный аварийный запас находился между третьим и четвертым энергоблоками. Но доступ к нему был уже перекрыт. Это — нарушение инструкции. Приборы полагается хранить в бункере, а не на блоке. Интересно, что никто из администраторов отдела труда и техники безопасности наказан не был. Вероятно, они скрыли истинное количество дозиметров.

   К утру стало ясно уже всем, что разрушен и сам реактор, а не только окружающие его помещения.

   Ни один человек в ночной смене ни на одном из энергоблоков без приказа не покинул здание. Но ведь кто-то эти приказы отдавал... Однако прежде чем дать приказ “отступления”, составили график дежурства на всей станции. А там работа не прекращалась.

   Из служебной записки заместителя начальника РЦ-2 (реакторного цеха второй очереди) В.Д. Шкурко: “При выяснении обстоятельств спасения оборудования четвертого энергоблока и спасения персонала смены № 2 РЦ-2 Валерий Иванович Перевозченко, старший инженер-механик Александр Петрович Ювченко, старший инженер по управлению реактором (дублер) Виктор Васильевич Проскуряков, оператор центрального зала и РЗМ Анатолий Харлампиевич Кургуз проявили мужество и героизм. В результате их самоотверженных действий было выяснено состояние основного оборудования блока, и выведен из опасной зоны персонал, не задействованный в ликвидации аварии. Сами они получили большие дозы облучения и находятся в тяжелом состоянии. Их действия подготовили почву к рациональным действиям по ликвидации последствий аварии и позволили сохранить персонал смены пригодным к выполнению производственных задач. За проявленные мужество и героизм В.И. Перевозченко, А.П. Ювченко, В.В. Проскурякова, А.Х. Кургуза считаю необходимым представить к правительственным наградам. Шкурко”.

    Свидетели той ночи не любят ее вспоминать. Но кто-то ведь должен рассказать правду людям. Исключения были: охотно и тепло говорили о других — тех, кто принял на себя главный удар. Начиная со 2 мая 1986 г. в течение четырех послеаварийных лет периодически в 30-километровой зоне и вне ее, на самой станции я наблюдала ход работ, разговаривала с людьми всех рангов, знакомилась с документами. Я могла бывать всюду, где считала нужным, как сотрудник Пресс-центра Минэнерго СССР. Постепенно сложилась довольно ясная картина происшедших событий. Появилась и потребность о них рассказать.

    Многие герои той ночи сознательно отдали свои жизни за нас, наше здоровье, покой, за будущее планеты. Вырвали из груди свое сердце подобно легендарному Данко. Расскажу лишь о некоторых из них.



 ПОВЕСТВОВАНИЕ О ДАНКО


    “Мы, пожарные города Скенектади, штат Нью-Йорк, США, восхищены смелостью наших братьев в Чернобыле и скорбим по поводу понесенных ими потерь. Мы верим, что существует особое братство пожарных всего мира, людей, которые отвечают на зов долга с исключительным мужеством и смелостью. Как это показали пожарные Чернобыля”. — Эти слова написаны на мемориальной доске, которую американские пожарные принесли в представительство СССР при ООН. Они просили передать памятную доску пожарным Чернобыля. При этом президент отделения профсоюза пожарных г. Скенектади Арманд Капулло сказал:

   — Многие в нашем городе считают, что авария на Чернобыльской АЭС — это беда, и что любой честный человек должен относиться с сочувствием к пострадавшим и с уважением к тем, кто проявил героизм.

   О      героях-пожарных в мире узнали раньше, чем о героях-эксплуатационниках благодаря публикациям редактора по отделу информации газеты “Известия” А. Иллеша. Те и другие приняли на себя первый удар одновременно... Они сделали все. Все, что могли: в ту ночь спасали многих из нас”. Андрей Владимирович ознакомился с докладными записками пожарных. Вот что они пишут.

   “Я, Шаврей Иван Михайлович... Во время аварии совместно с караулом нес службу в расположении части возле диспетчерской на посту дневального... По тревоге выехали. Заняли боевые посты, потом через некоторое время наше отделение перебросили на помощь прибывшей на пожар СВПЧ-6 (специальная военизированная пожарная часть). Они установили свои машины по ряду “Б”. Я и А. Петровский поднялись на крышу машинного зала, на пути встретили ребят из СВПЧ-6, они были в плохом состоянии. Мы помогли им добраться к механической лестнице, а сами отправились к очагу загорания... После выполнения задания опустились вниз, где нас подобрала “скорая помощь”. Мы тоже были в плохом состоянии”...

    “Я, Прищепа В.А., находился на дежурстве по охране АЭС... По пожарной лестнице я полез на крышу машинного зала. Когда я влез туда, то увидел, что перекрытия крыши нарушены. Некоторые — попадали, другие — шатались. Возвратился назад и на пожарной лестнице я увидел майора Л.П. Телятникова. Я ему доложил. Он сказал: выставить боевой пост и дежурить на крыше машинного зала. Мы и дежурили там с Л.П. Шавреем до утра. Утром мне стало плохо. Мы помылись, и я пошел в медсанчасть. Больше данными не располагаю”.

    На высоте 30 метров жара плавила битум покрытия, и сапоги пожарных с каждой минутой становились все тяжелее из-за налипшей на них расплавленной смолы. Нечем дышать. Силы уходят.

    “Рядовой Андрей Николаевич Половинкин. На крышу энергоблока поднимался два раза — передать приказ начальника части, как нам действовать. Лично я хочу с положительной стороны отметить действия лейтенанта Правика, который знал, что получит сильное радиационное поражение, и все равно пошел и разведал все до мелочей. Также могу отметить Шаврея Ивана, Шаврея Леонида, Петровского Александра, Булаву... Кто отличился еще, я не знаю, так как борьба с огнем еще продолжалась, а меня увезли в больницу”... Последние строчки объяснительной служебной записки поползли вниз, видно, написаны очень уставшей рукой.

    Медсестра Н.И. Правик успела увидеть, как сына вносили в вертолет перед отправкой в Москву. Он улыбнулся на прощанье... А мать осталась работать.

    “...получил сообщение прибыть в часть на своем автомобиле... Там была поставлена задача: пробиться в расположение лейтенанта Хмеля, поставить машину на водоем. С поставленной задачей справился. Водитель АР-2 Булава В.В.”

   Из служебной записки сержанта А. Петровского: “...Мне и Шаврею Ивану приказано подняться по наружным лестницам на крышу четвертого энергоблока. Там были минут 15-20. Тушили огонь. Потом спустились вниз: больше там находиться было невозможно. После этого минут через 5-10 нас забрала “скорая”. Вот и все”.

   Вот и все?! Так просто?

   “Я, как командир отделения, депутат горсовета, хочу отметить, что все, что зависело от нас, мы выполнили честно и добросовестно... Не уронили честь пожарного подразделения... А в конце хочется отметить товарищей, которые честно выполнили свой долг... Командир отделения Бутрименко И.А.”

   Что побуждало этих людей буквально стоять насмерть? Андрей Мельников, пожарный смены № 5 караула ЧАЭС сказал просто: “Шли, чтобы предотвратить беду... В какой-то мере первые минуты решали судьбу всей станции”.

   Чуть позже лечащий врач московской шестой больницы Л.H. Петросян говорила корреспонденту “Известий” Г. Алимову: “Они держатся как герои. Помогают нам своей выдержкой, терпением, дисциплинированностью”. О майоре Телятникове: повышение температуры у него незначительное, аппетит нормальный, как, впрочем, и у остальных... Шестерых спасти не удалось. Телятников жив.

 * * *

   События развивались так.

   1 час 26 минут 03 секунды — сработала пожарная сигнализация АЭС.

   1 час 28 мин.— к месту аварии прибыли дежурный караул СВПЧ-2 по охране Чернобыльской АЭС в количестве 14 человек во главе с лейтенантом внутренней службы В.П. Правиком...

   1 час 35 мин.— на станцию из военизированной пожарной части г.Припяти примчался караул лейтенанта Виктора Кибенка. Он возглавил звено газо-дымозащитной службы и произвел разведку пожара в помещениях реакторного отделения, примыкающих к разрушенной зоне реактора. Здесь был самый опасный участок. Определили, куда подавать водяные стволы. Но огонь набирал силу на крыше реакторного отделения, где пришлось сосредоточить основные силы пожарных. Борьба со стихией шла на высоте от 27 до 71,5 метров над уровнем земли. Добирались по наружным пожарным лестницам, задыхаясь в едком думу. Одновременно было организовано тушение вновь возникающих очагов горения внутри помещений четвертого энергоблока, это делал дежурный персонал станции.

    1 час 40 мин.— к месту аварии прибыл находящийся в то время в очередном отпуске начальник ВГГЧ-2 майор Л.П. Телятников. Он взял на себя общее руководство тушением пожара. Он поднялся на 70-метровую отметку, осмотрелся, вернулся. Четвертый блок разрушен. О том, что реактор раскрыт, пожарные не знали. Телятников пробежал по машинному залу и увидел через разрушенную стену непонятное свечение. В той стороне — только реактор. Сам не пошел. Доложил руководству АЭС. На станции у пожарных не оказалось средств противорадиационной защиты, даже защищающих органы дыхания. Были только костюмы, защищающие от радиоактивной пыли. Но и за ними бежать было некогда.

    2 часа 10 мин.— сбит огонь на крыше машзала.

    2 часа 30 мин.— удалось подавить очаг пожара на крыше реакторного отделения. Струями воды, подаваемыми с крыши реакторного отделения, удалось ликвидировать и горение в помещениях главных циркуляционных насосов четвертого энергоблока.

    3 часа 22 мин.— к месту аварии из Киева прибыла оперативная группа, возглавляемая майором В.П. Мельниковым. Теперь уже он принял на себя общее руководство по борьбе с огнем, объявил тревогу по области, вызвал на место аварии другие пожарные подразделения. Телятников был отправлен в больницу.

    4 часа 00 мин.— на месте аварии сосредоточено 15 отделений пожарной охраны со спецтехникой из различных районов Киевской области. Все были задействованы на тушении пожара и охлаждении конструкций в реакторном отделении.

    4 часа 15 мин.— в район аварии прибыла оперативная группа Управления пожарной охраны МВД УССР под руководством полковника В.М. Турина. Теперь он возглавил руководство дальнейшими действиями. К этому времени было ясно, что радиационные уровни в зоне реактора очень высокие. Поэтому резерв пожарных сосредоточили в пяти километрах от места действий, а в опасную зону их выводили по графику.

   4 часа 50 мин.— огонь в основном локализован.

   6 часов 35 мин.— пожар ликвидирован полностью... В работе участвовало 69 работников пожарной охраны, 19 единиц техники... Этот хронометраж опубликовала газета Управления строительства ЧАЭС “Трибуна энергетика” Количество энергетиков не названо.

   В высшей пожарной школе Украины созданы музей и Совет участников работ по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС для увековечения памяти героев. На Олимпийском проспекте Москвы есть аллея Героев Чернобыля. Пожарные дежурят на Митинском кладбище, выступают в детских организациях. Ежегодно 26 апреля на Митинском кладбище — митинг и панихида.

   “Это — наш долг перед погибшими товарищами”. Кибенку и Правику присвоено звание Героя Советского Союза, посмертно. Сержанту Н.В. Вощуку, старшим сержантам войск внутренней службы В.И. Игнатенко и Н.И. Титенку, сержанту В.И. Тишуре — ордена Красного Знамени.

   В Чернобыль вскоре после аварии стали приходить письма пожарных с просьбой отправить их на трудные участки. Один из них — подполковник В.К. Беляцкий. Он первым в своей пожарной части Подмосковья написал такое заявление. Он — депутат городского Совета, имеет орден и медали, десятки поощрений. “Да, он был толковым инженером. Но еще каким-то шестым чувством всегда угадывал, где критическая точка пожара, и, отстранив остальных, шел туда сам”,— рассказывал о нем коллега полковник Бурда в газете “Правда”. Все определения — в прошедшем времени. Полковник Беляцкий погиб в начале 1988 года, за два дня до выхода на пенсию, спасая профтехучилище в Куровском, под Москвой. Он спас здание учебного корпуса и всех, кто в нем находился. Не нарушился даже учебный процесс. Беляцкий окончил то же Черкасское пожарное училище, которое окончили Правик и Кибенок. Погиб и полковник Бурда. Он говорил: “Наше дело — это не профессия в обычном смысле слова. Это профессиональный образ жизни”.

   За первые двадцать дней через зону прошли более 400 пожарных: вели профилактический надзор за станцией, обеспечивали водой, занимались дезактивацией, патрулировали опустевшие поселки — и в запертом доме может произойти короткое замыкание, сеть круглосуточно под напряжением.

    “Леннаучфильм” создал документальную ленту “Мужество и героизм пожарных Чернобыля”.

    “Шапку” над статьей А. Иллеша образуют шесть портретов. Шестерых пожарных спасти не удалось... Шесть красивых лиц, непохожих по своим чертам, однако таких близких общим выражением прямоты, доброты, твердости и открытости. Шесть молодых парней, которые не пожалели своей жизни ради здоровья, а может, и жизни кого-то из нас. У некоторых из них есть семьи, есть дети. Вот их имена: Н.В. Вашук, В.И. Игнатенко, В.Н. Кибенок, В.П. Правик, Н.И. Титенок, В.И. Тищура.

    Говорят, в США по этим портретам отлиты памятные медали. Как жаль, что в то время мир еще не знал о подвиге эксплуатационников. Их лица не менее красивы и молоды. Но шести медалей не хватило бы...

* * *

     Какими были эти люди? Чтобы понять, надо было расспросить десятки знавших их, порыться в документах станционного отдела кадров.

    ...Э.П. Ситникова сидела в кресле белее мела, когда в ее квартиру вошла соседка. “На тебе лица нет!”— “Ты разве не знаешь? Авария. Он уехал на станцию”. Но и Эльвира Петровна не знала, что Анатолию Андреевичу Ситникову оставалось жить менее месяца... Тяжело переживала горе. Говорить о себе не хотела. Даже друзья не решались обращаться к ней ни с вопросами, ни с соболезнованиями. Знали: она и муж — реалисты, и пустые слова никчемны. Советом, если спросят — поможет. А лишние слова — ни к чему.

    — Анатолий Андреевич был очень добрым человеком,— рассказывает припятская соседка Н.А. Корякина, старший инспектор по табельному учету ЧАЭС.— Мне кажется, у него и зла не бывало. Очень скромный, немногословный, постороннему он мог показаться нелюдимым. Но это было бы ошибкой. Никогда не отказывал, о чем ни попроси. Случалось, скажу: “Надо бы в лес погулять поехать”.— “Ну что ж, поедем”. Через несколько минут сам стучится в дверь: “Ты готова? Поехали”. А ведь всегда был занят работой. На письменном столе, даже на кровати схемы разложены. В конце концов, и семейные планы могли быть другими. Но Анатолий Андреевич каким-то удивительным образом умел мигом урегулировать все проблемы.

 


   — Он был веселым, озорным, зажигательным человеком,— вспоминали друзья в годовщину со дня гибели, собравшись в квартире его семьи.— Многим открыл дорогу в атомную энергетику, многих принимал на работу. Его знания, тонкое владение предметом беседы, спокойствие и доброжелательность располагали новичка при первой же встрече. И это впечатление не ослабевало с годами.

   ...А.А. Ситников за поврежденный реактор не отвечал. Но, обычно спокойный и уравновешенный человек, он бросился на станцию одним из первых — иначе поступить просто не мог. Дело даже не в том, что никто на ЧАЭС не знал лучше его третий и четвертый энергоблоки — он сознавал, что может оценить ситуацию и сделать необходимые распоряжения быстрее других. Этот человек всю жизнь был одержим работой, и в вузе, и на Дальнем Востоке, где он работал, прежде чем приехать на Украину, чувство долга у него вытесняло все остальные. Это было не производственное, а личное качество. Все знавшие Ситникова считали его олицетворением совести.

    Вот и на этот раз Анатолий Андреевич сам шел в наиболее опасные места. Обследовал помещения, примыкающие к разрушенному реактору и составил конкретную оперативную картину разрушений. Почувствовал себя плохо, но, никому об этом не сказав, добрел до своего кабинета, чтобы немного отлежаться. Встать уже не мог. Там и нашла его по телефону жена Эльвира Петровна. Но он звонил в медпункт, чтобы узнать о здоровье других.

    Из личного дела А.А. Ситникова: родился 20 января 1940 года в селе Воскресенское Спасского района Приморского края. В 1963 году окончил Дальневосточный политехнический институт им. Куйбышева во Владивостоке. Поработав там же, в проектном институте, в 1975 г. приехал в Чернобыль — начальником смены реакторного цеха. Затем долго работал заместителем начальника смены станции, заместителем начальника, а потом и начальником реакторного цеха № 2. В связи с пуском третьего энергоблока награжден орденом “Знак Почета”.

    В начале апреля 1986 г., незадолго до аварии, стал заместителем главного инженера по эксплуатации первой очереди ЧАЭС (энергоблоки № 1 и 2). Быстро сумел наладить очень хороший контакт с людьми и старался вникнуть в любую мелочь по службе. Он врастал в эту работу, не совершив ни одной ошибки: добросовестность и глубина проникновения в дело шли от души. Ничего он не делал плохо. И в обычных условиях, например, во время плановых ремонтов от него не слышали: “Пойди, посмотри”. Сам пойдет, проверит каждую мелочь и поправит, если надо. Он и дома утопал в мыслях о работе и мог не заметить, скажем, новые занавески.

    На похороны Ситникова прилетел его друг из Иркутска. Рассказывал, что Анатолий в институте на Дальнем Востоке был бессменным старостой, олицетворением совести и благородства, трудягой из трудят. “Мы и сегодня свои поступки меряем по его мерке: а как бы поступил он?”

    ...В Музее гражданской обороны на вечере памяти в 1987 г. выступает Эльвира Петровна Ситникова:

    — Эксплуатационники хорошо понимали, какая беда может разразиться, если они покинут свой блок. Когда по телефону ночью на станцию вызвали моего мужа, я спросила его: “Зачем ты едешь? Ведь это не твой блок, ты за него не в ответе”. Он сказал лишь: “Так надо. Не знаю, что произошло”. А потом, в больнице, объяснил: “Если бы взорвался не только четвертый, но и другие блоки, то не было бы Украины. А может, и пол-Европы”.

     Я была в Минэнерго СССР, когда туда позвонила Э.П. Ситникова. Мне сказали: “Все, что Вы услышите от Эльвиры Петровны — верно”. “Я буду преклоняться перед ней всю жизнь”— это сказал друг Ситникова по Припяти А.Г. Кедров (после аварии он стал заместителем начальника реакторного цеха по эксплуатации).

   Она приехала в Москву, чтобы ухаживать за мужем, и поселилась в гостинице медицинских работников. Эльвира Петровна делала такое, что не всегда под силу медицине: без внешних эмоций, по-домашнему, подбадривала не только своего мужа, но и остальных. Некоторые были их личными друзьями. Ухаживала за всеми, как сиделка. И при виде ее даже измученные страданием, умирающие люди улыбались.

   “Как-то она зашла ко мне,— рассказывал Петр Паламарчук — я спросил ее о здоровье мужа. “Ничего. Ты обязательно поправишься, ведь критические 21 день прошли!” Лишь потом я узнал, что за два дня до этого ее муж умер!”

   За день до смерти Анатолий Андреевич попросил ее и “потом” приходить в больницу. “Ты нужна им, не оставляй”. Но и независимо от его просьбы на следующий день после похорон она снова, снова уговаривала потерпеть, убирала горшки, заставляла мечтать... Так продолжалось еще много дней, пока ее не убедили, что и ей пора отдохнуть, а уж кому невозможно помочь, то... А ведь у нее две дочки, которым тоже необходимо материнское внимание.

   Семья Ситниковых получила квартиру в Москве. Но еще два года Эльвира Петровна работала на своем прежнем месте — ездила по вахтам из Москвы в Чернобыль: “Там мой дом”— говорила она. Действительно, потрясенная страшной потерей, эта мужественная женщина более или менее приходила в себя только на родной ЧАЭС. Там она выглядела деятельной, как прежде. Ни слез, ни жалоб... Дочери, студентка Ирина (с мужем Игорем) и семиклассница Катя справлялись с хозяйством сами. На мой вопрос, не нужна ли помощь, Катя ответила: “Все в порядке, мы — спартанцы...” При мне на Митинском кладбище корреспондент СИ-БИ-ЭС спросил ее, правильно ли поступил се отец, идя на смерть. “Конечно! Он не мог бы поступить иначе”.

   Эльвира Петровна стала работать в Союзе “Чернобыль” СССР со времени его организации в 1987 г. В течение семи лет в ее руки приходили тысячи писем от переселенцев, участников работ по ликвидации последствий аварии. Почти всем отвечала и часто практически или советом помогала именно она.


    ...Письмо, в котором Людмила Проскурякова написала о случившемся с ее мужем Виктором Васильевичем Проскуряковым, пришло в его родную школу № 192 накануне выпускного вечера. Директор Клара Степановна не смогла его сразу прочесть до конца — спазмы сжимали горло. Письмо по очереди пытались прочесть многие. Но слезы прерывали чтение... Здесь 14 лет назад он получил аттестат с отличными оценками. А первая учительница Мария Игнатьевна Копанина, будучи давно на пенсии, до сих пор помнит его шалости. Помнит, как увлекался он книгами, спортом, как окончил музыкальную школу по классу баяна и отлично танцевал в кружке со своей сестрой-близнецом Леной... Теперь при вручении аттестатов зрелости новым выпускникам 192 школы не понадобились громкие напутственные слова. Эти юноши и девушки вдруг показались повзрослевшими, мужественными.

    “У нас двое детей — дочь Елена и сын Владислав,— писала Людмила.— Я горжусь своим мужем и постараюсь воспитать своих детей достойными отца, отдавшего свою жизнь в 31 год ради спасения людей. Я от всего сердца благодарю весь Ваш педагогический коллектив за то, что Вы с детских лет привили мужество и стойкость, чувство ответственности перед людьми, перед Родиной...”

    Виктор не любил и не умел попусту проводить время. Уже в детстве он нравственно и духовно был готов к подвигу, как его отец, кавалер трех орденов Красной Звезды. Израненный войной, он ушел из жизни вскоре после того, как сын поступил в институт.

    Только по глазам и по голосу узнала своего сына в московской больнице мать Надежда Михайловна. А он, глядя на мать и жену, пытался шутить и улыбаться. Все находившиеся с ним в палате и даже медики были потрясены стойкостью этого человека, понимавшего, как мало надежды на выздоровление после такого пекла. Ведь он — специалист. Но в последних словах к родным он снова и снова повторял, что переносить страдания ему помогает сознание выполненного долга.


В.В. Проскуряков был старшим инженером-механиком (СИМом) и готовился на старшего инженера по управлению реактором (СИУРа). Но, случалось, заменял отпускника: дело не в должности, считал, главное — уметь работать. Его называли правильным человеком за то, что любая работа, даже слово у него как бы разложено по полочкам. Увидит, что рядом человек хандрит — напомнит о работе. Он быстро схватывал суть дела и быстро продвигался по службе.

    Проскуряков был на блочном щите управления, когда услышал взрыв. Бросился к реактору и делал все, что полагается по инструкции. Работал, сколько было сил.

 



...Погиб старший инженер-механик Александр Кудрявцев. И он стажировался на СИУРа, хорошо знал расположение всех узлов, задвижек, трубопроводов.

   — Александр Кудрявцев очень любил детей, — рассказывал заместитель секретаря комитета комсомола ЧАЭС Игорь Оленич. — У него были две дочки, Вероника и Аня, ученицы второго и третьего классов. Он проводил с ними все свободное время. И еще любил украшать свою квартиру: шкафчики, ванну он расписал рисунками, оформил витражами.

   Любил музыку, разную — от классики до рока. Сам еще в школе играл в ансамбле на ударных инструментах. Там, в школе 37 г. Кирова, познакомился и со своей будущей женой Тамарой. Он вообще был очень домашним, мирным человеком.

    Кудрявцева и Проскурякова зачислили СИУРами на III очередь станции — когда она будет достроена. А пока они работали на прежней должности. Но это была не их смена. Пришли, чтобы просто посмотреть, как будут останавливать энергоблок, поучиться. В первые минуты поняли, что произошло очень серьезное ЧП, создавшее большую опасность.

    Они имели право уехать. Но не уехали. Вели себя, как и все, работавшие в смене. И выполняли все поручения, как персонал этой смены. Людей не хватало, потому что оператора главных циркуляционных насосов Дегтяренко уже унесли на носилках. Вместе с другими они искали Валерия Ходымчука. В первое время еще искали Кургуза и Генриха, так как никто тогда не знал, где они находятся.

    ...Сейчас в машинном зале на вновь построенной стене, которая теперь отделяет третий энергоблок от четвертого, есть бронзовая табличка: “Не бросили свой пост. Мужественно стояли до конца. Памятник им нужно возвести в каждом сердце. Ходымчук Валерий Ильич. 24.01.1951 — 26.04.1986. Ст. оператор Чернобыльской АЭС. Трагически погиб на своем посту”. Здесь же — траурные ленты “От работников РЦ-2”, “От работников НПО ЧАЭС”. И цветы в вазах. Рядом на стене — бронзовый барельеф, на котором изображен как бы падающий человек, поднявший над собой руки в попытке защититься или — защитить нас. Первоначальная табличка была написана по-русски. Теперь — по-украински.

    По расчетам, именно в таком направлении следовало бы идти к его телу... Но этого, по-видимому, никогда не удастся сделать... После взрыва старший оператор главных циркуляционных насосов Валерий Ходымчук решил выяснить, как “чувствуют” себя его машины.

    — Перевозченко сказал: “Теперь давай искать Ходымчука — у него не было никаких шансов выбраться”.— И мы пошли искать”,— рассказывает А. Ювченко. Поверить в то, что он не вернется никогда, было просто невозможно.

    Красивый он был мужик. На фото вьющаяся, густая, русая зачесанная вверх шевелюра, выразительное, устремленное вперед продолговатое, пропорциональное русское лицо, крутой подбородок, четко обрисованы умеренной полноты губы; резковатый с искринкой взгляд над прямым крупноватым, чуть заостренным носом. Улыбается. Вообще, во всем облике его — веселость и лихость, что ли. Женщины, вероятно, были к нему неравнодушны.

   Валерию Ходымчуку было 30 лет. Его повсюду любили за душевную щедрость, открытость и прямоту, за добросовестность в любом деле, за которое принимался, за профессионализм, за то, что умел быть хорошим товарищем. Портрет старшего оператора ГЦН Ходымчука до аварии был на доске почета: лацкан украшал орден “Знак Почета”. И орден Трудовой Славы второй степени ему вручен до аварии.

   Ходымчука “вычислили”: по сигналу начальника смены все собрались у блочного щита управления и, стараясь перекричать друг друга от грохота, стали подсчитывать, кто должен находиться в этой смене, кто — гость и пытались понять, что же вообще произошло и как овладеть ситуацией. Вспышки света высвечивали приборные панели, пульт управления, людей; стали ясны направления поисков людей, отрезанных завалами. Не возвращался только Ходымчук. И никто не мог сказать, что его искать бесполезно. Его искали В.И. Перевозченко, В.В. Головатюк, B.C. Кириенко, В.В. Диченко, Ю.П. Юдин, В. Шкурко, С.В. Камышный, трижды А. Ювченко. Будь на его месте любой другой человек, искали бы все равно. Но мысль потерять Валерия казалось дикой. И его упорно искали несколько часов подряд в черноте помещений с заваленными входами и выходами, в грохоте обвалов, задыхаясь от дыма и радиоактивной пыли — до тех пор, пока сами не стали терять сознание, пока не были вынуждены подчиниться приказу покинуть станцию с приходом новой смены, то есть после семи утра. Многие вскоре погибли в московской шестой больнице Института биофизики Минздрава СССР. В Москве действует и городская больница № 6. Однако здесь и далее по тексту имеется в виду больница института, или, как ласково ее называют чернобыльцы,— “шестерка”.

   Обязательность таких детальных поисков с риском для собственной жизни не обозначена в инструкциях. Лишь в общих чертах там записано, что в случае опасности начальник смены должен помочь пострадавшим, должен организовать спасение персонала.

 Масштабы поисков — дело совести”,— говорил мне начальник смены турбинного цеха Г.В. Бусыгин... В 1992 г. он умер от болезни крови.

     … Погиб Анатолий Харлампиевич Кургуз, старший оператор центрального зала реакторного отделения четвертого блока. Услышав взрыв, он посмотрел в зал. Людей не было, сплошной туман. Оттуда валил раскаленный радиоактивный пар. Зал сообщался с общей проходной комнатой, за которой была операторская. Пар закручивался зловещими клубами. Ясно, что в центральном зале работать невозможно. Пар неизбежно отрезал бы путь к отходу его подчиненному, оператору Олегу Генриху. Бывший моряк знал: если горит отсек, его надо герметизировать. И он пошел в пар. Закрыл тяжелую гермодверь из центрального зала. Вывел Олега. «Вывел» - это не совсем точно. Они двигались наощупь, почти ползком. За ними валились перекрытия, оглушительно трескались стены. Вместе, как братья, в полном мраке они потом бегом бежали по лестнице, казавшейся бесконечной – спускаться надо было с большой высоты. Теперь уже худенький Олег тащил плотного Анатолия. Обоих отправили в больницу. Позже Олег скажет: «Я обязан жизнью Толе Кургузу».



   А ведь кажется, что это было совсем недавно. В вестибюль станции вошли четыре веселых моряка, среди них – Анатолий Кургуз. Все молодые и холостые. Все четверо отслужили на Камчатке положенное время и теперь прибыли «в распоряжение» ЧАЭС. Смотреть на них было удовольствие... Да, кажется — это было вчера. Но с тех пор они обзавелись семьями и детьми.

   Анатолий на флоте был штурманским электриком. Когда “на гражданке” его определили старшим оператором реакторного цеха было видно: и здесь парень на своем месте. Но после двух незначительных ошибок Кургуз сам потребовал перевода его в рядовые операторы.

   — Была в характере Анатолия такая черта: быстро сориентироваться в обстановке, быстро принять решение, если надо, самому же его осуществить. Проверять исполнение не было необходимости: как говорится, умрет, а сделает... Как горько, что в приложении к Анатолию это выражение оказалось не фигуральным, а буквальным. “Его все знали. И все любили”, — вспоминает Г.И. Рейхтман, много лет после аварии работавший начальником четвертого, разрушенного блока ЧАЭС (цел или нет, но контроля требует).

   — Анатолий был немного старше меня, но гораздо опытнее, — вспоминает О. Генрих. — В Припяти мы жили в одном доме, я часто видел его во дворе — с женой и двумя детишками — для них у Толи всегда находилось время. Даже на общественные субботники приводил сына и дочку — пусть приобщаются. Еще любил рыбалку: втянули ребята из нашей смены. Непоседа, любил всякую работу сделать быстренько, чтобы не оставалось на потом. И другим помогал. Я не раз к нему обращался. Открытая у него была душа. Вот недавно совсем, в апреле собрались мы всей сменой, и Валерий Иванович Перевозченко, и Леша Топтунов — пошли в биллиардную. Толя, как обычно, — заводила... Это была последняя наша встреча всей компанией вне цеха. Создавалось впечатление, что он никогда не грустил. И накануне он шутил, смеялся, сочинял и читал стихи. Он много знал шуток, прибауток, басен, рассказывал про службу на флоте (на станции есть и другие бывшие моряки, даже день военно-морского флота сообща отмечали).

   ...И вот Анатолий Кургуз, молодой мужчина среднего роста и крепкого сложения на переходной галерее станции корчился от боли. Его рвало. А он смеялся. Даже пел...

   В московской больнице при виде Кургуза содрогнулся Николаи Михайлович Елманов, дозиметрист с сорокалетним стажем, видавший и перевидавший в своей жизни немало. Лицо Анатолия было обожжено так, что его правильнее назвать сплошной открытой раной... Но он улыбался! Я помогал его переодевать и выполнять другие процедуры. Он до такой степени был облучен, что мне потом пришлось выбросить и свою одежду, — рассказывает Елманов. — Кожа с лица свисала клочьями. Сошла кожа и на ногах их тоже забинтовали. В больничной палате рядом лежал Виктор Дегтяренко, коллега. К ним зашли друзья из других палат, чтобы помочь написать письма женам. И Анатолий опять пытался засмеяться и потребовал: “Напиши, что две царапины. Нечего ее беспокоить. И еще напиши, что скоро ходить буду...”

    — Выкарабкаемся, Толя, — послышался однажды голос Олега Генриха в открытую дверь палаты.

    — Тогда я поеду в свою деревню и стану пастухом, — ответил Кургуз.

    Он умер одним из первых. С фотографии улыбается мужественное, красивое молодое лицо.



Неоднозначно была воспринята посторонними личность начальника смены № 5 четвертого энергоблока (НСБ) А.Ф. Акимова. Поначалу кто-то регулярно выбрасывал цветы с его могилы на Митинском кладбище в Москве. И только жена не уставала повторять сыновьям: “Наш папа — хороший человек”. Акимов руководил испытаниями, в результате которых взорвался четвертый энергоблок. По официальной версии первоначально получалось, что к катастрофе привели именно его неверные решения и действия. Однако коллеги с этим не были согласны (позднее об этом — более детально). Вот что написали они для экспозиции Центрального музея Министерства по чрезвычайным ситуациям РФ: “А.Ф. Акимов первым определил масштаб аварии, принял меры для вывода персонала из зоны разрушений. Не считаясь с опасностью для жизни, выяснил состояние механизмов и определил значение параметров непосредственно по месту размещения оборудования. Организовал блокирование помещений вокруг зоны разрушений, чем предотвратил распространение радиационного заражения. Оберегая жизни подчиненных, Акимов прибегал к их помощи только в тех случаях, когда не мог выполнить работу один”...

    ...На вечере в музее гражданской обороны, посвященном второй годовщине со дня аварии, выступает Александр Петрович Ювченко, старший инженер-механик РЦ-2 (работать ему еще долго врачи запрещали). Индивидуальная доза — около 400 бэр (4 Грэй). Высокий, красивый, сильный мужчина. Лицо очень хорошее, благородное, открытое. Голос дрожит. Он с трудом справляется с волнением и, наконец, произносит:

— Я, наверное, не смогу рассказать так, как хотел бы. Мы делали все, что могли, чтобы облегчить жизнь остальных людей на планете. — Помолчал. Потом тихо начал — В 1 час 24 минуты — это было начало нашей смены — ничего не предвещало беды. Я находился на отметке блока “В”. Со мной был Перевозченко. Вдруг позвонили с блочного шита, сообщили: взрыв. Он отправился по вызову.

   — Мы все были уверены в надежности реактора, так нас учили: серьезная авария невозможна. Связи с четвертым блоком не было. Вокруг все валилось. Вдруг вызвали мня на третий блочный щит. По дороге я увидел носилки: Витя Дегтярев, на себя не похож. Окровавленный. Он рассказал, что у ГЦН (главные циркуляционные насосы) находится Гена Русановский. Рядом со мной оказался начальник смены блока Трегубов, и мы вместе пошли выполнять приказ — открывать задвижки.

   Встретили Сашу Кудрявцева. По дороге из транспортного коридора выглянули наружу. И тогда только увидели: полблока нет. Поняли масштаб трагедии и то, чем она угрожает. Все ребята пытались сделать что-то полезное. Дозиметристы говорили, что почти во всех местах прибор зашкаливает (позднее выяснилось, что разрешающая способность тех дозиметров была лишь 1000 мкр/сек). Никто не ушел.

    Кругом вода: сработала аварийная система пожаротушения. Пар. Сплошная темнота... Мы старались спасти оборудование, открыть задвижки и подать воду в реактор для его охлаждения. Позже я встретил Ситникова. Вместе с ним я хотел пройти в завал, где должен был находиться Ходемчук. Но оказалось, что это физически невозможно. Точно радиационную обстановку мы не знали. Понимали только, что она угрожает жизни. Но паники не было. Действовали собранно и мыслили трезво. Потом, анализируя все действия персонала на блоке, я поражался, насколько они были правильными. Я остался жив благодаря Перевозченко: я не хотел уходить с блока, говорят, что-то мычал. В пять утра он заставил меня оттуда вывести. Встретились мы только в больнице... Страшно было. Но где возможно, люди делали все, что в их силах... Дальше не хочу говорить.

    — Меня потрясло мужество Перевозченко,— рассказывал мне А.Ювченко.— Он был мой сосед, через стенку. Он очень страдал. Но я не слышал ни одного стона даже когда меняли повязки. Его почему-то не навещали родственники, и по этому поводу тоже — ни слова. Только улыбался, когда моя жена и мать приносили ему что-нибудь. У него во рту была трубка — сам глотать не мог... Мы привыкли считать Валерия Ивановича только начальником, и все. Еще он был парторг, уважали. Но в момент аварии и позже он как бы раскрылся с новой стороны, повел себя очень благородно и мужественно. Крепкий был организм у Валерия Ивановича. В больнице он мучился дольше других. Наглядевшись на его ожоги, медсестры просыпались от кошмаров. Перевозченко умер. На его место в эту палату положили Р.И. Давлетбаева, который благодаря усилиям врачей и длительному последующему лечению вернулся к трудовой деятельности.

    Вскоре после аварии секретарь парткома ЧАЭС С.К. Парашин по моей просьбе распорядился, можно сказать, мгновенно переснять фотографии героев с их пропусков — других источников не было. В Информэнерго их увеличили. Позднее я передала эти фото в Музей Гражданской обороны СССР — Центральный музей МЧС. Я подарила Александру Ювченко его портрет.

    — Жив! — воскликнул он, указывая на мою карандашную пометку.

    — Простите ради бога, не заметила. В мае-июне 86-го я еще никого из “шестерки” лично не знала, знакомилась по рассказам.

    — Но мне дорога именно эта пометка... Спасибо.

   Из    “шестерки” выписались две трети лечившихся там героев. Среди них — заместитель начальника РЦ-1 (реакторного цеха энергоблока № 1) Вячеслав Алексеевич Орлов. Ему нечего было делать на четвертом блоке. Он даже получил отпускные деньги, и жена посоветовала: “Не ходи, ты в отпуске”. Но он пошел.

   Потом, выполняя команды начальника РЦ-1, он работал в составе аварийной бригады, как и другие руководители цехов.

   Вот как характеризовала В.А. Орлова аттестационная комиссия ЧАЭС в 1978 году, вскоре после его приезда из города Комсомольска-на-Амуре, где он работал инженером-механиком: “Учит и воспитывает подчиненный персонал. Качествами организатора обладает. Целеустремленен в любом деле, быстро ориентируется. О деле говорит коротко и ясно”.

   — В больнице Орлов писал друзьям инструкции: что теперь конкретно они должны делать в создавшейся обстановке,— рассказывает Э.П. Ситникова — и все меня просил: “Узнай, получили они мое письмо? Есть у них вопросы? А ведь понимал, что на станцию уже не вернется, так как в зоне АЭС работать не сможет.

   В ту ночь сказали: “Помоги”. И они шли, как, вероятно, пошел бы каждый, даже понимая бессмысленность этого. Обидно только, что многие походы были действительно бессмысленны. А РЦ-1 остался без головы: и сам начальник В.А. Чугунов, и его заместители в ту ночь набрали по 400 бэр каждый. Всех отправили в больницу. Чугунов еще сопротивлялся. И все они пытались шутить. А Дятлов дразнил: “Чугунов, ты приедешь без кудрей”. На что тот ему ответил: “А у тебя вообще только кудри и есть”.

   Владимир Александрович Чугунов еще раньше был начальником цеха централизованного ремонта (ЦЦР), а это значит — знал на ощупь все хозяйство станции. В три часа ночи он позвонил Г.Ф. Заводчикову в Припять, сообщил об аварии на четвертом блоке и приказал, собрав персонал цеха по цепочке, прибыть на станцию — в штаб гражданской обороны. К тому времени Чугунов и Ситников уже побывали на БЩУ-4 (и сейчас туда невозможно войти без специальной защитной одежды). Они были едва ли не в состоянии аффекта и во что бы то ни стало искали способ спасти четвертый блок, еще не зная, что это — невозможно, потому что вошли на БЩУ не с улицы, а по внутренним переходам.

    Развал могли увидеть приехавшие в автобусе. Они-то и сказали Ситникову и Чугунову, что их попытки бесполезны, что пожарных увезли в медсанчасть, многих — без сознания. Тогда оба поднялись на крышу третьего энергоблока, чтобы убедиться в ситуации своими глазами. Чугунов взял бинокль. Он хотел еще взобраться на крышу ХОЯТа (хранилище отработавшего ядерного топлива) — оттуда хорошо видно, да не пустил дозиметрист; уже было ясно, что это здание простреливается пучками радиоактивных излучений от разрушенного реактора (очень скоро такие участки так и стали называть — зонами прямого прострела). Но все-таки Чугунов походил по двору вокруг зданий второй очереди АЭС. Увидел валяющийся на земле графит и доложил о нем в бункер директору и главному инженеру ЧАЭС. До него графит на земле видели, но не осознавали, что он — из реактора, поскольку даже не предполагали такую возможность. Не прореагировало на его слова и начальство: этого — “не может быть, потому что не может быть никогда”.

    ...Часов в 7-8 утра и его отправили в медсанчасть. Он жадно курил, и Нина, жена, сказала: “Хоть сейчас-то не курил бы”. — “Молчи, женщина”, — пошутил он в ответ. В московской “шестерке”, как тепло называют ее возвращенные к жизни, Чугунову грозили инвалидностью и отлучением от атомной станции. Не прошло и года, как он буквально выпросился обратно на свою ЧАЭС.

    Несколько раз на станции я видела его озабоченные глаза под черной шевелюрой. А если все же сталкивались лицом к лицу в коридоре, он, поздоровавшись, стремительно исчезал. Не любит разговоры на эту тему, а может быть — интервьюеров.

    Начальник отдела кадров ЧАЭС В.П. Комиссарчук в июне 1986 года показал мне личное дело Чугунова. В аттестационном листке задолго до аварии было сказано: “инициативен, энергичен, настойчив, скромен, требователен к себе и коллективу, пользуется заслуженным уважением. Может подобрать коллектив единомышленников. Постоянно участвует в общественной работе. Член партийного бюро цеха. Награжден орденом Красной Звезды. С 1984 года — начальник РЦ-1... Служил матросом в Северном флоте, потом окончил Горьковский политехнический институт. Сейчас Чугунов — заместитель главного инженера станции.

    ...Мастер электроцеха Василий Иванович Иолз после взрыва убедился, что турбогенератор “разгрузился”. Проверил состояние трансформатора, остального оборудования, которое было в его ведении. Оно оказалось обесточенным. Поднялся на БЩУ-4 и оттуда с мастером Г.В. Лысюком отправился в комнату мастеров, чтобы в случае пожара вынести документацию. А по пути около щита еще разобрали завал: упавшие панели машзала повредили рабочий и резервный трансформаторы, обеспечивавшие энергией третий и четвертый энергоблоки. Четвертый блок лишился электропитания совсем. А третий еще мог работать, но остался без резервного питания.

   — Такое положение недопустимо,— поясняет начальник электроцеха А.Т. Зиненко — Электропитание необходимо в полной мере — и старший мастер электроцеха Н.В. Гриценко взялся его восстанавливать. Он тоже знал, что в машзале — “не мед”, что там радиационные уровни достигают трехсот рентген в час и более, что там возможен “прямой прострел” излучений. Над головой сквозь дыры в кровле, просвечивающие столбы пыли — звездное небо. Но эта “идиллическая” картина как раз и означала наибольшую опасность. Знал и то, что остановленные энергоблоки №1, 2 и 3 получают электроэнергию только от резервного питания. Никто не приказывал ему эту работу выполнять. Он, наконец, сам мог послать туда любого работника цеха. Но — пошел. Поднял трос. Включил трансформатор.

   Сразу ничего не почувствовал. Лишь часа через два, идя по станционному двору, сказал кому-то рядом: “Почему-то здание АБК (административно-бытовой корпус) то отдаляется, то приближается...” Его отправили в шестую больницу, потом совсем запретили работать в атомной энергетике — и он ушел в вахтовый поселок Зеленый мыс кладовщиком, чтобы не расставаться с ЧАЭС. Но по-прежнему друзья часто звонили к нему в поселок, просили совета, консультировались.

   — Он никогда не сможет уйти из отрасли,— сказал Луговой — Ведь мы с ним вместе пускали еще первые в мире энергоблоки ТЭС по 800 мегаватт на Славянской, потом на Углегорской ГРЭС.

   Позднее несколько человек работали старшими мастерами в электроцехе, а равного Гриценко не было. Многих рабочих он обучил. Многим людям отдал частицу своей души этот хороший человек. И ни разу он не использовал даже в малой толике служебное положение своего брата Анатолия Васильевича Гриценко, заместителя Министра энергетики и электрификации Украины.

   Руководителей станции и начальников цехов, которые в ту ночь были дома, вызывал автомат (помните — “АЗ-5 на четвертом блоке”) или они сами среди ночи звонили друг другу. Например, начальнику РК-3 Грищенко жена Чугунова сообщила, что мужа в 2.00 вызвали на станцию — и Грищенко поехал тоже, хотя вызова и не получал. Заместителю начальника электроцеха Юхименко в 2.00 сообщили с АТС по телефону специальным сигналом Гражданской обороны “общий сбор”. В 3.15 он прибыл и получил приказ о сборе группы электроцеха. Оповестил своих людей, а сам начал выяснять состояние электрооборудования и обеспечивать его электроэнергией. Теперь станция стала называться зоной строгого режима.

   Заместителя начальника цеха ТАИ (телемеханики, автоматики и измерений) Трахтенгерца почему-то не оповестили. В 6 утра он вышел на балкон своей квартиры, увидел отъезжающие к АЭС автобусы и сам отправился на станцию.

   Начальник Чернобыльского участка предприятия “Смоленскатомэнергоналадка” И.П. Александров, услышав сигнал “общий сбор”, уже в 2.30 прибыл на станцию, явился в распоряжение начальника гражданской обороны и получил распоряжение отправиться на БЩУ-4, чтобы помочь там начальнику реакторного цеха №2 А.П. Коваленко в разборе ситуации. Выполнив это поручение, получил другую команду — от руководителя работ СГИСа Л.К. Водолажко — перейти на БЩУ-3 Проработал до конца смены и в 15 часов вернулся в город для организации похорон скончавшегося Шашенка. А ведь сам И.П. Александров был здесь в командировке и подчиняться всем этим приказам не обязан.

   ...Вспоминает начальник смены блока реакторного цеха N91 Кучеренко: “Зашел за указаниями к своему начальнику Ситникову — его не было на месте. Пошел в бомбоубежище. Там оказалась масса народу. Кое-кто в состоянии шока. Отрешенные лица. Остановившийся взгляд. Кое-кто спит. Некоторые ходят, пошатываясь: контузия. Там же, в бункере расположился штаб — увидел директора станции, его заместителей, военных.

   Авария дала начало новому летоисчислению на Чернобыльской АЭС: “до” и “после”. Когда в 86-м говорили, что этот человек работает здесь “с первого дня” или “с самого начала”, то, скорее всего имелось в виду — с ночи аварии. Кучеренко работал и “до”, и “с тех пор”... Он не уезжал. Он считает это вполне естественным.

   Его непосредственным начальником был А.А. Ситников. Он приказал Кучеренко вывезти семью. “А сам — как хочешь”: не приказал и не уговаривал вернуться на станцию — никто никого там не уговаривал. Кучеренко поторопился детей вывезти к теще в Ново-Воронеж и тут же вернулся. Что им руководило? “Нас так воспитали, мы были внутренне еще до аварии готовы никогда не покидать свою станцию в беде. В мозгу был такой четкий расклад. В инструкции написано, что с нами может произойти и как следует действовать. То есть все оставшиеся знали, на что шли и четко понимали степень риска. Потому не испугались. Мой отец — школьный учитель. Он мне говорил, что, оступившись, человек не всегда способен предвидеть последствия. Но может потерять человеческое лицо. Мы все понимали, что нас ждет “доза”. Одновременно я понимал, что, спрятавшись, буду чувствовать себя идиотом”.

   На должность начальника смены блока без отрыва от постоянной работы учатся три года. В конце периода можно около трех месяцев поработать дублером, что и делал Кучеренко. Это как бы послабление сравнительно с обычным трудовым режимом. Кучеренко знает свои блоки “насквозь”. Утром 26-го, подъезжая к станции, он сразу понял, что произошла трагедия. Воспользовавшись правом свободного пропуска, часа четыре ходил по станции — смотрел.

 * * *

   Именно турбинистов ночной смены второй очереди ЧАЭС следовало бы благодарить за то, что в самом машинном зале, где и установлены турбины, не разгорелся пожар, а следом огонь не перекинулся на остальные три энергоблока станции.

   Передо мной объемистая записка Р.И. Давлетбаева, в настоящее время — специалиста первой категории “Росэнергоатома”, а в тот период заместителя начальника турбинного цеха по II очереди — ответы на вопросы какой-то анкеты. По ходу текста Разим Ильгамович обводил траурной рамкой фамилии тех из виденных им эксплуатационников в ночь на 26 апреля 1986 г., кто вскоре погиб в результате переоблучения. Из турбинистов — B.C. Бражник, К.Г. Перчук, Ю. Вершинин, А. Новик.

   Машинный зал был единым для всей ЧАЭС. Это — гигантское помещение длиной 840 м, шириной 151 м и высотой 31 м. В нем размещалось 8 турбогенераторов (ТГ) — по два на энергоблок — и множество другого оборудования. ТГ № 7 и 8 были частью четвертого энергоблока, на котором в тот момент проходили испытания. Сразу по их завершению должен был начаться капитальный ремонт. Испытания как бы вклинились в этот график, хотя и они были запланированы.

   В соответствии с правилами технической эксплуатации (ПТЭ) перед каждым капитальным ремонтом проверяется состояние турбин и их систем. Их состояние не вызвало опасений. ТГ-7 следовало остановить. Испытания же касались ТГ-8. Давлетбаев лично контролировал проверку ТГ и за сутки спал всего часа четыре. К утру 25 апреля ТГ-7 был остановлен. Но эксперимент по разным причинам затянулся. В машзале делать было нечего, и Давлетбаев ушел на блочный щит управления (БЩУ-4) заполнять производственный журнал для следующей смены. Поэтому он оказался свидетелем по сути самых острых событий, связанных с этим злосчастным экспериментом. Но описывает в основном то, что имеет отношение к его хозяйству. И начинает рассказ с периода, предшествовавшего взрыву.

   Он видел, как начальник смены энергоблока (НСБ) А.Ф. Акимов подошел к каждому оператору и, в частности, приказал старшему инженеру по управлению турбиной (СИУТу) И. Киршенбауму по команде закрыть пар на турбину, что тот и сделал. Выполнили свое и другие операторы, в частности, Л. Топтунов нажал на реакторную кнопку АЗ-5, то есть на “стоп”...

   Вот как вспоминает события тех критических секунд А.С. Дятлов: “В 01 час 23 минуты 04 секунды системой контроля зарегистрировано закрытие стопорных клапанов, подающих пар на турбину. Начался эксперимент по выбегу турбогенератора. Со снижением оборотов генератора после прекращения подачи пара на турбину снижается частота электрического тока, обороты и расход циркуляционных насосов, запитанных от выбегающего генератора. Расход другой четверки насосов немного возрастает, но общий расход теплоносителя за 40 секунд снижается на 10-15%. При этом вносится в реактор положительная реактивность, автоматический регулятор стабильно удерживает мощность реактора, компенсируя эту реактивность. До 01 часа 23 минут 40 секунд не отмечается изменение параметров на блоке. Выбег проходит спокойно. На блочном щите управления тихо, никаких разговоров.

   Услыхав какой-то разговор, я обернулся и увидел, что оператор реактора Л. Топтунов разговаривает с А. Акимовым. Я находился от них метрах в десяти и что сказал Топтунов, не слыхал. Саша Акимов приказал глушить реактор и показал пальцем — дави кнопку. Сам снова обернулся к панели безопасности, за которой наблюдал.

   В их поведении не было ничего тревожного, спокойный разговор, спокойная команда. Это подтверждают Г.П. Метленко и только что вошедший на блочный щит мастер электроцеха А. Кухарь.

   Почему Акимов задержался с командой на глушение реактора, теперь не выяснишь. В первые дни после аварии мы еще общались, пока не разбросали по отдельным палатам, и можно было спросить, но я тогда не придавал этому никакого значения — взрыв бы произошел на 36 секунд ранее, только и разницы.

   В 01 час. 23 мин. 40 сек. зарегистрировано нажатие кнопки аварийной защиты реактора для глушения реактора по окончании работы. Эта кнопка используется как в аварийных ситуациях, так и в нормальных. Стержни системы управления и защиты в количестве 187 штук пошли в активную зону и по всем канонам должны были прервать цепную реакцию.

   Но в 01 час. 23 мин. 43 сек. зарегистрировано появление аварийных сигналов по превышению мощности реактора и по уменьшению периода разгона реактора (большая скорость увеличения мощности). По этим сигналам стержни аварийной защиты должны идти в активную зону, но они и без того идут от нажатия кнопки АЗ-5.

   Появляются другие аварийные признаки и сигналы: рост мощности, рост давления в первом контуре...

   В 01 час. 23 мин. 47 сек. взрыв, сотрясший все здание, и через 1-2 секунды, по моему субъективному ощущению, более мощный взрыв. Стержни аварийной защиты остановились, не пройдя и половины пути. Все.

   В такой вот деловой будничной обстановке реактор РБМК-1000 четвертого блока Чернобыльской АЭС был взорван кнопкой аварийной защиты. (?!?!) Далее я попытаюсь доказать, что для взрыва того реактора и не надо было никаких особых усилий. Если мне не удастся это, то только из-за неумения доходчиво изложить. Других причин нет, теперь все происшедшее ясно...”

    А теперь снова дадим слово Р.И. Давлетбаеву.

    Через секунды послышался гул низкого тона, сильно шатнуло пол и стены, с потолка посыпалась пыль и мелкая крошка, потухло люминесцентное освещение, установилась полутьма, затем сразу же раздался глухой удар, сопровождавшийся громоподобными раскатами. Затем освещение снова появилось. Все, находившиеся на БЩУ, были на месте. Операторы, пересиливая шум, окликали друг друга и пытались выяснить, что произошло. Заместитель главного инженера станции А.С. Дятлов громко скомандовал: “Расхолаживаться с аварийной скоростью”.

    В этот момент на БЩУ-4 вбежал машинист паровой турбины (МПТ) B.C. Бражник и крикнул: “В машзале пожар, вызывайте пожарную машину” — и без дальнейших объяснений убежал обратно в машзал. За ним побежали Давлетбаев и начальник Чернобыльской бригады “Смоленскатомэнергоналадки” П.Ф. Паламарчук, который участвовал в проверке оборудования турбинного цеха.

    С этого момента и почти до пяти часов утра понятие о времени потеряло смысл. Ночь пролетела, как пять минут, хотя помнятся, притом последовательно, даже детали. Все делалось на бегу, в спешке. Для начала огляделись и стали выяснять, все ли на месте.

    Больше всего пострадала ячейка турбогенератора №7: над турбиной, по ряду “Б” над питательной системой, над шкафами электрических сборок арматуры ТГ-7, над помещением старшего машиниста кровля была проломлена и частично обрушилась. Часть ферм свисала, одна из них на глазах Давлетбаева упала на цилиндр низкого давления ТГ-7. Из атмосферы доносился шум вырывавшегося пара. В проломы кровли не было видно ни пара, ни дыма, ни огня. Лишь яркие звезды в ночном небе.

    Внутри машзала на различных отметках возникали завалы из разрушенных металлоконструкций, обрывков кровельного покрытия и железобетона. Из-под завалов шел дым. Из раскрытого от повреждения фланца на всасывающем трубопроводе питательного насоса № 4 ПИ-2 била мощная струя горячей воды и пара. Приблизиться к ней было невозможно, обдавало горячим паром. Забежав обратно на БЩУ-4, Давлетбаев поручил старшему инженеру по управлению турбиной (СИУТу) И. Киршенбауму переносным ключом дистанционно открыть задвижки аварийного слива масла из главного маслоблока ТГ-7 в специальную емкость. Убедился в исполнении операции и убежал снова в машзал: масло могло вспыхнуть и вызвать пожар в машзале и кабельном

хозяйстве.

    На отметке +12,0 Давлетбаев распорядился предупредить персонал о недопустимости нахождения в зоне завалов и в местах возможных падений свисающих конструкций; НСТЦ Г.В. Бусыгину — включить в действие спринклерную систему пожаротушения маслосистсмы ТГ-7; мастеру паровых турбин Ю.В. Корнееву — произвести аварийное вытеснение водорода из генератора №8.

   В сущности Бражник вместе с дежурным слесарем Джамулой, как и полагается по инструкции, уже сами изолировали дренажи маслопроводов и слили масло из главного маслобака в аварийную емкость.

   Радиационный фон был крайне неравномерным, особенно высоким в местах падения радиоактивных обломков сквозь дыры в кровле и т.д. Но без приборов этого не узнаешь, а ежеминутно измерять было некогда, да и не очень интересно — не до того.

   Давлетбаева беспокоило, нужно ли включать систему орошения кровли водой, хотя пламени не видно. Он опасался, что вода попадет на шкафы электрических сборок приводов арматуры и вызовет замыкания. Посоветовался со старшим мастером цеха (СМЦ) К.Г. Перчуком, и тот сомнения развеял: на кровле машзала он уже побывал, очагов возгорания нет. Он вообще многое успел сделать самостоятельно. Увидев растекающееся масло, Перчук позвал машиниста турбин В.В. Бражника, обходчиков А. Новика и Ю. Вершинина, дежурного слесаря А. Тормозина и вместе стали принимать необходимые меры.

   ...Бражник умер от ожогов в московской “шестерке” одним из первых, вскоре умер и Перчук... Многие детали в действиях каждого чернобыльца выясняли во время обсуждений в этой самой больнице, “подсчитывая раны”.

   — Бражник и Перчук пришли к нам в цех слесарями, потом сдали экзамены и стали машинистами-обходчиками турбин (в отечественной электроэнергетике принято любого новичка, пусть и с инженерным дипломом, сначала “прокручивать” на рабочих должностях для накопления опыта), — тихо рассказывал мне в своем кабинете на ЧАЭС заместитель начальника цеха А.А. Кавунец... Вдруг он изменился в лице, голос дрогнул, потянулся за сигаретой. — Да что говорить. Оба они, особенно Перчук, были моими друзьями. Хороший был человек и работник отличный. Не сложилась у него семейная жизнь. А друзей было много. Его очень уважали. Он был своего рода организатором вахты, как бы неофициальным лидером. В ту ночь я приехал на станцию в 3 часа ночи — и Перчука, и Бражника уже отправляли в больницу. Я успел поговорить с Бражником. Он рассказывал, как перекрытия, падая, перебили дренажи маслопроводов, как турбинисты сливали масло. Бражник тоже был холостым тридцатилетним веселым трудолюбивым парнем. В больнице вспомнил про свою лодку, рыбалку. Он копил деньги на новую большую лодку. Мечтал прокатиться по Припяти с мощным двигателем, чтобы можно было за 10-15 минут спуститься в Киевское море или пойти вверх, в Белоруссию — места там уж очень хороши... Да вот, не успел. А Перчук увлекался музыкой, особенно современной, ритмической. Собрал много магнитофонных записей, пластинок. И у него была лодка.

    В мирное время трудно было бы даже представить, что обычно спокойный, рассудительный и исключительно трудолюбивый тридцатилетний Костя Перчук способен принимать решения с такой невероятной скоростью, просто молниеносно. Да обоих гренадерами не назовешь, среднего роста, крепкие парни. Разве вот Перчук постройнее и пошустрее, а Бражник — пополнее, медлительнее. Но в серьезную минуту повели себя одинаково мужественно.

    ...В машзале дышать было трудно. В воздухе — много пыли, воздух влажный, язык и горло пересыхают, пахнет озоном. В тот момент люди еще не осознавали, что через проломы в кровле сверху падают и куски графита из разрушенного реактора, частицы ядерного топлива. Озон относили на счет электрических разрядов в кабелях. На БЩУ-3 НСБ Ю.Э. Багдасаров сообщил Р.И. Давлетбаеву, что на деаэраторной этажерке и теплофикационной установке сработала сигнализация о повышении радиоактивности, и он дал распоряжение машинистам-обходчицам Бахрушиной и Гора удалиться в сторону первой очереди станции. Там же Разим Ильгамович увидел сидящего на полу Бражника и взял его с собой.

   От Багдасарова к тому времени узнал, что и на БЩУ-3 около 100 мкр/сек, в воздухе радиоактивные аэрозоли, и надо надевать “лепестки” для защиты органов дыхания. Чуть позднее дозиметрист на БШУ-4 сообщил, что от Давлетбаева зашкаливает прибор, надо сменить одежду. (В больнице стала известна его доза — 400 бэр.) Напомним, приборы были довольно слабые, до 1000 мкр/сек. Но и по ним получалось, что разрешенная аварийная доза в 10 бэр может быть набрана за три часа. А по Правилам радиационной безопасности (ПРБ) право на работу в таких условиях полагается согласовать с директором или главным инженером АЭС. Но на это не было времени, как и некогда было ставить заграждения вокруг особо опасных участков машзала, которые рекомендовала инструкция. Никто не ушел и теперь.

   Давлетбаев обошел ТГ-7 с “передка”. В районе ячейки манометров системы регулирования вверх фонтаном било масло из поврежденной трубки. Чтобы остановить насос аварийной кнопкой, побежал вниз. К сожалению, аварийные комплексы с портативными радиостанциями и комплектом изолирующих материалов, предназначенных для подобных случаев, оказались завалены и недоступны.

   Пробегая по лестнице, увидел на отметке +5,0, как из разрушенного дренажного трубопровода выливалась широкая струя масла и растекалась на отметке 0,0, затем масло сливалось в подвал. Из-за завалов к аварийной кнопке подойти не удалось, к тому же было скользко, много пыли и дыма, не хватало света. Он раскатал пожарный рукав, бросил на пол и, связавшись из телефонной будки с БЩУ-4, приказал Киршенбауму дистанционно отключить маслонасос. Одновременно сообщил НСБ А.Ф. Акимову, что Ю.В. Корнеев вытеснил водород из генератора ТГ-8. Акимов ответил, что информацию понял и сообщит электрикам — это их хозяйство.

   Чуть позднее на БЩУ-4 из здания первой очереди станции позвонил НСТЦ П. Егоров, спросил, не требуется ли помощь. Багдасаров сказал, что нет. Там уже были с первой очереди начальник реакторного цеха В.А. Чугунов, заместитель главного инженера А.А. Ситников, заместитель начальника реакторного цеха Орлов. Они стояли в кружок и активно обсуждали, что делать дальше. Прибыла и небольшая группа турбинистов во главе с С.В. Акулининым. Дело себе они нашли. После этого врачи разрешили Акулинину работать только в общественных организациях станции. Вообще, после аварии все члены профкома, парткома и комитета комсомола ЧАЭС — это “выгоревшие” той ночью специалисты, не захотевшие уезжать.

 * * *

     Примерно в это время на БЩУ-4 услышали сигнал вызова. Но на запрос, в чем дело, никто не отвечал. Сигнал шел с отметки +24,0 и не прекращался. Тогда “по нему” пошли, будто держась за невидимую нить. По дороге увидели Петра Паламарчука, который тащил на себе умирающего Шашенка. Это был его подчиненный. Паламарчук не знал о сигнале. Он сам догадался, где искать товарища. Уходил в разведку несколько раз, отыскивал проход, и... обнаружил потерявшего сознание человека, лицо которого узнать было невозможно.

    Шашенок в удаленном месте контролировал параметры оборудования по программе. Над ним, на отметке +27 обвалились перекрытия, разорвало узел питательной воды — и кипяток хлынул вниз. Предполагают, что он нажал кнопку, желая обозначить разрушенное помещение и свое местонахождение.

    Его вынесли во двор станции уже при смерти. То была первая печальная группа, которая вышла с АЭС. В этой группе был Н.Ф. Горбаченко. Вскоре его и Паламарчука товарищи увидели в московской “шестерке”. (Доза Паламарчука — около 400 бэр. Он после продолжительной болезни работает в Москве.)

    К этому времени многие, в том числе и Давлетбаев, испытывали большую слабость, была рвота. Многие были уже госпитализированы, в основном почти принудительно, так как отказывались уходить. Наконец и его уговорили. По дороге заглянул в передвижную лабораторию Харьковского турбинного завода, вызванную до аварии для диагностики дефектного узла, некогда полученного от Ленинградского металлического завода (ленинградцы приехать отказались). Троим находившимся там сотрудникам он посоветовал двигаться в сторону первой очереди, но они отказались: уже разведали обстановку и считали, что в их автомашине безопаснее. Позднее двое из них умерли, а третий, переболев лучевой болезнью, вернулся на ХТЗ.

   С наружной стороны ворот, около административно-бытового корпуса (АБК) увидел человек 20, среди них и работников турбинного цеха. На его вопрос, почему они здесь, обходчица О.В. Гора ответила, что было распоряжение руководства смены здесь собраться. Он посоветовал, что безопаснее для нее было бы находиться в помещении. Прежде, по телефону он уже советовал другой женщине, машинисту береговой насосной оставаться пока в комнате машиниста. Она была взволнована, но не паниковала, и только спросила, что делать.

   Во внутреннем дворе, возле АБК-1 увидел большое скопление пожарных машин, кабины были пусты. В медпункте цеховой терапевт Галина Ивановна Навойчик встретила Давлетбаева сочувственно: “И Вы здесь...” Его, Ю. Трегуба и И. Киршенбаума в машине “скорой помощи” отправили в медсанчасть № 126.

 * * *

    ...Из электроцеха погибли пятеро. Многих из дома вызвали по телефону для первоочередных работ. Из семнадцати дома оказались семеро — суббота: рыбалка, дачи.

   — Я бы выделил Александра Григорьевича Лелеченко,— это говорили многие.

   “Вся короткая, но глубокая по содержанию жизнь этого скромного человека, человека труда была направлена на служение Родине. Мы гордимся своим товарищем. Он удостоен высшей награды Родины — Ордена Ленина. Пусть ваш коллектив с гордостью и достоинством носит имя Александра Григорьевича Лелеченко” — писал директор ЧАЭС М.П. Уманец в село Новоореховка Полтавской области Лубянского района: в ответ на запрос детей из школы, в которой учился Саша Лелеченко, можно ли школе присвоить его имя и установить бюст. Комитет комсомола ЧАЭС сделал для этой школы переходящий вымпел “Лучшему пионерскому отряду”.

   Александр Григорьевич к испытаниям имел отношение как заместитель начальника электроцеха второй очереди. Принимал участие и в обсуждении программы испытаний. Поэтому в пятницу не ушел домой, хотя работал с восьми утра. Он считал, что испытание — процесс непрерывный, и заниматься им должны одни и те же люди.

   — Лелеченко пришел в нашу службу практически первым. Он создал ее.— Рассказывает начальник смены электроцеха Н.А. Бондарь. Взял на работу и меня, и остальных. А сам работал лучше всех. Любил чертить. Любой чертеж, инструкцию красиво выполнит и обязательно завернет в целлофановую пленочку, чтобы не испачкалась. И дочку свою научил уважению к работе. Она в то время училась в Киевском политехническом. Чувство ответственности у него было феноменальным. Даже попав однажды (до аварии) в хирургическое отделение Киевской больницы, умудрялся звонить оттуда на центральный щит управления и присылал вычерченные им схемы. Мы все его очень любили.




— Он и погиб из-за своей добросовестности, — считает другой начальник смены электроцеха А.В. Орленко, который в ту ночь работал вместе с Александром Григорьевичем.

   Когда начальнику электроцеха приказали полностью отключить все электропитание на четвертом энергоблоке, Лелеченко доложил: “Все связи на блоке уже обесточены”. — Он сам произвел необходимые переключения.

   — Оборудование четвертого блока в результате аварии осталось без электропитания. Лелеченко быстро разобрался, что именно пострадало, и принялся необходимое восстанавливать,— рассказывает заместитель главного инженера ЧАЭС по ремонту оборудования

В.М. Алексеев (он был на станции с пяти утра, чтобы определить, какие необходимы ремонтные работы и механизмы).

   Обломки кровли, части конструкций здания, куски раскаленного графита падали на оборудование и пол машинного зала. Электрики, как и турбинисты, видели графит на полу. Понимали смысл увиденного, но воли чувствам не давали...


    На крышах некоторых помещений реакторного отделения, деаэраторной этажерки возникло более тридцати очагов пожара. Крыша машзала, к счастью, не горела, но опасались увидеть огонь и здесь. В машзале размещены турбогенераторы. Их охлаждают водородом, который вырабатывается на электролизных установках в 100 метрах от здания четвертого энергоблока. Вспомним: машзал — общий для всех энергоблоков АЭС, три блока действовали. Огонь мог перекинуться и на них. К счастью, кровля машзала не загорелась. Но водород взрывоопасен. Он может гореть и без видимого пламени — сам источник его надо отсечь.

   Лелеченко бросился к электролизным установкам. Уже в 1 час 30 минут — меньше чем через 10 минут после аварии — он отключал одну станцию за другой, предотвращая возникновение горючей смеси.

   Ему стало плохо. Взял у врача йодистый калий, чуть отдохнул и пошел снова в это пекло, чтобы принять дополнительные меры: водород в генераторах заменить азотом. Лелеченко взял с собой сотрудников Шаповалова, Баранова и Лопатюка — они вместе выполнили эту операцию. Кстати сказать, официально Баранова все это никак не касалось: он обслуживал энергоблок №3. Имел полное право не согласиться с просьбой Лелеченко. Но... проработал больше двух часов, пока его не отправили в медпункт и оттуда — в больницу.

   Лелеченко всегда был требователен к себе, был отлично подготовлен теоретически, любое дело выполнял в срок, и его не нужно было проверять. Того же требовал и от подчиненных. На своей предыдущей должности — начальник смены ЧАЭС — он был лучшим. А вот наказывать подчиненных не любил. Только изредка, если человек его подводил, говорил с горечью: “Ты же так и не сделал”. Его очень уважали.

   — Лелеченко вообще был одержим работой. День и ночь пропадал на станции вместе с В.И. Поденком. Вторая очередь — их детище. Они курировали ее строительство и монтаж, потом стали эксплуатировать. Поденок в день аварии был на строительстве Минской АТЭЦ. Теперь он — заместитель главного инженера второй очереди станции.

   — Я вспоминаю Лелеченко буквально каждый день, — рассказывал почти через три года после аварии начальник смены электроцеха Н.А. Бондарь. — И не только потому, что к нему в любое время можно было обратиться за советом (окошко его кабинета светилось, бывало, и до 23 часов). Он всегда находил путь к истоку проблемы, будь то личная беда или непонятная схема.

    — С ним хотелось говорить о жизни. Для каждого он находил какие-то очень важные, от сердца мысли, — это сказал мастер электроцеха В.Д. Лебедев, — Знаю, что его отец был главным инженером предприятия, и в школе Саша чувствовал к себе особое отношение учителей: его как бы уважали авансом, перенося на него свои симпатии к его родителям. А Саше хотелось любыми путями избавиться от этой привилегии, он даже иногда специально хулиганил, чтобы вызвать учителя на наказание и не быть “выше” других хлопцев. И на станции он выкладывался полностью: пока не решит вопрос до конца, не уйдет с работы. Настоящий энергетик. (Дисциплина у нас, на АЭС, полувоенная. Нас могут затребовать на работу и в выходные, и в праздники. Я, например, должен извещать, где буду находиться, потому что любые неполадки следует ликвидировать немедленно. Нельзя оставить потребителей без электроэнергии.) Между тем, Лелеченко вовсе не был ангелом. Он был обыкновенный человек. Очень любил дочку и жену, много возился со своей машиной. Но, правда, чаще и дома продолжал свой рабочий день.

    ...Выходит, во время испытаний Лелеченко не спал сутки. У него покраснели лицо, грудь. “Под конвоем” его отправили сослуживцы в санчасть. Однако из санчасти Александр Григорьевич ушел домой. Выспался, а утром вернулся на станцию.

    Позже он рассказывал: “Я ждал, ждал. Потом вижу, что там много народу тяжелее меня. Я и ушел”.

   А 27 апреля выяснилось, что подземные кабельные каналы затапливает вода, которая поступала из поврежденных систем энергоблока, а также в процессе тушения пожара. Лелеченко сам отправился проверять эти кабельные трассы. Они находятся во дворе на поверхности земли между третьим и четвертым энергоблоками.

   В это время А.Сухомлинов полез в кабельный тоннель. Выяснил, что вода идет по кабельным проходкам. “Он и Лелеченко могли бы любой элемент кабельной сети найти с завязанными глазами — ведь принимали его от монтажников еще до пуска блоков”, — рассказывает друг Лелеченко А. Васильев.

   Вместе со старшим инженером по противопожарной безопасности А.Р. Бакуном Лелеченко поднимал тяжелые плиты перекрытия кабельных каналов на ВСРО (вспомогательном сооружении реакторного отделения), чтобы узнать, откуда течет вода. (Обычно эти плиты с трудом поднимают несколько человек.)

   Конечно, в цехе были подчиненные. Тяжести-то не обязательно поднимать самому. Но, говорят, в тот момент никто бы не мог сказать определенно, что лучше: послать кого-то или идти самому.

   Увидев Лелеченко, начальник службы радиационной безопасности приказал на этот раз его увести в бывший пионерлагерь “Сказочный”, где в то время поселились эксплуатационники, а оттуда его 2 мая отправили в Киев. Неподалеку в деревне товарищи нашли его эвакуированную из Припяти жену.

   Если бы не в Киев, а в Москву, да не на пятый день, а в первый — может, удалось бы спасти этого человека. Но он сам не хотел смириться с серьезностью своего положения. Дочка рассказала Васильеву, что когда она в Киеве утром 8 мая вошла к нему в больничную палату, то застала своего отца за мытьем пола! А днем он скончался.

   Саша Сухомлинов через день после аварии уехал в отпуск, а вернувшись 24 мая, приехал прямо в “Сказочный” и получил... письмо от своего друга Саши Лелеченко, написанное им до больницы: “Если со мной что-нибудь случится, позаботься о моей семье...” Сухомлинов читал письмо и плакал.

   Лелеченко, по его просьбе, похоронен в родной деревне, в Полтавской области, где он родился 28 мая 1938 г. Проблемой было вывезти в Полтаву его тело — Киевэнерго помогло: положили в цинковый гроб, дали автобус и автомобиль РАФ.

   Говорят, у Лелеченко и Ситникова характеры были схожи.

 * * *

    Погиб дежурный электромонтер Виктор Иванович Лопатюк.

   Всех из своей производственной группы он отправил по домам: “Идите, я уже старый”. Ему не было и тридцати...

   Из рабочей тетради комитета комсомола ЧАЭС (записи сделана в первые недели и месяцы после аварии): “Комсомолец Виктор Лопатюк, уроженец Чернобыльщины. Успешно окончил Политехнический институт и был направлен на работу на ЧАЭС. Здесь он встретил свою будущую жену. Жили сначала на частной квартире, затем в семейном общежитии, в дальнейшем мечтая о капитальном жилье...

    Сразу после взрыва комсомолец В. Лопатюк со своими товарищами выполнял аварийные работы по предупреждению распространения аварии, в частности на электролизной станции. Затем продолжал выполнять работы по спасению оборудования, находясь в особо опасных условиях. Работал до тех пор, пока были физические силы. Потом его подхватили под руки и посадили в подоспевшую машину “скорой помощи”.

    — От рабочего места Лопатюка была видна стена четвертого блока,— рассказывает старший дежурный электромонтер Б.Д. Луговой.— От взрыва вылетели окна. Его послали осмотреть трансформатор пристанционного узла и оценить обстановку. Когда он в очередной раз пошел выполнять необходимую операцию, то по пути потерял сознание. Его подняли, привели в чувство — и он стал рваться из рук: “Пустите, я доделаю, я не успел...” Потребовал, чтобы его подвели к щиту, который он не успел отключить. Его не пускали. “Не поведете — я ползком доползу!” Во второй раз его со станции вынесли прямо в “скорую”.

    Похоронили Виктора 20 мая в Москве. А 3 июня родилась его дочь Юлечка.

    Лопатюк всегда казался спокойным, уравновешенным, даже в спорах оставался человеком воспитанным и очень тактичным. И внешне он казался мягким человеком. Немного выше среднего роста, чуть полноват, светловолос, круглолиц. Даже со стороны было заметно, какая нежная кожа на его щеках.

    В действительности он был очень увлекающимся, даже страстным человеком. Станционное оборудование освоил быстро, и в работе оно “загадок” ему и Баранову не задавало. Заинтересовался радиолюбительством, музыкой, мечтал усовершенствовать свой магнитофон. Он был очень открытым человеком и всегда окружен друзьями. Все должны были знать о его радостях и проблемах — в молодом дружеском коллективе это ведь естественно. Переехав в Припять, купил мотоцикл, потом автомашину, он ухаживал за нею, словно за ребенком. Виктор любил докопаться до сути в любом деле. Не стеснялся спрашивать, многим интересовался и вообще старался знать побольше разных научных, технических и житейских премудростей.

   Даже на работу по вахтам перешел, чтобы свободнее распоряжаться личным временем (три дня работаешь — два выходных). Он был страстный рыбак и очень любил лес. Бывало, отправится с друзьями по грибы, так даже идя по их следу, умудрялся увидеть больше. Уже и о покупке новой лодки договорился, да вот, не успел. Была и другая причина для поисков свободного времени: женился Лопатюк не так уж давно. И, конечно же, находилось время для Яны и Вани — детишек, весьма заинтересованных в его внерабочих делах.

   Комитет комсомола ЧАЭС предложил навечно зачислить в состав комсомольской организации А. Кудрявцева и В. Лопатюка: “То, что ребята сделали для нас, не забудем никогда”... У нас часто воздают людям должное после их смерти или, в лучшем случае,— в старости.

   Действия этих людей не вполне были предусмотрены инструкцией. Регламент работы на атомной станции не посылает людей на смерть. Но ведь и в воинском уставе не сказано, что вражеские боевые доты надо закрывать своим телом.

   “Смерть неосознанная — это смерть. Смерть осознанная — бессмертие”. Это сказал армянский писатель и философ V века Ерише.

   — Погибшие приняли смерть во имя нашей жизни,— сказал на Вечере Памяти директор ЧАЭС, а сейчас — глава украинской атомной энергетики М.П. Уманец, — В ту ночь, 26-го, они пытались локализовать аварию на четвертом блоке и одновременно спасти первые три. Мы и сегодня вправе считать их работающими — это будет лучшей памятью о них... Но нам этого не достаточно. Наша память — это не только скорбь о погибших и соболезнование близким. Перед этой памятью каждый работающий в любой отрасли сегодня должен определить меру своей ответственности за то, что лично он делает. Не можешь, не уверен — уходи. Чувствуешь, что не хватает знаний и не способен их набрать — тоже уходи. В первую очередь самые высокие требования должны быть к себе самому.

 * * *

     Примчались на станцию и строители — они сооружали здесь III очередь ЧАЭС, то есть энергоблоки №5 и 6. База Управления строительства (УС) ЧАЭС находилась в непосредственной близости от реакторного отделения четвертого энергоблока. Начальник стройки В.П. Кизима, его заместитель и будущий начальник УС ЧАЭС В.П. Акимов, главный инженер В.В. Земсков, секретарь объединенного парткома стройки Ф.Д. Шевцов и заместитель начальника треста “Южтеплоэнергомонтаж” (ЮТЭМ) Токаренко были по своей инициативе на пятом энергоблоке вскоре после взрыва. С помощью дирекции станции пытались определить масштабы беды, вывели рабочих.

    Не смог усидеть дома, прорвался к своим рабочим мастер по сварке А.А. Петренко — на территорию станции уже никого не пускали.

    Рассказывает начальник Днепропетровского строительного управления Всесоюзного объединения “Гидроспецстрой” В.Н. Неучев (Управление с 1970 г. работает на ЧАЭС и базируется в Припяти).

    — Я приехал на станцию через полтора часа после аварии. В тот день я увидел там на насосных установках трех женщин: Веру Кузьминичну Кочетову, Марию Павловну Осетаеву и Раису Викторовну Складную. Они обслуживали насосы водопонижения грунтовых вод для осушения котлована. Им сказали, что находиться на станции можно не больше (?!) шести часов. Их работа не была связана с аварией.

    Вторую смену строителей на площадку уже не пустили. Однако в квартире В.Н. Неучева 26 и 27 апреля не смолкал телефон: рабочие спрашивали, что они должны делать (эвакуация еще не была объявлена). Насосное хозяйство несложно, однако и после аварии может понадобиться.

    ...Ночью 26-го на третьей очереди ЧАЭС работали также 19 человек с участка ПО “Химэнергозащита”. Контора и раздевалка управления располагались примерно в ста метрах от четвертого блока. И, тем не менее, все 19 человек за время переодевания получили острую лучевую болезнь. Дежурный И.Л. Орлов находился там дольше других. Он умер осенью 1988 г.

   Пострадали строители, работавшие на комбинате строительных конструкций: оператор бетоносмесительного цеха Людмила Васильевна Зубкова, электросварщик арматурного цеха Василий Илларионович Бельченко. Смена, в которой работал Бельченко, закончилась в 1.30, то есть через 5 минут после аварии, и люди шли по двору под черным облаком.

   С 0 до 8.00 оклеивала стены в здании будущего бассейна выдержки отработавшего топлива пятого блока бригада В.И. Запеклого под руководством мастера В.В. Гуцула. До пяти утра работали сварщики. На промплощадке закрывал наряды С.А. Петренко.

   Я видела их после больницы в санатории “Голубое” под Москвой.

   — Мы теперь даже в дворники не годимся, — произнес один рабочий. — Я удивилась неожиданному выводу. — Жара противопоказана, холод противопоказан... И совершить ничего не успели — находились во дворе, а потом сразу в больнице...

   Но именно строители и монтажники ЧАЭС были одними из первых среди тех, кто начал возрождать ее к жизни.

 * * *

    Констатирует Министр здравоохранения СССР академик Е.И. Чазов: “В течение первых 6 часов было госпитализировано 108 человек с выраженной первичной реакцией облучения, ожогами и травмами. Через 12 часов к работе приступила специализированная бригада медиков, прибывшая из Москвы. В течение 36-48 часов целенаправленно было обследовано 350 человек, 300 из которых было госпитализировано в клиники Москвы и Киева. В последующие несколько дней было госпитализировано еще 200 человек с подозрением на лучевую болезнь. На основании тщательного биохимического, иммунологического, цитогенетического, радиометрического исследования и клинического обследования диагноз острой лучевой болезни был поставлен 237 больным... Лечение больных осуществлялось по схеме, апробированной ранее на немногочисленных больных лучевой болезнью с учетом международного опыта... Накоплен опыт, которого не было в практике мировой медицины”.

   Очевидцы, станционная газета “Трудовая вахта” зафиксировали события тех дней. У многих остался в памяти обожженный Володя Шашенок, Он был мужем здешней медсестры. Лицо бледно-каменистое. Иногда к нему возвращалось полусознание и он стонал: “Отойдите от меня, я из реакторного”... В таком состоянии он еще помнил о других. Прибежала медсестра Людмила Шашенок. Еще не зная о состоянии мужа, спрашивала у всех: “Где мой? Не видели? Черный, с бородой!” Поняла по выражению лиц. А потом... включилась в общее кружение — ведь она медсестра, а здесь был... фронт, Отечественная война. Именно так поняли обстановку многие. Умер Володя утром в реанимации. К тому времени там было уже много тяжелых больных.

    Припятские женщины несли в санчасть пострадавшим огурцов, молока — продукты, способствующие выведению ядов из организма... “Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?.. Как кринки несли нам усталые женщины, прижав, как детей, их к усталой груди...”, — писал Константин Симонов в 1941 году. Вспомнишь эти строки — и жутко становится. Но... все по порядку.

    Немало мужества потребовалось от Чернобыльских медиков. Ближе всех к ним оказался персонал медсанчасти (МСЧ) №126. Эти несколько человек принимали пострадавших на станции, оказывали первую помощь и отправляли в Припять. Работы было так много, что, как говорится, вздохнуть некогда.

    Информацию об аварии медики получили через 15 минут. Первая медицинская помощь оказывалась в здравпункте станции в АБК-1. Через 30 минут в работу включились бригады скорой медицинской помощи. Пострадавшие быстро выводились из зоны облучения и разрушений, осуществлялась их первичная санитарная обработка, оказывалась неотложная помощь: срывали одежду, давали другую, но мыть почти никого не успевали и отправляли в г. Припять.

    “Диспетчерская “Скорой помощи” располагалась по соседству с приемным покоем в здании припятской больницы. Одновременно здесь можно было принять на санитарную обработку до 10 тяжелых больных, но не десятки, как это пришлось на ночь и утро 26 апреля. Кроме того, в приемном покое оказался ограниченный запас чистого белья, действовала всего одна душевая установка. Невеликим был и ночной штат “Скорой помощи”. В тот раз свою вахту несли диспетчер Л.Н. Мосенцова, врач В.П. Белоконь и фельдшер А.И. Скачек, медсестра приемного покоя В.И. Кудрина, санитарка Г.И. Дедовец.

   “Вызов в “Скорую помощь” с АЭС поступил вскоре после гремевших там взрывов. Что произошло, толком по телефону объяснили. Но Скачек срочно выехал на атомную. Вернувшись с городского вызова в диспетчерскую в 1 час 35 минут, врач уже не застал своего коллегу и ждал его сообщения. Телефонный звонок от него раздался в 1 час 40-42 мин. Скачек сообщал, что есть обожженные люди и требуется врач.

   “Белоконь вместе с водителем А.А. Гумаровым срочно направились к АЭС, в общем-то, так и не зная, что там происходит. Поэтому не захватили с собой даже респираторов — “лепестков”. Впрочем, их в резерве больницы и не было.

   “Следом за машиной врача последовали еще две “кареты” без медработников. Вообще, той ночью и утром самоотверженно работали водители “скорых”: А.С. Винокур, М.А. Круковец, В.А. Шалагинов, И.А. Юрченко.

   “По установленному порядку, в случае радиационной аварии первая помощь работникам атомной станции оказывается в местном санпропускнике: помывка, переодевание, выдача специальных препаратов и т.д. Но врач Белоконь обнаружил, что дверь здравпункта на АБК-2 закрыта.

   “Через некоторое время появились и пациенты. Люди жаловались на головную боль, заложенность в горле, сухость во рту, тошноту, рвоту. Некоторые были возбуждены, иные выглядели как бы пьяными.

   “Прием пострадавших пришлось вести в салоне “Скорой помощи”. В основном людям делали уколы успокаивающих лекарств и отправляли в городскую больницу.

   Типичную историю рассказал Александр Ювченко: “Саша Агулов довел меня до медпункта. Одежду сорвали, но не помыли, а дали какую-то другую одежду и отправили в Припятскую больницу. Там опять переодели, и тоже не помыв... Я лег, несколько раз рвало, и меня отправили под капельницу. Пришли следователи. Надо рассказывать, но язык — как деревянный, будто черемухи объелся. Через каждые несколько слов надо было пить. Я попросил медсестру жене сказать, что все в порядке. А сестра передала по телефону буквально: “Все в порядке, лежит под капельницей”, — жена и рухнула на пол. Отошла, прибежала к больнице. Я ей сказал: “Выброси продукты, закрой дверь, Кирилла на улицу не выпускай (это его спасло). Скажи все это другим”.

    Старшего фельдшера Татьяну Андреевну Марчулайтене ночью на работу вызвала санитарка со “Скорой” — и в 2.40 фельдшер уже принимала в приемном покое больницы пострадавших. Вот что она вспоминает об этом:

    “Я увидела диспетчера “скорой” Мосенцову. Она стояла, и слезы буквально катились из ее глаз. В отделении стоял какой-то рев. У привезенных со станции открывалась сильная рвота. Им требовался уход, а медработников не хватало. Но здесь уже находились начальник МСЧ-126 В.А. Леоненко, начмед В.А. Печерица.

    Меня удивило еще и то, что многие из поступивших в военной форме. Это были пожарные. У одного — лицо багровое, у другого — наоборот, белое, как стена. Радиацией обожженные лица, руки. Топтунов и Акимов были красные, как раки. Некоторых бил сильный озноб. Зрелище крайне тяжелое. Но приходилось работать.

    Я просила, чтобы прибывшие складывали свои вещи на подоконник. Переписывать все сдаваемое оказалось некому. Из терапевтического отделения уже поступила просьба, чтобы в палаты никто ничего с собой не брал, даже часы. Ведь все это, как у нас говорят, “фонило”.

    Слышала, как со станции звонил Белоконь. Просил лекарства, йодистые препараты. А у нас свои проблемы. Одно крыло терапевтического отделения находилось на ремонте, а другая часть оказалась полностью заполненной больными. И мы стали отправлять их ночью домой, чтобы освободить места для пострадавших на станции. И уходили люди прямо в больничных пижамах. Ночь, правда, стояла теплая.

    В стационаре вся тяжесть первичной врачебной помощи легла поначалу на терапевтов А.П. Ильясова, Г.Н. Шиховцова, заведующую терапевтическим отделением Н.Ф. Мальцеву. Ей, конечно, требовалась помощь. И мы направили по квартирам медработников нашу санитарку Г.И. Дедовец. Но многих не оказалось, ведь была суббота, и люди разъехались по дачам. “Помню, подъехала медсестра Р.И. Кропотухина, которая, кстати, находилась в то время в отпуске. Подошла фельдшер В.Ю. Новик.

    В больнице оказалась специальная упаковка на случай оказания первой помощи именно при радиационной аварии. В ней находились и сотни систем одноразового пользования для внутривенных вливаний. Все это быстро пошло в дело. В приемном покое мы израсходовали всю чистую одежду. Остальных больных просто заворачивали в простыни.

   Запомнила я в те часы нашего лифтера Л.Д. Ивыгину. Она буквально как маятник успевала туда-сюда. И свое дело делала, и еще за нянечку успевала. Каждого больного поддержит, до места доведет.

   В работу по обработке больных включились припятские наши хирурги А.М. Бень, В.В. Мироненко, М.Г. Нурнахмедов, М.И. Беличенко, хирургическая сестра А.М. Бойко и другие. Но под утро все абсолютно вымотались. Тогда врачи больницы обратились к начмеду В.А. Печерице: “Почему больных на станции не обрабатывают?” После этого звонка наступила минут на тридцать передышка, и медсестры с фельдшерами успели кое-какие личные вещи поступивших разобрать. Примерно с 7.30 в больницу уже привозили обработанных больных. В 8.00 пришла смена”.

   Некоторые сотрудники “скорой помощи” города Припять вскоре сами оказались среди тех, кто пострадал от излучения. Семь раз входил в реакторное отделение врач П.Н. Тынянов, выводя оттуда пораженных. Хирург С.П. Гнездилов был в Припяти до того момента, пока из города не эвакуировались последние жители. Но сам не уехал, пришел в центральную больницу Чернобыля: “Буду работать здесь”. Когда эвакуировали село Чистогаловка, фельдшера Л.П. Шабельник пришлось почти силой отправлять в больницу: она получила повышенную дозу радиации. Подлечилась — и снова на работу. В момент взрыва в санчасти АЭС дежурила медсестра Т.Н. Зборовская, дочь участника Великой Отечественной войны. Потом она сама была вынуждена покинуть атомную энергетику.

   Пострадавшим станционникам сказали, что самых тяжелых будут отправлять в Москву. Каждый надеялся, что его не выберут, что больше 50-и бэр не получил. Лица всех суровы. Губы сжаты. Врачи спрашивали, где конкретно был и многих отправляли в Москву. “Товарищ сунул мне деньги, а я попросил передать жене, что отправили на обследование. — Вспоминает А. Ювченко. — В Москву мы летели в десантном самолете, по 12 человек с каждого борта. Внизу лежали двое носилок. Сначала один за другим вставали и шли в хвост: рвало. Потом некоторые стали просто ложиться на пол. Одеты были в больничное, в шлепанцах. У меня пятки на полу — шлепанцев 46-го размера не нашлось. На лица страшно смотреть. Уже в самолете стали чувствовать ожоги, старались лопатками не прислоняться. Вторая партия летела на Ту-154”. Рассказывать А. Ювченко отказывался. Но потом согласился, что это — не праздное любопытство. О московской шестой больнице отзывался так: “Я иду сюда, как в дом, где я родился”.

    — Тем, что мы живы, работаем, живем в своих семьях, мы обязаны врачам и выражаем им свою глубокую благодарность за милосердное отношение и квалифицированную помощь, — мнение остальных.

    На плечи персонала московской клиники №6 Института биофизики Минздрава СССР пала основная тяжесть лечения пострадавших на ЧАЭС. Чернобыльцы ласково называют ее “шестеркой”.

    Заведует отделением Ангелина Константиновна Гуськова (тогда профессор, а теперь — член-корреспондент Академии медицинских наук). Врача Г.Д. Селедовкина в три часа ночи 26-го подняли с постели, отвезли в аэропорт, вылетел в Припять. Это он в медсанчасти № 126 отбирал больных, сразу же ставил ориентировочный диагноз и не ошибся ни разу. А когда в середине мая он вернулся в Москву, дозиметристу пришлось раздеть и его — очень он был “грязный”.

    — Пострадавшие из Чернобыля прибыли к нам 27-го апреля двумя партиями (первый автобус — 27 человек — в 6 часов 10 минут утра). Среди них — 131 тяжелый больной, — рассказывал Николай Михайлович Елманов, тогда — дозиметрист шестой больницы, затем пенсионер по возрасту. Елманов умер в 1992 году. — Я не имел ни малейшего понятия, кто и с чем к нам едет. Думаю, что и руководство наше в известность не поставили. Я не мог предположить ни степень загрязненности, ни характер одежды. А ведь она оказалась на многих очень “грязной”. Однако медицинский персонал к встрече был готов. Приехавшие с первым автобусом “загрязнили” вестибюль клиники, и перед приходом второго автобуса пришлось пол закрыть пленкой.

    Среди первых были Дегтяренко, Кургуз. Их принесли на носилках. У Кургуза было обожжено 90 процентов кожи, в том числе голова, руки — а он улыбался!

    Было бы преувеличением думать, будто персонал больницы обрадовался появлению таких “высокоактивных” пациентов. Пострадавшие, как говорится, “светились”— излучали довольно мощные потоки радиации, хотя и заметные только с помощью приборов. Но природа излучения была вполне ясна и врачам, и тем, кто вез этих людей из Чернобыля в Москву. “Светились” их тела, одежда, а особенно деревянные ящики, в которые эти вещи сложили, носилки. Людей и их вещи надо было брать в руки, перекладывать, переодевать, мыть. Потом снова брать в руки, перекладывать. Не минуты, а много суток подряд. Больных переодевали по несколько раз в день. Находясь в Москве, медики и работники Института атомной энергии имени И.В. Курчатова, которые занимались перевозкой людей и вещами, порой получали не меньшую дозу, чем работающие в Чернобыле. Они прекрасно сознавали опасность, так же как и необходимость своего труда.

   Радиационную разведку в Москве надо было производить в транспорте, в котором везли людей из Чернобыля, в больнице. Это делали лично в первый же день заместитель главного инженера ИАЭ А.Е. Борохович, главный инженер отделения этого института И.М. Фомичев, его заместитель В.И. Кабанов, В.Д. Письменный, заместитель директора отделения В.В. Иванов, М.С. Костяков, Ю.А. Ширяев... Чуть ли не с нуля организовали в шестой больнице “грязную” и “чистую” зоны с санпропускником и техническим обслуживанием — прежде в отделении больше одного общественного умывальника не требовалось.

   — Между прочим, во Франции не было серьезных аварий, — говорил А.Е. Борохович. — А походные, специально оборудованные санпропускники в вагонах, специализированные самолеты на всякий случай предусмотрены. Мы же возили пострадавших на обычном, хотя и служебном самолете, в обычных поездах, автобусах и реанимобилях.

   Специальной одеждой и одеждой из пластика, бахилами, респираторами уже в пять утра 27-го апреля обеспечили врачей и сестер. Независимо от званий и рангов, в приемном отделении и в лечебном корпусе они сутками не уходили из больницы. Без помощи работников Курчатовского института, которые 10 дней непрерывно дежурили в больнице, им было бы очень трудно работать.

   9-го Мая ветеран Великой Отечественной войны водитель Николай Федорович Калинин вдруг задумчиво произнес:

   — День Победы. А мы, как на фронте. — И он, и другой водитель ИАЭ Алексей Жамалутдинов имеют право на это замечание — оба участники Великой Отечественной войны.

    К этому времени в шестой больнице лежало уже около двухсот чернобыльцев, из них более пятидесяти — тяжелые. Их нательное и постельное белье меняли каждые два часа. Автомашины дезактивировали. Если не поддавались — меняли обивку. Случалось, после такой обработки от машины оставался один корпус.

    — Я обязан рассказать, как было, хотя и не велика моя должность, — говорил Елманов. — Бывало, я старался в медсестер, врачей “втолкнуть” хоть чашку кофе — они с недожеванным бутербродом срывались с места и бежали к больным. Наши больные находились и на третьем, и на верхних этажах, а лифты барахлили — так они бегом с этажа на этаж, не замечая усталости. Наши медсестры с перегрузом работали с полгода. От автобуса до здания всего 3-4 метра. Пока, чернобыльцы это расстояние проходили, с них сыпалась невидимая глазу радиоактивная пыль. Я поднялся следом на наш этаж, замерил фон на лестничной площадке — “грязь”: больных-то помыли, а медсестры и врачи разносят ее с пылью на ногах. Я — к А.К. Гуськовой — как быть? Отвечает: “Бери любых людей, дай им приборы и следи, чтобы прекратилось бегание персонала по этажам”. Связались с руководством, чтобы дали пленку, халаты, марлевые повязки, пластикат — защитные средства для борьбы с распространением радиации.

    9 утра, воскресенье 27-го апреля. Елманов пошел искать помощников. Во дворе нашел работников санэпидстанции, предложил их руководителю О.Д. Бурову поставить его людей на верхних этажах. Он только отмахнулся и людей не дал. В итоге в первый день загрязнили все переходы и лестничные клетки практически во всей больнице. Потом сотрудники отделения с помощью солдат два месяца все это приводили в норму: снимали линолеум, вычищали щели в паркете.

    Еще две партии пострадавших привезли 28-го апреля. Но те были полегче.

    С научной и медицинской точек зрения клиника не оказалась застигнутой врасплох. Здесь уже был накоплен некоторый опыт лечения тяжелых радиационных поражений. А.Е. Баранов разработал собственную, очень эффективную систему диагностики и лечения. Первые три дня медикам приходилось выяснять, сколько же получили пострадавшие. Достоверно сказать об этом мог только сам организм, а “прочесть” информацию позволяла система А.Е. Баранова. Некоторым достались очень высокие уровни радиации. Например, А. Кургуз получил дозу, в несколько раз превышавшую смертельную. Чтобы очистить его тело от радиации, которую теперь выделяла обожженная поверхность, его накрывали простынями. Их через час-два выбрасывали.

   Здесь стали свидетелями уникального в мире случая — выжил Андрей Тормозин, получивший 900 бэр. Ему сделали более десяти пересадок кожи.

   Материально же клиника была недостаточно подготовлена к одновременному приему такого количества больных. Сразу понадобилось очень много одежды, тапочек и других необходимых вещей. Поэтому, например, первую партию при поступлении мыли мочалками, а вторую — тряпками: в воскресенье трудно было найти так много новых мочалок.

   В специализированном отделении сначала всем и места не хватило. Тех, кто казался поздоровее, поместили в гинекологию и взамен уже ставших “грязными” пижам дали женские рубашки. Рослый Василий Кравченко поставил ногу на табурет, и рубаха задралась. Ребята хохочут. А сестричка закрыла лицо руками и боится голову поднять от стыда и этого громогласного мужицкого хохота... Так прошли первые дни.

   Сначала многие даже тяжелые больные ходили. Кое-кто интересовался девочками — заглядывались на медсестер. А то и водочки просили. А потом стали ложиться.

   Вспоминает Александр Бочаров: “...мы бодренькие... Такая странная болезнь: в первые часы выворачивало наизнанку, на ногах не стояли. Потом вроде как живой водой окропили: ни с того ни с сего здоров! Ходили в курилку, гуляли по коридорам. И вдруг, бах — снова падаешь. Нет сил доползти до кровати. Тошнота, лоб в испарине... И на этот раз мы уже поднялись нескоро. Да и не все поднялись...”

    Обычные палаты приспособили под стерильные боксы и поставили в них ширмы. Самых тяжелых развели по одноместным палатам.

   — Врач умирает с каждым умирающим пациентом, — рассказывала А. К. Гуськова. Но когда гибнут такие люди, боль особенно велика. Ведь эта болезнь родилась не в человеке, а из-за чьих-то ошибок или просчетов. Она ненормальна. А.Е. Баранов — мужественный, сердечный человек. Он руководил лечением самых тяжелых, но все-таки поддающихся лечению, и применял методы воздействия на кроветворящие органы. Профессор Гейл, приехавший из США, М.В. Кончаловский трансплантировали костный мозг. Замечательные профессиональные качества и беззаветную самоотверженность проявила молодой доктор С.Г. Пушкарева.

    Взятие и введение костного мозга, эта отчаянно опасная и, как считается, полезная операция — в этом случае помогла меньше чем ожидалось. Эффективнее оказались отбор и замена отдельных частей крови. Американцы говорили, что советские врачи вдвое превышали дозволенные дозы крови. Да, но ведь это помогало! Большой коллектив врачей трудился практически круглосуточно, без выходных. Всем нуждающимся делали так называемую заместительную терапию клетками крови, антибактериальную и безинтоксикационную терапию. В стерильном блоке можно было увидеть подвешенные мешки — шла массовая заготовка крови, она отстаивалась. Огромное количество доноров, в том числе из самых дальних краев страны, предлагало свою кровь. Давлетбаев, например, помнит двоих из многих, чьи эритроциты и тромбоциты ему вливали: Кравченко и Янкилевича. До этого у многих в строке “лейкоциты” был прочерк. Но не все в руках врачей. Не всех удалось спасти.

    Плазмофорез — очень тяжелая процедура. Это когда твою кровь выливают, а другую вливают. У некоторых сердце отказывало. Больным сказали, что волосы будут расти через три месяца — так и было. В реанимации сестры говорили, что в их работе настало “золотое” время — случалось, что было их десять сестер на двоих больных. Гроша ломаного не давали за наши жизни: “Вы — новорожденные, вам все можно”.

    В больнице самыми жуткими днями были понедельник, среда и пятница, когда из коридора слышался звон тележек со склянками и банками — ехала перевязка. Одновременно приезжали юпитеры — киносъемка. Сестра вводила обезболивающее, потом приходил хирург, и начинались перевязки. Боль была такая, что кричали цензурные и нецензурные слова — это все фиксировались на пленке. На просмотре одного популярного фильма кто-то сказал: “Реклама обгоревших трупов”. Но это были мы — Нина Тормозина узнала своего мужа.

    Радиация обжигала, словно пламя, хотя проявлялся ожог часто не сразу. У некоторых ожоговые язвы вроде бы подживали, а потом открывались снова. Геннадию Русановскому руку вшивали в живот, и молодая жена приходила, чтобы помочь ему в любой мелочи, ставшей теперь проблемой. Он с Ювченко в реанимации лежали последние и теперь живут в Москве в одном подъезде. Русановский закончил авиационный институт в Перми, поехал в Припять, да вот после получения новой квартиры там и месяца не проработал.

   Постепенно людей заново учили пользоваться конечностями и выполнять другие функции — например, рисовать, плавать в бассейне, работать на велотренажере. Их водили в цветники, на природу.

   От больных поступали совсем не специфичные для работы больницы просьбы: найти семьи, подыскать пристанище (в основном для родственников, которые приезжали навещать своих). Их устраивали чаще в больничной же гостинице для врачей, приезжающих обмениваться опытом.

   Откликнувшись на просьбу медиков, прежние пациенты “шестерки” с ожогами и другими сходными заболеваниями согласились задержаться с выпиской. Юрий Татар задержался, чтобы помочь Нехаеву возвратиться к жизни. Это было ценной психологической поддержкой.

   Жена Нехаева приехала в больницу одной из первых, устроилась работать в аптеке и много помогала сестрам. Само ее присутствие порой заменяло лекарства, и всегда степенный, рассудительный Нехаев поставил цель: выжить. Начал стараться самостоятельно поворачиваться, двигаться... Видеть это было невыносимо — у него было обожжено почти все тело, и со значительной части кожа совсем сошла. Это приносило постоянную жгучую, дикую боль. В палату к Нехаеву перевели Олега Генриха — он занимал его разговорами, отвлекал. А ведь и Олегу врачи потом три года запрещали работать. Подселили еще одного больного. Тот застонал, и Нехаев, сам еле сдерживавший стоны, приговаривал: “Потерпи, потерпи еще, пройдет”. Все они старались поддерживать друг друга. И страдания их были ужасны.

   Александр Нехаев через 14 месяцев после аварии был единственным, кто еще не выписался из клиники. Ему ампутировали ногу: десятки пересадок кожи за год, но тщетно, слишком тяжкие ожоги. Над верхней губой — бисеринки пота. Бледный, худой. Каждое движение давалось ему с усилием. Таким увидела его делегация “Комсомольской правды” в октябре 1987 года. Врачи сказали, что Александр точно идет на поправку.

    ...Он работал в ту ночь в одной связке с Акимовым и Топтуновым. Прямо напротив аварийного реактора. Акимов и Топтунов умерли... Это было самое пекло, и они об этом знали уже тогда. Нехаев сказал: “Кому-то надо было открывать задвижки”. Именно так и сказал: “...кому-то”. Обезличив себя. Лишив всякого права на привилегии. Как будто это был бой, и он был в этом бою солдатом.

    — Сколько вы пробыли в том месте?

    — Минут сорок-пятьдесят. Многие из тех, кто лежит сегодня на Митинском кладбище, получили свою дозу за считанные минуты, если попадали в особенно грязные места.

    — Потом?

    — Потом мне стало очень худо, и я пошел домой. Я тогда подумал, что мне конец. Я хотел в последний раз посмотреть на детей. Утром меня забрала “скорая”.

    — Где вам вручили орден “Дружбы народов”?

    — Прямо здесь, в клинике. Приезжали ко мне из министерства, мои ребята-чернобыльцы навестили... Торжественно было.

    — Ваши планы, Александр?

    — ЖИТЬ!”

    В штабе Минэнерго СССР, расположившегося на территории больницы №6, я познакомилась с инженером Н.И. Фоминой. Она рассказала, что здесь дежурят энергетики, пытаются помочь пострадавшим хотя бы в бытовых мелочах: организуют установку телевизоров в боксы, узнают и выполняют пожелания о чем-нибудь вкусненьком, о предметах туалета, определенном виде сигарет, а согласившихся бросить курить обеспечивают леденцами. С энергетических предприятий приходили посылки с фруктами, соками и прочим. Безотказно помогали из ЦК профсоюза электростанций и электротехнической промышленности.

    Вот в штаб вошли две симпатичные молоденькие девушки, санитарки — Нина Ивановна уговаривает их попить соку. Открыла шкаф — а он полон отличными соками всех наименований.

    — Безотказные девочки,— сказала она.— По 12 часов работают, на обед надо уговаривать оторваться. Полы моют по несколько раз в день, выносят горшки, не отказываются ни от какой грязной или тяжелой работы. Словом, делают все, что скажут. То пошутят, то приободрят словом, то анекдот расскажут. Больные наши рады им.

    — Вы здесь давно работаете?— спросила я одну из девушек, Таню Друбу. — Две недели, я техник нейтронно-физической лаборатории с Кольской АЭС. Десять девушек — техников и инженеров нас из цеха наладки, испытаний и пуска Курской АЭС. А Вы зачем спрашиваете? Ах, вы журналист, извините, мне некогда, работы много! — И убежала. Поразительно, как охотно все энергетики-эксплуатационники, строители, монтажники рассказывают о других и как единодушно прерывают разговор, если он касается их личного участия в этом тяжелом деле. В этом смысле с ними трудно работать.

   Время от времени по телефону шли междугородние сигналы — звонили родственники пострадавших, эвакуированные из Припяти в разные города страны. Вопросы родственники задавали самые разные, даже просили штаб посодействовать в их трудоустройстве или в том, чтобы детей определили на отдых там, где это удобно матери. Пожеланиям припятчан шли навстречу, называя их чернобыльцами по имени АЭС.

   ...В течение месяца в шестой московской клинике института биофизики Минздрава СССР в результате чернобыльской аварии из 131 умерли 28 человек с диагнозом “острая лучевая болезнь”— 19 эксплуатационников ЧАЭС, трое энергостроителей с этой станции, 6 пожарных. Первое время этим списком официально почти исчерпывалось число жертв чернобыльской катастрофы. Окончившие курс лечения проходили медицинскую реабилитацию в санатории “Голубое” под Москвой.

   “Хочу видеть чернобыльцев” — этот “пароль” открыл все двери. Так вышло, что в “Голубое” я приехала только вечером. Медсестра очень хотела сделать для чернобыльцев что-нибудь хорошее, пусть даже это просто доброе слово — и собрала всех в одной палате. Разговор затянулся за полночь, но никому не хотелось расходиться.

   Врачи каким-то чудом не узнали о таком вопиющем нарушении распорядка. А когда я сама призналась в содеянном — то еще и машину дали, чтобы успела к последней электричке. Предлагали даже остаться до утра в “Голубом”, не ехать в ночь.

   — О ребятах погибших напишите, обо мне говорить нечего, — Поставил условие оператор центрального зала четвертого энергоблока О.И. Генрих, о мужестве которого рассказывали его сотрудники еще в “Сказочном”. Узнав, что имя его мне уже известно, взволнованно спросил только: “Добром вспоминают или ругают?” средний возраст работавших на ЧАЭС составлял тогда 26 лет.



 ТЫ ЗА ВСЕ В ОТВЕТЕ

    О своем друге пилоте Гийоме Антуан де Сент-Экзюпери пи­сал: "Его величие — в сознании ответственности. Он в ответе за самого себя, за почту, за товарищей, которые надеются на его воз­вращение. Их горе или радость у него в руках. Он в ответе за все новое, что созидается там, внизу, у живых, он должен участвовать в созидании. Он в ответе за судьбы человечества — ведь они зави­сят от его труда.

   Он из тех больших людей, что подобны большим оазисам, ко­торые могут многое вместить и укрыть в своей тени. Быть челове­ком — это значит чувствовать, что ты за все в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хоть она как будто существует и не по твоей ви­не. Гордиться победой, которую одержали товарищи. И знать, что, укладывая камень, помогаешь строить новый мир"...

   В экстремальных условиях многие люди способны мобилизо­вать все свои физические и духовные силы на возвышенные дей­ствия. Об этом говорят бесчисленные героические поступки, ак­ты самопожертвования и подвижничества. Л. Фейербах отмечал, что в критических ситуациях, когда человек теряет все или риску­ет всем, он способен на гуманные героические шаги во имя жиз­ни. Ибо для него "неосуществление подобных действий есть мо­ральное самоуничтожение". Теоретически мы все это осознаем и без запинки ответим, что за достойную идею, за Отечество, за свой народ, наконец, за людей Планеты надо идти даже на плаху. Особенно, если на тебя смотрят со стороны. На миру и смерть красна, тем более - успех

   А сели — не смотрят? Если, наоборот, есть надежда, что окружающие не разберутся в сути вашего “липового” успеха, тем более если на первых порах он принесет явную экономию или если ваш начальник, безусловно, грамотный специалист, требует: “Дальше! Дальше!” Интересно, каждый ли подчиненный усомнится в правильности приказа такого начальника?

   Кто — каждый из нас? и верны ли наши теперешние привычки? Не мерила — они у всех нас едины и все правильные. Именно привычки, мерки, подходы...

   Дисциплину в атомной энергетике определяет не пресловутая формула: “Как просто быть солдатом, ни в чем не виноватым”. Здесь без дисциплины и на самом деле невозможно, и в то же время каждый подчиненный должен во всех случаях поступать осознанно, технически и физически грамотно. В отечественной атомной энергетике компетентности операторов придается большое значение, тогда как за рубежом, например, в США особый упор делается на буквальное выполнение Регламента, без больших размышлений. Вопрос спорный, об этом будет разговор. На наших АЭС больше специалистов с высшим образованием.

   Начальник пятой смены четвертого энергоблока А.Ф. Акимов по правилам — как бы хозяин реактора. Он осуществляет сам или дает команду подчиненным о выполнении тех действий, которые считает необходимыми. Инженеры, операторы имеют право возразить, высказать свое мнение, даже категорически отказаться от действий, которые противоречат регламенту. Но ведь никто лучше начальника смены не знает в комплексе все системы энергоблока и, в частности, на данную конкретную минуту. Ему доверяют. Поэтому-то после аварии многие люди, непосредственно с работой ночной смены не связанные, во многом винили в ней лично Акимова. За что конкретно, никто толком не знал, просто предполагали, что он оказался или недостаточно грамотен, или недостаточно смел, когда потребовалось защищать свое мнение перед присутствовавшим здесь же весьма властным заместителем главного инженера А.С. Дятловым. Хорошо знавшие Акимова уважали его за инженерную грамотность, просто человеческую порядочность. И на суде ни один свидетель не бросил в Акимова камень.

    Все распоряжения Акимова выполнялись молниеносно. И даже когда казалось, что мир рушится, начальник смены блока был максимально выдержан. Признавали все: великолепно соображал Акимов.

    Он быстро рос как руководитель. Этот интеллигентный, во всем аккуратный, спокойный и вообще уравновешенный человек сначала подготовился и сдал экзамены на должность старшего инженера по управлению турбиной, потом стал начальником смены всего энергоблока. Высокая должность. И весьма ответственная. В течение нескольких часов он, по сути, — хозяин комплекса сложнейших и дорогих машин электрической мощностью миллион киловатт.

    Взрыв произошел в процессе испытаний по проверке возможности подачи электроэнергии от турбогенераторов в режиме обесточивания АЭС.

    Но авария-то произошла на реакторе!

    — Акимов был отличный парень, умница, начитанный и грамотный инженер. Но... у него всегда не хватало характера. — Это мнение Н.А. Штейнберга.

    В процессе эксперимента наступили минуты, секунды, когда произошли сбои, и начальник смены должен был засомневаться сам, а возможно — своему слишком увлекшемуся начальнику, заместителю главного инженера ЧАЭС С.Д. Дятлову, который курировал испытания от имени руководства станции. Но легко рассуждать так нам, со стороны, в спокойной обстановке. Немного нашлось бы людей, готовых ослушаться С.Д. Дятлова. Я не защищаю и не обвиняю Акимова, просто пытаюсь быть объективной.

    Поняв трагизм положения, Акимов принимал инженерно верные, но (он не знал этого) уже бесполезные решения. И не пожалел своей жизни, надеясь исправить ошибку. Чью? Он не знал... “Я все делал правильно” — твердил он перед смертью.

    Ему непосредственно подчинялся начальник смены реакторного цеха В.И. Перевозченко...

    В смене Перевозченко всегда был (и остался в памяти) очень уважаемым человеком, центральной фигурой не только по должности, как начальник и парторг. Ему младшие по чину сдавали экзамены по Правилам технической эксплуатации, Правилам техники безопасности. Знания требовал строго, но никогда никаких конфликтов с ним не возникало, и он всегда умел добиться исполнения команды не обостряя отношений. Отличное качество... в обычной жизни. Но в “ту” ночь, в экстремальной ситуации начальник смены реакторного цеха В.И. Перевозченко, возможно, был обязан вступить в конфликт, как и Акимов, если и не с начальством то с самим собой, с привычным поведением. Впрочем, разговор об этом еще впереди. “Возможно” — не “наверняка”.

   Специалисты-ядерщики убедились: урок Чернобыля заставил считаться с тем, что нарушения Регламента могут быть непредсказуемыми, а сам Регламент — недостаточно полным. В тот период существенным пороком чернобыльского реактора и вообще РБМК был так называемый положительный коэффициент реактивности, при котором в некоторых ситуациях реактор мог разогнаться, когда от него ждут, чтобы он заглох. Но в Регламенте об этом его свойстве ничего не было сказано: проектировщики надеялись, что такие опасные ситуации не возникнут. Не могла действовать достаточно быстро и аварийная защита. Остановимся позже и на этом.

   Не удивительно, что важнейшей, первоочередной задачей после аварии на Чернобыльской АЭС стали выработка и осуществление таких технических решений, которые позволили устранить на действующих и строящихся АЭС с РБМК их вредные особенности, существенно повлиявшие на развитие аварии. Все это сделано всего за пару лет.

   Но почему же только — после аварии? Разве не знали ученые и конструкторы аппарата о его недостатках? Знали, оттого и ужесточили Регламент эксплуатации. Если бы исключили и сами причины, сделав более строгими технические средства, аппарат стал бы более дорогим и менее экономичным. Глава Светского государства Л.И. Брежнев выдвинул лозунг: “Большой эффект с меньшими затратами”. Собственно, такого принципа придерживаются повсюду, все дело в принятых пределах. Лозунг же как бы снял пределы. Серьезной аварии не опасались, проектировщики и сами поддались эйфории абсолютной надежности атомной энергетики, даже при некоторых отклонениях от конструктивных норм. Первый заместитель директора Института атомной энергии (ИАЭ) им. И.В. Курчатова В.И. Легасов собственноручно написал для моей предыдущей книжки (о строительстве АЭС): “Надежны при правильной эксплуатации” (позже обсудим и это). А при “неправильной”?

    Реактор, любой, должен быть надежен независимо от этого условия, он должен уметь “без разговоров” самостоятельно заглушаться, если действия операторов неправильны, электроника это способна обеспечить. Иной атомной энергетике просто не должно быть места. Да, кое в чем виноваты и конструкторы, и персонал. Но чернобыльский реактор, по выражению одного из сотрудников ИАЭ, “позволил себя разрушить”.

    Все это не помешало конструкторам публично обвинить в трагедии лишь эксплуатационников, “нарушивших Регламент”, и только через три года, на учредительном собрании Ядерного общества СССР, которое торжественно проходило в самом уважаемом общественном здании страны — в Колонном зале Дома Союзов — три крупнейших специалиста заявили:

    — Нам было стыдно. Однако пора и необходимо признаться: Чернобыльский аппарат был недоработан с точки зрения безопасности. И слишком засекречен.

    Выступали только специалисты высокого ранга. Многие заявляли о необходимой открытости в ядерном производстве и энергетике. И ведущий собрание вице-президент АН СССР Е.П. Велихов, на этом собрании избранный и президентом Ядерного общества, засмеявшись, произнес, как под присягой на Библии:

    — Да, будем говорить правду, всю правду и одну только правду!

    ...Эстонский академик Густав Наан лет 20 назад писал, что подобно тому, как в физике действует второй закон термодинамики, и в человеческом обществе, даже в его маленькой ячейке — семье, как и в любой системе, заложено стремление к разбалансированности, энтропии. Необходима постоянная забота о наладке, регулировании. Иначе могут возникать сбои. Если систему совершенно предоставить самой себе, она, в конце концов, развалится. И любое государственное устройство нуждается в постоянном поддержании порядка. Сталин делал это изуверскими методами. А после него никто, особенно Брежнев всерьез этим не занимался вовсе. Неправда, что в Советском Союзе люди работали только под кнутом, раб не способен на подвижничество. Собственно, провозглашались идеалы, к которым человечество возвращалось тысячелетиями.

    Формула “на мою ответственность” стала простым сотрясением воздуха. Вот это моральное бездействие не только правительства, но часто и на нижних ступеньках общества в последние десятилетия перед перестройкой в наше стране мы и называем противным, вязким словом “застой”. Застой в ядерной энергетике выразился чернобыльской катастрофой. Мгновением. Трагедией одной ночи, помнить которую не только нам, но и всему человечеству предстоит многие годы, может быть всегда. Такая страшная цена за личную безответственность, нередко — личные качества работников.

   Сейчас на ЧАЭС нередко услышишь в ответ на оценку “хороший человек”: “Хороший человек — это не должность. Должности такой нет! А вот должность следует исполнять хорошо”.

 НЕВЕРОЯТНО?

     За рубежом психологическое восприятие безопасности и надежности атомной энергетики мало отличалось от бытовавшего в СССР. Как выразился на международной конференции, посвященной 40-летию Первой АЭС в Обнинске летом 1994 г., известный французский специалист д-р Рене Карл, выступавший от имени Всемирной Ассоциации операторов АЭС (ВАНО), — и там никто, в том числе и проектировщики не могли себе представить, “что “Титаник” может утонуть”. И на Западе ничего не знали о серьезных происшествиях вне “их” станций, пока не грянула авария на “Три Майл Айленд” (Пенсильвания, США). Тогда все, кроме нас спохватились и начали принимать серьезные меры. У нас тот процесс начался после Чернобыля. Пенсильванскую аварию мы проигнорировали. Мир уже учел и наш опыт.

    — Вероятность такой аварии в СССР никто не предполагал, поэтому к ней были готовы — это мнение Ю.Э. Багдасарова, который в ту ночь был начальником соседнего, третьего энергоблока ЧАЭС.— Поэтому все действия персонала сразу после того, как аппарат пошел “в разгон”, справедливо однозначно считать героическими. Человечество в целом и каждый человек в отдельности на каждом этапе своего развития способен действовать только согласно этому, доступному ему уровню.

    Кто-то официально заявил, будто операторы ЧАЭС самовольно отключили “все защиты”. Этому, как ни странно, публика поверила, даже не задавшись вопросом, возможно ли, чтобы атомной станцией командовали идиоты. В плохое почему-то легче верится.

   «Это равносильно тому, как если бы летчик стал экспериментировать с двигателем самолета в воздухе”, — так оценивал академик В.А. Легасов факт отключения эксплуатационниками ЧАЭС технологических систем безопасности в процессе эксперимента, официально связанного с режимами работы турбогенератора №8, а фактически — комплексного испытания энергоблока №4 ЧАЭС.

   А вот что думает об аварийных ситуациях испытатель, инженер-пилот 1-го класса кандидат технических наук В.Т. Герасимов, который сам успешно полетал на самолетах многих типов от ПО-2 до широкофюзеляжного гиганта ИЛ-86, сам семь раз пережил отказы двигателей и 14 лет посвятил расследованию авиационных происшествий и разработке мероприятий по их предотвращению.

   — Что для меня главное в человеческом факторе? Я считаю аксиомой, что человек не хочет аварии, — сказал Герасимов специальному корреспонденту “Правды” А. Тарасову. — Разве хочет совершить ошибку летчик на высоте десять тысяч метров? Разве хочет столкнуть самолеты в воздухе диспетчер? Конечно, нет! Сколько слов мы тратим, обличая расхлябанность, неумение, неточность и т.д. И все же аварии происходят. Они не норма, они страшные, всем нежелательные ЧП. И все же их больше, чем могло, чем должно быть. А могло быть совсем ничего. Значит это не желающий аварий человек становится в такие обстоятельства, которые толкают его на ошибку. У меня ошибка или нарушение правил экипажем, специалистом всегда вызывают чувство не столько негодования, сколько горечи и собственной вины... Значит, все мы, в том числе и я, что-то не доделали, не довели до конца, не были настойчивы в искоренении причин...

   Есть производства, в основе которых изначально кроется опасность, некий риск для человека и окружающей Среды. С риском связаны технологические особенности ядерного реактора, химических производств, процессы работы на многих машинах. Рискованно, например, водить автомобиль. Принципиально возможны и ошибочные действия человека.

   …Итак, рассматривалась ли учеными и специалистами возможность аварии, подобной Чернобыльской? Да, если говорить о ее физической сущности (разгон реактора). Вообще, Правила ядерной безопасности допускают отклонение от пределов и условий    эксплуатации, не приводящее к ядерной аварии. Нет, если говорить о причинах, именно такое сочетание физических и конструктивных свойств аппарата и действий операторов не считалось возможным.

    До Чернобыльской аварии за плечами атомной энергетики мира уже было четыре тысячи реакторо-лет надежной эксплуатации. При проектировании атомных станций всегда учитывают возможность выхода из строя того или иного элемента оборудования, нарушения в функционировании приборов и ошибочные действия оператора — эти исходные события могут привести к нарушению пределов и условий нормальной эксплуатации. Соответственно им возникли понятия проектной и максимальной проектной аварий. Для подавления аварий в проекте предусматривают технические средства и организационные меры, обеспечивающие безопасность при любом из учитываемых (только учитываемых!) проектом исходных событий.

    В июле 1982 года были утверждены и действовали во время чернобыльской аварии “Общие положения обеспечения безопасности атомных станций при проектировании, сооружении и эксплуатации” (ОПБ-82). Там записано: “Атомная станция считается безопасной, если техническими средствами или организационными мерами обеспечивается непревышение установленных доз по внутреннему и внешнему облучению ее персонала и населения и нормативов по содержанию радиоактивных продуктов в окружающей среде при нормальной эксплуатации и проектных авариях”.

    Однако те же правила все-таки признают возможность “гипотетической аварии”, для которой проектом не предусмотрены технические меры, способные обеспечивать безопасность атомной станции, а также предупреждать максимально возможный выброс радиоактивных веществ при расплавлении тепловыделяющих элементов и разрушении локализующих систем. Их предупредить должен разработанный и осуществленный на территории данной промышленной площадки и окружающей ее территории особый план мероприятий по защите населения и персонала.

    Однако Чернобыльская АЭС не только не вызывала никаких опасений у руководителей отрасли, но даже считалась одной из лучших в стране... И все-таки именно здесь произошла авария. Как это могло случиться?

   По мнению отечественных экспертов “дочернобыльского” периода, Чернобыльская АЭС относилась к разряду вполне надежных. Вообще, специалисты в области атомной энергетики утверждали, что серьезная авария на АЭС так же маловероятна, как, например, падение на Землю крупного метеорита. Но серьезная авария на Чернобыльской АЭС произошла в апреле 1986 года, а крупный метеорит упал на территорию ФРГ в начале 1988 года. То и другое — объективная реальность и одинаково маловероятно.

   Постепенно, капля за каплей, я набирала информацию из заслуживающих серьезного отношения письменных и устных источников — пыталась понять, что же все-таки произошло и почему именно так, а не иначе. Разумеется, тем же занимались ученые и специалисты. Но я пытаюсь описать историю 30-километровой зоны ЧАЭС как можно полнее, и история возникновения катастрофы здесь — не лишняя.

   Из “Акта специального расследования несчастного случая, происшедшего 26.04.86 г. в 1 час 25 минут при аварии на Чернобыльской АЭС”: “По данным администрации Чернобыльской АЭС, работа с персоналом (обучение, проверка знаний, инструктаж по технике безопасности, тренировки и т.п.) проводились на электростанции в полном соответствии с руководящими указаниями по организации работы с персоналом электростанций и сетей, утвержденным Минэнерго СССР”

   Мнение американского специалиста-ядерщика доктора Розена: “Советские специалисты в первую очередь опасались аварии типа поломки труб, и в этом отношении реактор был спроектирован вполне надежно”. Правила эксплуатации должны были (подчеркнуто мною Л.К.) не допустить аварии при работе в неустойчивом цикле при небольшой нагрузке. “У них были четкие инструкции, нарушение которых было просто невозможно представить. То, что случилось, — просто невообразимо”.

   На атомных станциях, как и в других областях электроэнергетики и вообще в промышленности, постоянно идет научно-исследовательская работа. На электростанциях ее цель — достижение большей надежности и экономичности оборудования. Без научной, исследовательской и экспериментальной работы невозможен научно-технический прогресс. Тем более, что испытывавшийся на ЧАЭС режим предусматривался проектом. На ЧАЭС проверяли все элементы проекта.

    Испытывали турбогенератор №6, как говорят специалисты, в режиме совместного выбега с нагрузкой собственных нужд по специальной программе. Если сказать проще, то в случае отключения автономной системы аварийного электропитания, то есть в критических режимах турбогенератор временно должен самостоятельно и автоматически поддерживать аварийное напряжение в электросети системы собственных нужд станции без подачи энергии извне. Вот и хотели проверить, справится генератор с задачей ролью или нет. В конечном итоге эксперимент призван был повысить надежность и безопасность реактора.

    Утвердил программу 21.04.1986 г. главный инженер ЧАЭС Н.М. Фомин. Ответственным за проведение испытания он назначил своего заместителя А.С. Дятлова. Руководителем наладчиков был Г.П. Метленко.

    В техническом проекте энергоблока говорится, что испытания такого рода и в таком режиме, какие проводили на ЧАЭС — сложны. Никто прежде в нашей стране ими заниматься не хотел. А в Чернобыле взялись.

    Это неверно. Использование выбега турбогенератора как фактора повышения надежности его охлаждения использовалось еще на самых первых атомных станциях. Это требование входит в регламент проверок эксплуатационных режимов. И даже на первом блоке Нововоронежской АЭС, в 64-м году, этот режим был как рядовой обязательный режим внедрен и проверялся. Поэтому и на ЧАЭС этот режим решили внедрить, то есть повторяли идею применительно к этой конструкции.

    “...A3-5 на четвертом блоке!” — этот автомат-сигнал поднял с постелей руководителей цехов Чернобыльской АЭС. Все происшедшее до включения оператором кнопки “АЗ-5” (аварийной защиты, которая командует специальным комплексом стержней СУЗ — системы управления и защиты реактора) казалось понятным. Об этом рассказывали работавшие в ночную смену. Документы зарегистрировали поведение всех сколько-нибудь значительных элементов оборудования. Кнопка “АЗ-5” призвана автоматически просто останавливать, заглушать реактор, сбрасывая в него все оставшиеся стержни СУЗ. По сути — это команда “стоп”.

   Но именно в момент нажатия кнопки “АЗ-5” начал развиваться аварийный процесс. Как именно он развивался? Надо понять психологическую природу процесса, представить его мысленно, как бы проиграть снова. Это необходимо, чтобы понять причину, найти средства, способные стопроцентно исключить вероятность повторения подобной катастрофы.

   Персонал ЧАЭС видел, что эксперимент почти выполнен: тепловая мощность реактора — 7%. Турбина остановлена. Теперь, ориентируясь на запас стержней в реакторе, и следовало, как “стоп-краном”, реакцию полностью остановить. Все! Энергоблок останавливался на плановый ремонт.

   ...Никто в этой смене действительно не смог бы понять, что же все-таки произошло с реактором. Для этого нужен длительный анализ, хотя расчетчики могли и обязаны были учесть подобную ситуацию при проектировании.

   Теперь имеет смысл остановиться на конструкции и физической основе атомного реактора типа РБМК.

   На любой электростанции электрический ток вырабатывается турбогенератором. Разница в том, какой движитель вращает лопасти или лопатки турбины: вода, сила ветра, горячий пар. На тепловых и атомных станциях — это пар, который нагревается теплом от сгорающего органического топлива или в результате ядерной реакции деления. Можно немало рассказать о преимуществах ядерной энергетики. В данный момент нас интересует ее экономичность, в частности, эффективность использования топлива. Атомный реактор в 1 миллион электрических киловатт занимает объем небольшой жилой комнаты. Перегрузка топлива осуществляется раз в год. Для ТЭС равновеликой мощности в год потребовался бы железнодорожный состав угля из десятков вагонов. Столь велик потенциальный запас энергии атомного ядра. Топливом для АЭС на так называемых медленных, или тепловых, нейтронах (к ним относится и чернобыльский реактор) служат таблетки оксида слабо обогащенного урана (2-4% уран-235) в оболочке из циркониевого сплава — циркония. Для высвобождения атомной энергии необходимо разбить атомное ядро.

   Атом — это наименьшая часть химического элемента, являющаяся носителсм его свойств. Атом состоит из ядра (положительно заряженные протоны и нейтроны), окруженного отрицательно заряженными электронами. Число электронов равно числу протонов в ядре. В ядре содержится почти вся масса атома. Осуществление цепной самоподдерживающейся ядерной реакции связано с жизнью нейтронов. Вообще, понятие “ядерная реакция” или “ядерное деление” означает превращение атомных ядер в результате их взаимодействия с элементарными частицами или друг с другом и сопровождающееся изменением массы, заряда или энергетического состояния ядер.

    Расщепление ядра тяжелого атома сопровождается высвобождением нейтронов. И вызывается оно взаимодействием с нейтроном или другой элементарной частицей. В результате образуются более легкие ядра, новые нейтроны или другие элементарные частицы и, что для нас является в данном случае главным — выделяется энергия. При каждом делении атомного ядра высвобождается огромное количество — 200 МэВ (миллионов электрон-вольт) энергии.

    Поддержать цепную реакцию деления способен только один природный изотоп урана — уран-235. Но для этого масса его должна быть критической. Критичность зависит от многих факторов, например, состава топлива, замедлителя реакции, формы активной зоны реактора и др. В природе такого не случается.

    В атомном реакторе топливо заключают в систему, которую окружают материалом, улавливающим свободные нейтроны и возвращающим их обратно в активную зону. Создают и средства управления цепной реакцией с целью ее регулирования.

    Для поддержания цепной реакции (своего рода “горения”) требуется только один нейтрон. Избыточные либо поглощаются, либо производят новый делящийся материал, например, уран-236. Если же свободный нейтрон поглощается ураном-238,то образуется новое ядерное топливо — плутоний-239. По мере накопления он тоже начинает участвовать в реакции “горения”, производя около трети энергии в атомном реакторе. По сути, это смесь изотопов с массами 239, 240 и 241. Для изготовления ядерного оружия он не пригоден.

    Высвободившиеся из разбитого атомного ядра нейтроны разлетаются с большой скоростью (быстрые нейтроны). Они могут быть искусственно замедлены с помощью замедлителей — воды, графита, и др. Ядра атомов их поглощают, а затем сами делятся, высвобождая 2-3 новых нейтрона и так далее. Это — медленные, или тепловые, нейтроны, поскольку они находятся в тепловом равновесии с веществом замедлителя. Но в процессе деления одного ядра высвобождается 200 МэВ энергии, о которой мы уже говорили. Таблетка двуокиси урана массой не более 15 г выделяет столько же энергии, сколько сгорающие 0,6 куб. м. нефти.

   Таблетки топлива размером с наперсток упаковывают в герметичные трубки — тепловыделяющие элементы (твэлы), способные предотвратить утечку радионуклидов (изотопов). Из твэлов составляют тепловыделяющие сборки (ТВС), которые загружают в реакторную активную зону и выгружают из нее.

   Регулируют цепную реакцию, охлаждают активную зону и осуществляют радиационную защиту с помощью специальных устройств. Все они продублированы, то есть созданы многочисленные параллельные системы, способные в случае необходимости взаимозаменяться.

   Система управления и защиты реактора — основная часть этих средств. Как основной элемент она включает поглощающие стержни из бора и кадмия. Опуская их в реактор, цепную реакцию (и тепловыделение) замедляют или даже прекращают, если это необходимо; поднимая — активизируют. Таким образом, работу реактора поддерживают на необходимой мощности. Если возникающих нейтронов больше, чем поглощенных, то реактивность положительна, мощность реактора растет. Если меньше — реактивность отрицательна, мощность падает. Весь процесс описан очень упрощенно. В действительности активная зона реактора “живет” очень сложной жизнью. Операторы должны грамотно оценить не только состояние самого топлива, но также возникающие в разных участках аппарата физические поля, напряжения и т.п. и уметь ими управлять.

   Система охлаждения реактора отводит тепло из активной зоны, в том числе и остановленного реактора, который некоторое время остается нагретым. Охлаждающим теплоносителем могут служить вода, углекислый газ, гелий, натрий. Без них содержимое реактора может чрезмерно нагреться, а топливо — расплавиться. До чернобыльской аварии самой тяжелой из возможных у нас считалась потеря теплоносителя из-за разрыва самых крупных трубопроводов. Теплоноситель предназначен для переноса тепла из активной зоны реактора к турбине. Это единственный элемент, который постоянно присутствует как внутри, так и вне активной зоны реактора. Он сам становится радиоактивным, контактируя с активной зоной. Поэтому большинство систем энергетических реакторов имеет два и даже три циркуляционных контура. Тепло при этом передается ступенчато, и пар в турбине нерадиоактивен. Это в основном — наиболее распространенные реакторы типа ВВЭР (водо-водяные энергетические реакторы). РБМК (реактор большой мощности канальный), в том числе и чернобыльский, предусматривает одноконтурную замкнутую систему. Газ или водяной пар возвращается из турбины в реактор. У ВВЭР вода служит одновременно теплоносителем и замедлителем нейтронов. У РБМК вода — теплоноситель, а замедлителем служит размещенный между твэлами графит.

   Типов реакторов для АЭС — целая палитра. Каждый имеет свои преимущества и недостатки. В СССР с самого начала работа пошла по многим направлениям, включая и реакторы-размножители (бридеры). Их практический выбор определялся в основном экономическими и чисто техническими возможностями (например, РБМК можно изготавливать на некоторых машиностроительных заводах, а для производства корпусов ВВЭР необходимо специализированное предприятие типа “Атоммаша”, какового у нас поначалу не было). В 50-е годы в Центре атомных исследований (Харуэлл, Великобритания) было шутливой традицией утром изобрести реактор, а к обеду выдать проект. У нас и за рубежом более десятка типов аппаратов использовалось и используется для самых разных целей: производства электроэнергии и тепла, наработки оружейных ядерных материалов, радиоактивных изотопов разного промышленного и научного назначения, для приведения в действие ледоколов, подводных лодок, космических летающих аппаратов, для опреснения воды и др.

   Реактор типа РБМК-1000 (1000 МВт = 1 млн. кВт электрической мощности) размещен в бетонной шахте, покоящейся на железобетонной конструкции. Бетон одновременно служит средством биологической защиты и реакторным пространством, в котором размещается графитовая кладка. Кладка состоит из графитовых блоков с цилиндрическими отверстиями, собранных в колонны. В каждом из 1700 топливных каналов размещена кассета с двумя ТВС, каждая из которых состоит из 18 твэлов.

   Основное положительное качество канальных систем — возможность перегрузки топлива во время работы реактора; основной конструктивный материал — графит — относительно доступен. Первоначально среди преимуществ была возможность наработки оружейного плутония, она давно прекращена. Важнейший недостаток — в отсутствии защитной оболочки.

   Ядерная энергетика СССР (России) и мира, в том числе США начиналась на канальных реакторах: Первая АЭС мира в Обнинске, затем Ленинградская, Курская, Смоленская, Чернобыльская. На Чукотке подобные аппараты малой мощности (Билибинская АЭС) успешно используются для производства электроэнергии и тепла в регионе с суровым климатом.

   Трагическое сочетание конструктивных недостатков и нарушений режима эксплуатации привели к самой крупной в мире радиационной аварии на АЭС — Чернобыльской. Авария выявила ряд проблем, которые частью уже решены, некоторые требуют решения. В последние годы были выработаны и осуществлены технические решения, позволившие устранить на всех действующих энергоблоках недостатки их конструкции, наиболее существенно повлиявшие на возникновение, развитие и масштабы атрии.

   Физики не единодушны относительно будущего РБМК. По мнению специалистов, можно создать (и они создаются) водографитовые энергоблоки, обладающие повышенной безопасностью. В истории известны примеры “закрытия” даже целой отрасли из-за неудачного стечения конкретных обстоятельств, по сути никак не отражавших истинное состояние отрасли. Так, в СССР кончило свои дни воздухоплавание из-за катастроф на дирижаблях “Победа” и “Комсомольская правда”. В одном случае, полагаясь на действительную легкость управления, лихач пилот решил перед девушкой полетать в овраге и зацепился днищем о дерево. В другом — на летящем к челюскинцам дирижабле перед самым полетом сменили экипаж ради мерцавших “звездочек”. Недостаточно зная трассу, они врезались в гору.

    В работу атомного реактора заложена физическая теория, согласно которой при наборе мощности и разогреве рабочих стержней нейтронный поток должен расходоваться, уменьшаться и на определенном уровне как бы сам себя тормозить. Это называется отрицательным коэффициентом реактивности (при эффективном коэффициенте размножения нейтронов, равном 1 реактор находится в критическом состоянии, то есть его мощность постоянна во времени). При положительной реактивности мощность реактора возрастает (надкритическое состояние), при отрицательной реактивности мощность убывает (подкритическое состояние), в аппаратах типа ВВЭР отчетливо проявляется отрицательный коэффициент реактивности. У РБМК был возможен положительный коэффициент реактивности. Иными словами, в какой-то ситуации аппарат был способен себя разогнать.

    ...Высокая температура внутри реактора вызывала горение графита. Над аппаратом образовалась тепловая колонна в основном из водяного пара. В ней содержались такие осколки деления, атомных ядер, то есть выброс был радиоактивным. Считается, что вначале в атмосферу попал, в основном, йод-131 — короткоживущий изотоп, распадающийся через восемь дней. Но был еще йод-132, -133, -135, живущие еще меньше, а также другие “мотыльки”. Следом в значительном количестве появились изотопы цезия, стронция, плутония и др.

    — Нет оправдания самой возможности возникновения положительного коэффициента реактивности и, в частности, конкретному факту его появления при введении стержней СУЗ из крайнего верхнего положения.— Это мнение бывшего министра атомной энергетики Н.Ф. Луконина, опытного атомщика, в прошлом СИУРа (старший инженер по управлению реактором), директор Ленинградской и Игналинской АЭС, на которых действуют РБМК. — Ведь известно, что когда увеличивается паросодержание, то оно сопровождается и увеличением реактивности, увеличением мощности аппарата. Когда на ЧАЭС мощность стала нарастать, и оператор нажал кнопку аварийной защиты, чтобы заглушить реактор, люди действительно не знали, что этого делать нельзя. Трудно даже представить, что ЭТО можно повторить!

    Луконин мог так рассуждать — ведь он получил “опыт” Ленинградской, где положительный коэффициент реактивности однажды себя проявил, хотя дело и не дошло до катастрофы. Но это не стало достоянием персонала других АЭС. На ЛАЭС, действительно, опытный СИУР при верхнем положении стержней СУЗ не нажал бы кнопку “АЗ-5”, если знал об этом коварном свойстве аппарата. Он стал бы медленно, по 4 стержня, вводить в активную зону и не довел бы дело до мощного всплеска положительной реактивности. Но на ЧАЭС такой ситуации не ожидал никто. “АЗ-5” нажал Леонид Топтунов — молодой СИУР, один из операторов за пультом управления.

      — А я считаю, что старший инженер-оператор, нажавший кнопку “АЗ-5”, сработал в этом случае даже лучше, быстрее, чем автоматика. Автоматика независимо от его желаний сама должна была “нажать на эту кнопку”. Во всяком случае, от этого реактор не должен взрываться, — ответил на мой вопрос о качестве работы эксплуатационников в марте 1988 г. Г.А. Шашарин (до мая 1986 г. он был заместителем министра энергетики и электрификации СССР и курировал атомную энергетику. После аварии был смещен с этого поста, возглавлял отдел, а теперь Международное хозяйственное объединение “Интератомэнерго”). — Персонал станции винят за ошибки в проведении испытаний. Но если возможность возникновения аварии будет зависеть от ошибок персонала, то атомной энергетике вообще не должно быть места в человеческой цивилизации. Человек устает, он способен ошибку повторить. И сознание этого факта справедливо вызывает недоверие населения, даже может дискредитировать саму идею атомной энергетики. Физическая природа реактора, конструкция энергоблока в целом, автоматика — не должны допускать аварию.

   Прежде в подобных ситуациях, при попытке аналогичных испытаниях на другом энергоблоке ЧАЭС при самопроизвольной остановке энергоблока система защиты не давала возможности их закончить. Блок останавливался, испытания срывались. И это нормально: при любых неправильных действиях или дефекте аппарата он должен в сложной ситуации просто останавливаться, заглушаться. Но четвертый блок не остановился, а операторы хотели до конца выполнить программу. Должны они были этого добиваться? Мнения разделились.

   Мнение наладчика А.П. Завального:

   — Никакие, даже ошибочные действия персонала, не должны аварийные стержни останавливать, когда реактор сам пошел в разгон. Стержни просто обязаны за 3-4 секунды аварийно самостоятельно опуститься и заглушить ядерную реакцию. Но они сработали. Когда же аппарат за три секунды увеличил свою мощность в тысячу раз, то мини-взрыв неизбежен, тут и дополнительные стержни не помогут. Все аварийные системы энергоблока должны автоматически сработать по команде системы аварийной защиты. Чтобы этого достичь, другие защиты, то есть ограничители, должны быть отключены, иначе нет эксперимента.

    Еще аспект. Экспериментаторы обещали диспетчеру энергосистемы Киевэнерго не нарушать режим ее работы, то есть до окончания программы исследований не создавать проблем в энергоснабжении потребителей, остановив четвертый энергоблок ЧАЭС. Дело даже не только в обещании. Операторы просто обязаны были безоговорочно подчиниться диспетчеру энергосистемы в которую они входили составной частью. А он еще и попросил: на Южно-Украинской АЭС ремонтируется энергоблок, резерв мощности Киевэнерго невелик. Действительно, вскоре после аварии, когда были отключены, правда, все блоки ЧАЭС, Киевская область столкнулась с острым кризисом электроснабжения, были задействованы все средства экономии и ограничений. Выручала Единая система энергоснабжения СССР.

    — Вообще, некоторые проблемы на самой ЧАЭС не возникли бы, если бы персонал заранее не ознакомился с программой испытаний. Обычно на блочный щит приносят программу работ заблаговременно, за сутки. За это время начальник цеха и начальник смены должны как следует обдумать задание, посоветоваться со своими сотрудниками, если надо — особо подобрать людей, сказал позднее начальник смены реакторного отделения №1 Кучеренко. У руководителя эксперимента заместителя главного инженера станции Дятлова это обязательное правило не сработало. Даже станционный отдел ядерной безопасности он не известил о готовящемся эксперименте.

 * * *

     После катастрофы у нас и за рубежом появилось немало теоретических версий (особенно много их в США), объясняющих причину и течение событий, которые вызвали чернобыльскую катастрофу.

    По одной версии (чрезвычайно упрощенной) в результате быстрого испарения охлаждающей воды образовалось много пара. Затем пар вошел во взаимодействие с цирконием, который содержится в оболочке твэла. Это привело к обильному образований водорода. Цепная реакция прекратилась. Водород способен самопроизвольно взрываться. А взрыв вызвал пожар.

   Но в действительности сегодня едва ли кто-нибудь способен стопроцентно определить причину аварии на Чернобыльской АЭС. В 1995 г. в газетах появились пространные статьи даже с версией о возможном землетрясении на территории ЧАЭС 26 апреля в 1 час 23 минуты 40 секунд. Приводились сейсмограммы, анализ обстоятельств, ссылки на специалистов. Я попросила прокомментировать эту сенсацию крупного специалиста концерна “Росэнергоатом”, а прежде — начальника смены энергоблока ЧАЭС В. Смагина — человека, пользующегося безусловным авторитетом у коллег. Он сменил Акимова, грамотно и самоотверженно работал до тех пор, пока не увезли в больницу.

   — Не нужно ничего придумывать, — сказал он. — Авария произошла, в основном, по вине проектировщиков. Но и персонал кое в чем виноват. Об этом много сказано, написано и незачем возвращаться. В “шестерке” мы до тонкостей обсуждали действия каждого, пока... пока были живы ребята с той смены. Они сами хотели разобраться, найти причину.

   Так кто же виноват? Видимо, от этого вопроса не уйти, хотя на первых порах я собиралась рассказать только о работах по ликвидации последствий аварии, да и то лишь энергетиков и строителей. Поставим точки над i.

   По крупному — виноваты мы все, каждый в отдельности, лично. Привыкли рассчитывать на заботу и, следовательно, ответственность государства по малейшему поводу. И мы еще не ушли от такой позиции. В конце 95-го в московском книжном магазине неожиданно для себя я была вовлечена в беседу о сущности христианства. Милый пылкий юноша “со взором горящим” убеждал меня, что христианство — это прямой путь в вечность: мы все, безусловно, грешны и потому спасения, как ни старайся, не обретем. А вот Он заранее принял на себя грехи наши и ради этого пошел на страдания. Мои возражения, что залогом бессмертия, если оно возможно, послужит лишь праведная жизнь, его не устраивали: все равно как ни старайся, какой-нибудь грех совершишь, а бессмертия хочется. И все это — на полном серьезе... Симпатичный юноша. Неплохо устроился, переложив расплату за свои грехи на дядю”, хоть и сына Божьего. Разумеется, мы здесь не обсуждаем догматы религии, равно как и суть так называемой социалистической системы (настоящего-то социализма у нас не было, возможен ли он?). Можно много рассказывать хорошего о беззаветном, добросовестном труде, вообще о той социалистической жизни, можно рассказывать и о ее ужасных пороках. Но при всем том она взрастила иждивенцев, хотя и особого рода: взрастила безответственность и, главное — осознание безнаказанности у некоторой части населения.

    А вот мнение заместителя Генерального директора ВНИИАЭС О.В. Шумянского:

    — Мое глубокое убеждение, сам факт происшедшего в Чернобыле и происходящего до сих пор на радиоактивно загрязненных местах — это концентрация недостатков застойных времен, проявление классического командно-административного метода работы. Это касается и генерального проектировщика аппарата: уповали на идеально вышколенный персонал АЭС и блокировали любое чужое мнение. Только донельзя извращенная экономическая система могла заставить проектировщиков и персонал игнорировать требования безопасности: расстановка экономических приоритетов и подобное в разных ипостасях — это проявление маразматического планирования и системы экономического стимулирования.

    Безусловно, законом для любого работающего в ядерной энергетике являются Правила ядерной безопасности и тому подобное, Но “по мелочам” их, оказывается, нарушали даже конструкторы, если это диктовалось “интересами страны” (скажем, с экономической точки зрения). Теперь признается, что безопасность атомной энергетики воспринималась на всех уровнях, как безусловная реальность; серьезной беды быть не может “потому что не может быть никогда”. Оттого достижение предельной безопасности никем не воспринималось в качестве приоритетной задачи. Сразу оговоримся, что 100%-ная безопасность АЭС, как и любой иной техники, в принципе невозможна. Но необходимо стремиться к такому ее уровню, при котором были бы исключены крупномасштабные аварии и тем более катастрофы. А это — достижимо и вполне реально даже сегодня, и для этого сделано и делается многое. Во всяком случае, безопасность АЭС как принцип официально на всех уровнях, от возникновения замысла до эксплуатации оборудования провозглашена в качестве приоритетного требования. А за этим многое следует... Но вернемся к 1986 году.

    — Не может быть, чтобы персонал ЧАЭС был повинен в этой аварии,— сказала я 27 апреля начальнику Всесоюзного объединения “Союзатомэнерго” Г.А. Веретенникову.

   В тот период “Союзатомэнерго”, объединявшее эксплуатационников атомных станций страны, входило в состав Минэнерго СССР, а я работала в пресс-центре отрасли. Версий причин возникновения аварии еще не существовало. Словом, я заподозрила диверсию, потому что персонал, по моему личному (разумеется, любительскому) убеждению, не мог нарушить правила согласно своему, как теперь бы сказали, менталитету. Между прочим, такую же версию я недавно слышала от физика. Я побывала на многих действующих АЭС, а также на строящихся — в процессе их строительства и монтажа. Во всем, что касалось качества работы действующего оборудования и конструкции АЭС, дисциплина исполнителей была и есть практически полувоенной — это ощущалось без специальных лозунгов и деклараций, на всех этапах жизни станции, с первого колышка на стройплощадке. А уж в исходную конструктивную непорочность наших АЭС верили практически все: ничего плохого с ней случиться не может, как уверяли их создатели, убедив в этом и самих себя.

   Энергетики электростанций всех типов в нашей стране вообще относятся к своим обязанностям в массе ответственнее, чем люди иных профессий. “Чувствую себя Прометеем, — признался мне однажды машинист энергоблока ТЭС. — Я несу людям свет, тепло, благодаря моей работе светятся экраны телевизоров...” Они светятся и при нынешнем общем экономическом спаде в стране, в условиях, когда на электростанциях нет денег, чтобы заплатить за профилактику, ремонт, даже за топливо — и порой энергетики платят за топливо из своего фонда заработной платы, низкий им за это поклон!

   Изнурительный, полный нервного напряжения труд любого машиниста энергоблока или оператора АЭС в идеале выражается коротким заключением типа: “Нормально, происшествий не было”. Я не встречала пожилых машинистов ТЭС или операторов АЭС. И еще вопрос, какое оборудование сложнее и деликатнее. Люди, как они сами выражаются, “животом чувствуют” свою личную ответственность за работу дорогостоящего и сложного оборудования, которое на всех типах электростанций официально отнесено к категории особо сложных производств; за свет и тепло в наших домах. На АЭС к этому добавляется сознание, что объект — ядерный. Здесь работают грамотные специалисты, нормальные люди.

   Диверсанта не обнаружили. Эксплуатационников обвинили в отключении “всех защит”, нарушении Регламента, Правил ядерной безопасности... Что-то тут не сходится.

   Вскоре выяснилось, без надобности и в нарушение Регламента, что “защиты” они не отключали, если не считать САОР (подсистема аварийного охлаждения реактора), на которую сигнал все равно не поступил. Вернее, их отключали, как поворачивают ключ, желая открыть дверь. Но тут же включали на другую мощность. О первом обвинители кричали, а о втором умолчали. В Решении научно-технического совета Госкомитета СССР по надзору за безопасным ведением работ в атомной энергетике (Госатомэнергонадзор, ГАЭН) от 15.02.90 г. перечисляются нарушения, допущенные всеми причастными к РБМК на ЧАЭС организациями, в том числе эксплуатационниками. Но о некоторых нарушениях эксплуатации говорится, что они не повлияли на крупномасштабное развитие аварии, о других — как о действиях, в действительности Регламент не нарушавших, поскольку объявленные нормы введены в регламент уже после аварии. В чем-то персонал, в действительности, виноват. Но несравненно более длинный список очень серьезных претензий обращен к конструкторам. Их перечисление и разъяснение заняло бы слишком много места в этой книге, потому — опустим.

   Персонал и только персонал, в первую очередь высшее руководство ЧАЭС обвинил суд. Он основывал свои выводы на заключении экспертной комиссии.

    МАГАТЭ приняло также тезис исключительно о виновности персонала.

    Я работаю с энергетиками более 20 лет и вижу, что они вообще не любят кого бы то ни было обвинять, даже защищаться: работа трудная, сложная, а кухонные дрязги не интересны, да на них и не остается времени и душевных сил. Они молчали и тогда, когда из прежде престижной отрасли, начиная с 70-х годов, их постепенно по уровню зарплаты опустили ниже коммунальщиков: “Мы осознаем первостепенную значимость своей отрасли, остальное приложится. Разберутся”. Иронически улыбалисъ и — работали.

    Эксплуатационники ЧАЭС тоже без колебаний и молча, не тратя времени на поиски виноватых, просто не уехали в эвакуацию, а остались спасать родную станцию и — Человечество.

    Не моту забыть позицию бывшего заместителя министра Минэнерго СССР по атомной энергетике Г.А. Шашарина. Разжалованный в рядовые инженеры, он имел право хотя бы по-человечески обидеться. Он не подписал как член Правительственной комиссии обвинение в адрес персонала ЧАЭС. Но когда я попросила его посмотреть часть моей рукописи на предмет выявления неточностей отказался: “Не хочу, чтобы люди подумали, будто я навязываю свое мнение. Пишите, как считаете нужным”.

   В ИАЭ, под руководством А.П. Александрова, тоже мгновенно собрались 12 мощных групп ученых, большинство из которых вообще не участвовало в создании РБМК, но осознавало вероятную полезность своих знаний. Создали штаб. Он действовал практически круглосуточно, потому что со станции то и дело требовались расчеты, оценки и пр. Курчатовских ученых можно было увидеть на разрушенном энергоблоке — первопроходцы, они выясняли обстановку. Но я не слышала ни одной жалобы, тем более претензий. Сам Анатолий Петрович воспринимал Чернобыль как наибольшую катастрофу своей судьбы и очень страдал.

   “Я знаю только один способ быть в ладах со своей совестью. Этот способ — не уклоняться от страданий”. Антуан де-Сент-Экзюпери.

   И сегодня в этом институте можно обратиться за разъяснениями к специалисту любого уровня — никто не отказывается поделиться знаниями и воспоминаниями. Даже те, кто к созданию РБМК имел хоть и не самое прямое, но все-таки отношение и даже сам предъявлял претензии к конструкторам относительно качества и безопасности реактора, но ничего не говорит об этих своих претензиях (я узнала об этом от других людей), однако считает себя виноватым: не настоял, не добился... Повинившуюся голову меч не сечет. ИАЭ — научный руководитель РБМК.

   Однажды, когда я была в кабинете теперешнего первого заместителя Курчатовского института Н.Н. Пономарева-Степного, неожиданно зазвонил селекторный аппарат — звонили с Ленинградской АЭС. Кто-то начал рассказывать в деталях, что же конкретно происходит на станции, чтобы Николай Николаевич имел возможность разобраться в ситуации. Перед этим по радио с ужасом в голосе сообщили, что на втором энергоблоке произошла авария. Неплохой бы мог получиться материалец для журналиста... Я была единственным посетителем в кабинете. Именно для меня он включил приемник на полную громкость: мол, оцените ситуацию и Вы. Быстро выяснилось, что ничего особенного (впоследствии аварию действительно оценили по второй категории). Но ведь он этого еще не знал. Такой вот микроклимат у курчатовцев. Такова моральная основа этих ученых: честность, открытость.

    Иное дело — конструкторы, вообще работники Научно-исследовательского и конструкторского института энерготехники (НИКИЭТ). Во всех инстанциях и организациях, от многотиражки до ЦК КПСС с первых дней и вот уже почти в течение почти десяти лет НИКИЭТовцы убеждают всех, кто хочет слушать, что во всем виноваты одни операторы. Президент АН СССР, директор ИАЭ А.П. Александров очень удивился в 1993 г., когда я сказала, что в майском докладе 1986 г. говорится лишь о вине операторов и ничего — о конструктивных недостатках: “Ну как же, я им говорил, чтобы включили...” Правда, в следующем, августовском докладе эта позиция уже присутствовала. Оба доклада изложены во всеми уважаемом специализированном журнале “Атомная энергия”. Но в памяти практически всех осталось первое сообщение.

    НИКИЭТ выполнил львиную долю всех работ по созданию РБМК. Здесь не привыкли слушать чьи бы то ни было предложения. Мнение самого Доллежаля считалось безупречным. Еще бы! На заре атомной энергетики он заслуженно прославился; физики в шутку, конечно, “в доллежалях” выражали степень реальности и надежности тех или иных предложений коллег. Но мало пройти огонь и воду. Бывает, что самыми труднопреодолимыми оказываются медные трубы — фанфары.

    ...Данная рукопись уже была в издательстве, когда мне показали только что вышедшее во ВНИКИЭТе репринтное издание небольшой книги Н.А. Доллежаля “Об энергетическом уран-графитовом канальном реакторе и об одной из версий аварии 26 апреля 1986 года на 4-м энергоблоке Чернобыльской атомной электростанции”. И опять — та же песня, но с еще менее убедительными аргументами. Правда, теперь признается, что присутствовали некоторые дефекты конструкции реактора, в том числе создающие принципиальную возможность появление парового эффекта реактивности и др. Но, по мнению автора, они, разумеется, не были причиной аварии и так далее.

    Между прочим, на Первой АЭС также установлен канальный реактор.

   На мой вопрос, почему СССР не отказался от РБМК в пользу ВВЭР, когда весь мир отдает предпочтение последним, А.П. Александров ответил примерно так: “В США канальные реакторы тоже есть, но меньше. И даже их в начале было больше. Проектный ресурс этих реакторов там был рассчитан на несколько лет, как и наших. Но конструкция наших реакторов оказалась настолько удачнее, что они все работали и работали с не меньшей надежностью. Так зачем же от них отказываться?”

   Любой механик знает: не трогай технику — и она тебя не подведет. РБМК ведь работали, и они были необходимы. Но вернемся к “нарушениям”.

   Вот что, в частности, написано в монографии “Аварии и инциденты на атомных электростанциях”, учебное пособие по курсам “Атомные станции”, “Надежность и безопасность АЭС” (для студентов специальностей 10.10 и 10.11, а также слушателей спецфакультета и системы повышения квалификации), опубликованной в 1992 г. в г. Обнинске Миннауки России, Обнинским Институтом атомной энергетики, спецфакультетом по переподготовке кадров по новым, перспективным направлениям науки, техники и технологии (разбираются детали всех более или менее серьезных аварий на АЭС России и мира): “...в этой связи представляют интерес данные в статье Дятлова (1991 г.) о том, что Регламент эксплуатации содержал ряд ограничений. Одно из них сводилось к тому, что если ОЗР (оперативный запас реактивности, ред.) опускается ниже пятнадцати стержней, то реактор должен быть немедленно остановлен. Это ограничение, которое было добавлено после аварии на энергоблоке №1 Ленинградской АЭС в 1975 г., оперативный персонал воспринимал как “границу”, при которой оператор может надежно контролировать распределение плотности энерговыделения в активной зоне. Однако в технической документации РБМК не упоминалось, что при малом ОЗР система аварийной защиты (из-за оговоренного эффекта вытеснителей), становилось “противоположным устройством”, которое могло вывести реактор из-под контроля.

   Многие исследователи приходят к мысли, что причины аварии носят комплексный характер, а не определены действиями персонала. Обвинение же в адрес персонала не являются обоснованными, поскольку какой-либо настораживающей информации, а также опыта работы на малых уровнях мощности, дающего эту информацию о поведении реактора в переходных режимах при малых нагрузках, персонал не имел...

    По опубликованным данным и оценке авторов совокупность факторов, приведших к аварии выглядит так: реактор работал на малом уровне мощности, был зашлакован и отравлен (ксеноном, образующимся обычно в процессе работы, ред.); температура теплоносителя на входе в активную зону была очень близкой к температуре насыщения; имел место большой положительный паровой эффект реактивности; оперативный запас реактивности был очень мал, то есть стержни, в основном, были выведены из активной зоны; имелся значительный эффект вытеснителей стержней. Указанные факторы “сработали” в следующей цепочке причинно-следственных связей... И дальше — не менее интересно: “Локальная критичность привела к разгону реактора на мгновенных нейтронах. Следует отметить, что после аварии в разных странах было проведено расчетное моделирование состояния реактора перед аварией и на этой основе сформулированы возможные причины разгона реактора. Изложенная выше логика вероятного развития и причин аварии опирается на совокупность документальных и расчетных данных. В этой связи интересно то, что по результатам расчета разные специалисты придавали решающее значение разным факторам в качестве главной причины введения положительной реактивности, достаточной для разгона реактора...”

    Операторов обвиняют в том, что, когда 25.04.86 г., то есть за несколько часов до аварии реактор сам по себе, по непонятной причине, стал снижать мощность почти до нуля, операторы сумели его “вдохновить” на дальнейшую работу и мощность подняли вместо того, чтобы прекратить испытания. Но они старались довести дело до результата. Ведь нас так воспитывали: не бросай работу на полдороге. Пусть в них бросит камень тот, кто без греха. К тому же, в Регламенте не сказано, что РБМК-1000 не имеет права работать на малой мощности, хотя авария показала, что действительно на малой мощности работать нельзя. Но это же — абсурдное требование для нормального аппарата!

    Их обвиняют также: “довели реактор до “такого” состояния”. Но ни одного предупреждающего об опасности сигнала на блочный щит управления не выходило. Ко времени создания PBMК-1000 в мире уже были известны компьютеры, способные предупреждать: “Вы ошибаетесь”, затем: “Повторяю, ошибаетесь!” И, наконец: “Дурак, я же тебе говорил, что ты зарвался...” И — выключение. Ничего подобного конструкторы на ЧАЭС не предусмотрели. Даже тревожный сигнал о нарушении реакторного “здоровья” на блочный шит управления не поступил, не насторожил.

   Операторы — не совсем ангелы. Все-таки они ведь отключили САОР, хотя делать это не имели права, пусть и без последствий; хоть и незначительно, но увеличили расходы воды по некоторым ГЦН (главные циркуляционные насосы) и др. “Однако указанные нарушения не являлись первопричиной аварии, не влияли на ход ее развития и масштабы последствий”, — говорится в том же Решении Научно-технического совета ГАЭН от 15.02.90 г. Возможно, здесь оговорка, катастрофа названа аварией. Во всяком случае, нарушения Регламента операторами могли остановить энергоблок, вызвать аварию, но не катастрофу чернобыльского масштаба.

   Почти десять лет идут исследования на разных уровнях, в разных странах в поисках первопричин катастрофы. На сегодня член-корреспондент Российской академии наук, заместитель министра по атомной энергии В.А. Сидоренко делает такой вывод: чернобыльскую катастрофу вызвали, в конечном итоге, в совокупности три главных фактора — паровой эффект реактивности, влияние несовершенства конструкции регулирования, способное давать положительны ход реактивности, и нежелательные действия персонала станции. Отсутствие любого из этих трех факторов исключило бы возможность катастрофы. Между прочим, паровой эффект реактивности оказался в реальности большим, чем можно было предположить по расчетам. В период, когда создавался реактор типа РБМК-1000, ею еще не умели достоверно считать.

   К этому можно было бы добавить любопытную деталь — свидетельство доктора физико-математических наук И.Ф. Жежеруна (ИАЭ) о том, что “...в проекте РБМК на основании расчетных исследований, выполненных НИКИЭТ, был заложен отрицательный коэффициент реактивности...” В действительности же обнаружилось, что “расчеты оказались ошибочными, а эксперименты, на которых можно было бы их проверить, не были (НИКИЭТом, Л.К.) поставлены... Программа определяющих паровой коэффициент реактивности (αf) экспериментов была включена в планы исследований по РБМК еще в 1965г.” Однако эксперименты так и не были проведены... А для мощности ниже 50% и для переходных аварийных режимов отсутствовали как расчетные, так и экспериментальные данные по величине парового коэффициента реактивности... “Оказалось, что тяжесть и масштабы аварии на малых уровнях мощности могут быть существенно больше, чем на больших. Целенаправленный поиск даже маловероятных аварий возможно, натолкнул бы исследователей на особую опасность особых режимов”, — писала газета Атомэнергопроекта “Трудовая вахта” в апреле 1990 г. Я же цитирую по книге “Чернобыльская катастрофа: причины и последствия”, часть 1, Минск, 1993 г. Как видим, самоуверенность и самоуспокоенность никогда, тем более в атомной отрасли, до добра не доводят.

    Вот что действительно на ЧАЭС выполнили плохо — так это программу испытаний, не оговорив требования к соблюдению правил безопасности: видимо, посчитали несложной. Оттого ее и не согласовали со станционным отделом по безопасности и тем более с авторами аппарата. И даже исполнителям — операторам программу эту показали перед самым экспериментом, не дав обдумать. Опять самоуверенность.

    И все-таки реактор не должен разгоняться и тем более взрываться по собственной воле, да еще при нажатии кнопки “стоп!”, до какого бы “состояния” его ни доводили. Он не должен позволять доводить себя до опасного состояния. Вообще атомная энергетика, позволяющая кому бы то ни было “упражняться” с ее системами, не имеет права на жизнь.

    Такого “права” ее действительно быстро лишили. Уже начиная с лета 1986 г. на всех реакторах типа РБМК, а заодно и на ВВЭРах в течение полутора лет была проведена гигантская работа по усовершенствованию различных систем, в первую очередь систем управления и защиты (СУЗ). В частности, изменили конструкцию регулирующих стержней, существенно их удлинив и вообще перестроив. В свое время было известно, что теперешняя конструкция этих стержней способна предотвратить вероятный для РБМК разгон реактора. Проектировщики знали о таком свойстве аппарата. Но — сэкономили, посчитав опасность практически нереальной, так как рассчитывали на догадливость операторов, их осторожность. Теперь создали и систему быстродействующей аварийной защиты (БАЗ), при которой стержни срабатывают существенно быстрее чем прежде, а, следовательно, быстрее глушат реактор и т.д. Но для всех этих мер “понадобилась” чернобыльская катастрофа. Истинно, скупой платит дважды...

    А вот мнение академика Российской метрологической Академии Ю.И. Брегадзе, заместителя директора Института физико-технических и радиотехнических измерений: на ЧАЭС испытания с выбегом турбогенератора вообще не должны были проводить станционные операторы, как им это предписывалось проектом. Это должны делать специально для такого дела подготовленные специалисты. И вообще необходимо на оборудовании ставить “пломбы” в тех местах, куда оператору вмешиваться нельзя. Их отсутствие — тоже вина разработчиков, то есть конструкторов Чернобыльского реактора.

    Если потенциально имеется хоть малейшая опасность, что возможно нарушение нормального процесса, то в соответствующем месте оборудования должна быть поставлена “пломба”. Но чернобыльские операторы, которые уверяли, что с реактором не может случиться ничего плохого, вероятно, просто не знали о возможности всех последствий их действий.

    Недостатки есть в любом производстве и в любом оборудовании. Но Регламенты эксплуатации должны быть составлены таким образом, чтобы эти недостатки не всплывали на поверхность. Ведь “раскочегарить” и взрывать можно практически любой аппарат.

   Современные люди живут в век очень развитых технологий, техники. Многие технологии потенциально опасны. Радиационная безопасность должна восприниматься как нечто постоянное, с чем всегда нужно быть осторожным и зачем необходимо постоянно следить. Под ядерной безопасностью понимается необходимость предотвращения крупных аварий и катастроф. Вообще, потенциально опасных производств очень много: химические производства, плотины и гидроэлектростанции и т.д., то есть практически во всех отраслях промышленной деятельности. Поэтому человечеству необходимо быть осторожным в своей деятельности. Например, технологии должны составляться так, чтобы каждому участнику было абсолютно ясно, что он должен делать, и том каждый должен обязательно соблюдать технологическую его дисциплину. Но для этого каждому должны быть четко записаны его обязанности: от и до. Следовательно, оператор АЭС не обязательно должен знать устройство всего реактора. Но конструктор обязан четко составить все прописи. Невозможно всех обучить всему и притом, чтобы каждый точно знал, что именно происходит “внутри”. Нельзя забывать и об угрозе терроризма.

   На Западе оператор не имеет права на самодеятельность, вообще “рассуждать”, в ряде случаев ему не нужно и высшее образование, лишь бы пунктуально выполнял Регламент эксплуатации. У нас принято, чтобы “каждый солдат понимал свой маневр”, хотя при этом также обязан строго следовать Регламенту. Поэтому наши операторы, вообще многие эксплуатационники, имеют вузовские дипломы и еще ежегодно сдают экзамены на профпригодность. Творчество им не возбранялось. Но из этого следует, что они обязаны знать о вверенном им аппарате абсолютно все с точки зрения свойств его характера и вредных привычек. Но этого-то им как раз и не сообщили... Таково же мнение профессионала О.В. Шумяцкого: Инженерам, которые хорошо знают физику реакторов на ЧАЭС, обязательно должны были сказать и о недостатках его физических и конструктивных свойств. Операторы должны знать о нем все! Но Регламент о недостатках умалчивал, а самомнение разработчиков программы испытания не позволило им задуматься об этом. Здесь — корень зла, поэтому нет оправдания ни конструкторам аппарата, ни авторам программы. Убежденные, что знают теорию, те и другие обязаны были знать и конкретную конструкцию, и человеческую психологию.

   Какая система целесообразнее, наша или западная — вопрос спорный, есть плюсы и минусы. Например, авария на американской АЭС “Три Майл Айленд” обусловилась техническими причинами: отказом конденсатного насоса, закрытием запорных клапанов на линии вспомогательных питательных насосов и непосадкой на место импульсного предохранительного клапана. А вот дальше она стала определяться длительными последствиями от ошибки операторов... Американцы не постеснялись назвать истинные причины ради предотвращения повторных неприятностей. Наш НИКИЭТ до сих пор настаивает на своей невиновности, якобы, все дело в “маловероятном сочетании ошибок операторов”.

   Академик А.П. Александров рассказывал мне с гордостью, как много лет назад он лично спас от крупной аварии энергоблок на Ленинградской АЭС, успев повернуть какой-то нужный ключ на щите управления. Рассказывал в том смысле, что можно любую аварию, связанную с паровым или каким-то иным эффектом, предотвратить умелым управлением. Он тоже придерживался версии о вине персонала ЧАЭС, так что уж говорить об Н.А. Доллежале? Николай Антонович через три года после аварии, т.е. после офисных публикаций о конструктивных недостатках реактора, пишет в своей монографии “У истоков рукотворного мира”, рассчитанной на широкого читателя: “...повинны в происшедшем (в Чернобыльской аварии, ред.) не какие-то конструктивные или технологические пороки техники, а действия обслуживающего ее персонала...

    Казалось бы, нам-то какая разница, кто виноват? Обвинение, исключительно, персонала в ужасной катастрофе вызвало взрыв общественного возмущения в СССР и за рубежом: атомной энергетике, которой управляют разгильдяи, не может быть места. Под нажимом наших и зарубежных “зеленых” были остановлены не только все атомные стройки СССР, в том числе и на этапе предпусковых работ, но и все остальные энергетические стройки, а также проектные, конструкторские и даже изыскательские работы. В итоге страна лишилась научно-строительного задела общим объемом около 200 млн. квт на электростанциях всех типов, ведь они — объекты Минэнерго, виновника Чернобыльской катастрофы.

    Это — более чем серьезно. Общая мощность всех действующих электростанций страны в 1985 г. составляла 314,7 млн. квт. Электроэнергетика — дорогостоящая и инерционная отрасль. Не начатое сегодня, отзовется через 7-10 лет. Строительство же само по себе — не самоцель, поскольку электроэнергию в запас не произведешь, только по потребности. У нас и сейчас нет ни одной новой задельной стройки.

    Экономические потери СССР от такой общественной активности поначалу оценивались в 200 млрд. рублей (в ценах 1986 г.), через пару лет их уже стало просто невозможно подсчитать, настолько велики и трудно учитываемы. И все это — из-за невинной уловки: “Не я разбил блюдце, а плюшевый мишка”. Только у взрослых это получается не так невинно.

   А теперь чуть отвлечемся от вопроса, “кто виноват?!” и поинтересуемся мнением члена-корреспондента ГАН В.А. Сидоренко, в чем суть проблемы. На Западе объективное понимание вероятности и тех или иных серьезных техногенных и социальных последствий формируется в процессе открытого общения, взаимной перепроверки, контроля и взаимного обогащения знаниями, пониманием ситуации. В такой обстановке может выработаться адекватная система противодействия опасности, которая включает доступность технических решений и их обсуждение. Так негативные последствия минимизируются.

   Политическая система СССР отрицательные аспекты замазывала, позволяла пройти мимо. Наша хозяйственная система не предусматривала достаточных мер контроля. Сама структура ответственности хозяйственных субъектов размазывалась; не концентрировалась и возможность реализации этой ответственности. В совокупности эти факторы вели к тому, что могли появиться и недостатки конструкции атомного реактора, и мимо них можно было пройти, как мимо недостатков культуры эксплуатации. В результате, появилась технология с объективно повышенной опасностью. Однако сегодня, она не должна восприниматься как некое запретное направление деятельности. Важно отдавать себе отчет в том, что устранение внешних условий, позволяющих появиться этой опасности, должно быть более важным, чем ликвидация конкретных технических погрешностей или ошибок. В конечном счете, сегодня важно именно это.

   Гласность, открытость, хорошая организация, нормальные юридические отношения, преобразование политических структур — вот, что важно и с точки зрения уменьшения опасности ядерной техники.

   Сегодня важно при всем осознании трагичности чернобыльской ситуации понимать, что есть и база для оптимизма. В конце концов, не все так плохо, чтобы слепо смиряться перед якобы неизбежной обреченностью. Объективная опасность технологий в условиях научно-технического прогресса проявлялась и будет проявляться всегда. Выход — в нахождении адекватных мер организации использования этих технологий и защиты от их негативных качеств.

 * * *

    Но вернемся к событиям на Чернобыльской АЭС.

   И раньше на ЧАЭС на упреки вышестоящего руководства главный инженер ЧАЭС Н.М. Фомин и его заместитель А.С. Дятлов неизменно отвечали: “Станция план выполняет надежно. Какие могут быть претензии?” Руководившие экспериментом убеждены в его полезности, экономической целесообразности. А исходная надежность реактора ведь считалась гарантированной. Дятлов, опытный ядерщик и грамотный инженер, вообще возражений не любил. Но вот ситуация стала противоестественной — и Дятлов растерялся. Психологи знают, что стрессовая ситуация не просто вызывает к жизни “второе дыхание”. Она создает качественно новое состояние нервной системы. Один начинает мыслить особенно четко. Другой, обладающий в обычных условиях сильной нервной системой, может и растеряться. Тут психологам предстоит еще немало поработать, отыскивая ключи для профессионального отбора, хотя трудностей немало: моделировать стресс недопустимо, а для его прогнозирования в мире еще не разработали методик.

   Правда, Дятлов, придя в себя от шока, какое-то время ходил по разрушенному блоку станции, сильно облучился, приказывал подавать воду в реактор, хотя Ювченко ему доложил: он видел своими глазами раскрытый аппарат! Над тем местом, где должна быть крышка, видел яркое голубое свечение! — Дятлов не поверил... Из-за его команд многие получили лучевую болезнь без нужды. Здесь людей приучили возражать не больше одного раза, а потом исполнять приказ. И, повинуясь приказу, тот же Ювченко пошел открывать задвижки...

   Не так уж и бессмысленно заливать реактор водой, если не знаешь, что от него ничего не осталось. Обычно чернобыльскую аварию сравнивают с американской, на Три Майл Айленд. Там действительно вода приостановила процесс, и специалисты об этом знали. Но здание реакторного отделения АЭС ТМА — под колпаком, авария же была значительно меньшего масштаба, хотя и сопровождалась расплавлением активной зоны реактора, выходом под оболочку большого количества продуктов деления и некоторым загрязнением открытой территории.

   Что же удивляться действиям высшего руководства станции, если один из руководителей отдела труда и техники безопасности АЭС Красножон, прекрасно зная, что дозиметры зашкаливают, тем не менее, уверял персонал, что работать — можно (понимай — без ограничений). Сам же облачился в гидрокостюм с пластиковым шлемом. А ведь его обязанностью была забота о людях. Не имеет значения, что на четвертом энергоблоке в тот момент были дозиметры не очень большой разрешающей способности. Но на то ведь они и служат, чтобы предупреждать об опасности.

   Я уже говорила о том, что люди утренней смены, зная об аварии и о переполненной медсанчасти, тем не менее, вышли работу, низкий им поклон... И вот тогда заместитель главного инженера станции М.А. Лютов приказал начальнику утренней смены цеха ТАИ (телемеханики, автоматики и измерений) А.И. Бибикову послать ремонтников, чтобы замерили температуру графитовой кладки реактора. Алексей Иванович ответил просто: “Посмотри в окно, графит валяется там...” — и никого не послал. Но и это заявление никого не убедило, по-прежнему станционное начальство считало, что реактор — цел! С момента катастрофы прошли не минуты — часы...

   Состояние шока понять можно. Но мне кажется, что у некоторых руководителей сильнее, чем профессиональные качества (а они были достаточно высоки) в этой действительно кошмарной ситуации срабатывало чувство страха не за свою жизнь, а перед неизбежным гневом высшего начальства. Приучили докладывать о достижениях, а признаваться — в “отдельных недостатках”.

   Сам по себе высокий уровень радиации — это психогенный фактор, а недостаток информации об уровне радиационных полей в зоне работ может вызвать чувство безотчетного страха.

   Способность преодолеть страх — и есть то качество человеческого поведения, которое принято характеризовать как подвиг. Неадекватными примерами поведения в такой опасной ситуации порой были как раз отчаянная смелость некоторых эксплуатационников и желание посмотреть после взрыва на аварийный реактор. А у некоторых руководителей Чернобыльской АЭС, наоборот, — стремление спрятаться в безопасное место и без нужды посылать подчиненных, в том числе и своих заместителей, начальников цехов, начальников смен других энергоблоков в самое пекло. По этой последней причине ЧАЭС оказалась в значительной мере без руководителей, тогда как главный инженер, его заместитель и директор станции в самые опасные часы находились в бункере под АБК-1.

   Собственно, руководители станции должны были находиться в бункере — не гоже генералу размахивать шашкой. От него требуется оценивать обстановку на поле боя, направлять подразделения своей армии и беречь солдат и офицеров. Однако, здесь, по сути, оказалось выполненным лишь первое условие. Оперативный персонал станции вынужден был принять на себя во многом и тяжесть организационных забот, так как значительная часть “среднего командного состава”, свершив свой гражданский подвиг, уже на рассвете 26 апреля выбыла из строя.

   Раз уж дело коснулось “человеческого фактора”, имеет смысл вернуться к записке заместителя начальника турбинного цеха по II очереди ЧАЭС (энергоблоки №3 и 4) Р.И. Давлетбаева, который знал содержание программы предстоящего эксперимента, выполняемого на ЧАЭС, в части турбинного оборудования. Оно представляло собой разгрузку турбины до примерно 50 МВт и закрытие подачи пара на турбину, то есть нештатные операции. Он по делам неоднократно ходил на блочный щит управления.

   — На обратном пути через БЩУ-4 я задержался возле А.Ф. Акимова. Смену он принял в тяжелой обстановке, что бывает нередко при переходных или пусковых режимах; народу на БЩУ было много, режим неустойчивый, операторы перегружены. При этом необходимо уметь изучить оперативный журнал, полностью овладеть ситуацией, прочитать сменные задания и программы. Сразу после приема смены А.С. Дятлов начал требовать предложения о выполнении программы, и когда А.Ф. Акимов присел на стул, чтобы изучить ее, начал упрекать его в медлительности и в том, что он не обращает внимания на сложность ситуации, сложившейся на блоке. Дятлов окриком поднял Акимова с места и стал его торопить. Акимов, держа в руках ворох листов (видимо, это была программа), начал обходить операторов СИУБа и СИУРа и выяснять соответствие состояния оборудования намеченной программе. Поскольку на малой мощности СИУБу работать за пультом тяжело, при выполнении некоторых поручений он помогал работать и Б.В. Столярчуку (некоторые операции выполнялись с неоперативных панелей БЩУ — блочного щита управления).

   Во всем происходящем не было ничего необычного, такие методы работы были характерны во взаимоотношениях А.С. Дятлова с подчиненным персоналом.

   Однако с выполнением эксперимента произошла задержка, так как снизилась мощность реактора, это было видно по мегаваттметру ТГ-8: СИУТ И. Киршенбаум был вынужден снизить мощность турбины до величины, близкой к холостому ходу (около 3-5 МВт). Поскольку это происходило в моем присутствии, я ему посоветовал внимательно контролировать два параметра: в случае снижения давления в барабан-сепараторах разгружать ТГ-8, но моторный режим генератора не допускать. Если будет снижение давления в барабанах и одновременно моторный режим — отключить ТГ-8. “Сам я подошел к А.С. Дятлову и сообщил ему, что если снизится мощность реактора до определенного критического уровня, то мы отключим ТГ-8. А.С. Дятлов кивнул мне на скопление людей у пульта СИУРа и сказал, что сейчас мощность реактора поднимут. Я вернулся к пульту СИУТа. Действительно, давление в барабан-сепараторе провалено не было, а мощность ТГ-8 повышена через некоторое время до 50-60 МВт...

   Начальник смены энергоблока №4 А.Ф. Акимов подошел к каждому оператору, при мне дал краткий инструктаж СИУТу И. Киршенбауму о том, что по команде о начале эксперимента ему следует закрыть пар на турбину №8. Затем А.Ф. Акимов запросил готовность операторов, после чего руководитель испытания “Донтехэнерго” скомандовал: “Внимание”, “Осциллограф”, “Пуск”. По этой команде СИУТ И. Киршенбаум закрыл стопорные клапаны турбины, я стоял рядом с ним и наблюдал по тахометру за оборотами ТГ-8. Обороты быстро падали за счет торможения генератора...” — Давлетбаев описывает события только по оборудованию турбинного цеха, на котором было сосредоточено его внимание.

   Через некоторое время (сколько прошло секунд, он не запомнил) послышался гул низкого тона, сильно тряхнуло пол и стены, с потолка посыпались пыль и мелкая крошка, потухло люминесцентное освещение, установилась полутьма, затем сразу же раздался глухой улар, сопровождавшийся громоподобными раскатами. Освещение появилось вновь, все, находившиеся на БЩУ, были на месте, операторы, пересиливая шум, окликали друг друга и пытались выяснить, что произошло.

   С первых минут аварии А.Ф. Акимов пытался овладеть ситуацией, управлять течением событий. Перед последним уходом Давлетбаева с БЩУ-4 он сказал ему сокрушенно, что воды в барабан-сепараторах нет, реактор не управляется. “Так что, хуже некуда”.

   Итак, хозяином положения стал оперативный персонал пятой смены четвертого энергоблока. Но паники не было. Они проявили те самые качества, которые и сегодня позволяют говорить об их хорошей профессиональной подготовке и высоких личностных характеристиках. Вообще, не следует смешивать действия эксплуатационников Чернобыльской АЭС с позицией и поведением руководства станции, заслуженно понесшего наказание по решению суда.

    Все знали по инструкциям внешние, осязаемые признаки высокого уровня радиации: ведь они профессионалы. Быстро проявились и признаки острой лучевой болезни. Так что и без приборов опасность для жизни оценивали достаточно верно, пили йодистый калий.

    Разумеется, ни один специалист, занимающий высокую административную должность на АЭС, не может быть равно подготовлен и в вопросах ядерной физики, и в электрике. Что-то обязательно превалирует. В таком случае, подбирая кандидатуры, стараются создать плодотворный симбиоз из директора и главного инженера. На ЧАЭС директор был признанно талантливым теплоэнергетиком, а в ядерную физику пришел впервые. Главный инженер был электрик, турбинист. Его заместитель — слава Богу, ядерщик, но... по реакторам других типов. А ведь они трое должны подставлять собой единый интеллект.

   ...Начальник гражданской обороны Воробьев положил перед Брюхановым в бункере листок с цифрами: 200, 1000 мр/ч, зашкаливает...” Это были данные радиационной обстановки на территории и внутри станции... Ясно, что посылать в эти места людей не только преступно, просто бессмысленно. Но — посылали и Ситникова, и других начальников — “посмотреть”. В бункере к тому времени были директор, главный инженер и его заместитель. Эти трое крупных руководителей не просто загубили конкретных людей, но и лишили станцию оперативного руководства.

   Мнение директора ЧАЭС (с конца 1986 по 1992 год, а теперь — президента Госкоматома Украины) М.П. Уманца, человека с признанно большим опытом практика-ядерщика и руководителя “Если бы со мной случилось то же самое, что случилось с Брюхановым, я, как и он, считал бы, что меня правильно посадили на скамью подсудимых. Но преступником Брюханова я и сегодня не считаю. Ответственным перед обществом за ошибки — да, но преступником — нет. И в этом его мужество, что он эту ответственность взял на себя.

   Сегодня техника настолько шагнула вперед, что такие руководители, как директор АЭС, конструкторы реакторов несут громадную ответственность за свои действия и поступки. Но и последствия от этих ошибок бывают разные.

   ...И прежде аварийные происшествия на АЭС имели место, хотя и не слишком серьезные, но о них немногие знали. Любая техника “имеет право” (до определенных пределов) выходить из строя — в мире узаконена даже соответствующая шкала аварийных ситуаций на атомных объектах по степени их сложности. Тогда виновные оставались, по сути, безнаказанными, а непричастные лишь наблюдали со стороны... “Такая пассивная позиция способна разрушить чувство личной ответственности по всей цепочке, включая и местные административные власти, и руководителей гражданской обороной”, — мнение психолога В. Абрамовой. Даже в г. Припяти в день аварии, которая коснулась населения всего города, можно было услышать: “Этим должны заниматься те, кому положено, не сейте панику!” Позиция верная, панику сеять нехорошо. Но те, “кому положено”, не объявили по радио о необходимых мерах предосторожности, то есть нарушили инструкцию, и не одну. Следует ли в таких случаях окружающим быть лишь пассивными наблюдателями, исполнителями? Разумеется, я — против митингов, анархии, но свою позицию можно выразить вполне достойно.

   Только ли директор Брюханов виноват в том, что на станции оказалось слишком мало дозиметров? Только ли местные власти г. Припяти необоснованно задержались с эвакуацией города? Успокоились. Все успокоились и утратили нечто похожее на то подспудное, часто внешне незаметное, но в действительности непрекращающееся волнение за свое дитя, без которого мать утрачивает право называться матерью, без которого руководитель превращается в чиновника, бюрократа.

   И не только успокоились... В конце 80-х годов министр атомной энергетики Н.Ф. Луконин уделил мне несколько часов, разъясняя ситуацию на ЧАЭС.

   — Я не был до аварии на ЧАЭС и лично не знал ни директора, ни главного инженера и его заместителя, хотя много хорошего о директоре слышал. Авария застала меня в моем министерстве — Средмаше (тогда я был директором Игналинской АЭС, а она подчинялась Средмашу). В 9.20 утра зашел в кабинет к первому заместителю министра среднего машиностроения Александру Григорьевичу Мешкову. “На ЧАЭС крупная авария”, — сказал он и продолжил телефонный разговор.

   — Как расхолаживается реактор?

   — Реактор расхолаживается нормально, — слышится из трубки явно со станции. Скорее всего, знали уже, что реактор разрушен — об этом подчиненные докладывали не единожды. Да и видел разрушения Брюханов, когда приехал на станцию. Но... он лгал, вероятно, подсознательно оттягивая тяжелый момент... Привычка замазывать проблемы.

   На тот период зав. сектором ЦК КПСС, а сегодня — академик Инженерной академии Виктор Васильевич Марьин и сегодня считает свою деятельность в чернобыльской зоне целесообразной и полезной — в соответствии с условиями, сформировавшимися в СССР к 1986 г. Он был как бы комиссаром всей этой эпопеи: “Политикой занимались на верхних этажах ЦК. А мы — работали и убеждены, что на благо своей Родины”. Он действительно неплохо разбирается в физике, наделен организаторскими способностями. Мне кажется, Виктор Васильевич говорил со мной вполне откровенно — в 1993 г. А в 1986-м многие начальники его имя произносили “с придыханием”, это было заметно: в ЦК он заведовал сектором атомной энергетики в составе отдела тяжелой промышленности, которым руководил Иван Петрович Ястребов. Рассказ Марьина имеет смысл привести практически полностью, поскольку он как бы освещает события с необычной стороны.

   — По приказу Долгих меня подняли с постели 26-го ночью и привезли на работу. Мы не могли понять ни смысл, ни масштаб происшедшего: Брюханов говорил, что реактор контролируется и охлаждается, можно было понять, что он цел. Связь со станцией по нашему каналу была самой лучшей в стране, даже лучше, чем у Совета Министров. Однако и в “Союзатомэнерго”, то есть в Минэнерго СССР, сидел мой работник Копчинский. С его слов в 3 часа ночи мы узнали, что авария тяжелая, но и он не знал подробностей. Увидев Брюханова уже в Припяти часов в 17, я понял, что он не врал, он был в шоке. Твердил то, что он должен был делать по инструкции, а также боялся создать панику.

   Даже в Припятском горкоме партии, где в первые дни все собирались, Брюханов был очень подавлен и по инерции повторял. Но тут “взорвался” начальник Управления строительства ЧАЭС В.Т. Кизима: “Реактор взорвался, поехали со мной”. Он сам и повез меня и референта зам. Председателя Совета Министров Украины Н.Ф. Тимошок. И я увидел развал. Объехали станцию вокруг. Особенно страшно было видеть открытые барабан-сепараторы, трубы: ясно, что от реактора ничего не осталось.

   Авария потребовала изменения психологического восприятия по сути, всех аспектов отечественной атомной энергетики. В том числе, понадобился комплекс мероприятий по улучшению качества подготовки персонала и государственного надзора в этой отрасли. На самой Чернобыльской АЭС была проведена полная переаттестация эксплуатационного персонала, в том числе с обязательной психофизиологической проверкой... В общей сложности в 1988 году специальную подготовку в стране прошли 2000 работников АЭС. Усовершенствованы тренажеры на атомных станциях. Введен обязательный контроль за психофизиологическими характеристиками эксплуатационного персонала. В 1987-1988 учебном году вошли в практику единые для всех вузов страны квалификационные требования к типовым учебным планам по номенклатуре специальностей для атомной энергетики, укрепляется учебно-исследовательская база для этих вузов, на полгода увеличен срок обучения. Больше внимания будет уделяться практической подготовке в учебно-тренировочных центрах и на строящихся АЭС. В целом, в цепи взаимодействия человек-машина повышено внимание к человеческому фактору.

   Неужели гибель людей, вся титаническая послеаварийная работа понадобились только для того, чтобы компенсировать “крайне маловероятное и немыслимое стечение обстоятельств”, приведших к чернобыльской трагедии, как это было объявлено сразу после катастрофы, да и теперь еще можно услышать? Нет. “Мы все шли к этой катастрофе”, — говорят наиболее компетентные и уважаемые специалисты. МЫ ВСЕ — и в этом суть.

   Прямо или косвенно, пусть даже терпимостью к собственной и чужой безответственности.

 И ВОТ — СУД...

   В результате аварии в течение первого месяца погибли 31 человек, нанесен ущерб здоровью многих людей. Разрушение реактора привело к радиоактивному загрязнению территории вокруг станции на площади около 1000 кв. км. Здесь выведены из оборота сельскохозяйственные угодья, остановлена работа предприятий, строек и других организаций. Только прямые потери в связи с аварией в ценах 1986 г. составили около 2 млрд. рублей. Осложнено энергообеспечение населения и производств... Позже эти, первоначально выявленные потери, материальные и денежные затраты в несколько раз возросли.

   Кто-то ведь должен ответить за это... Настало время назвать вину единиц — преступлением, а героизм тысяч — подвигом.

   Прокуратура СССР возбудила уголовные дела против лиц, виновных в аварии на Чернобыльской АЭС. За крупные ошибки и недостатки в работе, приведшие к аварии с тяжелыми последствиями, сняты с занимаемых должностей крупные специалисты, Руководители на уровне заместителей министров и директоров институтов Средмаша и Минэнерго СССР. Одновременно они были привлечены и к партийной ответственности, а несколько человек — и к уголовной ответственности.

   Долгих и страшных 16 заседаний судебного процесса. В г.Чернобыле судили людей, до этого времени считавшихся специалистами своей профессии и патриотами Родины, облеченных немалой властью, а теперь — виновных в гибели людей, страданиях тысяч их земляков и огромных материальных потерях государственного масштаба. Безусловно, они не хотели чужих страданий и явно страдали сами, но объективно эти люди сделали много для реализации страшного кошмара, который едва ли виделся когда-нибудь даже во сне.

   Не обошлось без странностей и само судебное заседание. Нескольких чернобыльских реакторщиков, проявивших героизм в ставших инвалидами, возили ежедневно из Киева в Чернобыль в обратно в качестве свидетелей в жестком автобусе: 130 километров туда и столько же обратно. Это очень трудно. Ведь они сильно облучены, больны. А.Ювченко, правда, два дня жил в Зеленом мысе, то есть поближе. На четвертый день и его вызвали, он повторил то, что говорил следователю еще в день аварии. А после обеда ему предложили уехать, так как “будут оглашать материал с грифом “секретно”. От кого секрет? “Я сам был в смене, и сам имел бы все основания узнать, что же там было. В зале не было посторонних— все станционники”. Его то и дело вызывали в московскую “шестерку” на дополнительное лечение, даже с этой целью в Москве дали квартиру. Мы разговаривали, а я поглядывала на его лицо и руки. Они покрыты многочисленными, хотя и небольшими розовыми пятнами — последствия радиационных ожогов. Ювченко собирался через некоторое время пойти на расчетную работу в один из московских физических институтов, по сути, по специальности.

   Вглядимся в фотографию, сделанную И. Костиным в следующее мгновение после оглашения приговора. Достойно, как должное, воспринял его директор Брюханов. Он и сам подтвердил во время процесса: “Да, я виноват. Я не участвовал в эксперименте. Но как директор объективно виноват”... Словно все еще не может поверить в реальность происходящего Дятлов и как бы удивляется: “Ну почему же все это произошло?” Сожалеет о своей неудачливой жизни еще недавно так уверенный в себе Фомин.

   Из приговора: “Узнав о том, что уровень радиации в некоторых местах значительно превышает допустимый, Брюханов с целью создания видимости благополучия в сложившейся обстановке умышленно скрыл этот факт. Злоупотребляя своим служебным положением, представил в вышестоящие компетентные организации данные с заведомо заниженными уровнями радиации. Необеспечение широкой правдивой информацией о характере аварии привело к поражению персонала станции, населения, прилегающей к ней местности”.

   — Виноват. Виноват... — В том-то и беда, что, подсознательно приукрашивая ситуацию, В.П. Брюханов не был оригинален в своем поведении. Лакировка действительности была привычной формой изложения чуть ли не любых событий. Одна из свидетелей, стрелок охраны, рассказывала, что сразу же после взрыва обратилась к своему начальнику смены Рогожкину с вопросом: что делать? Тот сказал лишь, чтобы не паниковали, а усилили бдительность при несении службы. И стрелки оставались вблизи аварийного блока и получили значительную дозу облучения. “Не паникуйте!” — эта ставшая расхожей и потому бессмысленная фраза слышалась повсюду. Пишет А. Пральников, заведующий отделом газеты “Московские новости”: “Храню шедевр, отпечатанный на бланке одной киевской организацией и подписанный, зарегистрированный исходящим номером по всем правилам. Отвечая редакции, чиновник пишет: “Радиационная обстановка благоприятна”... Населению советовали вести обычный образ жизни. А вскоре последовало решение вывезти школьников из Киева на все лето”...

  Брюханов, осознавая свою вину, будучи человеком открытым, теперь старался быть хоть в чем-то полезным: искал для охлаждения подреакторной плиты азот, мотался по зоне. Колеса его машины излучали 3 Р/ч, и на посту ее пришлось бросить. Отношение к нему на станции было неодинаково, но все едины в одном: человек честный, доброжелательный. А знавшие его получше считали добросовестным и талантливым специалистом, но чересчур мягким человеком, особенно перед начальством. Может быть, ему не следовало принимать директорство атомной электростанцией, он недостаточно знал ее специфику, Хотя тепловые станции по их сложности и искусству управления не уступают, а в чем-то превосходят атомные. В.П. Брюханов стал известен как заместитель главного инженера Славянской ЭС в ее звездный час, когда пускали впервые в мире 800-мегаваттные блоки после 300-мегаваттных. Это не простое увеличение мощности, а, по сути, новый тип энергоблока. И мне он также симпатичен.

   Но вот как вспоминает он через годы ту ночь. “...Уже начали появляться руководители цехов и служб. Я прошу: коротко пробежать по станции, собрать информацию и доложить, мне надо звонить в Киев. Все разбежались, через какое-то время собрались, говорят: произошел какой-то взрыв, а какой — неизвестно, ничего нельзя понять. Я тут же позвонил начальнику главка, говорю, что причины не выяснены, персонал пытается дать воду на охлаждение реактора (в то время нам казалось: самое страшное, что может быть с реактором, — это то, что он останется без воды). Поэтому в любом случае нужно было обеспечить охлаждение его активной зоны. Потом позвонил Первому секретарю обкома партии, затем — министру энергетики. Конечно, началось столпотворение. Меня поразило, что не могли найти главного инженера. Он появился только часа в четыре, привычка была такая — отключать телефон. Начальник цеха дозиметрии получил команду произвести замеры. Оказалось 1000 миллирентген в час. Как выяснилось впоследствии, у наших дозиметристов прибор был такой, что шкала до тысячи... Из области приехал около 11 утра Второй секретарь обкома партии, чуть раньше — заведующий промышленным отделом обкома. “Что делать?” — спрашиваю. — “Готовить информацию”. — “Хорошо”. Секретарь парткома (?!, Л.К.) набросал: “1000 мР/ч” — я подписал. И эта бумага впоследствии оказалась криминальной. Суд посчитал, что я, используя служебное положение, специально занизил уровень радиации и тем ввел в заблуждение руководство области. За это я получил 10 лет. Я объяснял, что дело в приборе. Но меня не слушали...” Он так и не понял свою роль в ту роковую ночь! Сейчас на замечание о работнике, что это — хороший человек, на Чернобыльской АЭС отвечают, что “хороший человек” — не должность. Должности такой нет.

   Брюханов-администратор был во многом представителем своего времени — застоя.

   Я разговаривала с ним 3-го мая 1986 г. в Чернобыле в здания Правительственной комиссии. Он производил впечатление человека очень страдающего и крайне уставшего. Искренне жалел персонал: “Как же они будут работать на таких “грязных” блоках, готовить их к пуску?” Брюханов был болен. Пятого и шестого мая у него поднялась температура до 40 °С. Но он не сказал об этом начальству и не просил освободить его от работы даже временно, хотя уже был отстранен от должности.

   — Вы были ночью на станции?

   — Нет, я спал и не слышал. — Он имел ввиду, что не был на станции в момент аварии. Да и зачем? Он ведь не ядерщик. Но его видели на ЧАЭС не позднее трех часов.

   — Я с 1952 года работаю в атомной энергетике, — позднее рассказывал мне министр атомной энергетики Н.Ф. Луконин — Будучи директором, всегда знал, когда останавливается блок. Даже проснувшись ночью, звонил на станцию — как дела? А на ЧАЭС у руководства такой системы автоматизма не было. И оно потеряло управление.

   Не научили персонал в любое время суток ставить руководство станции в известность и об аварийной ситуации. А приучать к этому должны директор и главный инженер. Они же передоверились заместителю главного инженера, который в этом смысле оказался не воспитателем, а нарушителем дисциплины. Он должен следить за тем, чтобы подчиненные докладывали о малейших нарушениях регламента по инстанциям и записывали о них в журнале. Иначе младшие руководители тоже будут разрешать своим подчиненным скрывать нарушения... Так руководство теряет контроль над станцией. Ошибка должна страховаться на всех уровнях — организационных, морально-психологических, технических... Надо говорить себе: “Помни аварию! Даже ту, которой не было”. Тогда ее не будет.

   Говорят, Брюханов еще ночью 26-го, по дороге на станцию, увидев разрушенный энергоблок из окна машины, сказал: “Это — тюрьма”. Он был осужден на 10 лет.

   Специальный корреспондент газеты “Социалистическая индустрия” Е. Колесникова уговорила В.П. Брюханова в колонии побеседовать с ней (он отказывался от встреч с журналистами, чтобы не думали, будто он хочет оправдаться).

   Осужденный Брюханов “слесарит в котельной, следит за трубами, насосами, дело знает превосходно, пользуется уважением — совет коллектива колонии избрал его своим председателем... Не похож на сломленного, отчаявшегося человека. Третий год учит английский, впрочем, поговорить пока не с кем — друзей в зоне не завел... Читает газеты, журналы, телевизор иногда смотрит. И не было дня, чтобы не вспоминал о Чернобыле”. Мечтает после отбытия срока наказания вернуться в атомную энергетику, если повезет — на ЧАЭС, “хоть сторожем”. Припять снится — ведь он приехал туда директором строящейся АЭС в то время, когда не было еще ни станции, ни г. Припяти — только лес. Под заявлением коллектива ЧАЭС с просьбой о помиловании — более 500 подписей чернобыльских эксплуатационников. Срок наказания был уменьшен вдвое, причем не одному Брюханову, а всем осужденным с ЧАЭС.

    Полная противоположность директору — его главный инженер Н.М. Фомин. Прежде надменно самоуверенный и властный, он чрезвычайно изменился. Потрясен. На суде совершенно подавлен, однако вину свою признавать не намерен.

    Фомин заявил суду, что он, электрик, был назначен на должность главного инженера, не будучи достаточно подготовленным по ядерной физике, но у него не было времени, чтобы этот пробел ликвидировать.

    ...Нервный шок у главного инженера станции Н.М. Фомина был так силен, что его пришлось (по его просьбе) отпустить на неделю отдохнуть. В ночь аварии этот гроза подчиненных и даже для многих непререкаемый авторитет становился неузнаваемым, порой истерично крикливым. Его глаза наполнились ужасом, воля атрофировалась, он был морально парализован. Невропатологи его приводили в порядок перед судом.

    О Фомине говорили, что он — человек решительный, умеет быстро принимать решения. Психологическое исследование, хотя и заочное, показывает, что он, действительно, обладал сильной нервной системой и был совершенно здоров. Но экстремальная ситуация его сломала, внутренне уничтожила. Это — мнение психолога В.Н. Абрамовой, которая проводила свое заочное исследование с ведома Минэнерго. Она отмечает, что в стрессовых ситуациях возникает не просто “второе дыхание”, а новое качество психики, и человек может “умереть” от необходимости необычно трудных, неожиданных решений. Но методик для объективных прогнозов таких решений нет ни у нас, ни за границей. Тем не менее, для получения права на работу такого рода люди успешно выдерживают довольно точные измерения разных параметров их здоровья, в том числе и на основе тестов. Напоминают о долгом его лечении после автомобильной катастрофы. Однако, несмотря на серьезные травмы, главный инженер оставался при ясном уме. Это был незаурядный человек. Но, как оказалось, он не был готов к самостоятельным и, тем более, ответственным действиям.

   Фомин страшно любил власть, рвался к ней — ведь это так заманчиво быть первым лицом, главным инженером такой мощной и совершенной АЭС. Директор, по его мнению,— только администратор. А вот главный — истинный лидер. Но это лидерство для Фомина значило так много лишь с точки зрения внешнего блеска. По профессии он — электрик, турбинист, то есть хотя и не ядерщик, но представитель одной из основных на электростанции профессий. Сначала он работал начальником электроцеха, потом заместителем главного инженера второй очереди АЭС, то есть третьего и четвертого энергоблоков. При нем прежде не было ни одной аварии, даже в первый год после пуска энергоблоков. Четвертый пустили на три месяца раньше срока, но высокого качества. Во дворе станции не успели убрать строительное и другое оборудование — и Фомин взял это дело в свои руки, закрепил участки за начальниками цехов и не “слез” с них, пока не убрали всю территорию.

   Фомин не терпел критики в свой адрес. В ответ каждый раз слышался — и, как не странно, срабатывал единственный, но, как оказалось, всемогущий аргумент: выполняется производственный план. План заворожил директора. Этот показатель был главным во всех инстанциях. Высокий профессиональный уровень подготовки персонала, в общем-то, по справедливости ни у кого не вызывал сомнений. Если угодно, история Чернобыльской АЭС до аварии оказалась идеальным воплощением периода застоя, с его привычной молчаливостью социальных сил. В этой обстановке Фомин подчинял каждого своей воле. Сослуживцы рассказывают: “Бывало, снимет очки и уставится своим тяжелым гипнотизирующим взглядом, будто на кролика. В общении с подчиненными доходил даже до хамства, хотя сам же подобрал грамотных специалистов. А ведь это из-за Фомина в свое время вынужденно ушел Штейнберг на Балаковскую АЭС, Бронников — директором на Запорожскую, Плохий — к нему главным инженером.

   — Я был против назначения Фомина главным инженером именно этого предприятия в связи со складывающимся соотношением сил в руководстве, — говорит бывший заместитель министра Минэнерго СССР и отвечавший за атомную энергетику Г.А. Шашарин. — И я был очень настойчив в этом своем мнении. Но не все кадровые вопросы зависят только от заместителя министра. Между предприятием и ним есть промежуточные инстанции, также имеющие право на самостоятельные решения.

    На кандидатуре Фомина настаивали украинские власти.

    В этой ситуации возможен и абсолютно безынициативный заместитель главного инженера по вопросам ядерной безопасности Лютов, вполне устраивавший Фомина. Партком настоял на выводе Лютова из резерва на должность главного инженера. Но этим и ограничился. Лютов оставался на своей работе.

    Вот что пишет в день аварии сам Н.М. Фомин о событиях той ночи в официальной пояснительной записке: “Во время аварии находился дома в Припяти. На первый телефонный звонок (аппарат был в соседней комнате) подошла жена, но ничего мне не сказала. Между 4 ч. 30 мин. и 5 час. позвонил НСС (начальник смены станции) В.В. Рогожин и сообщил об аварии. Я вызвал машину — пришел автобус — и выехал на АЭС. Пришел на БЩУ (блочный щит управления), оценил обстановку, дал необходимые распоряжения по контролю РБ (радиационной безопасности), обеспечению охлаждающей водой, контролю облучения персонала. Аналогичные распоряжения дал по блокам №1, 2, 3; осмотрел блоки №3, и 4 с северной стороны. Остальное время находился на объекте” (Фомин все остальное время находился в защитном бункере). Такое мог написать лишь сторонний наблюдатель, но никак не “хозяин” атомной станции.

    — Будучи в его должности, я сам сидел бы на испытаниях и не разрешал без себя их проводить. Он, тем более, знал о замашках Дятлова нарушать инструкции. — Мнение заместителя министра энергетики Украины В.М. Семенюка.

    — Я Фомина не знаю как человека, — говорит Н.Ф. Луконин. — Если бы он достаточно хорошо знал физику реактора, то я не уверен, что он бы вообще проводил это испытание.

    Во всех исследованиях, связанных с работой реактора, должны присутствовать (помимо формального согласования) главный инженер, его заместитель по эксплуатации и заместитель директора по науке или начальник отдела ядерной безопасности. Здесь же назначен только один Дятлов — физик-ядерщик. Формально нарушения все-таки нет. Но если бы на станции внимательно рассмотрели программу эксперимента и привлекли бы к ней физиков — проектировщиков и ученых,— то они сказали бы, что эту программу при самопроизвольной остановке блока проводить дальше нельзя.

   На программе нет подписи заместителя директора АЭС по науке, начальника станционного отдела ядерной безопасности. Нет подписи и представителя генпроектировщика. Желательно было бы потребовать подпись и у представителя главного конструктора реакторной установки.

   Утвердил программу 21.04.86 г. главный инженер ЧАЭС Н.М. Фомин. Ответственным за проведение испытания он назначил своего заместителя А.С. Дятлова. Оба осуждены на 10 лет каждый.


   Партком ЧАЭС до аварии ставил вопрос и о переводе Дятлова на другую работу — неоправданно самоуверен. С этой рекомендацией не согласился директор, а партком не сумел настоять на своей точке зрения.

   Зато Фомин всячески поддерживал своего зама, настойчиво предлагал его кандидатуру в резерв на должность главного инженера — скорее по причинам личного характера. Они оба приехали из Комсомольска-на-Амуре, где Дятлов возглавлял лабораторию контролирующих физиков на Судостроительном заводе имени Ленинского комсомола. Без его визы в море не уходила ни одна подводная лодка с реакторной установкой. Но там — ВВЭРы. У них нет того скрытого дефекта, какой привел к взрыву РБМК.

   На Чернобыльской АЭС Дятлов начинал замом начальника по эксплуатации РЦ-1, потом стал ЗГИСом (замом главного инженера станции) по второй очереди. В цехе Дятлов был “ходячей энциклопедией”. Сотрудники боялись его. Он замечал малейший промах, лень. И не прощал. Очень требовательно относился и к себе. И доверял только себе. Но когда стал ЗГИСом, то временами как бы перестал “срабатывать” — ведь он привык все тщательно анализировать, а на это нужно время. На него свалился огромный объем работы, с которым он уже не мог справиться, так как он не сумел или не догадался изменить свои методы. Но ЗГИСу нужно уметь полагаться на подчиненных. Этого Дятлов не умел. До поры сходило.

   Но вот наступило 25 апреля. Привычное: “Я сам”. Дятлов в программе испытаний не увидел ничего выдающегося. Программа и в самом деле выглядела довольно-таки рядовой. Он посчитал, что сам все необходимое в подготовке эксперимента уже предусмотрел и — не поручил подчиненным ее заранее обдумать с их позиций. А он обязан был это даже потребовать, чтобы люди могли приступить к работе с полным сознанием личной ответственности. Однако люди не успели с ней даже как следует ознакомиться: Дятлов поздно принес ее на блочный щит управления

    Предельно самоуверенный, он все равно не потерпел бы никаких возражений, подавляя людей своей эрудицией и безапелляционностью. Как и Фомин, на замечания “сверху” он отвечал одно: “Станция план по выработке электроэнергии выполняет и перевыполняет, других претензий не хочу слышать”. Робкие выступления “снизу” его раздражали, мог и накричать. Многие из работавших в пятой смене были его учениками. Они привыкли верить своему руководителю, прощать жесткий характер.

    Был поздний вечер. Мы с Валентиной Поденок пили чай на кухне в чернобыльском общежитии инспекторов Украинского ГАЭН и никуда не торопились. Я в тот раз приехала в Чернобыль с киевского совещания всего на сутки только ради этой встречи (посоветовали знающие люди) и к энергостроителям. Она тихо рассказывала.

    — Он был жесток к людям и даже малые слабости считал недостойными человека. Чужое горе в нем не вызывало сочувствия — он был просто лишен этой способности. Однажды крановщица Центрального зала, получив телеграмму о смерти отца, написала заявление об отпуске за свой счет и передала Дятлову. А сослуживец просьбу выполнил только через день. Крановщицу ждут на работу — а ее нет. Когда вернулась, узнала, что Дятлов требует у начальства се увольнения. Она бросилась в комиссию по трудовым спорам, заместителем председателя которой и была В. Поденок.

    Валентина выступила на заседании комиссии обвинителем Дятлова. Но он так ничего и не понял. Заявил лишь: “Ты мне мстишь за старое, за то, что я тебя не взял в лабораторию в Комсомольске-на-Амуре”: не любил брать на работу женщин.

    На ЧАЭС многие считали себя учениками Дятлова. Но в последние годы перед аварией от него стали отходить даже друзья. Конечно, он чувствовал, что подчиненные относятся к нему без симпатий — и заменил чувства жесткой требовательностью, приказным тоном. А это подхлестывало собственную самоуверенность.

   …Вообще-то было известно, что реактор — не идеал, хотя не в такой степени, как это выяснилось 26-го. А если знаешь, что получил не очень хороший паровоз — не гони. На суде Дятлов произнес пятичасовую речь, в которой доказывал свою полную невиновность и довольно объективно выявил недостатки реактора.

   — Разве Вам не приходило в голову, что реактор способен взорваться? — спросил его судья.

   — Нет. Конечно, не приходило! — Это, по-видимому, было правдой, такого никто не мог предположить. И ни один из осужденных работников Чернобыльской АЭС не признал себя виновным в этой катастрофе.

   Начальник смены станции Рогожкин вообще не присутствовал при испытании. Как оказалось, он даже с программой эксперимента не был знаком, хотя его фамилия значится в этой программе... Осужден на 5 лет.

   — “Позже я с ним беседовал, спросил, почему не пришел, вообще не ознакомился?” — Рассказывал Н.Ф. Луконин. — “Так там же был Дятлов”. — “А кто отвечает за смену с 0 до 8 часов?” — “Я, начальник смены станции. Но персонал приучили, что, раз пришел заместитель главного инженера и начал командовать, то нечего вмешиваться. Да, знаю, что ему это право не дано...” Дятлову по инструкции разрешалось лишь записывать свои приказания в журнал начальника смены станции, если не пришел — вызвать его. И еще до начала эксперимента — пройти с ним по “горячим” следам и убедиться, хорошо ли он и персонал знают свои обязанности. Если предположил, что не знают — не начинать эксперимент. А в итоге на момент аварии Рогожкин мог оказаться в любой части станции. Во всяком случае, на четвертом энергоблоке его не увидели ни тогда, ни позже.

   — Преступно многое из того, что предшествовало кнопке “АЗ-5”. — Таково мнение Н.И. Штейнберга, может быть, лучше других знающего и эту станцию, и ее персонал. — В том-то и трагедия, что это сделали грамотные люди, считавшие, что именно им все по силам и все можно и что они вообще святее Папы Римского. Они были уверены в своем превосходстве над аппаратом и, не без основания, уверены в своих интеллектуальных способностях. Между прочим, точно такая же ситуация сложилась и на утонувшем теплоходе “Адмирал Нахимов”, который столкнулся в Черном море с другим кораблем. “Ну, разойдемся, чего там, — наверняка рассуждали оба капитана. — Полкабельтова же есть — пройдем!” У яхтсменов распространена даже такая хулиганская игра — пройти рядом или навстречу кораблю почти в притир и смотреть, как он качается потом на волнах. Игра довольно безобидная, и жертв не бывает. С “Нахимовым” же под воду ушло около четырехсот трупов... А потом мы все совершаем чудеса героизма, чтобы выкарабкаться из беды. И не только мы. Американцы, например, тоже убеждены, что им подвластно все и что сравниться с ними никто не может, и даже весь мир — сфера их национальных интересов.

    Суд вынес частное определение в отношении некоторых ответственных работников Минэнерго СССР, обвинив их в отсутствии должного контроля за работой станции; тех, кто не сумел организовать должной защиты людей от радиационного поражения: представителей медицинской службы, службы радиационной безопасности, городских властей. Одновременно суд объявил и о дальнейшем расследовании в связи с ошибками в теории и конструкции реактора четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС. Результаты расследования мне не известны.

 ЧЕРНОБЫЛЬ И МИР

    Сегодня воспоминания о направленной пропаганде против СССР в связи с Чернобылем могут показаться сомнительными: мир подобрел к народам стран бывшего Советского Союза. Но и те факты — тоже реальная история, притом недавнего прошлого. Люди обязаны помнить и о своей былой и необоснованной злобе, чтобы преградить путь возврату к “холодной войне”.

   “Атомный кошмар в Чернобыле”, “Электростанция смерти”, “Урок Чернобыля — не верь ни в чем русским”... С такими “высокохудожественными” заголовками профессионалы-дезинформаторы подбрасывали свои произведения в яркий костер пропагандистского шабаша; “радиоголоса” истерически кричали о гибели чуть ли не половины Украины и о страшной опасности, грозящей всей Европе; о якобы массовой панике советского населения.

   Страх и паника охватили значительную часть Западной Европы. Не проверив на радиоактивность, во многих странах на всякий случай запретили продажу молока, молочных продуктов. Мобилизовали отряды гражданской обороны, даже в Калифорнии объявили о повышении радиоактивности, хотя и незначительном.

   Датские средства массовой информации до такой степени нагнетали атмосферу в обществе, что довели свой народ до чрезвычайного нервного возбуждения.

   В ФРГ федеральные власти и деятели ХДС/ХСС разжигали антисоветскую кампанию в связи с аварией в Чернобыле в течение всего мая. А в это время с 4 мая из-за аварии на высокотемпературном реакторе в Хамме-Уэнтропе выходил в атмосферу радиоактивный газ; 21 мая произошел второй выброс: вышел из строя блок управления на установке, загружающей топливо. Но под завесой Чернобыля этого как бы не было видно.

    ...Вот на экранах телевизоров расплывчатый снимок ЧАЭС сопровождается гипнотизирующей скороговоркой диктора: “Паника в городе. Улицы завалены трупами”. А вот цитата из французской вечерней газеты “Франс суар”: “Группы обреченных на смерть узников тюрем — может быть, даже и политических — под дулами автоматов собирали по полям трупы погибших...”

    Ради бизнеса на фальшивой сенсации Томас Гэрэнк 12 мая передал американскому телевидению кинокадры, якобы сделанные югославским туристом, очевидцем пожара на Чернобыльской АЭС. В действительности он сам снял эти кадры на цементном заводе в итальянском городе Триест. Уплатив Гэрэнку 3,5 миллиона лир только за право “посмотреть пленку”, они не могли не удивиться сомнительному пейзажу: горящие здания не похожи на АЭС, а холмы не соответствуют равнинному рельефу Украины. Тем не менее, рассматривали пленку в перчатках: “защищаясь от радиации”, а потом уплатили автору по соглашению еще 22500 долларов за право показывать этот “шедевр” во всем мире, следовательно, и в Триесте. Едва ли Гэрэнк рассчитывал на поток возмущений от земляков. Американцы забрали обратно свои доллары, но на возвращении лир не настаивали и от судебного преследования мошенника отказались — чем больше “дыма”, тем лучше.

    Американская газета “Нью-Йорк пост” 2 мая 1986 года: “Как сообщают, 15 тысяч людей захоронены в радиоактивные отходы”. “У туристов обнаружен высокий уровень радиоактивного заражения”.

    Приблизительные предположения облекали в форму реальности. Предположительные летальные дозы радиации, притом с тысячекратным завышением, называли ученые мужи и чиновники военно-промышленного комплекса. И люди верили — у населения не оказалось достаточных знаний о сути фоновой радиации вообще и о ее допустимых пределах. Поэтому в Великобритании возвращение из Киева студентов, а в США — учащихся колледжей кое-кто воспринял как их счастливое и случайное спасение.

    Правительства срочно отозвали их домой. В Англии студенты устроили спектакль. Они сменили в Киеве свою одежду на новую,  выданную советскими властями. Но на лондонскую землю торжественно ступили босиком, бросив в самолете новую обувь. Им устроили пресс-конференцию, где “пострадавшие” рассказывали об “ужасных минутах многострадального Киева”. Узнав об этом, невозможно было не смеяться: по тротуарам спокойно ходят киевляне. Диктор аэропорта объявляет о вылетах и посадках самолетов Во Владимирском соборе г. Киева готовятся к пасхе. ...Но рассказанное об английских студентах не было анекдотом. Это быта абсолютная правда. Как ни печально.

   “Информации русских нельзя верить”, — утверждали американские газеты, несмотря на официальное заявление МАГАТЭ о том что информация советских экспертов абсолютно достоверна.

   — То, что я увидел в США в эти дни, просто чудовищно. Какие-то сплетни, слухи, ложь! — Говорит политический обозреватель газеты “Известия” А.Е. Бовин. — Произносились и слова сочувствия, но они тонули!.. По американскому телевидению и радио исполняется какой-то чудовищный безнравственный танец, газеты пестрели огромными заголовками: “Украина опустела” и т. п. Через два дня выясняется, что во время взрыва погибло два человека. Об этом сообщили, но как-то с явным недоверием. И даже сожалением и обидой.

   “Отношение к случившемуся в Чернобыле оказалось своего рода лакмусовой бумажкой для выявления позиций кругов, задающих тон политике стран Запада”,— писала “Правда”.

   Неистовая антисоветская компания и истерия, спекуляция на несчастье была раздута в первую очередь в США и ФРГ. Однако ширмой для злопыхательства избрали фальшивую “заботу о людях”, “тревогу об их здоровье” и “беспокойство о недостатке информации”.

   — Давно уже Мир не сталкивался с таким нагромождением лжи, фальсификации, — констатировал популярный в СССР и всемирно известный политический обозреватель Гостелерадио Советского Союза B.C. Зорин. Киевский художник В. Буйновский занялся коллекционированием слухов о Чернобыле и проверял их достоверность у специалистов.

   Истоки сенсаций не предскажешь. Весной 1988 года в Чернобыль позвонили из Швеции: “Что там у вас взорвалось?” Оказывается, оператор ЭВМ в Вене по ошибке набрал код атомной тревоги, и все страны Западной Европы получили сигнал об атомном инциденте “где-то в центре” европейского континента. Впрочем, может быть, венский оператор так странно пошутил?

    Подготовленный к отправке сухогруз с абсолютно чистым грузом из СССР остался в Новороссийске в связи с отказом одной из западных стран его принять. Ряд не входящих в Общий рынок государств запретил импорт некоторых видов сельскохозяйственной продукции из стран Восточной Европы. “Это не первый случай, когда под надуманными предлогами социалистическим странам и экономическому сотрудничеству Восток-Запад ставятся палки в колеса”, — заявило польское агентство ПАП.

    Попытка нагреть руки на чужой беде и поставить подножку конкурентам — вот истинная основа “борьбы с радиоактивными продуктами”. Интересные события начались на мировом сельскохозяйственном рынке. Италия отказывается принимать некоторые французские сельскохозяйственные продукты и одновременно жалуется, что партнеры-соперники не покупают ее вполне безопасное молоко. Пострадал экспорт продовольственных товаров из Финляндии и других стран. США приняли законодательство о “запрете” импорта продовольственных товаров из Старого Света: они, якобы, повреждены “резко повысившейся там радиацией”. И это — несмотря на заявление Всемирной организации здравоохранения о беспочвенности таких опасений. Французская телепрограмма ТФ-1 прямо заявила: авария на Чернобыльской АЭС стала “удобным предлогом для определенных политических деятелей, чтобы установить эмбарго на сельскохозяйственную продукцию, вывоз которой был намечен по соглашению”.

    В действительности, по заявлению председателя Госкомгидромета СССР Ю. Израэля, сделанному им 20.03.89 г., “заметные выпадения радиоактивности с дождями достигали... Австрии, ФРГ, Италии, Норвегии, Польши, Румынии, Швеции, Финляндии. Однако наибольшее загрязнение здесь составляло по цезию-137 около 1 Ки/км2, то есть немногим отличалось от природного фона.

    Специалисты быстро распознали адрес дирижера этой пропагандистской истерии: США. Все легенды строились явно по одному сценарию: полное уничтожение станции, тысячи трупов, бушующие пожары, безжизненная земля и радиационная угроза не только всей Европе, но и Америке! Таким богатым воображением мог бы похвастаться разве только автор фильма ужасов. Хор не унимался, хотя “аргументы” несложно было проверить.

  Когда стало известно, что станция цела вся, кроме четвертого энергоблока, пошли разговоры об ее опустении.

   — Могу сообщить вам, что на энергоблоках станции несут дежурство 150 человек. Ведутся работы и в нижней зоне «рушенного блока, — сказал 6 мая на пресс-конференции заместитель председателя Совета Министров СССР и председатель Правительственной комиссии по Чернобылю Б.Е. Щербина.

   Мне вспомнились события 1963 года, убийство американского президента Джона Кеннеди. Работая в Агентстве печати “Новости”, я то и дело бегала к телетайпам посмотреть, что пишут. Было страшно. Телеграфные агентства крупнейших стран мира передавали практически одинаковые тексты: к убийству Кеннеди причастны русские, точнее — женившийся на русской, гражданке СССР, Ли Харви Освальд; еще точнее — подонок, человек без чести и совести... Казалось, что “завтра” начнется мировая война... А через 3-4 дня стало выясняться, что Освальд не убивал Джона Кеннеди и вообще русские тут не причем. Кому-то крайне необходимо было любой ценой подогревать ненависть к СССР.

    Через месяц после аварии советский писатель Е. Парнов выступил в “Правде” с анализом фактов нагнетания ужаса и чудовищной истерии, которую подняли за рубежом журналисты, метеорологи, “эксперты” всех мастей и военные. Получилось, что радиоактивное облако из Чернобыля одновременно должно пойти во все стороны и оказаться сразу во многих точках планеты. На все лады передавалась байка о “технической отсталости Советов”. Словно не в СССР построена первая АЭС — первый пример мирного использования ядерной энергии; словно не наши корабелы оснастили ядерной установкой первый в мире атомоход; словно не с нашего спутника начался космический век Земли; словно не Гагарин был первым человеком в космосе. “Я встречался с американцами, которые явно стыдились подобной дешевки” — пишет Е. Парнов. Тут уместно напомнить, что газета “Правда” была органом Центрального комитета единственной, притом правящей партии — КПСС, главной газетой в стране. Работа в этой газете считалась весьма престижной и для большинства журналистов трудно досягаемой. Достоверности излагаемых фактов придавалось очень большое значение. Какие-то факты могли быть сознательно скрыты. Но за фальсификацию, даже непреднамеренную серьезную ошибку, легко могли “отлучить от дома”. Во всяком случае, научно-популярные статьи были избавлены от политической нагрузки.

    В мировой прессе делалось все, чтобы слово “радиация” ассоциировалось с Советским Союзом. Сознательно умалчивали даже о том, как сотни тысяч людей в мире становились жертвами ядерных испытаний, проводимых странами Запада с одной целью

— достичь военного превосходства над СССР... К счастью, времена изменились.

    В действительности, генеральный директор МАГАТЭ X.Бликс был проинформирован о случившемся в первые же дни, вскоре по приглашению прибыл в нашу страну, а затем стал регулярно получать нужную ему информацию.

    Москва давно опубликовала все сведения, способные удовлетворить любого любознательного — от специалиста до необразованного жителя маленького населенного пункта. Но, будто не зная об этом, пресса, радио, телевидение разных стран, особенно США, пустили волну изощренного антисоветизма: “русские скрывают правду...” По существу, это была кампания против мирового общественного мнения, склонявшегося к политической разрядке. Она ставила целью подрыв международного доверия к Советскому Союзу и осложнения международного сотрудничества.

    В те же дни в штате Невада был произведен ядерный взрыв с целью совершенствования ядерного оружия — двенадцатый после объявления 6-го августа 1985 г. Советским Союзом в одностороннем порядке моратория на все ядерные взрывы. Вскоре выяснилось, что взрывы в штате Невада сопровождаются утечками радиации.

    Демагогические заявления тогдашней американской администрации о стремлении к миру вызывали усмешку даже у союзников. Но подрыв авторитета СССР и паника у народов Европы могли бы послужить отвлекающим маневром.

    Мексиканская газета “Диа” прямо обратила внимание читателей на попытку прессы изобразить аварию на советской АЭС как некую “атомную угрозу”, стремясь отвлечь внимание народов от истинной опасности вследствие гонки вооружений в США и их планов размещения ядерного оружия в космосе в тот период.

   Еще не ясны обстоятельства аварии, однако совещание глав семи ведущих капиталистических государств в Токио поспешило создать специальный документ, утверждавший, будто Советский Союз не проявляет достаточной ответственности за состояние дел в его атомной промышленности. А вот в США, якобы, такого, как в Чернобыле, случиться не может. Не было ли это попыткой отвлечь общественное мнение от сообщений общественной организации “Паблик ситизен” о том, что на атомных станциях в Соединенных Штатах число инцидентов возросло с 2310 в 1979 году до более чем 5000 в 1983, из которых 247 комиссия по ядерному регулированию расценила как “особо значительные”. По сообщению “Нью-Йорк таймс”, в 1986 г., 8 из 20 ядерных реакторов в ведении Министерства энергетики США не обеспечены достаточной системой безопасности на случай аварии. Недостаточно подготовлен и персонал американских АЭС к действиям в кризисной ситуации.

   И бюллетень американской общественной организации “Служба информации по ядерным проблемам и ресурсам” в 1986 году сообщил о многочисленных инцидентах на реакторах АЭС, реакторах-размножителях и предприятиях по переработке уранового топлива в США. Некоторые из них сопровождались выбросами радиоактивных веществ в атмосферу. Как сообщает бюллетень, еще полностью не известны масштабы аварии на “Три Майл Айленд”, поскольку по периметру территории АЭС не были установлены датчики радиации. Вообще же выбросы радиоактивных веществ в США происходят регулярно, хотя и разного масштаба. По оценкам “Службы информации по ядерным проблемам и ресурсам”, с 1962 по 1972 год перерабатывающий завод в Фернэлде (штат Огайо) сбросил около 900 килограммов радиоактивных отходов в реку Грейт Майами, а в атмосферу за 31 год своего существования это предприятие выбросило 172 350 килограммов урановой пыли.

   Правящие круги западных стран раздували пропагандистскую шумиху также вокруг “ненадежной системы” защиты на советских АЭС, а также “чрезмерной секретности” вокруг атомной энергетики в СССР. “СССР задерживает информацию о положении в районе Чернобыля”, — заявил английский Министр иностранных дел Дж. Хау, “запамятовав” о последовательной и сознательной политике замалчивания фактов, касающихся английских атомных предприятий. Между тем, лишь за месяц до чернобыльской, 31 марта на АЭС в местечке Дангинесс, графство Кент, британские власти больше месяца скрывали факт аварии, а член парламента П. Эшдаун с трудом добился официального ответа от своего же парламента об утечке радиоактивных веществ на АЭС Хинкли-Пойнт в Южной Англии.

    Известный специалист в области защиты окружающей среды Р. Тейлор сказал в передаче лондонского телевидения, что, хотя многие реакторы на британских АЭС не обладают достаточной системой защиты, весьма многочисленное население окрестных мест не имеет ни малейшего представления о том, что именно следует делать, куда и как эвакуироваться, “если такая авария произойдет, а это исключить нельзя”.

    Газета “Гардиан” опубликовала редакционную статью “Пожары Уиндскейла продолжают полыхать”. “Ирония заключается в том, — пишет, в частности, газета, — что именно искренность СССР в отношении Чернобыля, вероятно, заставила британское правительство рассекретить эти документы не через 30, 50, 75 или 100 лет. В таком случае спасибо, господин Горбачев...” А ведь британская пресса в мае 1986 г. чуть ли не ежедневно публиковала сводки Министерства сельского хозяйства о том, сколько голов овец “пришлось списать”, в каких реках и озерах Шотландии или Северного Уэльса обнаружена повышенная радиация. Но нигде не рекламировали многолетние сбросы ядерных отходов с предприятий Великобритании в Гольфстрим.

    Рассуждая на все лады о якобы неудовлетворительном состоянии “русских” АЭС, руководители ядерной энергетики ФРГ пытались показать западногерманские АЭС как “самые безопасные в мире”. Но прошло не многим более полугода после чернобыльского шока — и в ФРГ разразился новый скандал: фирма “Транснуклеар” через свою дочернюю фирму “Нукем”, которая производит львиную долю исходного сырья для западногерманской атомной энергетики, по формулировке журнала “Шпигель”, “стала синонимом не только коррупции в деловых кругах ядерной энергетики, но и легкомысленного, преступного обращения с опасными для жизни радиоактивными материалами...”

    Месяца через 3-4 после чернобыльской трагедии оценки поменялись на 180 градусов: “Выступление делегатов от СССР на заседании МАГАТЭ были откровенными и искренними”, — отметил председатель Центрального электротехнического управления Великобритании лорд Маршалл.

   “Действительно, на Западе появились неточные цифры и сведения”, — вынужден был признать и “Голос Америки”. Уже в конце мая на страницах западных газет, правда, как о чем-то второстепенном, стали появляться заявления, что “атомная станция в Чернобыле не уступает по своей конструкции американским реакторам и имеет более совершенную систему защиты, чем утверждалось ранее”.

   Летом 1986 года в Киев приехал Р. Гейл с женой и тремя детьми: двух с половиной, семи и девяти лет.

   — Еще в первое посещение я увидел, что Киев прекрасен. Любому человеку приятно побывать здесь, — сказал Р. Гейл в интервью газете “Аргументы и факты”. — Во многих странах люди думают, что Киев покинули жители, что в городе нет детей. Но я не поверил этому. Естественно, я интересовался у украинских коллег обстановкой. И они ответили, что город живет нормальной жизнью. Мы должны доверять друг другу как врачи, как ученые и просто как люди... В этот раз я привез много научных материалов с рекомендациями ученых США, Японии, других стран, которые откликнулись на события в Чернобыле. Но мы понимаем, конечно, что основную работу в этом направлении осуществляют советские врачи.

   Уже в июне 1986 г. на сессии Совета управляющих МАГАТЭ советская делегация обратила внимание собравшихся на то, что жизнь настоятельно требует разработать такой международный правопорядок, который бы полностью исключал попытки использовать ядерные аварии в целях нагнетания напряженности и недоверия в отношениях между государствами.

 * * *

    Имевшаяся на тот момент информация правительствам ряда стран была дана уже 28 апреля 1986 г., то есть через день после аварии. Представитель СССР на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН рассказал о ходе работ по ликвидации последствий аварии. Сообщения советского правительства публиковались почти ежедневно в советской печати.

   В советской прессе события в Чернобыле вызвали шквал выступлений, преимущественно критического характера. Стрелы были направлены в адрес персонала станции, советских и партийных органов, конкретных АЭС и атомной энергетики вообще. Лучшими были статьи об эвакуации и эвакуированных, о помощи других отраслей, военных, о том, как откликнулись на беду советские люди. Авторы статей — люди образованные, многие старались быть объективными. Но они — не специалисты в области энергетики, совсем не похожей на другие отрасли по характеру работы. Поэтому многих авторов не смущали неточности, ошибки, принципиальные передержки и как итоговый результат — дезинформация читателей. Например, кое-кто утверждал, что помимо СССР и Франции, атомная энергетика вообще больше ни в одной стране не развивается. Так им казалось. Но за этим — далеко идущие размышления.

   Журналисты были готовы идти в огонь и в воду, пользовались любой возможностью получить информацию. Но поначалу выходило, что газеты писали о первом попадавшемся на глаза, всего лишь несущественные частности. И, наверное, это неизбежно.

   “Едва ли кто-нибудь из нас, передававших о том мае репортажи из Чернобыля, отдавал себе отчет в серьезности происшедшего. Мы пытались разобраться в противоречивости информации, учились догадываться, о чем умалчивают специалисты, сколько в их словах от желания успокоить. Мы были ошарашены невиданными ритмами круглосуточной работы.

   Зона не была похожа ни на что привычное. Министры, генералы, монтажники, сварщики, академики в одинаковых хлопчатобумажных костюмах и тяжелых рабочих ботинках с утра и до ночи рассчитывали, спорили, обрывали телефоны во всех концах страны из кабинета небольшого двухэтажного здания, ставшего штабом Правительственной комиссии в Чернобыле...” — Автор статьи Андрей Пральников в этом был прав. Он тогда добросовестно пытался разобраться в обстановке. Он даже нелегально ночевал весь май в зале заседаний Правительственной комиссии. Eго интересовала человеческая психология. Но... не до журналистов тогда было. К чести А.Пральникова надо сказать, что он от своей темы не отступился.

   О титанической работе Минэнерго в 30-километровой зоне даже не упоминали, будто и в самом деле, как бы независимо друг от друга, самые тяжелые и высококвалифицированные работы выполняют лишь милиция, военные, шахтеры, рабочие УС-605, словом, кто угодно, только не энергетики и энергостроители, на долю которых в действительности пришлось более 80 процентов из всех работ. Больше года ни одна центральная газета страны не печатала ни одного доброго слова в их адрес. На все мои предложения опубликовать хоть маленькую статью о борьбе с последствиями аварии самоотверженных героев из отрасли “Электроэнергетика” следовали молчание, отказ или резкое заявление: “Это они все устроили”. Поэтому первая годовщина трагедии остро пронзила сердца почти только одних энергетиков да пожарных. О пожарных быстро узнали все, их горе восприняли. Об энергетиках не знали почти ничего. Поэтому их боль никого не задевала.

   Я была потрясена такой несправедливостью и бросила бы журналистскую профессию, если бы не редактор по отделу информации “Известий” А. Иллеш, который, не зная об этих моих размышлениях, стал публиковать мои репортажи из зоны ЧАЭС. Он, как и многие, считал тогда эту отрасль виновницей многих экологических бед, что было, мягко сказать, преувеличением. Однако, к его чести, считал, что гласность должна быть равной для всех. Свою книгу “Репортаж из Чернобыля” он подарил мне с надписью “Лине, защищающей энергетику от Иллеша”.

   В августе 87-го завотделом науки “Правды” В. Губарев опубликовал мою статью о строителях и монтажниках Минэнерго, она заняла целый “подвал”. Чуть позже академический журнал “Энергия. Экономика. Техника. Экология” опубликовал мою большую статью об энергетиках в Чернобыле благодаря объективной позиции его главного редактора академика В.А. Кириллина. Но, как говорится, конкурса на эту тему не получилось.

   И хотя уже через несколько дней после аварии возобновила работу редакция многотиражной газеты Управления строительства ЧАЭС “Трибуна энергетика” (она разместилась по соседству с Чернобылем, в Иванкове), но ее читали только на территории 30-километровой зоны.

   Вторая годовщина катастрофы прогремела набатным колоколом. Отозвалась общей болью в душах даже на другом краю земли. Слово “Чернобыль” стало символом техногенных катастроф. Вся электроэнергетика, в первую очередь атомная, стихийно стала ассоциироваться со злом.

    Понять эмоциональное состояние журналистов можно. Действия их оправдать нельзя. Даже если согласиться, что в аварии виноваты лишь энергетики, то есть несколько вполне конкретных людей, это еще не основание для шельмования всей отрасли с ее славной историей и высококвалифицированными и весьма дисциплинированными кадрами. Тем более всяческого уважения заслуживают работники ЧАЭС, которые своими самоотверженными действиями спасли не только Киев и Украину, но и, вероятно значительную часть Европы.

    По существу оказалась дискредитированной вся существующая система строительства и эксплуатации атомных станций в СССР. Критики выступали по зову своего сердца и, по-видимому, считали, что “в борьбе со злом” все средства хороши.

    Но недомолвки и дезинформация — тоже зло. Они уводят читателя с верного пути, от правильных выводов и решений. Все человечество не обязано разбираться в тонкостях энергетики, и люди верят написанному, сказанному... А в итоге Советский Союз оказался перед реальной угрозой близкого энергетического кризиса: под напором общественности одна за другой закрывались строительные площадки уже не только АЭС, но и ГЭС, и ТЭС, притом даже в предпусковой период.

    Любое заявление специалистов-атомщиков общественность следом за прессой несколько лет встречала в штыки — этот факт констатировали и газеты.

    Так кто же дал нам право казнить и миловать по своему усмотрению, какая такая мораль? Разве гласность — это лишь возможность без разбору размахивать шашкой направо и налево? Разве гласность — это не поиск истины, не борьба за истину, за правду, справедливость? Разве гласность — это не правда о трагедии и героях, добровольно и без сомнения в мирное время принявших на себя лично условия “войны” ради нашего с вами здоровья, благополучия, радости, счастья?

    Перестройка, гласность стала огромным положительным явлением, не поддающимся оценке по своим масштабам. Мы, прежде взвешивавшие на весах доступности каждое более или менее резкое слово в адрес властей, теперь говорим открыто все, что думаем. Это — прекрасно. Но гласность породила и эйфорию вседозволенности, сняла с душ тормоза личной ответственности за “мое” Слово и “мое” Дело. А кое-кто на гласности начал даже греть руки, преследуя корыстные или политические цели.

   Истинная гласность не так проста и очевидна, как может показаться. Говорить правду непросто и нелегко — часто для этого необходимо осмыслить и переосмыслить массу, казалось бы, всем известных фактов и понятий, осознать их истоки и реальную значимость для истории, для себя, для того круга людей, к которым эти факты и понятия имели отношение. Идеала, вероятно, не добьется никто. Лишь гении приближаются к истине. Мне же, весьма невеликой, в работе над этой книгой не раз приходилось перемогать себя, отказываться от привычных представлений и даже иногда от какого-то подспудного привычного страха написать лишнее, хотя в обычных условиях, в работе я никогда перед любыми высокими чинами не робела. Не раз ловила себя на желании опустить какую-то деталь как несущественную или неприятную, буквально заставляла себя произносить все так, как знаю. Надеюсь, что это удалось. Время — на то и время, чтобы постепенно все расставлять по своим местам.

 МЫ ГОТОВЫ ОТДАТЬ СВОЮ КРОВЬ

     “С христианской точки зрения вложенная Творцом в природу нравственность есть объективная данность

Архиепископ Кирилл

    Трагедия в Чернобыле всколыхнула народы СССР и душу народную. Бедствие проявило у людей самые добрые, горячие чувства...

   “Мы живем, касаясь друг друга плечами”, — написал в “Известиях Ю. Орлик. — Эта первая мысль приходит к тебе, когда читаешь письма, присланные в редакцию в связи с аварией на Чернобыльской АЭС. Не случайно многие из них так и начинаются: “Чернобыль — это рядом с сердцем”, “В нашем доме случилась беда...”

   В письмах — слова сочувствия к тем, кого несчастье коснулось непосредственно, слова скорби по погибшим. И гордость за них… Чернобыльская авария открыла в душах людских нерастраченное благородство, выявила в тысячах людей готовность к самопожертвованию.

   “У меня относительно редко встречающаяся группа крови: АВ (IV) (резус отрицательный). Возможно, кому-либо из серьезно пострадавших необходима для переливания кровь именно такой группы... Ольга Осколкова, город Днепропетровск”.

   “Прекрасно понимая всю сложность лечения больных лучевой болезнью, предлагаю кровь и костный мозг. Я врач, сорока лет. Группа крови — первая... Анатолий Поляк, г. Баку”.

   “Нужны ли Чернобылю трактористы?.. И. Жук, г. Сафоново, Смоленской области .

   “В настоящее время нахожусь в Одессе, в санатории “Куяльник” Я водитель-профессионал. Паспорт, военный билет и водительское удостоверение при мне. Если могу чем-либо помочь Чернобыльскому району, прошу меня вызвать... И. Бондарь...”

   В мае 1986 года мне показали весьма характерное для того времени письмо из г.Донецка в Правительственную комиссию Солдатова. Оно кончалось словами: “Очень хочу быть с теми людьми, которые принимают непосредственное участие в ликвидации последствий аварии. Если мое предложение окажется неуместным, прошу не осуждать меня”. Он стеснялся своего порыва! Письмо содержало чертежи и детально проработанные рекомендации по защите территории от излучений. “Они интересны, мы их учтем”, — сказал заместитель министра энергетики и электрификации СССР Ю.Н. Корсун.

   Мастер с Курской АЭС Архипов прежде часто отдыхал в Полесском районе Киевской области. Узнав о беде, помчался на своей машине в Припять. Его остановили: на дорогах уже действовали посты. Он бросил машину и пошел на станцию пешком... за тридцать километров.

   В мае с Кубы прислал телеграмму В.В. Голубев — просил отозвать на ЧАЭС. Как опытного специалиста Смоленской АЭС в 1985 году его командировали на Кубу. Но теперь — отозвали. Вскоре его видели уже на кровле третьего энергоблока, в самую горячую пору очистки ее от радиоактивных обломков. Выполнена работа — и в феврале 87-го он вернулся на Кубу. Казалось бы, полностью выполнил человек свой гражданский, патриотический долг. Имеет моральное право и на творческую работу, и на хороший заработок. Но меньше чем через год он снова попросится в Чернобыль... Говорит — имеет опыт работы в экстремальных условиях и потому больше нужен в Чернобыле, а не в тропиках. Верно это. Но мне кажется — еще и чисто эмоционально потянуло его в зону как многих, прошедших там “войну”. Он тут психологически акклиматизировался.

    Таких заявлений от командированных за границу советских энергетиков было немало.

    А. Покровский в мае 1986 г. почти из номера в номер публиковал в “Правде” обзоры писем, которые тысячами приходили в редакцию. Срочную телеграмму прислал коллектив совхоза “Солнечный” Урус-Мартановского района Чечено-Ингушетии: “Готовы принять на все лето 100 старшеклассников из Чернобыля. Гарантируем хорошие условия жизни, работы и культурного досуга”. Труженики Камгэсэнергостроя на эти же цели выделили 400 мест в своих пионерских лагерях.

    Крановщица Н. Борозенец, эвакуированная из Припяти в поселок Ружаны Брестской области, попросила быстрее отправить на отдых ее детей, потому что она сама хочет вернуться на работу в Чернобыль.

    Писатель Отар Чиладзе назвал бы это “Любовь возвышенная”, потому что “самый свободный человек тот, кто возложил на себя ярмо любви”.

    Вот письмо от Э.А. Мухина, из Ташкента. Возраст — 49 лет: “Я техник-гидролог, практически здоров. Имею права шофера-любителя, сейчас в отпуске. Но считаю своим долгом гражданина и коммуниста оказать посильную помощь в ликвидации последствий аварии. Поэтому прошу направить меня в зону АЭС”. Таких просьб было много, особенно от молодежи.

    “Я родилась и всю жизнь провела в Ленинграде. Пережила блокаду, потеряла во время войны отца. Так что горе знаю и потому не могу сейчас быть в стороне. Работаю конструктором. Живу в комнате 14 кв. м. Готова принять у себя на любой срок семью, одинокую женщину с детьми и просто детишек. Э.П. Лавина, г. Ленинград”.

    “У нас свой дом, сад, условия хорошие. Очень просим прислать к нам на отдых своих детей. Встретим, как родных. Мать десяти детей Холбу Насриддинова, г. Казалкент, Ташкентской области”.

    “В семье беду не прячут по углам, семьей и переживают, тем более в семье народов-братьев нашей страны” — пишут в “Правду” из Душанбе.

    Из Львова в Чернобыль выехали специалисты-производственники, бригады “скорой помощи”. В район оттуда же отправлены автобусы, строительная техника, поливальные машины. Многие трудовые коллективы пожелали отработать субботник в фонд Чернобыля. Узнав, что Чернобылю нужны краны, рабочие завода “Ремстроймаш” стали работать в три смены и через двое суток отправили трейлеры с оборудованием.

    Через сутки после получения задания на Украину были отправлены с предприятий г.Кургана антибиотики, системы переливания крови. Для этого коллективы многих цехов вышли на работу в выходные дни.

   От эстакады свинцового завода в городе Чимкент груз пошел по “зеленой улице” тотчас после аварии на ЧАЭС, хотя срок выполнения заказа в задании не указывался. Достаточно было сказать по телефону: “Это для Чернобыля”. Выполнив заказ, металлурги отказались от предложенного им дополнительного отдыха за переработанное время: на предприятие из Чернобыля поступил новый заказ, по объему втрое превышавший первый. Бригадир Жакуп Толебеков объявил: “У нас уже есть опыт и навыки работы, мы сделаем ее быстрее других”. И бригада его поддержала.

   Сотни сборных трехкомнатных домиков для пострадавших от аварии на Украине и в Белоруссии вне очереди изготавливали на деревообрабатывающих предприятиях Архангельской области.

   Доски и пиломатериалы проводили по “зеленой улице” железнодорожники от берегов Белого моря.

   “В сжатые сроки и с отличным качеством выполнил заказ Чернобыля коллектив Фрунзенского автосборочного завода... Этот, пусть небольшой вклад в общее дело, поможет приблизить срок окончательной ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС”,— пришло сообщение в газету “Советская Киргизия”.

   Помогали чем могли и жители районов, прилегающих к 30-километровой зоне. В Иванковском районе, в колхозе имени Ленина секретарь колхозной парторганизации Н. Попова сказала на собрании: “Нам надо сейчас хорошо работать не только за себя, Утроить усилия. Особенно мы надеемся на молодых коммунистов: Их молодость и задор должны взбудоражить всех, умножить энергию всех тружеников!”

   А вот телеграмма от энергетиков ТЭЦ Камского автозавода: “Дорогие чернобыльцы! Гордимся вашим героизмом и разделяем вашу беду. Мы приложим все силы для лучшего использования резервов производства, для увеличения рабочей мощности нашей электростанции, чтобы наша страна не чувствовала дефицита электроэнергии. Весь наш коллектив перечисляет в фонд помощи Чернобылю тринадцатую зарплату в сумме 10 тысяч рублей. От имени коллектива ТЭЦ Камского автозавода директор И.Хадеев, секретарь партбюро Л. Кириллов, председатель профкома А. Жаемов, секретарь комитета ВЛКСМ А. Артемьев”.

    Банковский счет № 904 — фонд Чернобыля — стал популярным во всех уголках страны.

    “Для нас, советских людей, чужой беды не бывает. Коллектив нашей фабрики решил не только участливым словом ободрить людей, попавших в беду, но и помочь им материально”, — пишет мать тринадцати детей, работница кондитерско-макаронной фабрики 3. Гущина.

    Рассказывают, один житель Армении (жаль, не знаю имени) прежде каждый год приезжал на р. Припять отдыхать вместе с семьей. А в 1986 году все полторы тысячи рублей, отложенные на отпуск, перевел на счет №904. Сам же весь отпуск бесплатно работал в зоне ЧАЭС сварщиком.

    На доске объявлений в управлении строительства Чернобыльской АЭС я увидела плакат: “Сердечное спасибо военному строителю Быкову Владимиру Николаевичу, проявившему патриотическую инициативу — заработанные деньги во II вахте с 15 по 30 ноября перечислить на счет 904”. И таких солдат было немало.

    В фонд пострадавших от аварии в Чернобыле большую сумму денег внесла церковь. Одними из первых на банковский счет N° 904 внесли свою долю прихожане Полесской церкви. Настоятель обратился к своей пастве со словами: “Мы всегда были вместе с нашим народом. И я призываю вас, как и всех православных, пожертвовать в фонд пострадавших в Чернобыле. Это будет взносом и в фонд наших детей. Родина у нас одна”.

    На счет Союза Красного Креста и Красного Полумесяца СССР только за первые пять дней после аварии пришло 7 миллионов рублей, а также драгоценности. Каждый даритель в этот фонд, как и на счет № 904 получал от банка именное свидетельство о сумме вклада или стоимости и характере драгоценностей. Поступали взносы в Советский фонд Мира.

    В газете “Московские новости” первый заместитель председателя исполкома Союза обществ Красного креста и Красного Полумесяца Юрий Данилов рассказал о том, как используются эти пожертвования: “Представители Красного Креста ездили по деревням, принявшим временно переселенных, вручали им денежные субсидии. Каждая семья получала от государства не менее 200 рублей и в дополнение к этому — компенсацию за утраченное имущество. Сумма компенсации эвакуированным из Припяти, Полесского и Чернобыльского районов составила свыше 103 миллионов рублей. Если в семье было больше трех детей, сумма возрастала. При необходимости пособия выдавали во второй, в третий раз. Наладили обеспечение вещами.

   На собранные средства строили жилье, покупали продукты питания, отправляли детей на юг, в санатории, летние лагеря, оказывали медицинскую помощь и т.п. Это было дополнением к той помощи, которую пострадавшие получили от государства. Правда, позже выяснилось, что средства пожертвований по счету № 904 в большой мере шли на возмещение государственных расходов жителям 30-километровой зоны, да еще 65 млн. рублей со счета Фонда Красного Креста и Красного Полумесяца по распоряжению Совета Министров СССР были перечислены на счет Минатомэнерго для компенсации понесенных этим министерством затрат на четвертом энергоблоке ЧАЭС.

   В киевские городские больницы и поликлиники без вызова, как по военной тревоге, но с личным предложением помощи явились многие врачи. Так, из городской Октябрьской больницы, а также 25-й больницы Н. Пуцеву. Л. Дубинскую, Л. Сиротинскую, В. Мельник, фельдшеров В. Киселева, А. Новикова и многих других отправили в Припять и на станцию.

   В ноябре 1987 года публицист Вадим Бурлак передал Чернобыльской школе-интернату, эвакуированной в Володарский район Киевской области, чек на деньги, которые собрали для детей Чернобыля активисты Большого Бостонского комитета в США. Советские ребята в ответ написали письмо в Бостон — так началась дружба между советскими и американскими школьниками.

   Через Внешторгбанк на счет № 904 за 4 месяца пришли взносы в валюте из-за рубежа на сумму 1,356 миллиона долларов. Одним из первых свой взнос сделал находящийся в Москве гражданин Испании, бизнесмен. Частное лицо прислало из Англии 500 долларов; гражданин Японии Юкимото передал золотую монету стоимостью 143 руб. 97 коп.

   Писатель Ю. Щербак побывал в операционном блоке Киевской городской станции переливания крови и описал, как донор отдавал свой костный мозг. В грудную кость донора под анестезией ввели иглу Кассирского, и в шприц стала накачиваться розовая масса. Люди когда-то думали, что здесь находится душа. Они были недалеки от истины. В грудине — сердцевина кровеносной системы, ее основная производительная сила. Донор молод, смугл и плотен. Он не стонет. Лежит, сжав зубы. За несколько минут до операции Щербак с ним беседовал.

    Это кубинец. Зовут его Рауль Родригес, коммунист, студент Киевского института гражданской авиации. Симпатичный улыбающийся парень. Он чем-то напомнил тех, с ЧАЭС — то же спокойное мужество, застенчивость. Рассказал, что 50 молодых кубинцев, обучающихся в Киеве, решили безвозмездно сдать кровь в фонд помощи пострадавшим от аварии. Его отец Альфредо принимал участие в революционном движении Фиделя Кастро. Коммунистка и мать София Марсель, работница табачной фабрики; Куба может гордиться своими сыновьями...

    “Мы одной крови, ты и я” — говорил киплинговский Маугли пантере и волку, удаву и ворону, и они, не склонные к сантиментам, умеряли свой неробкий характер. Более мудрыми, чем некоторые представители западных администраций, оказались и музыканты, в том числе и американские, приняв приглашение участвовать в VIII конкурсе имени П.И. Чайковского. Так они выразили свое отношение к Советскому Союзу.

    Давний друг Советского Союза Арманд Хаммер уже в первых числах мая организовал приезд в СССР группы гематологов — Гейла, Чамплина, Тарасаки и обеспечил им возможность оказывать практическую медицинскую помощь. Он и сам привез и безвозмездно передал Советскому Союзу некоторые медикаменты и диагностическую аппаратуру, на покупку которых затратил, по сообщению средств массовой информации США, около 500 тысяч долларов. “Мы должны помогать друг другу”, — сказал он, будучи в Чернобыле. А всего через несколько дней, уже вернувшись в Лос-Анджелес, отметил свое 88-летие. А. Хаммер привез в СССР прекрасную коллекцию собранных им произведений искусства. Он экспонировал коллекцию в Москве, Одессе и в Киеве — да, в Киеве, несмотря на предостережения “доброжелателей”.

    Предложений о помощи в лечении пострадавших от отдельных ученых, врачей и целых иностранных фирм было много. И хотя советские медики оказались в состоянии самостоятельно решить проблему, трогает сам факт огромного сочувствия их коллег из многих стран — естественный порыв честных людей на Земле.

   Профессор Пелерен, директор центра ВОЗ в Париже, прислал телеграмму в Советскую национальную комиссию по радиационной защите — предлагал неформальную помощь лекарствами и приборами для контроля состояния окружающей среды. Минздраву СССР сделал аналогичные предложения один из ведущих специалистов Международной комиссии по радиологической защите директор института радиопатологии профессор Жаме. В СССР прибыли американские ученые, исследователи из других стран. Они тоже предлагали свои знания, свою помощь, восприняв аварию на советской атомной электростанции как общечеловеческое несчастье, беду, которая могла бы произойти в любой стране.

   Из Бельгии, Канады, Австралии, Соединенных Штатов (последних особенно много), из других стран пришли многочисленные телеграммы и письма в адрес М.С. Горбачева. Вот письмо от жителя США Герберта Зинтера: “Я хотел выразить самое глубокое, сердечное сочувствие тем, кто мог пострадать или погибнуть в результате аварии на атомной станции. Я искренне прошу Вас передать им эти слова”. Далее от руки печатными буквами, по-русски: “Мне очень жаль”.

   “Многие американские граждане, как и я, желают предложить Вам любую возможную помощь. Мы искренне желаем Вам добра и готовы помочь, Келли Лейс из Миди-Айленд (штат Нью-Йорк)”.

   “Я глубоко сочувствую Вам и Вашему народу в связи с ядерной аварией и надеюсь, что это никогда больше не случится. Я также молюсь за то, чтобы между нашими странами никогда не было войны, какой бы то ни было войны. Моя любовь — всему народу. Рита Дарлинг, Уоркестер (штат Миннесота)”.

   Многие годы плодотворно сотрудничающие с СССР итальянские фирмы “Текно”, “Карпиджани”, “Уголини” и “Чимбали” передали для детей Чернобыля машины для производства мороженого, охлаждения соков, разлива чая и кофе. Такие автоматы можно установить всюду, где дети учатся и отдыхают.

   Из Канады пришел чек на 10 тысяч долларов — личные сбережения рабочего компании “Эйр ликвид” К. Лессара. Он вручил их представителям генерального консульства в Монреале с просьбой перечислить в фонд пострадавших в результате аварии на Чернобыльской АЭС. “Я механик, мне 62 года. Во время второй мировой войны трудился на заводе фирмы “Канада кар”, производившем военные самолеты, которые принимали участие в боях с гитлеровцами. Узнав о несчастье в Чернобыле, я был ошеломлен, долго думал, что могу сделать для пострадавших. Хотя я прекрасно знаю, что советское государство делает для них все возможное, хотел бы предложить мой скромный дар как акт рабочей солидарности с советскими людьми”, — сказал Леccap. В представительство СССР с подобными поручениями обращались многие канадские граждане.

   Честные люди во всем мире, еще толком не зная, что конкретно произошло, проявили сочувствие к советскому народу, многие предложили свою поддержку. Но, к сожалению, советская администрация, видимо, постеснявшись принимать столь массовую помощь, объявила, что СССР способен справиться с бедой самостоятельно. Вскоре такую помощь, идущую из глубины души, стали принимать, и она была велика и многообразна.

   — В сегодняшней Америке сеть немало людей, отвергающих неандертальские взгляды на мир, людей думающих, широких, понимающих реалии нашего века, — сказал в мае 1986 г. в Лос-Анджелесе Роберт Гейл собственному корреспонденту “Правды” Г. Васильеву.

   — Мы глубоко благодарны друзьям из социалистических стран, проявившим солидарность с советским народом в трудный момент. Мы признательны политическим и общественным деятелям других государств за искреннее сочувствие и поддержку, — сказал по телевидению М.С. Горбачев, — Мы выражаем добрые чувства зарубежным ученым и специалистам, которые проявили готовность оказать содействие в преодолении последствий аварии. Мы должным образом оцениваем активное отношение к событиям на Чернобыльской атомной электростанции со стороны Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) и его генерального директора Ханса Бликса. Иными словами, мы высоко ценим сочувствие всех, кто с открытым сердцем отнесся к нашей беде и к нашим проблемам...”

 * * *

    Советское правительство делало все возможное для проявления наибольшей степени открытости перед мировой общественностью во всем, связанном с чернобыльской катастрофой.

   Как уже говорилось, 28 апреля 1986 г., то есть через день после аварии правительства различных стран получили имевшуюся на тот момент информацию. С того же дня советские газеты, радио и телевидение стали регулярно публиковать сообщения Совета Министров СССР и освещать положение дел на станции. В МАГАТЭ ход аварии был сообщен детально, по секундам.

   6 мая в пресс-центре МИД СССР состоялась пресс-конференция для советских и иностранных журналистов. Открыл ее первый заместитель Министра иностранных дел А. Г. Ковалев. Подробно описаны меры по ликвидации последствий аварии. О событиях на станции рассказал председатель Правительственной комиссии заместитель председателя Совета Министров СССР Б.Е. Щербина: “При плановой остановке энергоблока №4 на уровне мощности 200 мегаватт (тепловых) произошла авария с частичным разрушением активной зоны реактора и выходом осколков деления за пределы станции. При этом была утрачена критичность реактора”.

   8 мая Киев посетила группа иностранных журналистов. Председатель Совета Министров Украины А.И. Ляшко ответил на интересующие их вопросы. 8 мая станцию посетил генеральный директор МАГАТЭ X. Бликс. Вскоре посещения ЧАЭС иностранными экспертами и журналистами стали регулярными.

   Как правило, гости приезжали с готовым мнением о событиях 26 апреля. Это мнение редко соответствовало действительности. Недоверие и подозрительность сквозили в вопросах. Гости были уверены, что от них станут что-то скрывать. Но постепенно недоброжелательность сменилась удивлением, а затем во многих случаях и восхищением результатами работы в 30-километровой зоне, темпами проведения дезактивационных работ и решения социальных проблем. Особенно поражал масштаб проведенных работ. Свободу передвижения по зоне ограничивали тогда и теперь в тех редких случаях, когда это вступает в противоречие с правилами Техники безопасности. Журналисты обнаруживали, что они вольны брать интервью у любого работника зоны. Последние охотно делились своими мыслями по поводу случившегося.

    13 мая Б.Е. Щербина подробно объяснил ситуацию аккредитованным в СССР послам Англии, Испании, Канады, Нидерландов, Норвегии, Финляндии, Швеции, Турции, ФРГ, а также временным поверенным в делах Австрии, Дании, Люксембурга, Франции, представителю посольства США.

    14 мая Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев выступил по телевидению и проинформировал общественность о проделанной работе.

    5 июня в пресс-центре МИД СССР состоялась встреча (уже пятая) с иностранными и советскими журналистами. Заместитель Министра иностранных дел СССР В.П. Петровский сообщил о первоочередных выводах международного плана, которые сделаны в Советском Союзе в свете случившегося: “Во-первых, мы предлагаем широкое сотрудничество в создании надежного режима безопасного развития ядерной энергетики в мире. В рамках такого режима, по нашему мнению, должны быть налажены система оперативного оповещения и представления информации в случае аварии и неполадок на АЭС (в особенности, когда это сопровождается выходом радиоактивности), а также механизм для быстрейшего оказания взаимной помощи при возникновении опасных ситуаций. Во-вторых, мы сочли необходимым умножить усилия с целью полной и повсеместной ликвидации ядерного оружия уже в этом столетии”.

    Главу компании “Оксидентал петролеум” Арманда Хаммера и врача Роберта Гейла принял в Кремле М.С. Горбачев.

    Английская “Обсервер” писала: “Сообщения советского правительства о причинах аварии на Чернобыльской АЭС поставили в тупик тех, кто сомневался, что советские власти когда-нибудь полно и откровенно проинформируют о подлинных обстоятельствах происшедшего”

    Американская “Крисчен сайенс монитор”: “Меры, принятые русскими после аварии, были безупречными. Они сделали все необходимое, чтобы попытаться сдержать распространение радиоактивных веществ. Они немедленно раздали таблетки йода. Осмотр населения осуществлялся спокойно и быстро. 48 тысяч жителей соседнего города Припять, например, были полностью эвакуированы за 2 часа 45 минут, а пожарные работали, не жалея сил, чтобы справиться с пожаром”.

   Датское информационное агентство “Ритсаус бюро” сообщило о выступлении американского врача Р. Гейла: “Русские в ходе спасательных работ в связи с аварией на Чернобыльской АЭС действовали гораздо быстрее, чем до сих пор представляет западная пресса. Через несколько часов после аварии была назначена Правительственная комиссия, немедленно начавшая спасательные работы. Пресса критикует русских за то, что они, якобы, не знали, что им делать. Это неверно. Они прекрасно знали, что произошло и действовали соответствующим образом”.

   Позже Джеймс Варли, главный редактор международного журнала “Ньюклеар Инжиниринг Интернэшнл”, посетивший 30-километровую зону 9 декабря 1987 года, сказал советскому журналу “За рубежом”: “Я думаю, что немногие страны могли бы справиться с трагедией Чернобыля так, как это сделала ваша страна. Результаты вашей работы поразительны, особенно учитывая, что вы решили такие проблемы впервые в мире. Восстановительные работы в Чернобыле широко продемонстрировали одну из особенно сильных сторон советского общества — замечательную способность быстро и эффективно мобилизовать национальные ресурсы для решения чрезвычайно сложных организационных и технических проблем”.

    Так как же все происходило?

 ЭВАКУАЦИЯ

 Но минет час.

Покинутые нами,

замрут осиротевшие дома.

И окнами, сошедшими с ума,

в который раз

прощаться будут с нами!

Любовь Сирота, эвакуированная из г. Припяти.


   Подъезжая к Чернобылю 2 мая 1986 года, я видела все больше БТРов, с первого взгляда похожих на танки, разве что без орудийных стволов. Шел пар от походных кухонь. Они расположились по обочинам дороги прямо на траве. Здесь же, на траве и в кустах отдыхали солдаты. В этот момент они и их командиры, вероятно, еще не знали, что в районе Чернобыля самым опасным местом стала именно пыльная трава, а пыль — носитель радионуклидов.

   Улицы города Чернобыля были пустынны, как в мертвом городе. Это и был мертвый город.

   “Да ведь это действующая армия, передовая линия фронта”, — пульсировала в сознании одна и та же мысль, хотя о факте катастрофы я узнала 27 апреля в Минэнерго, в Москве, а на полпути от Киева в Чернобыль нас останавливал настоящий военный пограничный пост.

   Итак, требовалось доложить о нашем приезде, но в Чернобыле шло какое-то особенное совещание, и в здание Правительственной комиссии не пускали. Позже стало известно, что совещание вел Председатель Совета Министров СССР Н.И. Рыжков.

  Одновременно со мной приехали кинооператоры и фотографы из Информэнерго — Центра научно-технической информации по энергетике и электрификации Минэнерго СССР. Невелики наши должности. Но доложить-то надо... И я машинально написала в записке, как в рапорте, о нашем приезде: “Прибыли в ваше распоряжение...” Это произошло спонтанно, подсознательно. Вероятно, наивно и даже смешно. Но никто не рассмеялся, приняв записку как должное. Здесь никто не думал о солнечном мае всего в нескольких десятках километров. Здесь действительно шла война. Ее условия все принимали сразу и до глубины души, просто зону бедствия надевали на себя.

   Трусливые старались поскорее ретироваться. Таких были единицы, их пропускали мимо сознания, не замечали. Остальные молча выполняли все, что им поручалось.

   Фактор войны почему-то не вызвал страха. Только деловая констатация и мгновенное вживание в обстановку, как в рабочую одежду, как переход из одного состояния в другое, из одного жизненного слоя в другой. Вероятно, большое значение имело понимание необходимости. Позже я узнала, что те же мысли и ощущения были у многих, особенно переживших Великую Отечественную войну.

   Через несколько часов возникло явно неуместное, идиотское ощущение эйфории... Я еще не понимала, что его вызывала радиация.

   Война. Так назвали это время все, к нему причастные. И жители Припяти и Чернобыля, и командированные так и говорили: “До войны”, “после войны”, и тоже подсознательно.

   Но то была не обычная война. На живой траве нельзя отдыхать, солдатам нельзя устраиваться на обед прямо на земле. Живая, свежая зелень теперь считается неприкасаемой, “грязной”, опасной. Воинам об этом в то время, видимо, еще не сказали. А с работы многие из них приезжали в особых противогазах, которые здесь называли “свиное рыло”...

   Заседание кончилось — и из здания горкома партии, а теперь — Правительственной комиссии — стали выходить люди. Кое-кто из “ветеранов” — в защитных хлопчатобумажных костюмах типа спортивных “штормовок”. Такая “униформа” вскоре стала всеобщей. Но большинство командированных в те первые дни были в обычных городских костюмах. И — ни одного респиратора и шапочки даже у членов Правительственной комиссии.

   На этом совещании было решено назавтра начать эвакуацию города Чернобыля. Припять уже эвакуировали. Война... Для и других сотрудников Информэнерго места для ночлега в Чернобыле не хватило. Нам дали таблетки йодистого калия и предложили комнату на берегу р. Припять с умыванием речной водой. Мы поехали ночевать в Киев, а утром вернулись в Чернобыль — и так несколько дней.

   По дороге в автобус подсели местные жители из окрестной сел. Тихо. Спокойно. Ни слез, ни возмущения. Лишь одна женщина посожалела: “Теперь грибов в лесу не пособираешь”. — “Да уж...” — ответили ей. По глазам видно, что это не безответная подавленность, а... Печаль. Потрясающе. Бойкий мужчина из “всезнающих” стал всех уверять, что ему “точно известно” — на станции погибло 800 человек. Я пыталась возразить, что это нереально: на станции в ночную смену столько народу быть вообще не может. Но он не унимался. Остальные молчали... И это молчание производило более сильное впечатление, чем ропот, который был бы вполне объяснимым в такой ситуации.

   А по обе стороны дороги буйно цвели абрикосы и черешни — ведь это их время. На следующее утро я увидела машины с сельскохозяйственными животными на въезде в Чернобыль (отправлялись в эвакуацию племенные колхозные бычки, отличные кони). И еще сильнее застучало в мозгу, прошло уколами по позвоночнику: война, эвакуация!.. Молчали и животные.

   Французская “Монд” писала, что западные эксперты одновременно восхищены и озадачены той эффективностью, с которой была осуществлена эвакуация людей и той медицинской помощью, которая была организована в первые же часы после аварии. Их поразили скорость, с которой советским властям удалось (после того как было принято решение об эвакуации) направить 1200 автобусов для вывоза людей из района Припяти и Чернобыля, а также действия медицинских групп, которые за несколько часов сумели оказать первую помощь лицам, получившим облучение, и направить наиболее серьезно пострадавших в больницы Киева и Москвы.

   Вот как это происходило.

   В 2 часа 15 минут ночи 26 апреля, то есть через 43 минуты после аварии, было проведено совещание руководства Припятского отдела внутренних дел, иначе — милиции. Для обеспечения порядка решили перекрыть въезд в город всему транспорту, который не связан с ликвидацией аварии и оказанием помощи пострадавшим, а также перекрыть все подъезды к АЭС для любых на тот момент машин. В особых условиях оказались сотрудники, которые несли службу на контрольных постах, вблизи места аварии, в двух шагах от горящего здания. Здесь была, естественно, наибольшая опасность. Но одновременно сюда же спешили спецмашины, и поток их нужно регулировать. Сотрудникам ГАИ из Припяти в первый день пришлось нести службу по 10-12 часов. Особенно четко работали младший госавтоинспектор лейтенант милиции В. Вишневский, инспекторы дорожно-патрульной службы старшина милиции М. Матюха и старший сержант В. Денисенко. Порядок на дорогах был отличный.

   Рано утром 26 апреля 1986 г. клиническая бригада Минздрава СССР от созданной на постоянной основе группы аварийной помощи в экстремальных ситуациях под руководством Селедовкина уже летела спецрейсом в Киев, а оттуда автобусом отправилась в Припять. Специалисты ничего толком об аварии не знали. Им сказали, что произошел взрыв на реакторе, много пострадавших с симптомами острой лучевой болезни. Однако, что именно могло привести к таким симптомам, медики не знали и, естественно, не могли предположить, что разрушен сам реактор.

   — Приехав на станцию, мы быстро поняли, что произошло, — рассказывает доктор технических наук, заведующий лабораторией Института биофизики М3 СССР В.Т. Хрущ. — Руководил группой Селедовкин, с нами был врач-гигиенист Копаев. Я — физик, занимаюсь дозиметрией внутренних органов человека. Но проводить измерения на станции оказалось нечем! В Москве субботним утром бригада в свой институт не пошла, к тому же все были убеждены, что на атомной станции необходимое оборудование, конечно же, имеется. Но авария заблокировала помещение, где хранились основные дозиметры и т. п. Предположить это было невозможно. Однако сам факт такого недоразумения — один из серьезных уроков Чернобыля: не рассчитывай на дядю, даже самого богатого, рассчитывай только на себя.

    Опытные специалисты поняли состояние здоровья пострадавших эксплуатационников, как только их увидели. Хрущ высказал свое мнение о вероятных процессах, которые произошли на станции, глядя на своих пациентов: у них острая лучевая болезнь от радиации, а дым и прочие химические воздействия — лишь сопутствующие факторы.

    В г. Припяти в это время был штиль, казалось бы, это хорошо. Но штиль предваряет мощные струи ветра в непредсказуемом направлении. И хотя 26-го радиационная обстановка в городе была относительно спокойной, что, в общем-то, не требовало немедленной эвакуации, но в любую минуту облако могло пойти на Припять. Уже было известно, что реактор — в ксеноновой “яме” то есть содержит в большом количестве ксенон-140, следовательно, теоретически возможен еще один взрыв.

    Ситуация по оценке индивидуальных доз облучения населения в Припяти и Чернобыле в первые дни после аварии была очень сложной: служба Госкомсанэпиднадзора, которой и предписано этим заниматься, по сути разбежалась: рядовые сотрудники эвакуировались со всеми, ссылаясь на малую зарплату. Остался один начальник, и он самоотверженно делал все, что мог.

    На станции, в Припяти и за пределами города измерения выполняла служба дозиметрии АЭС, особенно самоотверженно работал начальник лаборатории внешней дозиметрии В. Л. Коробейников. В мирное время эта служба осуществляет постоянный контроль за обстановкой на местности в связи с работой атомной станции, контролирует выбросы. Но сама лаборатория расположена была в таком месте, что мощное радиоактивное облако вывело из строя ее оборудование. Поэтому люди со своим хозяйством переселились в “Сказочный”. И, тем не менее, Коробейникова, как стрелочника, исключили из партии якобы за несвоевременное информирование горкома КПСС об истинной радиационной обстановке в Припяти.

    Коробейников приехал в Припять из Красноярска-26 и профессионально был хорошо подготовлен. На базе его службы и с его помощью Хрущ со своей группой 29 апреля обследовал 100 человек из персонала АЭС на предмет внутреннего облучения щитовидной железы. Дозы составили десятки бэр (считается, что это относительно немного для одного органа, не для всего тела), поскольку эти люди в момент аварии находились в Припяти, а не на станции. Их дозы затем экстраполировали на все население города 26-27 апреля. Получалось, что в пересчете на год, доза на щитовидную железу взрослого человека составляла несколько десятков бэр. У детей она соответственно возрастала, т.к. при том же уровне облучения у ребенка масса щитовидной железы меньше, у взрослого. Официально допустимой годовой дозой облучения щитовидной железы в этот период считалось 30 бэр, следовательно, население г. Припяти до эвакуации получило не слишком большую дозу облучения — ветер дул не на город.

   Медики из Минздрава СССР рискнули не эвакуировать людей вечером, отложили до утра, но фактически эвакуация прошла после обеда. Местные власти докладывали в Москву о полном порядке: играют свадьбы.

   Без соответствующих приборов установить точные дозы, конечно, невозможно. Однако с первых минут пребывания на станции Хрущ сумел в узких пределах определить тактику лечения пострадавших на основе достаточно узких пределов доз. Руководствоваться индивидуальными дозиметрами было бессмысленно, поскольку они зашкалили сразу после аварии.

   Все эти дни их интересовали два главных фактора: облучение персонала станции и вообще первой группы ликвидаторов и облучение щитовидной железы у массы населения. Эти оперативные спасатели с выводами не торопились, чтобы не впасть в ошибку. Они держали нейтралитет, искали объективные ответы на вопросы, которые появились в большом количестве.

   В.Т. Хрущ — профессионал высокого класса, ученый с мировым именем. Он пришел к выводу о большой некомпетентности, проявленной при массовом дозиметрическом обследовании населения, низкой приборной обеспеченности тогдашней Гражданской обороны и даже безграмотности этих служб на всех уровнях, от руководства штаба до рядовых исполнителей. Но именно они решали вопросы радиационной безопасности населения. Лучше всего измерения были организованы на Украине сотрудниками ленинградского Института промышленной и морской медицины, во многих они участвовали сами. Но было немало и противоположных примеров.

   Были в Чернобыле и другие весьма компетентные специалисты, например, подразделение быстрого реагирования химвойск под руководством контр-адмирала В.А. Владимирова (в настоящее время заместитель министра министерства по чрезвычайным ситуациям РФ). Его подчиненные в ранге полковников и подполковников не просто грамотные, но и по оценкам, просто грамотные люди.

    Более других гражданских служб была организована служба Госкомсанэпиднадзора. Они организовали массовые обследования сотен тысяч людей на присутствие радиоактивного йода в щитовидной железе.

    В тот же день в Припять прибыл заместитель министра внутренних дел Украины Г.Бердов. Уже тогда было ясно, что придется всех без исключения припятчан вывезти — большинство в соседние Иванковский и Полесский районы на автобусах, небольшую часть — по железной дороге. Власти, партийные органы этих районов в деталях продумывали все, чтобы экстренно обеспечить эвакуируемых временным жильем, оказать им необходимую медицинскую помощь. А в Припяти организаторы эвакуации оперативно подсчитывали потребное количество автобусов для людей, автомашины для перевозки скота, продовольствия, медикаментов. Определяли порядок и последовательность эвакуации, маршруты движения, места для пунктов дозиметрического контроля... Всю ночь и половину дня 26 апреля участковые инспекторы милиции Припяти готовили списки жителей, распределяли своих сотрудников в соответствии с количеством домов и подъездов, подсчитывали нужное количество транспорта. От них во многом зависело, насколько быстро и четко пройдет сама эвакуация.

    Около 23.00 26 апреля заместитель начальника Гражданской обороны СССР генерал-полковник Б.П. Иванов доложил председателю Правительственной комиссии Б.Е. Щербине о радиационной обстановке в г. Припять и о готовности населения города к эвакуации. Он настаивал на скорейшей эвакуации. Его мнение разделял и генерал-лейтенант В.И. Кузиков, воинская часть которого была расположена по соседству.

    Теперь дело оставалось за тем, чтобы санкционировать ее, определить дату и время ее начала. По существующему Положению в случае серьезной аварии на атомной электростанции решение об эвакуации принимает председатель облисполкома на основании доклада директора АЭС и данных оценки радиационной обстановки. Но санкцию на эвакуацию даст Министерство здравоохранения СССР.

 

В г.Припяти


Положение о санкции давно вызывало озабоченность у руководства Гражданской обороной страны. Года за четыре до Чернобыльской аварии военные ставили вопрос перед Советом Министров СССР об отмене этой санкции Минздрава и предлагали предоставить право принимать решение об эвакуации непосредственно председателю облисполкома. Однако тогда вопрос не был решен.

   Ситуация сложилась серьезная. Б.П. Иванов предложил Б.Е. Щербине как председателю Правительственной комиссии обойтись и без Минздрава СССР. Но Борис Евдокимович предложил подождать с окончательным решением до утра, усилить наблюдение за радиационной обстановкой и подтянуть предназначенный для эвакуации населения транспорт к окраинам Чернобыля.

   Б.П. Иванов вел дневник. В нем записано. “В 00 час. 50 мин. 27 апреля из Киева в направлении г. Припяти вышли 600 автобусов и 230 грузовых автомашин. Еще 350 автобусов двигались из г. Белая Церковь, населенных пунктов Бородянка, Дымер, Иванково, Макарово, Бровары. Около 7 часов утра в кабинет, где мы работали с начальником химических войск Министерства обороны СССР генерал-полковником В.Пикаловым, прибыл Б. Щербина. Он сказал: “Принял решение на эвакуацию. Как ваше мнение?” Я доложил, что за ночь спада радиации не произошло. Наоборот, в отдельных местах зафиксировано ее повышение. Надо эвакуировать. Такое же мнение высказал и присутствовавший при разговоре генерал-лейтенант Г. Бондарчук. Но генерал-полковник В. Пикалов придерживался иной точки зрения и предложил не спешить с эвакуацией. Однако Б. Щербина все-таки подтвердил свое решение начать ее во второй половине дня. В 10.00 состоялось совещание, на котором он дал местным партийным и советским руководителям указания и объявил порядок эвакуации населения”.

    Рассказывает жительница г. Припяти Валентина Поденок: “В 11.00 собрался партийно-хозяйственный актив. Решили вывозить людей по принципу проживания в одном подъезде. В 14.00 началась эвакуация жителей нашего города. Действиями милиции руководил генерал-майор Г. Бердов. И милиция, и гражданские руководители работали четко и оперативно. Автотранспорт подали прямо к подъездам жилых домов. Люди садились в автобусы без спешки и суматохи. Жители выдержаны и внешне спокойны. Брали лишь самое необходимое — документы, деньги, продукты на три дня, как было объявлено, одежду.

    В газете “Правда” 6 мая 1986 года свидетельствует журналист В. Губарев: “Отметим сразу: к чести тысяч людей, которые работают на АЭС и живут рядом, паники не было, хотя отдельные паникеры и появились. Однако случившаяся беда настолько сплотила людей, что они сами быстро навели порядок. Как известно, некоторые иностранные агентства и всевозможные “радиоголоса” пытались посеять панику, передавая о повальном облучении чуть ли не всей европейской части страны и соседних стран. Именно здесь эти сообщения принимают, мягко говоря, с удивлением. Что может быть позорнее, чем злорадство по поводу случившейся беды?”

    Не было паники в городе Припять, не было паники в городе Чернобыле, не было вообще никаких разрушений вне четвертого энергоблока. Но эти нанятые “информированные” корреспонденты не просто лгали. По-видимому, оценивая ситуацию в Советском Союзе на основе собственных представлений о морали и чести, они действительно не могли предположить способность наших людей “в нужный момент делать нужное дело”, как охарактеризовал в свое время поэт Михаил Светлов суть подвига, героизма.

    Впрочем, были и явные несуразицы. По радио следовало бы сообщить нечто вроде: “Внимание, уважаемые жители! Горсовет сообщает, что в связи с аварией в городе складывается неблагоприятная обстановка. Городскими властями и персоналом станции принимаются необходимые меры. Вам следует войти в квартиры, закрыть форточки” и так далее. На этот случай существует на станции даже специальная магнитофонная запись, ничего сочинять не требуется. Однако горсовет с таким объявлением не выступил, и горожане не узнали, что им следует и чего не следует делать.

   Генерал-полковник Б.П. Иванов обратил внимание на поведение местных жителей: “Собравшись небольшими группами возле домов, они, судя по всему, что-то горячо обсуждали, доказывали друг другу. Ходили слухи об эвакуации, но ясности никакой не было... Передачи по местной радиотрансляции так и не было. Пришлось мне успокаивать людей, рассказывать о случившемся, о том, как следует вести себя, готовиться к эвакуации...” Он по своей инициативе подготовил необходимый текст и передал в Чернобыльский исполком. Однако и его обращение с рекомендациями по радиационной защите так и не обнародовали. Ответили, что обком партии запретил его передачу по местной радиотрансляции. Признаться, ответ не мог не вызвать удивления и возмущения. Было горячее желание до конца разобраться в этом деле... Осмысливая теперь события того времени, все больше прихожу к выводу: со своей стороны я должен был проявить больше настойчивости в этом важном вопросе, потребовать и добиться его незамедлительного решения. Я же понадеялся на местное руководство. А потом началась эвакуация из тридцатикилометровой зоны (о ней объявили по радио), таким образом, обращение уже не требовалось...”

   — Мы были на улице, когда подошел председатель профкома ЧАЭС Березин и сказал: “Идите по домам, сейчас объявят эвакуацию”, — продолжала Валентина. — Мой сын Алеша взял учебник алгебры, я — демисезонное пальто — и больше ничего. Отключили воду и свет. И ушли. Накануне я спросила соседа В.В. Гриценко (он был начальником РЦ-3, позже ему, как и другим руководителям, предложили остаться, и он остался): “Что нужно делать?” — “Закрой окна, забери с улицы сына и сиди дома”, — ответил он. — “Нам же в понедельник на работу”. — “Сиди и слушай радио”. — “Может быть, наша помощь понадобится, например, дезактивации?” — “Это же не нам поручат делать”.

    ... А потом люди, внешне спокойно, тихо переговариваясь, шли в автобусы. Уезжали из Припяти молча, почти без слез. Никто не требовал привилегий, не “качал права”. Только боль и тревога в глазах сохранились на многие месяцы.

    В селе Полесском работник отдела кадров ЧАЭС давал всем желающим эвакуированным станционникам открепительные от станции талоны с предоставлением нового жилья и места работы. Многие отказывались и отправлялись в “Сказочный”, бывший пионерлагерь и базу отдыха ЧАЭС, где поселилась теперь часть эксплуатационников. Но были и такие, что уезжали даже без открепления.

    В Припяти жили эксплуатационники ЧАЭС, а также строители и монтажники нескольких подразделений Минэнерго. Они возводили станцию и город.

    — В соответствии с приказом об эвакуации Припяти из города выехал весь дежурный персонал одной из подстанций Киевэнерго, — рассказывает заместитель начальника управления строительства ЧАЭС по экономике В.И. Бубнов. Но энергетики Чернобыля определили такие действия презрительно: “С перепугу”. Этот отъезд мог обесточить город. Чтобы предотвратить беду, главный энергетик управления строительства ЧАЭС В.И. Чуриков по телефону доложил ситуацию в Минэнерго Украинской ССР, а сам, “завладев” подстанцией, в одиночку взялся ее обслуживать! И он полностью обеспечил работу этого довольно крупного и сложного предприятия в течение нескольких часов, пока министерство не взяло задачу энергоснабжения Припяти на себя. Чуриков же продолжал работать в управлении строительства, а позже, с началом возведения нового города Славутича, стал главным энергетиком треста “Славутичатомэнергострой”.

    — Страшно было всем припятчанам весь день 26 апреля, и это понять нетрудно, — рассказывал Бубнов. — Но я хотел бы подчеркнуть спокойствие людей, их уравновешенность.

    Рассказывает другой бывший заместитель начальника управления строительства ЧАЭС Бацула: “Я сам был одним из руководителей эвакуации населения из нашего города и могу утверждать, не будь такой уравновешенности, такой дисциплины в сознании людей, невозможно было бы всего за три часа эвакуировать 50-тысячный город.

    В 14.40 1200 автобусов покинули город, и сотрудники ГАИ устроили этой огромной колонне движение без пробок и заторов... Правда, многих жителей дома не оказалось — они еще с вечера в пятницу 25 апреля или утром в субботу разъехались в места отдыха, не зная об эвакуации. Их эвакуировали практически в понедельник, 29 апреля.

    Да, внешне спокойны. А припятские дети после этого еще года два отказывались ходить по траве: радиация. Лишь постепенно страх начал проходить.

   Итак, начинался третий день эвакуации. Жителям объявили, что дня на три, но уже было очевидно, что объявленным сроком она не ограничится. А ведь люди уехали практически без вещей, без запасов продуктов, без денег...

   Начальник отдела кадров АЭС В.П. Комиссарчук и главный бухгалтер станции взяли в банке 200 тысяч рублей, огромную стопку бумаги для расписок и других документов, если понадобятся, и — печать. Эта печать оказалась единственным “документом” станции. Но банк под нее деньги все-таки выдал. Сели два человека в автобус и отправились по окрестным населенным пунктам — к своим, эксплуатационникам ЧАЭС.

   — Люди так радовались, что в Полесском меня подняли вместе со стулом! — вспоминает Комиссарчук.

   Уезжая, они оставляли не только домашний скарб. Оставляли прежнюю жизнь. Строители должны были, уезжая, сдать и “казенный” инструмент, и необходимые в любом строительном или монтажном хозяйстве запасные части. Когда стали вновь налаживать производство, уже для ликвидации последствий аварии, понадобились и эти многочисленные, но утраченные “мелочи”.

    Много было рассуждений о том, что решение об эвакуации припятчан следовало принять на сутки раньше. Да, мы привыкли сознавать (и, кстати, не смотря ни на что — справедливо), что наше государство о нас позаботится. И нас, опять-таки совершенно справедливо удивляют и возмущают сбои в этом гигантском механизме. Да, существуют четкие инструкции даже для такой, как считалось, невероятной ситуации, которая произошла на Чернобыльской АЭС. Я не хочу оправдывать и, тем более, защищать виновных, вовремя не сориентировавшихся в обстановке. Я только хочу спросить, многие ли из нас смогли бы оперативнее принять решение об эвакуации целого города в мирное время, притом впервые на планете? И еще: говорят, если бы эвакуация началась 26 апреля, то вся колонна оказалась бы под радиационным облаком, ветер гнал ее по маршруту. Правда, о такой “мелочи”, как ветер, власти в тот момент не думали. Они решали гамлетовский вопрос: быть или не быть...

 * * *

    Что заставило кадровых работников ЧАЭС не убежать, ну пусть не уйти, со станции без специального приказа? Вспомним, А.А. Ситников в больнице на вопрос жены, почему он сделал то, что сделал (ведь не его это оборудование), ответил: “Я не мог иначе. Конечно, не знал, что именно произошло. Но взрыв одного реактора - это гибель региона. А если взорвутся все четыре — не будет Украины, а может, и пол-Европы”. Может быть, Ситников — исключение, фанатик?

   — Нет, — ответил один из многих, мастер по ремонту оборудования перегрузочной машины и председатель цехкома РЦ-2 Быстров, — Работники ЧАЭС сами остались на станции, а вынужденные уехать отдали в отдел кадров заявления с просьбой отозвать их в первую очередь, потому что они хорошо знают компоновку оборудования своей станции, его индивидуальный характер. Ведь у машин, как у людей, тоже проявляются “личные” особенности характера. Приехавшим с других, даже аналогичных, станций пришлось бы потратить время на знакомство. Это, конечно, нерационально. То было время оперативных, активных мер. Я, например, после аварии на четвертом блоке устанавливал в третий реактор дополнительные стержни-поглотители, чтобы повысить его надежность.

   Такие действия станционники считали нормой и восприняли как моральное уродство поступок коллеги В.И. Фаустова за то, что, не позаботившись о подчиненных, он вывез свою семью, вернулся, но отсутствовал в течение пяти (!) дней. На парткоме станции его исключили из партии. Однако рассказывали об этом очень неохотно.

    Все указания, связанные с эвакуацией, от имени директора давал его заместитель по кадрам И. Царенко. Вскоре он уехал, и ответственным за эвакуацию назначили другого заместителя директора. Никто из персонала АЭС толком не знал, оставаться ему или уезжать... Остались наиболее сознательные.

    Руководители АЭС обслуживание станции, по сути, пустили на самотек, объявив всеобщую эвакуацию. АЭС могла остаться совсем без персонала. Между тем, безнадзорная, даже остановленная (а может быть, особенно остановленная) атомная станция опаснее работающей, но с персоналом. Так что, подчиненные оказались разумнее высших руководителей станции, да и отрасли, а их гражданская позиция — безупречной. Вечером 27 апреля и с утра 28-го на ЧАЭС сложилась тяжелая обстановка — не хватало рабочих рук, под угрозой было обеспечение вахты персоналом. Оставшиеся, по сути, не подчинились приказу об отъезде. И это — подвиг. Они осуждали уехавших, но необходимых по службе работников, с позиций наивысшего морального уровня.

   Ведь они уже знали ситуацию, когда утром 26 апреля в 8 утра из Припяти автобус, как обычно, привез людей на работу, будто все сразу выдохнули: “А!?” — То был единый вздох ужаса. Военные уже мыли дороги из брандспойтов.

   Г.Ф. Заводчиков увидел, что инженерной работы для него нет. Что он может делать? Занялся эвакуацией людей, шедших, как и он, на вторую смену. Первым в галерее между третьим и четвертым энергоблоками заметил женщину-оператора химцеха Паюсову. “Куда вы идете?” — “На свое рабочее место”. Заводчиков отправил ее назад: женщинам в этой обстановке вообще находиться не следует. Затем остановил других. Поставил пост. Дал задание пришедшим начальникам смен цехов, чтобы отбирали для работы только тех, кто действительно необходим, а сам отправился к себе, на энергоблоки первой очереди. В начале девятого пришел А. Нехаев, доложил о том, что удалось сделать. Орлов и Усков прогнали его отдыхать, так как он плохо себя чувствовал. Затем вернулся Орлов. Лицо серое — Заводчиков ужаснулся, прежде никогда Вячеслава таким не видал. Обоих отправил в санпропускник. Оттуда их увезли в больницу. Оба получили радиационные ожоги: задвижки, которые они пытались открыть, завалило обломками.

    10 утра. Заводчиков отправил персонал домой и сам ушел в штаб гражданской обороны. В больнице, еле живой, чудь придя в себя, Орлов стал писать Заводчикову письма с советами, какие технические мероприятия следует выполнять на станции. А ведь он обслуживал энергоблоки первой очереди, имел право вообще не заниматься проблемами четвертого блока и даже туда не ходить... Орлов работает в украинском Госатомнадзоре, Заводчиков после аварии стал заместителем начальника реакторного цеха

   — Что Вам запомнилось больше всего? — вопрос к старшему оператору главных циркуляционных насосов четвертого энергоблока ЧАЭС М.А. Рыбочкину, в аварию непосредственно не попавшему. Его смена начиналась в 16.00 26 апреля, когда положение в какой-то мере стало ясным, хотя бы внешне, и неожиданностей, вроде бы, не предвещало.

   — Я был уверен, что в 24.00 26 апреля нас не сменят, а если и сменят, то это будут люди из других смен станции — ведь наши работали всего сутки назад, в ту (!) ночь. Но ровно в полночь пришли старший оператор четвертого блока Евдольченко, старший оператор третьего энергоблока Саша Огулов, Москаленко, Миронов. Они рассказывали, что когда Вячеслав Орлов, Смагин, Огулов услышали взрыв, то стали звонить по телефону, хотели узнать, что случилось, что с ребятами. Но ответа не было — и они сами создали бригаду по выяснению обстановки. Прошло менее суток — и они снова на станции.

   Семьи энергостроителей также уехали в эвакуацию. А руководителям подразделений — начальникам цехов, управлений, главным инженерам — было предложено остаться, и они остались в Припяти, в своих квартирах до 29-го, пока все не перебрались поближе к Чернобылю, в основном, в пос. Залесье.

   Например, начальник Днепропетровского управления Всесоюзного объединения “Гидроспецстрой” В.Н. Неучев 26 апреля и сам еще не очень-то представлял будущие обязанности своего управления (оно базировалось в г. Припяти). Но на всякий случай обошел четырех рабочих, советуясь, кто из них может остаться независимо от эвакуации. Согласились копровщик В.И. Зайцев и машинист насосов В.К. Зайцева. Многие другие остались без просьб, по своей инициативе, правда, двое мужчин, которым эта честь была предложена, решительно отказались и уехали. Но, когда через полтора месяца они сами вернулись с просьбой дать какую-нибудь работу, то должны были вытерпеть нелицеприятный разговор в своем коллективе, всё поняли и стали работать нормально. Вскоре стали “самостийно” возвращаться из эвакуации многие рядовые рабочие и инженеры — спасать!


    Подготовить к эвакуации жителей Чернобыльского района, в очередь из 10-километровой зоны, 28 апреля предложили начальник штаба Гражданской обороны (ГО) Украины генерал-лейтенант Н. Бондарчук и заместитель ГО СССР полковник В.Долгопалов (он же начальник ГО Киевской области). Н. Плющ отдал необходимые распоряжения, и на следующий день все необходимое было наготове. Об этом он доложил Б.Е. Щербине и попросил разрешить эвакуацию. Но такого разрешения не последовало.

   28 и 29 апреля весь район предполагаемого радиоактивного заражения был пропорционально разделен на зоны. 30-километровую зону сначала просто обвели циркулем. Когда уточнили карты радиационного загрязнения, то очертили площади с уровнями загрязнения 15 Ки/кв.км по цезию-137; 3 Ки/кв.км по стронцию-90 и 0,1 Ки/кв.км по плутонию — оказалось 1856 квадратных километров. Из них 41% занимают леса, 28% — водоемы, болота и неудобья и 4% — населенные пункты. На них выпало в общей сложности 30 миллионов Кюри радионуклидов.

   На состоявшемся 1 мая заседании Правительственной комиссии вопрос об эвакуации людей и сельскохозяйственных животных, прежде всего из девяти населенных пунктов 10-километровой зоны, а также выборочно из 30-километровой зоны поднял генерал-полковник Б. Иванов. На этом настаивали также первый секретарь Чернобыльского райкома КП Украины А. Амелькин и председатель райисполкома А. Щекин. В ответ Б.Щербина предложил 2 мая собрать компетентных специалистов и обсудить необходимость эвакуации из 10-километровой зоны. Такое совещание состоялось. Участвовавшие в нем заместитель министра Здравоохранения СССР Е. Воробьев и директор ВНИИАЭС Минэнерго СССР А. Абагян, изучив положение дел, высказались за то, чтобы эвакуацию разрешить.

    Перед этим группу Абагяна можно было видеть чуть ли не одновременно в Припяти, Чернобыле, селах, на территории станции — параллельно со специализированными подразделениями дозиметристов они выясняли радиационную обстановку “для себя”. Они единодушно пришли к выводу: необходимо срочно эвакуировать население за пределы всей 30-километровой зоны.

   Радиус зоны определили условно, по уровню радиационного загрязнения. В действительности, и за пределами зоны кое-где пятнами обнаруживали “грязь”, а внутри этого круга были участки абсолютно чистой территории: все зависело от направления и силы ветра. Куда занесло пыль от реактора, там и возникало опасное пятно. Однако круг на расстоянии в 30-километрах от станции в общих чертах все-таки достаточно верно очерчивал край загрязненной зоны.

   Бориса Евдокимовича утром 2 мая на совещании не было, он вылетел из Чернобыля (вероятно, встречать Н.И. Рыжкова). Решение об эвакуации из 10-километровой зоны принял Герой Советского Союза генерал-полковник Б.П. Иванов и дал секретарю paйкома партии и председателю исполкома соответствующую бумагу.

   А в 14.00 в райкоме партии состоялось то самое совещание, которым руководил Председатель Совета Министров СССР Н.И. Рыжков. Он также сказал, что не следует тянуть с эвакуацией жителей.

   Решили начать эвакуацию из Чернобыля, а также из всей 10-километровой зоны 3 мая в 10.00 и завершить 4-го, а из 30-километровой зоны — в 14.00 4 мая, завершив к исходу 5 мая. В общем-то, работа шла в соответствии с программой. Но иногда возникали трудности, неразбериха, нервотрепка: то в деревнях не хватало рабочей силы для погрузки и сопровождения скота, то некоторые руководители районной области не знали обстановки на местах. Гражданская оборона по существу руководила этими работами. Неожиданно заместитель председателя облисполком Н. Степаненко вызвал начальника штаба ГО области полковника Ю. Корнюшина и устроил ему разнос, пытаясь убедить присутствующих, что дело работников облисполкома лишь обеспечивать производство хлеба, мяса, молока, а заниматься эвакуацией и решением связанных с ней вопросов в случае необходимости должны только штабы ГО: там, дескать, люди за это деньги получают. Видимо, запамятовал, что председатель исполкома как раз официально является начальником Гражданской обороны, а начальниками служб ГО в области, и в районе — соответствующие руководители его управлений и отделов. Штаб ГО — это лишь орган управления начальника Гражданской обороны, то есть предателя исполкома.

   Директор предприятия по статусу должен руководить Гражданской обороной в своих владениях... Но и об этом многие забыли, даже на ЧАЭС.

    Не власти, а сами жители г. Чернобыля, расположенного в восемнадцати километрах от атомной электростанции, не допустили ни малейшего беспорядка, суматохи или, тем более, паники. Разговаривала я и с жителями окрестных деревень и городов — и всюду чувствовалось понимание обстановки, сознательная дисциплина. Многие говорили о желании помочь, если нужно, возмущались слухами, распространяемыми США и Англией — узнавали о них по радио.

   Людей из Чернобыля и окрестных сел эвакуировали через пару дней, до 6 мая. Например, жителей из деревни Копачи, расположенной в четырех километрах от станции, то есть почти на таком же расстоянии, что и город Припять, вывезли четвертого мая, одновременно с чернобыльцами, а не с припятчанами.

   Всего из 75 населенных пунктов Киевской и Житомирской областей в срочном порядке было эвакуировано около 100 тысяч человек. Неожиданно, в мирных условиях, без всякой предварительной подготовки не только организовать, но даже решиться на такое не просто.

   Эвакуацию из г.Чернобыля и всей 30-километровой закончили 6 мая в 15.00. Пограничные и контрольные посты выставили. Но многие жители все-таки разъезжали по 30-километровой зоне, как говориться, партизанскими тропами. И водитель нашего автобуса Николай, отличный знаток своего дела, возил нас ночевать в Киев, минуя пробки на постах дозиметристов. Обычным порядком мы бы тратили на дорогу часа на три больше. Разумеется, так развозилась из зоны радиоактивная грязь. Поэтому, вскоре меры еще ужесточили. Но народ наш сообразителен.

    Анализируя события, генерал-полковник Иванов делает выводы: “На случай аварии на объектах необходимо иметь детальный расчет на эвакуацию. Руководители должны четко знать свои обязанности по этому расчету, быть в курсе того, где находятся подчиненные, поддерживать с ними постоянную связь. При осуществлении мероприятий, прежде предусмотренных в специально разработанном плане на случай аварии, выяснилось, что задействованных сил и средств недостаточно. Составители плана, а также утверждавшие его высшие инстанции не предусмотрели одного, весьма важного обстоятельства — возможных масштабов аварии. А ведь еще задолго до разработки документа руководство Гражданской обороны СССР обращало на этот вопрос серьезное внимание: нельзя при составлении плана руководствоваться предположением, что масштабы аварии, если она произойдет, будут ограничены лишь территорией АЭС. На это заместитель министра энергетики СССР Г. Шашарин тогда заметил, что такое исключено... Не получили мы поддержки и в Академии наук СССР, и вот Чернобыль всем нам преподнес наглядный урок”. Ни один физик в мире не мог бы предположить вероятность такого кошмара. Но генерал Иванов — не физик. Многие великие открытия происходили именно на стыке разных областей знаний.

   А теперь — немного экзотики.

   Рассказывали, что за несколько месяцев до аварии, еще зимой одна женщина, припятский экстрасенс, говорила знакомым о своем беспокойстве: “С городом случится что-то ужасное” — и предупредила об этом КГБ. Ей ответили: “Разберемся” — и стали за ней же наблюдать, считая чуть ли не соучастницей.

   Накануне аварии сотрудник одного из цехов ЧАЭС рассказал свой сон: на станции авария, их помещение разламывается — и показал зигзагообразную линию — якобы разлом на полу... Все произошло так, как он рассказал, даже линия разлома совпала с описанной им. Он позже просил не называть его фамилию, чтобы и его не посчитали причастным к аварии.

   ...А вообще-то был у них повод для подозрений. Люди говорят, что в 1985 году работники КГБ провели эксперимент: посторонние городу люди ходили с фальшивыми паспортами и другими документами, подкладывали в разных местах деревянные бруски, внешне напоминающие мины. Их никто не остановил, и на бруски не обратили внимание. Только однажды уборщица обругала кого-то из них за то, что ходит в гражданской одежде.

   А вот в Копачах (деревня, ближе других расположенная к станции) рассказывали, что здесь в двух домах жили раньше старые люди. Они говорили до аварии: “Не долго нам жить около этой АЭС”. Почему? Кто знает... Однажды в автобусе женщина вдруг начала громко рассказывать: “Вот смотрю в окно, и вдруг перед моими глазами возникает картина. Родное мое село Буда-Варовичи — в огне, и горит оно на фоне Чернобыльской АЭС. А еще мне слышится: “Больше ты своего села не увидишь...” — так описывает киевская газета “Продолжение следует...” предвидение экстрасенса, народной целительницы Марии Алексеевны, которая, как она считает, учится от Бога и всегда к нему обращается, начиная лечение. Тогда в автобусе кто-то равнодушно отвернулся, другие стали успокаивать разволновавшуюся женщину. Но менее чем через три месяца Чернобыль действительно отнял у нее родное село... А ведь еще Марк Аврелий почти 2000 лет назад учил: «Пора не только согласовывать свое дыхание с окружающим воздухом, но мысли со всеобъемлющим разумом”.

 * * *

    Как ни странно покажется на первый взгляд, но паника, пусть и кратковременная, возникла не в селах и не в пораженных радиацией городах, а в стольном городе Киеве. Из-за неинформированности властями. Толпы штурмовали кассы на авто- и железнодорожных вокзалах, в аэропорту. Люди ничего не знали об истинной обстановке и о необходимых действиях: влажная уборка, мокрый коврик у двери, душ, 1 капля йода на стакан воды в день, увезти ребенка и т. п. Когда я с другими информэнерговцами возвращалась ночевать 2 мая в Киев, то специально предупредила своих киевских друзей о необходимости профилактики. Эти люди, весьма образованные в своих областях, безусловно интеллигентные, — не очень-то поверили: раз в городе не объявляют, то нечего и паниковать. Их убедило лишь мое повторное посещение 3 мая и новость об объявленной эвакуации Чернобыльского района. Признаться, я побаивалась, что меня обвинят в распространении слухов и паники.

   Но секретность-то и привела к слухам. Кое-кто в Киеве, “что-то” услышав о йоде, стал пить его из пузырьков, обжигая слизистую оболочку. Некоторые вовсе перестали пить молоко и есть молочные продукты, подвергая себя кальциевой недостаточности и тем самым открыв дорогу в организм радиоактивному стронцию, который способен заместить кальций. Многие отказались от зелени, овощей и фруктов.

    Особого внимания требовали дети. Летом 1986 года киевских детей, как и вывезенных из 30-километровой зоны, государство отправило отдыхать в безопасные целебные края. Правда, перед этим по республиканскому радио выступил кто-то их высокопоставленных чинов и заверил, что в Киеве полный порядок и абсолютно не о чем беспокоиться. В одном из киевских родильных домов в первые дни были окна распахнуты настежь: жарко, и детям “нужен свежий воздух”. А потом этих детей приводили к норме в реанимации.

   Так, может быть, равнодушие и безответственность страшнее этой так называемой паники?

   Утром 27 апреля, желая узнать, готовы ли в селах Киевской области к приему эвакуированных, заместитель председателя оперативной группы ЦК КПСС В.В. Марьин спросил совета у стариков, боялся, что не согласятся. “Ну, что ты, сынок, мы войну помним”. В другом селе он увидел председателя колхоза, его большой дом, жену, детей — они уже все переселялись в одну комнату и освобождали остальные. В третьем селе посоветовались с молодыми. Один из них сказал: “Я зарежу свинью, надо кормить людей”.

   Эвакуированные колхозы и совхозы решили не распылять, а разместить по принципу “хозяйство в хозяйстве”: в наиболее сильных хозяйствах. И это было разумно. В Брагинский райком партии Гомельской области Белоруссии, куда предстояло эвакуировать пять крупных хозяйств, буквально из всех колхозов и совхозов стали поступать просьбы о размещении пострадавших именно у них. Райком согласился, хотя осуществить это было непросто. Например, председатель колхоза имени Энгельса Н.Шапетько рассказал, что им пришлось срочно создавать четыре летних лагеря, условия для водопоения и кормления животных, чтобы принять из колхоза “Посудово” 1700 голов скота, в том числе 660 коров. Колхозники и строители местного предприятия производственной механизированной колонны во главе с В. Зинченко работали без сна десятки часов. Первый секретарь райкома комсомола привел свой отряд на помощь, и ни один рабочий не ушел домой, пока не устроили полностью. Сохранили не только колхозных, но и почти всех коров индивидуального сектора.

   Давали приют эвакуированным людям, размещали их по своим домам и сами селяне по своей инициативе, и местные власти. Круглосуточно работали райкомы партии: призывали людей к сплоченности в трудную годину, помогали организационно.

   Белорусы принимали украинцев, словно близких людей. В частности, секретарь парторганизации Н.Ивахненко приютил в своем доме две семьи, тракторист В.Жирафский — десять человек. Это было массовым явлением. В Киевской области были временно размещены, трудоустроены и обслужены более 90 тысяч эвакуированных из 65 населенных пунктов Чернобыльского района. Десятерых приняла к себе пенсионерка из села Блидча Иванковского района А.Я. Лешенко, у которой в своей семье — пятеро. Семерых приютил колхозник И. Коваленко. Молодой водитель Иванковского дорожного управления Н. Савченко пришел в сельсовет с предложением от себя и от жены: “Дайте мне две или три семьи”. Г.И. Бацула с семьей остановился у него и постоянно убеждался, что искренне заботятся эти люди о приезжих, не думая о создавшейся тесноте. Ведь две из трех своих комнат Савченко отдал, а сам с женой и детьми перебрался в одну. Жили вместе, как единая семья. Работать Бацула-старший вернулся в Чернобыль в свое УС ЧАЭС.

   Сельские жители из Бородянского района Киевской области также приняли более 5 тысяч человек из Чернобыльского района. Делились необходимым люди из колхозов “Заря”, “Майдановка”, “Перемога” и др. Даже в школах право заниматься в первой смене отдали приехавшим детям.

   Сотни матерей с детьми были вывезены в пионерские лагеря, дома отдыха, пансионаты. Они находились там на полном государственном обеспечении. Большая группа эвакуированных из Чернобыля женщин с детьми разместилась среди сосен в санатории “Украина”, в курортном местечке Ворзель под Киевом. Здесь в сентябре у заведующей фермой колхоза имени В.И. Ленина Любови Тумановой родился сын. Он был сотым ребенком в большой семье эвакуированных из Чернобыля женщин. Кардиологический санаторий в считанные часы перепрофилировался в медицинское учреждение. Все — от врачей, медсестер и санитарок до официанток и поваров прошли переподготовку. Весь первый месяц они работали без отдыха. Случалось, и даже пеленки стирали люди с дипломами. Но это никого не смущало. Папаши почти все в это время работали в зоне, на станции. Поэтому из больниц молодых мам обычно встречал “папаша на общественных началах”— Марк Семенович Орловский и вез в санаторий. Были, как полагается, и лимузин, и цветы, и огромный торт, и всеобщий праздник. Каждую молодую маму поселяли в отдельной однокомнатной квартирке со всеми удобствами, с детской кроваткой, коляской и ванночкой. Приданое для малыша дарили еще в больнице. Почему-то “урожайным” этот дом стал на двойняшек. Авария тут, конечно, не при чем — ведь детишки были уже “в проекте”.

   Дети рождались и росли здоровыми и упитанными, и заслуга в этом добрых работников санатория — и шеф-повара Т.Ф. Семеняки, не считавшей капризами пожелания “чего-нибудь вкусненького”, и заведующей отделением Л.П. Ивлевой, медсестры Т.П. Харченко, врача В.А. Добрыниной, диет-сестры Л.В. Главацкой, сестры-хозяйки B.C. Строкач, официантки С.А. Сидорчук и прачки О.В. Харченко.

   Но ведь бывало и такое в поликлиниках, когда явно заболевшим детям в медицинской карте писали фальшивые ссылки на якобы алкоголизм или курение родителей — лишь бы не связывать болезнь с радиацией.

   Тысячи людей разбросало по всей стране: желающие могли уехать на другие атомные стройки, действующие АЭС, просто к родственникам. Г.И. Бацула занимался размещением работников управления строительства УС ЧАЭС. То была работа без счета времени, случалось — круглые сутки.

   — Большинство, приглашая на длительное жительство, отказывались от какой бы то ни было компенсации за неизбежно возникающие в связи с этим неудобства для них самих, — говорит он.— Но все же, не скрою, были в Иванкове и такие, кто не очень торопился принимать приезжающих, хотя жил довольно просторно. Но их было немного.

   Однажды произошел и вовсе дикий случай: в селе Вовчки (по-русски, Волки) не захотели пустить эвакуированных в свои дома. И беременная женщина вместе со своими детьми осталась ночевать на улице, благо погода позволяла.

   Эвакуированные сельские жители с особой болью оставляли свои дома, нажитое, может быть, всей жизнью, могилы предков, тепло своей печи, свою землю, скотину.

   — Так-то тяжело уезжали, тако голосу было — думали: не переживем того отъезда в эвакуацию. Колы б можно было, я бы поехала, руками, ногами ее загребла, ту радиацию, чтоб вернуться можно было. Не надо нам компенсации, не надо новых домов только бы домой.

    В документальном фильме “Колокол Чернобыля” деревенский житель Украины сокрушенно смотрит на свой дом в день эвакуации и говорит оператору:

    — Хозяйство такое хорошее, ну як его кинуть?.. Надо буде, кинем, як ишаки работать будемо, токо щоб было усе добре и у нас, и во всем мире...

   В гостях у приютивших селян жили недолго — переселились в новые дома. Сделано для переселения жителей из загрязненных районов очень много. По существу, в короткий срок в новые дома и квартиры переехали около ста тысяч человек.

   Вскоре все эвакуированные из Чернобыльского района получили постоянное благоустроенное жилье, дети пошли учиться или в садики. Гигантская по масштабам и сложности работа.

   Только за одно лето на Украине для эвакуированных в сельской местности за счет государства построили и бесплатно передали 7 тысяч благоустроенных жилых домов усадебного типа. Это обошлось более чем в 200 миллионов рублей в ценах 1986 г. К январю 1987 г. таких домов было около 120 тысяч. Семьям энергетиков, эвакуированных из Припяти, предоставлено 7,3 тысяч квартир в Киеве и 500 — в Чернигове, да более тысячи мест в общежитиях. Позже для тех, кто пожелал работать на ЧАЭС, построили временный вахтовый поселок “Зеленый мыс”, а затем и новый город Славутич. Да еще открыли новые медицинские учреждения, предприятия торговли, быта, общественного питания, школы и дошкольные учреждения, узлы связи, здания сельских советов и другие объекты социально-культурного назначения. Всего построено 517 таких объектов. Материальная помощь в порядке компенсации населению составила 800 миллионов рублей.

   Для обеспечения нормальных условий жизни в деревнях, прилегающих к зоне отселения, также потребовались немалые материальные ресурсы. Например, в Гомельской области Белоруссии срочно проложили 261 километр асфальтированных дорог и проездов, пробурили 98 артезианских скважин, на 266 километров протянули новые водопроводные сети. Через два года выяснилось, что это крайне мало.

    В Киеве был организован штаб Минэнерго СССР. Круглые сутки по очереди трудились там заместитель начальника ВПО “Союзатомэнерго” В.Т. Можайский и заместители начальника ВПО “Союзатомэнергострой” B.C. Михайлов, А.А. Земсков и др. Они организовывали и координировали расселение и трудоустройство тысяч эксплуатационников и энергостроителей, которых следовало доставить, притом по их выбору, на другие предприятия отрасли, обеспечить жильем и работой, по возможности, не хуже npeжнего. Коллективы, которые их принимали, не располагали свободными вакансиями. Ради новеньких многим местным работникам приходилось отказываться от ожидаемого продвижения по службе или новой квартиры. Кого это обрадует? Но возразили только в одном случае — на Запорожской АЭС администрация не поняла ситуацию и отказалась достойно принять эвакуированных. Директор “заплатил” за такую душевную глухоту своим креслом. На его место прислали Бронникова, который в первые дни после аварии сам вернулся с ЗАЭС в свою Almamater и возглавил ЧАЭС.

   Немного позднее в городе запорожских энергетиков Энергодаре я совершенно случайно встретила бывшую припятчанку, очень симпатичную молодую женщину. Поинтересовалась, как устроилась. Она проектировщик. Говорит, что встретили ее доброжелательно и заботливо. Ребенок вот только часто прихварывает, но теплый сухой энергодарский климат ему на пользу. Я специально познакомилась с се новыми сослуживицами, чтобы уловить их отношение к новенькой. В голосе чувствовалось тепло, когда рассказывали о ее приятном характере и отличных деловых качествах и творческих способностях.


   Припять опустела. Но не остались брошенными дома со скарбом, магазины, учреждения, словом, ничто. Сразу же после эвакуации в дело вступила служба охраны... Работники милиции организовали регистрационную службу, адресный стол для поиска потерявшихся.

   А в конце августа на дорогах Чернобыльского района можно было увидеть машины, груженые домашним скарбом — жители эвакуированных городов и сел получили разрешение забрать из зоны кое-какие вещи. Да, получили пособия, одежду, во многих случаях бесплатное питание, компенсации за оставленное имущество, частные дома, хозяйственные постройки... Но какой же хозяин равнодушно бросит на произвол судьбы добро, способное еще послужить на пользу? Вот специалисты подумали-подумали, да и разрешили хозяевам забрать свои вещи, если они “чистые”. Каждый предмет проверяли дозиметристы, разрешали или запрещали его вывоз. Под подозрением были меха, ковры, телевизоры... Почему-то они особенно активно тянут в себя радиацию.

    В общем-то, немногие не злоупотребляли этим своим правом. На Хмельницкой АЭС мне рассказывали о приехавшей туда матери троих детей, не захотевшей расстаться с цветным телевизором. Она умудрилась привезти его в новую квартиру и хвасталась, телевизор “ще краще каже”. Здоровье детей этой женщины на совести. Но таких все-таки единицы.

   Не ушла из сердца юная, нарядная и добрая Припять, не позабыть славный, зеленый, весь в садиках и палисадниках древний Чернобыль, не вычеркнуть из жизни добротные и милые усадьбы полесских сел, богатые леса и пастбища.

   Летом и ранней осенью 1986 г. многие жители города Чернобыля и сел Чернобыльского района стали “самостийно” возвращаться из эвакуации, устраивались здесь на работу в качестве ликвидаторов.

   Вообще не все эвакуированные, в основном пожилые люди, пенсионеры прижились в чужих краях, многие стали тосковать по родным местам. Только им ведомыми тропинками уже летом 1986 г. около двух тысяч человек вернулись в 30-километровую зону. Вскоре им даже стали присылать на каникулы внуков!

   Но и через многие месяцы боль о доме не уходила из сердца.

   — Тут в совхозе, конечно, жить легче, но дома было выгоднее, — сказала корреспонденту “Недели” Надя Третьяк, эвакуированная из Гомельской области в... Гомельскую область. — Тут работникам совхоза выделены земельные участки, которые обрабатывает совхозная техника, твердая зарплата. Но... там у нас сад был, огород, две коровы, теленок, свиньи, куры. А здесь для кур условий нет, заборчик вокруг дома низенький, грядки не огорожены, куры все разгребут. И насчет молока уверенности ведь нет. Скажут — “грязное”, пить нельзя. Зачем тогда корова — только расстраиваться. Да и разве это дом (его стоимость — 35 тыс. рублей в ценах 1986 г.) — сыро, холодно. Первую зиму просто мучились. И в погребе воды по колено... Делалось-то все в спешке. Но в основном строили хорошо.

    В апреле 1989 г. телепрограмма “Взгляд” показала и относительно молодых родителей с детьми-дошкольниками, которые также вернулись в свои дома. Они ходят в лес за грибами, держат коров и убеждены, что живут хорошо и в безопасности... А приборы показали значительный радиационный фон. Жить там никак нельзя, особенно детям.

   Однако всех этих людей долгое время не беспокоили, не отключили электроэнергию. Солдаты привозили хлеб. Правда, после телепередачи пребывание детей все же запретили. Сколько таких жителей в зоне? В 1987 г. там достоверно жило 1200 человек. Этих людей стали называть “самоселами”. Старики получают пенсию, питаются в основном со своего огорода, ездят по очереди за продуктами в “чистые” районы. Кое-кто отловил одичавших коров, кое-что старикам привозят дети. Радиации боятся не очень (“чему быть — того не миновать”) и мечтают главным образом о том, чтобы их больше не беспокоили с переселением.

   — Самое удивительное, — говорил корреспондентам “Правды” начальник бюро по связям с общественностью отдела международных связей и информации НПО “Припять” А.А. Карасюк, — что большинство из них довольны своей жизнью и уверены, что у них смертность ниже, чем у тех, кто переехал и остался жить в новом месте. Даже кое-кто грозит поджечь свои хаты и сгореть вместе с ними, если власти надумают их снова выселять.

   Официально их в зоне как бы и нет: не прописаны, фонды и лимиты на них не выделяют, компенсацию, как эвакуированные они не получают, там нет никаких органов власти и управления. В 1991 г. в села провели по одному телефону и включили радио; из Чернобыля, если необходимо, приезжает “Скорая помощь”.

   Но в целом самоселы надеются только на себя, а потому не плачут и не жалуются на жизнь.

   Вместе со своими прихожанами остался жить даже 76-летний священник отец Федор. Он уверен, что Чернобыль — наказание за грехи наши, и кару эту надо мужественно нести. Он служит службы, причащает, исповедует, старается рассеять страх перед радиацией, а главное — укрепить дух и веру людей. Прихожане уважают своего пастыря.

   Село Залесье — в километре-двух от г. Чернобыля. Однажды на пасху здесь появилось объявление, прикрепленное к столбу. В нем говорилось, что желающие на Пасху помянуть на кладбище своих родных и близких не должны рыхлить грунт вокруг могил, сжигать мусор, отклоняться от проложенных маршрутов, ходить босиком по земле — радиация... Желающих поклониться родным могилам оказалось очень много, и не только среди самоселов.

    Однажды, еще в сентябре 86-го в селе Залесье, что в двухкилометрах от г. Чернобыля, я встретила деда — приехал посмотреть свой дом, взять зимнюю одежду. Шел он теперь не ухоженной дорожкой, а через бурьян, по черной полыни — чернобылю. Увидел меня, остановился.

   — О це — моя хата, — заговорил он по-украински.— Я тут живу… Поправился. — Жив тут... — открыл замок. Покачал головой, глядя на бурьян. Даже веник паутиной зарос в сенях, значит в дом никто не входил. На столе остатки пищи, тоже заросли паутиной, покрылись плесенью, да уж давно и высохли. Жил он в этом доме 86 лет. Здесь женился...

    А вот еще. “Моя фамилия Синчук. Я с Припяти, с самого прекрасного города на Земле. Не иссякают наши слезы. Молчание о припятчанах, разбросанных кто куда, давит нас гробовой доской... Как же мы любили свой город. Может, потому, что строили мы его не только руками, но и сердцем. Лелеяли, озеленяли, украшали...”


Нам обоим жить хотелось страстно.

Город мой, прости нам отступление.

Не эвакуировав сердец,

Мы придем и снимем оцепление

И с чела — терновый твой венец!..

...Мы пришли... Но это оцепленье —

Навсегда страдальческий — венец...


    Написал эти стихи поэт Владимир Шовкошитный, “выгоревший" в ту ночную смену инженер ЧАЭС.

    Лаборант химцеха ЧАЭС Аделия Велюра мечтает:


...Мы возвратимся, пустим турбины

Силу былую вольем в провода

Розами алыми город обнимем,

Чтоб не расстаться уже никогда.


    Эти люди сделали все, что было в их силах. Спасти город для нормальной жизни было выше человеческих сил.

   — Однажды летом 1986 г. мне захотелось съездить на БТРе в Припять, посмотреть свой бывший дом, — рассказывает Валентина Поденок. — Посмотрела... И нахлынули воспоминания. Вот эти деревья мы 19 апреля постригали на субботнике. Муж через день вернулся из командировки и говорит: “Какая же красивая наша Припять!” А теперь на улицах брошенные, а то и перевернутые коляски, мусор... Как в войну. Увидела на перилах знакомую кошку, позвала. Она дико посмотрела на меня и бросилась по водосточной трубе вверх.

   Люди рассказывали, что после эвакуации населения в Припяти стало жутковато находиться: город пуст, вечерами погружается во мрак. В целом микрорайоне, бывает, светятся одно-два окна.!

   А вот как описала чувства современников шестнадцатилетняя киевлянка, прежде жительница Припяти Марина Муляр:


Воют на Припяти лодки,

Мокрые морды подняв

И, опираясь на локти,

Пробует воду сосна.

Непонимающим пленкам —

Им все равно, что хранить:

В легких гробах из клеенки

Листья несем хоронить.

Помним о сроках распада,

Верим в устойчивость ген.

В спаленках детского сада

Спор — что такое рентген.


   И снова пишет эта девочка:


Лета тысяча девятьсот

Восемьдесят шестого

Зарываясь в крымский песок,

Я читала Толстого.

И хотелось рвануться в бой.

И хотелось вальса и смеха,

И хотелось вернуться домой...

И уже никуда не ехать.

    Многие работники станции, управления строительства, монтажных организаций, оставшиеся в Чернобыле ликвидировать последствия аварии, получили квартиры в Киеве. Это считалось относительным везением, но особой радости не принесло. Люди пережили столько, что забыли о формальностях, которые призваны обеспечить благополучие и покой. Оказывается, их прописали по временной схеме. Это ошеломило. Как же так? Уехавшие в эвакуацию давно благоустраивают новое жилье, обживаются на новой работе, понемногу успокаиваются. А те, кто ни минуты о себе не думал, забыл об отдыхе, не вспоминал о медицине, с трудом находил время для встреч с семьей — эти люди, достойные преклонения, достойные наибольших благ, оказались в бытовом отношении в самом худшем положении. Оказывается, они не имеют права назвать свое жилье истинно своим, даже благоустраивать его по своему желанию. Лишились дачных участков — и не смогли получить новые: нет прописки. Взамен списанных в Припяти автомашин получили новые личные машины, но не могли построить гаражи — временная прописка не давала таких прав.

    Но не всех киевлян и такой статус чернобыльцев, скажем так, обрадовал. Многие старожилы Киева мечтали о новых квартирах — вот они, только что отстроенные, “с иголочки” микрорайоны. А их пришлось отдать эвакуированным. Большинство киевлян поняло ситуацию сочувственно. Но были и такие (среди них даже один исполкомовский деятель), в ком чужая беда вызвала только злобу. Случалось, били стекла, уродовали двери. Находились родители, запрещавшие играть с “зараженными” сверстниками. И смог же врач ответить Саше Бочарову, секретарю комитета комсомола ЧАЭС на просьбу о медицинской помощи: “Работать вам не хочется, знаю вас, чернобыльцев”. В действительности Бочаров вставлял в своей квартире дверное стекло, выронил, поранил руку, перерезал вены. Руку подлечили, но она болела. А позже рентгеноскопия показала забытый, зашитый врачами кусочек стекла...

    Многие, со стороны, не понимали, что чернобыльские ликвидаторы — герои. Например, председатель райисполкома Прокопов сказал родственникам пожарного Кибенка: “А чего он туда полез? Его никто не посылал”. Сталкиваться с таким непониманием было оскорбительно. Но не спорили, не били себя кулаками в грудь: Вот, мол, мы какие.

    Но ведь было и такое: в Шевченковский райком партии г.Киева на второй день после аварии прибежали женщины и спросили: “Куда деньги послать?!” А первый секретарь райкома сходу их одернула: "Без ваших денег государство справится...”

    Подобное не может не возмущать. Подобное глубоко оскорбляет всех причастных к 30-километровой зоне. И, кажется совсем недавно я нашла ключ этой душевной черствости, когда в Москве врач, хирург, абсолютно не причастный зоне и, безусловно, хороший, добрый и честный человек сказал мне: “А чего они туда лезли? Они понимали обстановку?” Он все понял, когда я объяснила: “Они защищали ваше здоровье, ваши жизни, ваши и мою”.

    Чернобыль, засекреченный Чернобыль 1986 и 1987 годов для всех — это “черный ящик”, где “на входе” какие-то полоумные ликвидаторы-камикадзе, а “на выходе”— уставшие, а то и смертельно больные люди. Что внутри — неизвестно.

       Оттого-то не только в Киеве врач был способен сказать строителю, эксплуатационнику или военному из Чернобыля: “Состояние вашего сердца никак не может быть последствием работы в Чернобыле, да вы и сами виноваты: никто вас не заставлял закрывать своим телом амбразуру, вы не на фронте...” Что тут скажешь? Заставлять рисковать жизнью, конечно, никто не пытался. Но люди шли сами, потому что понимали: это — настоящий фронт и лично от каждого зависит победа. Многие не осознавали, что разговоры об опасности и необходимости культурного поведения — всерьез. А кому-то это слабо объяснили.

    В своем кинофильме “Порог” Р.П. Сергиенко привел свидетельство припятчанки, обратившейся по месту нового жительства к администрации киевского детского садика с просьбой принять ее ребенка. Не зная, что женщина эвакуированная, администратор ответила: “Места есть только в группе припятских детей. Вы не боитесь?”

    И мне случалось слышать в киевском автобусе: “Парень-то хороший вроде, но мы дочери запретили с ним встречаться. Он ведь из Чернобыля, а нам внуков здоровых надо!”

    И одновременно киевляне часто задавали вопрос: что стало бы с Киевом, если бы пожар на станции не удалось ликвидировать так быстро?

    Но Киев стоит. Прекрасный и вечный…

    Сегодня сталкиваешься с непониманием этих естественных для человека порывов: защищать свой город, Отечество. Люди стали стесняться говорить о патриотизме. Даже с трибуны Верховного Совета СССР (при обсуждении закона о собственности) кое-кто говорил о якобы присущем человеку беспредельном индивидуализме, о том, что, якобы, только частная собственность на материальные блага в любой форме способна побудить человека к хозяйскому, заинтересованному отношению к его производственной деятельности. Это — не верно. История, притом история нашей страны не в меньшей, чем где бы то ни было, знает немало          примеров истинного, нередко массового альтруизма. Как говорил Л.Н. Толстой, лучший человек — тот, который живет своими мыслями и чужими чувствами; худший живет своими чувствами и чужими мыслями.

   А из моей памяти не выходит заявление какого-то иностранца в 70-х годах: “Мы заинтересованы в том, чтобы в Советском Союзе больше не было Зой Космодемьянских и Александров Матросовых”. На пропаганду таких “идей” выделялись немалые средства.

   “Уверен, что человек рождается со способностью откликаться на чужую боль. Думаю, что это чувство врожденное, данное нам вместе с инстинктом, с душой. Но если это чувство не употребляется, не упражняется, оно слабеет и атрофируется”, — пишет современный писатель Даниил Гранин.

   Людям вообще свойственно в периоды крупномасштабных бедствий проявлять лучшие качества души. Вспомним, на мой взгляд, гениальный кинофильм “Бал”, кажется, французско-австрийский, но это не важно. Языком художника он рассказывает о жизни европейцев в разные исторические периоды XX века. Фильм многопланов. Выражаясь упрощенно, он примерно таков: люди радуются и страдают. Кто-то счастлив, другим не везет. Но каждого заботят его собственные, сугубо личные проблемы. Однако в годы общей беды, принесенной в данном случае Второй Мировой войной, люди становятся внимательней, добрее, сострадательнее к окружающим. А неудачник может стать фашистом.

    Экстремальная ситуация выявляет высоту духа. Как относительно небольшое давление графит превращает в уголь, а действие могучих сил — даже в алмаз, так и человек, когда необходимо, способен сбросить все наносное, поверхностное, незначительное — и заиграет его душа алмазными гранями.

    Вспомним, как у Высоцкого, в его “Балладе о борьбе”:


Если мясо с ножа

Ты не ел ни куска,

Если руки сложа

Наблюдал свысока

И в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом —

Значит, в жизни ты был,

Не при чем, не при чем!

    По мнению академика П. Симонова, социальная потребность “для других”, как и потребность познания, потенциально присуща каждому нормальному человеку. Надо только вооружить его средствами и способами для удовлетворения этих потребностей. Не случайно это ведет к возникновению положительных эмоций, а те, в свою очередь, усиливают исходные потребности.

    Потребности “для других” есть и у животных. При проявлении бескорыстия (любознательности, заботы о других) в их мозге также обнаруживаются те химические вещества, которые связаны с положительными эмоциями. “Природа стимулирует все, что способствует выживанию рода”, — считает П. Симонов. — “Ведь ни одна стая не смогла бы сохранить себя, не будь в ней существ с бескорыстными потребностями... Экспериментальные исследования убедительно свидетельствуют о том, что у высших млекопитающих животных существуют две “бескорыстные” потребности, которые можно рассматривать в качестве филогенетических предшественников потребности познания и потребности “для других”' Это — исследовательское поведение и способность к эмоциональному резонансу в ответ на сигналы об эмоциональном состоянии другой особи того же вида, то есть способность к сопереживанию… Исследовательское поведение сопровождается активацией нервных клеток центров положительных эмоций и повышением содержания в тканях мозга эндогенных опиатов. Иными словами, “корысть” при осуществлении исследовательского или альтруистического поведения состоит в появлении у действующего животного положительных эмоций или в устранении отрицательных”. Так и у человека следование велению души порождает чувство удовлетворения выполненным долгом или угрызение совести, если он остался глух к ее голосу. Для тех же, кто остался в Чернобыле или приехал туда в первые дни после аварии, работа в зоне была великой целью.

    Такие понятия, как смысл жизни, проблемы смерти и бессмертия, абстрактны только на первый взгляд. В действительности, если не явно, то подспудно, они озабочивают, мучают каждого вопросами существования его самого, его народа, всего человечества.

    Кажется, философ Бертран Рассел сказал: “Чем жаловаться на общую темноту, лучше зажечь одну маленькую свечу”.

    Сегодня митрополит Питирим говорит: “Чувство общей опасности, общей ответственности и интереса является, пожалуй, наибольшим стимулом. Многие популярные ныне газеты и журналы, телепрограммы зациклились на критике... упиваться одной только критикой, да еще и неконструктивной — это просто вредно. Человеку следует чаще напоминать, что он больше хороший, чем плохой... Чувство общей опасности, общей ответственности и интереса является, пожалуй, наибольшим стимулом... Выход, безусловно, есть. Существует много разных путей. Но ближайший и самый приемлемый для меня — это... не роптать на общую темноту, а зажечь свою свечу”.

   Так было всегда. Легендарный победоносный партизанский полководец войны 1812 года Денис Давыдов писал, вспоминая французское нашествие: “В 1812 году поздно было учиться. Туча бедствий налегла на Отечество, и каждый сын его обязан был платить ему наличными сведениями и способностями... Видя себя полезным Отечеству не более рядового гусара, я решился просить себе отдельную команду, несмотря на слова, произносимые и превозносимые посредственностью: никуда не проситься и ни от чего не отказываться. Напротив, я всегда уверен был, что в ремесле нашем только тот выполняет долг свой, который переступает за черту свою, не равняется духом, как плечами в шеренге с товарищами, на все напрашивается и ни от чего не отказывается”.

    С такими мыслями Денис Давыдов оставил свое “тепленькое” место адъютанта сиятельного князя Багратиона, чтобы поддержать “честь свою со всею ревностию, какой бедственное положение любезного нашего отечества требует”.

    И так думают все, осознающие себя Личностью. “Мужество в несчастье — половина беды”, — говорил римский драматург Тит Макций Плавт 1700 лет назад. Не случайно ведь древнее имя Личности было — Герой. “Помните, что вы принадлежите роду человеческому и забудьте обо всем остальном”, — это говорит уже английский философ и математик Бертран Рассел в XX веке.

    “Равнодушие еще никого не сделало счастливым” (Л. Ландау).

    А неравнодушие? Буквально накануне аварии из Киева в Припять приехал В.П. Токаренко, заместитель управляющего ЮТЭМа (трест “Южтеплоэнергомонтаж”), устанавливавшего все тепловое и ядерное оборудование на ЧАЭС. Надо было обсудить, как получше использовать ЮТЭМовский башенный кран “Демаг” у строившегося в то период пятого энергоблока станции. Остался на ночь, чтобы в субботу отправиться на стройплощадку. А около 5 утра зазвонил телефон — авария. Пытался дозвониться до Киева, но линия оказалась заблокированной. Тогда Владимир Петрович на своей личной машине, а за ним на другой — Виктор Григорьевич Микитась и другие монтажники бросились на станцию. Охрана их хорошо знала в лицо и пропустила.

    Все при Токаренко — умный, красавец, рослый. Займись он только собой в мирной жизни — озолотился бы. Но — не его это, не интересно.

    База ЮТЭМа находилась всего в 150 метрах от четвертого блока. Токаренко еще не знал, что конкретно произошло на станции, но ему было абсолютно ясно: надо немедленно вывозить оставшихся там людей. Пересчитали присутствующих, чтобы никого не забыть. На кислородном хозяйстве увидели дрожащих девчат — дежурных аппаратчиц Омененко и Стерхову. Они решили, что это американцы бомбу сбросили. Дрожат, а хозяйство не бросают.

    Радиационный фон “в районе столовой “Фиалка” на территории базы ЮТЭМа доходил до тысячи рентген в час, но монтажники об этом не знали, как, по видимому, никто на ЧАЭС. Вспомним, еще ночью начальник гражданской обороны Воробьев положил перед директором станции Брюхановым записку: “200”, “1000 рентген в час”, зашкалило...”

    Тот факт, что реактор именно разрушен, приехавшие специалисты поняли быстро. Однако этого, к сожалению, не скажешь о руководстве ЧАЭС.

    Начальника ГО ЧАЭС подполковника запаса С.С. Воробьева директор В.П. Брюханов вызвал на станцию в 1 час 55 мин. Ночи. Автомат для вызова должностных лиц был в исправном состоянии, но работал не по полной программе, а телефонистка оповещала  руководящей состав выборочно: чтобы не было паники.

    Воробьев захватил с собой секретаря парткома и в 2 часа 15 мин. выехал на личной машине на станцию. Через 15 минут они были на месте. В это время прибывшие по вызову Брюханова собрались у встроенного в административно-бытовой корпус убежища гражданской обороны, но войти не смогли, так как никто из присутствующих не знал, где же хранятся ключи от входа. А ключи находились, как положено, у начальника смены... Все стояли и ждали Воробьева. Но Серафим Степанович побежал не в убежище, а взял с собой дозиметрический прибор ДП-5 и пошел один замерять уровни радиации. Стрелка прибора зашкаливала. “Значит, — подумал он, — дела плохие”. И помчался искать начальство — а оно все еще стояло у закрытого убежища. Воробьев возмутился: “Если не знаете, где ключи, так уж давно бы взломали замок... Ах да, — добавил он, — еще нужно же суметь открыть герметичные двери, а потом задраить их обратно”. А всему этому надо учиться... Между прочим, директор АЭС сам считается командующим ГО станции. Раздраженный тон Воробьева объяснялся конфликтом с дирекцией по поводу давнего наплевательского отношения администрации к нуждам гражданской обороны вообще и обучению персонала станции в частности.

   С.С. Воробьев открыл убежище в 2 часа 35 минут. Доложил о высоких уровнях радиации на территории станции и потребовал срочно разобраться и принять меры. Но директор ЧАЭС объявил всему руководящему составу... начало учения по гражданской обороне и запросил соответствующие документы — на это ушло еще минут двадцать.

   Бункер сам оказался радиоактивно загрязненным — еще до аварии включили систему вентиляции в “чистом режиме”, чтобы проветрить помещение. Брюханов распорядился выдать руководству противогазы и поднять по тревоге формирования гражданской обороны. И на это ушло время, поскольку по ночам подразделения гражданской обороны не тренировали, не приучили к оперативности.

    Воробьев же снова пошел вокруг станции замерять фон. Снова зашкаливало. Он снова доложил об этом директору, и тот... ни поверил! Воробьев доложил еще, что радиоактивный след пошел в сторону г. Припяти и что нужно срочно оповещать людей и принимать экстренные меры. Доложил о том же и в штаб Гражданской обороны Киевской области.

    ...А в это время сотрудники станции, истинные герои отдавали свои жизни на аварийном блоке.

    Брюханов приказал Воробьеву еще раз проверить обстановку. Но тот не подчинился, а отправился с майором Телятниковым за костюмами и противогазами для пожарных — ведь у них не оказалось ни спецзащиты, ни нужных дозиметрических приборов.

    По дороге Воробьев доложил заместителю по науке о виденных им кусках графита на территории станции — тот усомнился… В это время пришел главный инженер ЧАЭС Н.М. Фомин и также заявил, что реактор заглушен, а потому и графита никакого быть не может.

    Даже в 6 часов 20 минут утра, когда Воробьев доложил Брюханову новые результаты дозразведки, тот не поверил, приказал уйти с АЭС, не паниковать и вообще не появляться на глаза...

    Говорят, Брюханов все же распорядился вызвать автобусы для эвакуации припятчан 26 апреля, но услышал из обкома партии окрик “не паниковать” и распоряжение отменил.

    “В 7.00 Воробьев вынужден был открытым текстом доложить радиационную обстановку начальнику штаба ГО Киевской области полковнику Корнюшину, который после этого прибыл на АЭС, но никаких решительных действий не предпринял”, — пишет профессионал в области гражданской обороны генерал Н.Д. Тараканов.

    ...Вот такая информация о создавшейся обстановке ждала членов Правительственной комиссии.

    Итак, Токаренко отправил со станции многих, думая, что пострадал только Центральный зал. Узнав, что разгерметизировался и реактор, приказал отправляться по домам и остальным. О себе не думал. Он то ходил, то ездил на своей машине от объекта к объекту, как потом выяснилось, прямо по кускам графита в Припять, в Чернобыль и снова на станцию. Получил дозу около ста бэр (ориентировочно, поскольку дозиметристы и медики обследовать монтажников начали только 29 апреля). Машину пришлось бросить — она оказалась слишком “грязной”. И он долго болел.

   ... На Чернобыльскую стройку В.П. Токаренко пришел ко времени монтажа первого энергоблока сразу заместителем управляющего трестом с орденами Октябрьской Революции и “Знак Почета”. Аварийный 1986 год добавил к этому ряду орден Ленина.

   Родился Владимир Петрович в Мурманске, работать начал с 17 лет слесарем треста “Востокэнергомонтаж” в городе Ангарске, потом учился на токаря, вскоре стал мастером, старшим производителем работ. За всякое дело брался сноровисто, с выдумкой. Но все-таки хотелось поучиться технической грамоте в вузе — и пошел в томский политехнический в таком возрасте, когда его уже заканчивают. Считал, — учиться никогда не стыдно. Стыдно не знать, не уметь. И позже эту привычку постоянно учиться не бросил, а все стоящее, прогрессивное сразу же употреблял в дело. Еще возглавил общество трезвенников, взялся редактировать стенгазету. Надо ли удивляться, что к В.П. Токаренко с огромным уважением относятся все, кто хоть немного с ним общался. Многие специалисты ЮТЭМа называют его своим Учителем, и не только потому, что ЧАЭС он знает наизусть. Не только Токаренко не смог поступить иначе. Весь ЮТЭМ заслуживает отдельного рассказа, и такой рассказ впереди.



 ПЕРВЫЕ ДЕЙСТВИЯ

     Многие леса огородили. У въездов в другие установили плакаты: “Граждане! Въезд в лес временно запрещен, использование его даров противопоказано”, “Обочина заражена”, “Запретная зона”. На пляжах: “Купание запрещено” (чтобы не загорали на “грязном” песке).

    Военные изучали карты местности и процедуру обследования сел, как боевые операции.

    Природа не понимала опасности и продолжала какое-то время жить по своим законам. Кое-где эвакуированные жители вновь вкапывали стволы деревьев с колесами для аистов. Но птицы упрямо оставались на своих старых гнездах и вывели птенцов. Их можно было видеть даже среди бронетранспортеров и у стоящих вертолетов. Пышно цвели и особенно богато плодоносили сады. Но теперь все это воспринималось как противоестественное.

    В мае командированные (их было еще относительно немного) размещались в самом городе Чернобыле. Служебных помещений не хватало, оттого теснились, но покинутое жилье не занимали. Например, в общежитии профтехучилища временно разместились инженерные службы. В кабинетах райкома партии — Правительственная комиссия, офисы Минэнерго, Минсредмаша, Минздрава, ИАЭ им. И.В. Курчатова и другие. Ученые — в здании больницы (физикам досталось отделение гинекологии, и они в шутку адресовали друг друга соответственно табличкам на кабинетах).

    При выезде из зоны каждое колесо и днище любой машины дозиметристы “ощупывали” своими приборами. Поначалу это  отнимало слишком много времени, на постах создавались длиннющие пробки, и в очереди на проверку случалось стоять часа два-три. Поэтому с помощью украинского Института ядерных исследований посты вскоре оснастили усовершенствованной аппаратурой, многократно ускоряющей проверку. Сквозных автошин на киевской дороге практически не было. Через год в зону чистые машины вообще перестали пускать, и многие чернобыльские легковушки, даже рейсовые автобусы с работающими в километровой зоне от поста стали возвращаться обратно, а выезжавшие пассажиры пересаживались в чистые, которые предоставил штаб Минэнерго СССР.

  О быте никто не думал, особенно в первое время. Тесноту и неудобства старались не замечать. Все ночевали в г. Припяти не только до начала эвакуации населения 27 апреля, но и несколько дней позже. Когда реальная опасность для здоровья стала очевидной всем, Правительственная комиссия и управленческие штабы эксплуата-ционников и энергостроителей все еще работали в Припяти. Видимо, им, до предела занятым решением насущных крупномасштабных проблем, просто в голову не прихо-дило заботиться о собственном здоровье. Правда, 29 апреля большинство уже ночевало в с. Полесском, а высшие чины — в с. Иванково, за пределами 30-километровой зоны.

    Многих, впервые приезжавших в те дни в Чернобыль, поражали порядок, высокий уровень организованности и абсолютное отсутствие паники. А ведь масштабы трагедии уже были в достаточной мере известны. Экстремальные ситуации, конечно, высвечивают, кто есть кто. Обстановка была до такой степени серьезной, что просто не оставляла ненужных, суетливых или малодушных — им предлагали уехать или они к этому приходили сами. В Чернобыле только работали. Без счета времени. До изнеможения. Вдохновенно. Самоотверженно.

  В первые дни единственным средством борьбы с радиацией был йодистый калий, который теперь все получали в обязательном порядке для защиты щитовидной железы. Он очень помог. Действительно, радиоактивный йод на первых порах представлял наибольшую опасность для организма. А обычный йод заблаговременно наполнял щитовидную железу, не оставляя места для радиоактивного изотопа.

    В с. Иванково члены Правительственной комиссии нередко приезжали только в 3-4 часа утра. В гостинице их ждали с горячим бульоном и другой питательной и вкусной пищей. Молодых поварих набрали из профтехучилищ. Они старались готовить очень хорошо, и это им удавалось. А в 8 утра в г. Чернобыле уже начиналась работа Правительственной комиссии и всех остальных служб.

    О     регалиях никто не думал. Члены Правительственной комисии, вообще руководители, могли узнавать друг друга только в лицо: вскоре обычную гражданскую одежду сменила защитная хлопчатобумажная типа спортивных “штормовок”, просто стандартная рабочая, иногда — “афганки”, которые в тот период еще были редкостью и привилегией. Даже на генералах не было погон. Обычное хлопчатобумажное солдатское белье в зимнем варианте. Все это носили, несмотря на 30-градусную жару: радиация. По сути, так была одета вся чернобыльская зона. В первую неделю, возможно, декаду, то есть в самое страшное время, марлевых “лепестков” для защиты органов дыхания еще ни у кого не было, в том числе и у членов Правительственной комиссии. Говорят, их защищающая способность составляет 99,9%, то есть более высока, чем у мощных респираторов, которые в зоне образно называли “свиное рыло”.

    Радиация не чувствуется, не имеет ни вкуса, ни запаха, ни цвета. Но предательски на первых порах возбуждает, так что иногда ни с того ни с сего вдруг хочется улыбаться, быть деятельным. Через несколько часов (или дней, в зависимости от полученной индивидуальной дозы облучения) эйфория сменяется невероятной усталостью. Но работать все равно надо, и люди работают. Молча.

    И только в сосредоточенных глазах членов Правительственной комиссии нет ни тени улыбки. Они внешне спокойны, деловиты, немногословны, хотя в действительности проблем “больше потребности”. Задания отдают кратко и ясно.

    Сегодня сказанное может показаться излишне парадным, торжественным. Но оно — буквально. Была поставлена на карту судьба не только станции, даже не 30-километровой зоны или Киевской области. Здесь в определенном аспекте решались и судьбы мира: посреди густонаселенной Европы — этакое чудовище.

    Нужно было срочно, одновременно и притом впервые в мире (!) решить ряд труднейших вопросов: как обезопасить окружающие территории от дальнейшего радиоактивного загрязнения; как защитить работающих непосредственно внутри и на территории АЭС; как усмирить этого взбунтовавшегося и разъяренного зверя — четвертый реактор Чернобыльской АЭС; как изолировать его от окружающего мира; что делать с остальными энергоблоками (они не повреждены, надежны, работоспособны, но в разной степени радиоактивно загрязнены)?.. В первые дни даже под присягой никто не смог бы утверждать, что реактор не взорвется еще раз. Но это последнее члены Правительственной комиссии и причастные к делу физики упрятали глубоко в своем сердце, не отвлекаясь на эмоции — они искали разгадку реакторной тайны и надежное оружие для борьбы с его вздорным характером.

   Ситуация экстремальная. Решения принимают мгновенно. И они должны быть единственно правильными. Многие, случалось, еще несколько часов назад незнакомые люди теперь должны немедленно объединить свой интеллект, свои физические и моральные силы... Общая, очень тяжелая ноша сблизила людей. Сделала добрее, покладистее. Амбиции стали бессмысленны. Начальственные окрики — излишни. Бюрократические проволочки и согласования воспринимались бы как проявление дикости, анахронизма, непонятливости.

   Люди почувствовали себя близкими друг другу, словно члены одной семьи. Это чувство и теперь дорого каждому работавшему в чернобыльской зоне в 1986 г. и накатывает теплым валом при встрече даже незнакомых людей. Мне могут возразить, что, бывало, доказывали приоритетность “моей” идеи, технологии просто из тщеславия и т. п. Да, бывало иногда. Но я описываю общую, характерную картину.

    А вот как это начиналось...

   По ночной дороге из Киева в Припять мчалась машина заместителя Министра энергетики и электрификации Украины В.М. Семенюка. Он прибыл из Киева на Чернобыльскую АЭС первым из руководителей отрасли, быстро оценил ситуацию. Для него, опытного энергетика, сразу стало очевидным: нужно в любом случае обеспечить города Припять и Чернобыль электроэнергией — ведь на атомной станции придется остановить на время и “здоровые” агрегаты. Это дело для Вилена Мироновича было привычным — ведь до работы в министерстве он был главным инженером районного управления Львовэнерго, генеральным директором Киевэнерго.

    В.М. Семенюк возглавил первый оперативный штаб по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

    В московской квартире заместителя командующего Гражданской обороны (ГО) СССР генерал-полковника Б.П. Иванова телефонный звонок раздался в 3.45 утра — звонил дежурный штаба ГО СССР. Не зная подробностей аварии, доложил, что взорвалась газобаллонная система, вызвавшая пожар на четвертом энергоблоке... Через несколько минут штабной УАЗик уже мчался по Москве. С этого момента началась работа военных по ликвидации аварии.

    Заместитель Министра Минэнерго СССР, отвечавший за атомную энергетику Г.А. Шашарин 25 апреля отдыхал в Крыму и Ялте, когда около трех часов ночи ему сообщили об аварии, не объяснив истинных се масштабов, а на его расспросы ответили, что реактор цел и контролируется. Тем не менее, Г.А. Шашарин утром вылетел в Москву, а в 12.30 он уже был в Киеве и еще через час в Припяти. С ним ехали из Киева заместитель председателя Совета Министров Украины А.Ф. Николаев, Министр энергетики и электрификации Украины В.Ф. Скляров. Утром 26 апреля встретивший “своих” начальник Управления строительства ЧАЭС В.Т. Кизима сам сидел за рулем: Г.А. Шашарина, В. В. Марьина и некоторых других приехавших с аэродрома он повез прямо на станцию. Они увидели разбросанный на земле графит и багровое сияние над реактором. Личных дозиметров у них не было. Вероятно, о приборах в тот момент просто не думали.

    В 10 утра 26 апреля в Минэнерго зашел за корреспонденцией заместитель Министра А.Н. Семенов — до окончания его отпуска оставалось два дня. Министр А.И. Майорец спокойным голосом предложил ему вылететь на Чернобыльскую АЭС. Александр Семенович согласился и спросил, когда лететь — “через час-полтора”, вылетали через два часа. Практически все в министерстве так уезжали в те дни на ЧАЭС, и всем это предлагали нарочито спокойным голосом.

    Почти одновременно прибыл Первый заместитель Министра Минэнерго СССР С.И. Садовский, чуть позже заместитель Министра здравоохранения СССР Е.И. Воробьев и заместитель начальника III главного управления Минздрава СССР Е.Д. Туровский, заместитель командующего ГО страны генерал-полковник Б.П. Иванов, заместитель командующего Киевским военным округом генерал-лейтенант Н.Т. Антошкин, Министр энергетики и электрификации СССР И.А. Майорец, заместитель заведующего отделом топлива и энергетики ЦК КПСС В.В. Марьин, секретарь Киевского обкома КПСС, начальники строительных и монтажных объединений Минэнерго СССР, ведущие ученые.


Правительственная комиссия


Обсуждается этап сооружения "Саркофага"


Всем было очевидно, что справиться с бедой необходимо как можно быстрее.

   Днем 26 апреля была образована Правительственная комиссия. В нее вошли министры и заместители министров энергетики, Средмаша, Минздрава и крупные специалисты. В тот же день вечером прилетел заместитель председателя Совмина СССР, глава бюро Совмина по топливно-энергетическому комплексу и кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Б.Е. Щербина. Он возглавил комиссию. Его заместителем стал Ю.К. Семенов (в скором будущем — министр энергетики и электрификации СССР, академик).

   Борис Евдокимович одобрил и предварительную работу, и четкое распределение обязанностей. Он почему-то потребовал от присутствовавших подписания акта с перечнем ничтожно малых причин, в комплексе приведших к аварии. Этот акт подписали все, кроме Шашарина и Абагяна.

   Было установлено круглосуточное дежурство ответственных работников. Первыми дежурными в ночь с 26 на 27 апреля от Минэнерго Б.Е. Щербина назначил А.Н. Семенова, а также начальника химических войск Минобороны СССР генерал-полковника В.К. Пикалова. Они разместились в кабинете первого секретаря Припятского горкома партии, в других помещениях — их помощники.

   Первая же Правительственная комиссия наметила основные мероприятия. Следующая комиссия под председательством И.С. Силаева уточнила “планы Силаева”. В конце мая и начале июня эти мероприятия были положены в основу программы работ, утвержденной постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Впоследствии сроки уточнялись, но цели оставались прежними. Первые протоколы комиссии вел В.Ф. Скляров.

    Первое время председатель Правительственной комиссии ежедневно лично проводил первое заседание в 8.00 и второе в 22.00. К концу лета 86-го второе заседание стало проходить в 20.00, и так — годы.

    Основные работы были возложены на Минэнерго как на заказчика и генподрядчика. Но сил одной этой отрасли явно не могло хватить, поэтому привлекались также силы Минсредмаша, Минуглепрома, Минмонтажспецстроя, военных и т. д. Одновременно от Минэнерго СССР в Чернобыле работало по два замминистра: А.Н. Семенов, С.И. Садовский, Н.А. Лопатин, Г.А. Шашарин, В.А. Лукин, В.Н. Кондратенко, М.В. Борисов, начальник Союзатомэнерго Г.А. Веретенников. Стиль работы был таков: А.Н. Семенова Щербина назначил председателем рабочей строительной подкомиссии по подготовке программы и плана консервации четвертого энергоблока, с почасовыми сроками исполнения. Например, по этому плану с 11 мая до 20.00 ч 12 мая предстояло выполнить такой объем работ, на который в обычных условиях требовалось бы полгода. Всего же подкомиссий было семь.

    29 апреля по предложению М.С. Горбачева была образована и в тот же день приступила к работе Оперативная группа Политбюро ЦК КПСС по вопросам, связанным с ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Ее возглавил Председатель Совета Министров СССР и член Политбюро Н.И. Рыжков. В ее составе были высокие представители Совмина, Политбюро, КГБ, Министры обороны и внутренних дел. Судя по персональному раскладу, и здесь всей хозяйственной, производственной деятельностью занимались, в основном, именно хозяйственники Я производственники. До того они участвовали в формировании Правительственной комиссии. Собрали практически мгновенно, Я все пыталась понять, кто кому подчинялся и зачем такое дублирование. Оказывается, Правительственная комиссия отчитывалась перед Оперативной группой, которая по замыслу должна была ей помогать.

    Вроде бы группе отводилась роль кормчего, но одновременно это был и погоняльщик. Живя в рыночной системе, это понять трудно. Но не стоило бы также забывать, что практически во всех промышленно-развитых странах в разных масштабах государственное хозяйственное планирование стало осуществляться на базе опыта первых пятилеток СССР, хотя ведущими в повседневной экономике там оставались рыночные отношения. Они и диктуют правила поведения. При стопроцентном планировании, как это было в СССР, вероятно, без вдохновителя, погоняльщика и контролера на деле обойтись было бы трудно, хотя при этом ЦК КПCC формально считался лишь идеологическим руководителем народных масс. Оба способа экономических отношений далеки от идеала, хотя рынок, вероятно, на сегодня предпочтительнее. До оптимального решения человечество еще не доросло.

    Толстенную папку протоколов заседаний оперативной группы ПК показал мне ее зампредседатель В.В. Марьин, кстати сказать, весьма широко образованный и компетентный в вопросах электроэнергетики и ядерной физики специалист. На каждом протоколе — гриф “Совершенно секретно”.

   Описываемые события для многих теперь — мало понятная история. Поэтому уместно коснуться довольно щекотливой по нынешним понятиям темы — роли ЦК КПСС в постчернобыльских событиях. Это — часть нашей истории, объективная реальность. Смысл деятельности ЦК КПСС — не наша тема. Однако никто не оспорит тот факт, что без его участия не решалось в нашей стране ни одно крупномасштабное дело. Хорошо это или плохо — вопрос отдельный, не стоит отвлекаться на комментарии. Просто констатируем: так в СССР сложилось.

   Среди работников ЦК КПСС были люди плохие и хорошие, слабо компетентные в практических вопросах и весьма хорошо подготовленные, технически грамотные специалисты. Последние, как правило, были представителями среднего и низшего звена этого органа власти, практически курировали деятельность различных отраслей и ничего не решали в высоких сферах власти. Большинство из них было отозвано в ЦК с руководящих производственных постов “по зову партии” и “ради улучшения благосостояния советского народа”. Большинство искренне верило в целесообразность своей деятельности, заботилось о благе Отечества: кому-то помогали договориться, кого-то поторапливали, кому-то давали директивы. В тех условиях нередко действительно помогали делу, потому что многие начальники разных рангов вне ЦК КПСС верили в его всесилие и побаивались ослушаться, поскольку в таком случае несложно в одночасье и кресла лишиться. А главное — все равно взамен найдут покладистого. На самом деле не все команды выполнялись, но этого никто не рекламировал. Весь ЦК, в свою очередь, исполнял команды Политбюро и Генерального секретаря.

   На протоколах оперативной группы указывали гриф “совершенно секретно”. Но ради собственного престижа и для пользы дела именно эту его работу ЦК КПСС политически выгодно было бы пропагандировать, а не скрывать. Я прочла все протоколы и убедилась, что эта группа вела себя вполне достойно. По рекомендации Правительственной комиссии сразу были обозначены обоснованные, крупномасштабные и своевременные задачи. Практические действия по их осуществлению также по представлению Правительственной комиссии обсуждались, принимались и контролировались первые месяцы почти ежедневно.

   Вероятно, да и без сомнения, Правительственная комиссия справилась бы и без опекуна. Но реализовать ее решения оперативная группа действительно часто помогала. Например, свинец не отдавал председатель Курского обкома партии: нужен местному аккумуляторному заводу. Марьин позвонил Копчинскому, он — секретарю Курского обкома: “Либо вы отгрузите, либо сами поедете в этом вагоне со свинцом экспедитором”. — И вопрос сразу решился. Разумеется, никто бы не стал заставлять человека идти на неинтересную для него работу. Но лишить должности — пара пустяков. И можно найти на это место более послушного. Такой стиль “руководства” очень крупных начальников по отношению к чуть менее крупным был, увы, весьма распространен.

   Всю работу Оперативная группа сразу распределила между пятью подгруппами:

   а)     определение причин аварии и обеспечение работоспособности неповрежденных трех энергоблоков;

   б)     подготовка аварийно-восстановительных работ, техника;

   в)     радиационная разведка и радиационная безопасность;

   г)      эвакуация населения;

   д)     материально-техническое обеспечение.

   — Все идет организовано. Достаточно одного телефонного звонка — и решение принято, — вспоминает академик Е.П. Велихов. — Раньше на согласование уходили месяцы, а теперь достаточно ночи, чтобы решить практически любую проблему. Нет ни одного человека, кто бы отказывался от работы. Все действуют самоотверженно.

   Но... попробуем по порядку. Правительственная комиссия лишь через час по приезду имела достаточные сведения о радиационной обстановке. Вначале все были убеждены, что реактор цел, а обрушилась только кровля центрального зала. Возможно, факт взрыва самого реактора и у них не укладывался в голове: “этого не может быть, потому что не может быть никогда”. Даже академик Велихов в первый момент этому поверил и убедился в обратном только после того, как пролетел над ним на вертолете и заглянул в жерло этого вулкана. Но и снаружи реакторное отделение четвертого энергоблока станции производило ошеломляющее впечатление, особенно бросались в глаза сиявшие желтой краской оголенные главные циркуляционные насосы. Реакторного отделения практически не существовало. Над завалом торчала верхняя плита самого реактора. Тягостное, щемящее чувство охватывало каждого.

   И первые часы реактор как бы дышал: дым, пар. Сначала — сплошное красное свечение, потом с интервалом 10 сек. — белые и голубые вспышки. И сегодня никто не может сказать, что это было.

     — Многие участники работ по ликвидации последствий аварии в первые дни не представляли полной опасности, которой они подвергались, приближаясь к горящему реактору. Вблизи него велись наблюдения за пожаром, осуществлялись полеты над энергоблоком на необорудованных радиационной защитой вертолетах, люди длительное время находились на “грязных” площадках энергоблока, — вспоминает замминистра Минэнерго СССР А.Н. Семенов, — Печально, но факт, что специалисты, ученые-атомщики, работавшие в Правительственной комиссии, первоначально считали, что аварию можно ликвидировать “малой кровью”. В течение нескольких дней сами члены Правительственной комиссии не имели ни индивидуальных приборов, фиксирующих уровень радиации, ни специальных таблеток, снижающих уровень насыщения организма радиоактивным йодом, ни спецодежды и других защитных средств.


   Через сутки после взрыва ученые уже знали, что реактор отравлен ксеноном, что процесс отравления заканчивался и, следовательно, могла произойти самопроизвольная цепная реакция. Поэтому в течение нескольких дней после утра 27 апреля все высшие руководители словно сидели на пороховой бочке.

   До середины мая ученые — высококвалифицированные и умные люди не имели достаточного представления о том, что происходит с реактором и какие меры следует принимать в ближайшем будущем: нет опыта, впервые в мире. Они предпринимали в целом оправданные действия, энергично пытались применять самые современные отечественные и иностранные средства диагностики. Но все-таки Чернобыльская катастрофа по своим проявлениям существенно отличалась от эффекта ядерных испытаний и взрывов на ядерных хранилищах. Задачу решил союз гражданских и военных ученых.

   Особенно ценный и полезный вклад на первых этапах внесли кавторанги — морские капитаны второго ранга, облаченные в черную форму, из-за чего их между собой порою называли “черные полковники”. Это — специалисты с большим опытом работы при испытаниях ядерного оружия. Они были исполнителями и участниками программы “Игла”, измерений в трубных проходах водных коммуникаций (сливной и напорный коллектора СУЗ), установке системы диагностики в вентиляционной трубе.

   Группы военных специалистов “четверками” менялись каждые 15 дней. Всех не перечислишь, неформальными же руководителями были Б.В. Казанцев, К.Г. Васильев, Ю.М. Бахтин, В. Пестряков, Титов (надеюсь, они простят мне неполное знание их имен — возможности не было уточнить).

   Они приехали в Чернобыль по-хозяйски, как на обыденную работу.

   Их главная особенность — высочайший профессионализм, навык работы в условиях высоких уровней радиации, помноженный на смелость, желание принести максимум пользы. Причитающиеся им “дозы” они планировали так, чтобы получить поровну и равномерно. “И техника не подвела ни разу, — рассказывает В.Ф Шикалов. — С ее помощью была определена обстановка в самых “горячих” местах разрушенного энергоблока”.

   Под стать этим морякам в тот период были только разведчики из Института атомной энергии, ИАЭ им. И.В. Курчатова (о них расскажем многое) и сотрудники Института ядерных исследований Украинской Академии наук (руководители Ю.Л. Цоглин и А.А. Ключников).

   Прежде всего, предстояло оконтурить места предполагаемого нахождения топлива внутри здания четвертого энергоблока, в значительной мере недоступные для осмотра из-за повышенной радиации. Составили картограмму, на которой помещения разделили на доступные (зеленые), ограниченной доступности (желтые), недоступные (красные) и просматриваемые только дистанционно (черные) В итоге уже в июле можно было обвести на картограмме контуры помещений, содержащих остатки топлива в значительных количествах.

   Эту картограмму выполняла большая группа дозиметристов, для которых заранее определили все маршруты. Некоторые коридоры были радиоактивно грязны настолько, что дозиметристу разрешалось только промчаться бегом. Но при этом за несколько секунд он набирал свою дозу, должен был уйти с четвертого энергоблока и больше там не появляться.

   С высотой обстановка была страшнее. План помещений двенадцатой отметки выглядит ярким пестрым ковром с преобладанием оранжевых и красных тонов.

   Физики знали, что Шашенок умер от ожогов. Но также знали и то, что работал он в 605-м помещении, что его вывели или вынесли оттуда. Следовательно, из этого помещения есть возможность выйти. “Дорогой Шашенка” физики пользовались неоднократно. Это помещение находится на отметке 24.00. Здесь находятся выводы всех датчиков системы контроля КИП (контрольно-измерительных приборов), часть которых могла сохраниться и послужить после аварии для исследований. В. Шикалов и другие разведчики из Курчатовского института дошли до 602-й комнаты, но дальше путь преградила тяжелая радиационная обстановка. Г. Городецкий и С. Корягин на длинной веревке вдоль по коридору забросили дозиметры — ясно, что работать там невозможно... Рисковать или не рисковать? Лезть дальше? Эту работу пришлось отложить на два года. В 1988 г. после тщательной подготовки уже другая группа специалистов из ИАЭ прошла путь до 605-го помещения и выполнила программу измерений. Но прежде путь пришлось расчищать. И только после этого приборы удалось подсоединить к выводам датчиков. Однако вскоре выяснилось, что сами датчики давно вышли из строя: по-видимому, подводы к ним оборваны обрушившимися конструкциями. Ясно, что в 86-м рисковать не стоило.

   Но нет худа без добра. Это помещение почти точно находится против центра реактора. Только реактора теперь уже нет. Из этого помещения буром пробурили отверстие, ввели туда перископ. И... убедились, что топлива в реакторе уже почти нет, a его нижняя опора опустилась вниз. Это — через два года после аварии. Прежде физики ИАЭ еще предполагали, что в шахте реактора сохранилась часть активной зоны.

   То же рассказал мне сотрудник комплексной экспедиции Института атомной энергии им. И.В. Курчатова В.Д. Попов: “Мы только в 1988 г. визуально смогли определить, что реактора как такового действительно нет — пусто. То, что мы видели сверху, на снимках, создавало видимость того, что там, под верхней крышкой, то есть под схемой “Е”, что-то все-таки есть. В действительности под ней аппарата как такового практически нет. Графит сгорел или сублимировался...” Попов — сотрудник одного из украинских физических институтов. Всех объединила комплексная экспедиция. Оценками этих ведущих ученых страны следовало бы шире пользоваться при выборе практических мер в Чернобыле. В действительности курчатовцам порой “в кармане” привозили информацию знакомые из Минсредмаша. На основе этих данных они производили расчеты, докладывали выводы и рекомендации своему замдиректора института по науке В.А. Легасову. Но обратной связи, то есть ответной реакции нередко не получали.

   Правда, значительную часть топлива обнаружили вне реактора, в помещениях разрушенного здания довольно скоро. Но сколько его там?

   Определили и топологию (направление распространения) аварии в помещениях четвертого энергоблока. Разведка дала несколько интересных косвенных результатов. Так, следы застывшей копоти на перилах лестниц от летевшей теплоизоляции показывали направление теплового выброса и вообще ход распространения пожара. Взятые же пробы дали первую информацию о физико-химических характеристиках топливных частиц. В частности, предположили, что тяжелые откатные двери, закрывающие помещение №305 (непосредственно под реактором), были сорваны во время взрыва, а через образовавшиеся проемы идет подсос воздуха и шахту реактора. Позднее предположение подтвердилось.

   С непривычным обстоятельством столкнулись исследователи: защититься от мощной радиации можно только хорошей одеждой и минимизацией времени пребывания во вредных условиях. Разведчики привыкли защищаться расстоянием (активность точеных источников убывает пропорционально квадрату расстояния). Здесь же “светило” отовсюду. Оказалось, что для передышки пригодны только мелкие помещения, например, облюбованная В.Д. Письменным женская бытовочка на одного человека — вероятно, комната уборщицы, с сентиментальными картинками на стенах, чайником, зеркальцем — этакая маленькая келья. Разведчики ее многократно использовали как перевалочную точку.

    Хороша ли “Столичная” от стронция? Минздрав категорически против, разведчики — безусловно “за”, но без рекламы, незаметно. Руководители считали, что “если человек думает, что ему это хорошо, то само сознание способно помочь”, ведь речь идет о защитных силах организма. А у разведчиков настроение определяет половину успеха. Пожалуй, лучше них никто не понимал реальную опасность такой работы. И полученные нагрузки они учитывали в основном благодаря собственным знаниям о своих “дозах”.

    То была смелость, сложенная с разумом. Бесшабашности не было ни у кого. Перед каждым проходом формулировали задачу: “что узнаем?” и “надо ли за это платить бэрами?” Позднее они, например, не одобряли сам факт водружения знамени на венттрубу, хотя к исполнителям относились как к героям.

    …События происходили так стремительно и притом многопланово, что для создания целостной картины часто приходится забегать вперед или возвращаться.

    В первые же часы по приезду члены Правительственной комиссии поняли, что понадобятся глина, бор, свинец, доломит и дали команду подготовить их к отправке — этим занимались строители и монтажники Минэнерго: надо было найти подходящие месторождения, придумать, как затаривать материалы. Сначала использовали мешки. Потом летчики предложили загружать перевернутые парашюты и подвешивать их под вертолетом.

    В г. Припяти с крыши здания горкома партии хорошо просматривался четвертый энергоблок. С этой крыши были прекрасно видны и труба, и вертолеты. В. Марьин рассказывает, что оттуда диспетчер по рации командовал летчику, когда сбрасывать груз: когда с позиции диспетчера нос вертолета поравняется с трубой. Но был диспетчер и на самой станции. Марьин тогда предложил Щербине поручить военным сделать с этой крыши кинофильм, что они и осуществили. Появилась возможность детально изучать процессы над реактором и вертолетную эпопею. Аппаратуру дал академик Патон, у нее была большая разрешающая способность. Ради съемок летали также Е.И. Игнатенко и сотрудник КГБ. Останавливая кинопленку, можно разглядеть завал, плиту “Е”, горящий графит...

    Приезд в Чернобыль Н.И. Рыжкова и Е.К. Лигачева 2 мая имел большое практическое значение. Они провели совещание в здании Чернобыльского райкома партии. По докладам специалистов оценили обстановку: произошла крупномасштабная авария, которая будет иметь очень долговременные последствия; предстоят работы очень большого объема. Была подключена практически вся промышленность Советского Союза.

    Вместе с Рыжковым, естественно, приехали и высшие партийные чины Украины. Правда, компетентные люди говорят, что больше этих высоких товарищей в Чернобыле не видели. В г. Чернобыле после аварии функционировал Припятский горком КПСС. Он помогал в практических хозяйственных вопросах. Я надеялась, что комиссары организовали и сбор информации о лучших ликвидаторах — это их прямая обязанность. Попросила поделиться. И была очень удивлена, узнав, что НИКТО такую информацию но собирал... Вообще никто не собирал информацию с целью воссоздания истории работ в 30-километровой зоне ЧАЭС. Вероятно, на это не было времени.

    Правительственная комиссия стала конкретным управленческим механизмом той огромной государственной работы, которая проходила под общим руководством Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС. “Я не знаю ни одного даже мелкого события, которое бы не было в поле зрения Оперативной группы Политбюро, — писал академик В.А. Легасов, — Должен сказать, что ее заседания, ее решения носили очень спокойный, сдержанный характер, с максимальным стремлением опереться на точки зрения специалистов, но всячески их сопоставляя. Для меня это был образец правильно организованной работы”.

    Здесь рассматривали конкретные меры по локализации развития аварии, ликвидации последствий радиоактивного загрязнения территорий, размещению и трудоустройству эвакуированных из опасных зон людей, организации медико-санитарных мероприятий, по охране здоровья населения и др. Кстати сказать, именно три последних мероприятия выполнялись на практике плохо и бездушно, о чем и доложено было В.И. Долгих, Политбюро и правительству. На одном из заседаний Оперативной группы обсуждался даже вопрос о весьма плохом исполнении директивы относительно разъяснительной работы среди населения по правилам поведения, использованию продуктов питания и др. Видимо, местные власти сочли, что это — не столь важно на фоне грандиозной эпопеи войны с радиацией. По предложению Оперативной группы в пострадавшие районы были дополнительно направлены пять военных медицинских батальонов; там работали более 600 врачебных бригад Минздрава СССР, специалисты из многих клиник Москвы и других городов. Благодаря им удалось в короткие сроки обследовать более миллиона жителей пострадавших районов и участников работ по ликвидации последствий аварии. Но было отмечено, что Минздрав Украины ошибся в оценке радиационной обстановки, а его немотивированные поспешные действия и рекомендации создали панику среди части населения Киева. По заключению экспертов Минздрава СССР, за несколько первых послеаварийных дней индивидуальная доза облучения в Киеве не превышала 0,1 бэр, это немного. Запомним этот факт. Он получил далеко идущее развитие. Уже 5 мая стали поступать импортные медикаменты, было решено принять предложение видных зарубежных специалистов по лечению лучевых заболеваний. Многое в то время еще было неясным как нам, так и в мире. Поэтому группа решила организовать в Киеве Всесоюзный центр радиационной медицины, в состав которого входили научные и клинические институты. Было решено ввести всеобщее диспансерное наблюдение и научные исследования жителей пострадавших районов, оставить государственный Регистр, а медикам поручили тщательно вести документацию. Однако в этом Минздрав проявил "инициативу”, но об этом — позднее, во втором томе.

   Оперативная группа ЦК КПСС обсуждала с Правительственной комиссией, учеными и утверждала программу действий по усмирению горящего реактора, бетонированию завалов, сооружению подземной плиты под реактором, его захоронению. Решения, как команды, передавали министрам соответствующих отраслей. Время показало, что решения были выбраны в основном верные.

   Особо интересными кажутся решения, связанные с оперативными и долгосрочными мерами в атомной энергетике. На одном из первых же заседаний оперативной группы рассматривали вопрос о реализации срочных мер по повышению безопасности не только Чернобыльской, но и всех других атомной станций нашей страны. А 4 июня 86-го года группа заслушала доклады министра энергетики и электрификации А.И. Майорца и министра среднего машиностроения Е.П. Славского о принимаемых мерах, причем деятельность этих министерств была признана неудовлетворительной, а необходимость соответствующего высокого Постановления о неотложных мерах — жизненно важной.

    Хотелось бы в этой связи заметить, что чернобыльская эпопея во всем отличалась категоричностью решений и сверхсрочностью исполнения, совершенно немыслимых в мирных условиях.

    Приняли и предложение В.И. Долгих о необходимости разработать перечень важнейших проблем долгосрочного характера. Для его подготовки Отдел тяжелой промышленности и энергетики ЦК привлек многих ученых и специалистов. Программу представили 12 июня 1986 г. Предусматривались оснащение АЭС самыми современными комплексами диагностической аппаратуры на основе ЭВМ, разработка АСУ ТП для АЭС, организация производства специальных пищевых продуктов и концентратов, повышающих устойчивость человеческого организма к действию ионизирующего излучения. Программу как рекомендацию направили в Правительственную комиссию для использования при подготовке директивных документов.

    На постоянном контроле группы был ход расследования причин аварии на ЧАЭС. Интересно, что в постановлении ЦК КПСС уже 14 июля 1986 г. в качестве первостепенных причин аварии назывались не ошибки персонала, а в целом безответственность и халатное отношение руководителей Минэнерго, Минсредмаша, Госатомэнергонадзора и самой электростанции к вопросам ядерной безопасности; низкая требовательность к кадрам за соблюдение строжайшей дисциплины и порядка в эксплуатации реакторных установок, отставание по ряду проблем научных исследований и, “разумеется”, неудовлетворительное выполнение решений партии и правительства по обеспечению высокой надежности работы АЭС. В постановлении подчеркивалось, что авария на ЧАЭС — это серьезный урок, из которого государственные, хозяйственные, партийные и советские органы должны сделать исчерпывающие выводы. Надеюсь, что косвенно этой разумной задаче служит и данная книга, хоть она и не имеет никакого отношения к ЦК КПСС.

    Тогда уже было отмечено, что утверждения руководителей Минсредмаша и Академии Наук СССР об абсолютной надежности действующих реакторов на АЭС не соответствуют действительности, а меры на случай аварийной ситуации — недооценены; министерства, ведомства, местные власти к ликвидации последствий подобных аварий подготовлены слабо, а Гражданская оборона и радиационная медицина нуждаются в укреплении.

     Вскоре были созданы Министерство по атомной энергии и новый Госатомэнергонадзор. Обсуждали необходимость постепенного выведения из эксплуатации энергоблоков, выработавших ресурс (этот процесс уже начал осуществляться), создания реакторов нового поколения. А в качестве оперативных мер группа рассматривала возможность пуска энергоблоков №1 и 2, а затем и №3 на ЧАЭС.

   И сейчас можно услышать заявления о тайнах вокруг чернобыльской катастрофы. Широко расползлась даже такая, при здравом размышлении, безумная версия: полную и достоверную информацию власти-де передают МАГАТЭ, за рубеж. А для внутреннего пользования предлагают ограничиться сильно урезанной, бодренькой, оптимистичной. Кстати, у этой версии есть реальные истоки, пусть и в “прошлом” времени. Например, о состоянии здоровья академика Ландау после автомобильной катастрофы мир оповещали довольно подробно. Народ же собственной страны такой чести не удостаивали.

    В данном случае не было смысла скрывать практически ничего, кроме опасений физиков: в первые дни они не могли поручиться, что не произойдет новый взрыв и, следовательно, мощный выброс. Но опасения — еще не факт. В такой ситуации действительно незачем понапрасну пугать людей. Другое дело — официальная засекреченность всех работ в зоне. На мой вопрос: “зачем?” ответили, что намерены сохранить отечественные “ноу-хау”, наработанные в Чернобыле, надеясь их в будущем продать. Видимо, поэтому, “для ясности”, засекретили абсолютно все, включая суть обсуждения принимаемых мер.

   Какой-то “умник” догадался ставить такой гриф даже на рекомендациях населению о том, как себя вести в условиях радиации, как вести сельское хозяйство. Я видела листовки-рекомендации, разработанные учеными-аграриями до 1986 г. — без грифа — и похожие постчернобыльские — с грифом. Была ли на это команда? Сомневаюсь. Скорее — это чья-то “инициатива”. В 1989 г. все рассекретили.

    Уже 1 мая 1986 г. оперативная комиссия ЦК приняла решение о целесообразности организации пресс-конференции с иностранными журналистами, которая и была проведена через 5 дней в Москве. Были проведены беседы с послами всех заинтересованных стран. Решили пригласить Генерального директора МАГАТЭ X.Бликса. О факте аварии он был информирован в первые же дни, вскоре по приглашению Правительства СССР он прибыл в нашу страну, а затем регулярно получал нужную ему информацию.

    Но я сама тогда и в последующее время неоднократно сталкивалась с фактами грубой фальсификации событий, исходящих от работников бывшего Минсредмаша и руководителей Минздрава СССР: преуменьшаются собственная вина, потери от катастрофы, и приукрашивается собственная роль. Забавно, что этому верят многие атомщики, не связанные непосредственно с РБМК.

    В мае же были приняты решения о приобретении за границей лекарств, а также оборудования и техники. Лишь Финляндия, Швеция, Италия, Франция, ФРГ и Япония охотно согласились на такие поставки. Остальные страны пытались применить эмбарго, им пришлось многое объяснять. В итоге, в частности, было налажено долгосрочное сотрудничество с американской фирмой “Вестингауз”. Создать благоприятную, деловую обстановку на таких совещаниях позволила подготовительная работа, проведенная отечественными специалистами и учеными во главе с академиком Легасовым. Наша страна вышла на арену широкого международного сотрудничества в области безопасности атомной энергетики.

    Как уже говорилось, большинство вопросов принципиального и оперативного характера рассматривались по предложению Правительственной комиссии. Оперативная группа их детально обсуждала и практически все утверждала. Затем решения приобретали особую силу от имени ЦК КПСС, что придавало им как бы характер директив. Постепенно наибольшую часть вопросов Правительственная комиссия стала решать на месте. В г. Чернобыле для нее построили небольшое двухэтажное здание, куда приезжали ведущие руководители комиссии, а постоянно в течение нескольких лет жил и работал глава оперативной группы Правительственной комиссии В.Я. Возняк (позднее заместитель министра по чрезвычайным ситуациям РФ).

    В середине января 1988 г. деятельность оперативной группы ЦК КПСС была положительно оценена и в связи с выполнением поставленной перед нею задачи — расформирована. Контроль и координацию работ по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС стало полностью осуществлять Бюро Совета Министров СССР по топливно-энергетическому комплексу, а позднее — Государственная комиссия Совета Министров СССР по чрезвычайным ситуациям и, наконец, созданное на его базе Министерство по чрезвычайным ситуациям РФ — в части, касающейся теперь лишь России, а не всего бывшего СССР.

    В Постановлении ЦК КПСС от 14 января 1988 г. в качестве первоочередной задачи всех министерств и ведомств, партийных и хозяйственных органов называлась постоянная забота об охране здоровья работающих и проживающих в районах, пострадавших от аварии на Чернобыльской АЭС, о создании им надлежащих жилищных и бытовых условий, снабжении продуктами питания. Особо подчеркивалось, что дальнейшее развитие атомной энергетики и ее топливного цикла должно базироваться на качественно новой технической основе, высоконадежных конструкторских решениях, обеспечивающих повышенную безопасность атомных станций. Были даны и соответствующие поручения хозяйственным органам, поставлены задачи по организационному укреплению и улучшению руководства атомной энергетикой и развитию более широкого международного сотрудничества в этой области.

   Как говорится, ваши бы слова да Богу в уши. Сделано, действительно, колоссально много. Но решения ЦК КПСС не были элементом непосредственной практической работы Госплана и Минфина СССР. Несмотря на их действительно грозный характер, они нередко оставались декларацией, поскольку финансовое и материальное обеспечение распределялось вообще по отраслям и хозяйственным программам — сколько достанется. Нечего удивляться — даже многие Законы правительства, решения Верховного Совета не всегда имели практическое денежное и материальное обеспечение. Сегодня этим “славным традициям” следует Государственная Дума РФ, принимая свои законы. Для этого всегда найдутся объяснения, но деньги в госбюджете живут собственной жизнью. Вот и работа над энергоблоком нового поколения практически за 10 лет так и не получила нормального государственного финансирования, хотя атомная энергетика считается бюджетной отраслью. А ведь не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: самая дешевая работа — выполненная быстро, без проволочек и при полном обоснованном финансировании. Но денег ни на что не хватает...


    ...И мы снова опередили события. Но если этого не делать, то пришлось бы и далее многократно возвращаться к работе ЦК КПСС, тогда как это не является темой данной книги.

    В мае 1986 г. на территории чернобыльской зоны сформировался сложный, многоликий комплекс из десятков различных организаций и производств, в которых одновременно работали десятки тысяч людей.

    Это сегодня все или почти все ясно на Чернобыльской АЭС. А 26 апреля 1986 г. перед учеными и специалистами возник целый букет вопросов: что произошло с реактором, почему он вдруг взбесился, каковы последствия, как их решать, с чего начинать? На эти “как” и “почему” требовались немедленные ответы. А между тем, не то что в реакторное отделение заглянуть — по территории электростанции расхаживать не рекомендовалось.

    Будучи в Чернобыле, я спросила тогда заместителя начальника ВО “Союзатомэнерго” Минэнерго СССР члена Правительственной комиссии, доктора физико-технических наук Е.И. Игнатенко, что именно они делают.

    — Ходим, летаем, ползаем, — ответил он. И ответ был буквальным, точным. Члены Правительственной комиссии, конечно, получали необходимые сведения от специалистов. Но почти каждый из них считал для себя обязательным: увидеть, измерить, оценить. Не думая о чинах и званиях, они осматривали разрушенный реактор с вертолета, насколько это было возможно, подъезжали и подходили к нему; старались заглянуть в подреакторные помещения, забирались на крышу машинного зала; изучали сводки дозиметристов; делали расчеты — искали пути, как принято говорить.

    Дисциплина в зоне была жесткой. Крупного специалиста предупредили: “Если не будет налажена хорошая связь с бункером и всеми необходимыми объектами, со смежниками — разжалуем”... На войне, как на войне...

    Предложений научного характера ждали от академика В.А. Легасова. Вот он подъехал на бронетранспортере почти вплотную к четвертому блоку, но потом вышел и пешком, не торопясь обошел здания четвертого и третьего реакторных отделений. Он хотел получше осмотреть и оценить характер повреждений, а также понять природу крупных пятен мощного малинового свечения на поверхности разваленного реактора и непрерывно истекающего из него белого потока продуктов горения, который поднимался столбом. Первое приблизительно означало присутствие раскаленных графитовых блоков, второе — горение графита. Графит горит, равномерно выделяя белесый продукт химической реакции — сумму оксидов углерода, а малиновый цвет скорее говорил о температуре раскаленного графита, мощной раскаленности графитовых блоков.

   Идет ли цепная реакция? Это беспокоило больше всего. Если есть значительное нейтронное излучение — значит, возможен взрыв... В.А. Легасов вместе с генералом В.К. Пикаловым приблизились на бронетранспортере к разрушенному блоку. Их приборы показали мощный нейтронный поток. Вскоре выяснилось, что произошло недоразумение — были использованы приборы для измерения гамма-излучения, а нейтронного потока на самом деле нет. Но Легасов этого в тот момент не знал.

   Через несколько дней он поделился с коллегами: “Я вел себя с точки зрения техники безопасности непростительно”... Но он хотел получить немедленный ответ лично. Вообще, в Чернобыле Валерий Алексеевич облучился довольно сильно, хотя и не всегда действительно оправданно. Но как удержаться, если считаешь, что необходимо?

   Академик Е.П. Велихов в течение двух первых недель работал на месте аварии и тоже лез в самое пекло. Многие ученые, начальники крупных строительных, монтажных и эксплуатационных подразделений проделывали то же самое.

   Еще пример. ...Ночь на 27-е. На территории станции — мертвая тишина. Над четвертым блоком светился воздух... Генерал Пикалов на обычной “Волге” объехал станцию. Затем пересел на БРДМ (бронированная разведывательная дозорная машина). Отправились к четвертому блоку. В безопасном месте генерал водителя высадил. Сам сел за руль. Своей машиной протаранил ворота. Остановился у развала. Чуть позже позвонил в Москву одному из ведущих специалистов по защите от оружия массового поражения члену-корреспонденту АН СССР, Герою Социалистического Труда А.Д. Кунцевичу: “Просьба развернуть мозговой центр, работы много”.

    В начале мая многие руководители — члены Правительства, заместители министров, директора институтов — не только получили предельно допустимые дозы облучения, но кое-кто и перебрал. Они все обязаны были покинуть зону, но обстановка была серьезной, профессиональные знания и организаторские способности большинства приехавших были чрезвычайно важны именно здесь, сейчас. Многие отказывались уезжать.

    Радиация скоро заявила о себе. С личными машинами расстались не только те, кто разъезжал на них по территории станции. На глиняном карьере близ с. Чистогаловка все заместители начальника управления строительства УС ЧАЭС, все диспетчера стройки остались без служебных и личных машин: карьер был очень “грязным”. Но о себе им тоже думать было некогда. Меняли даже вертолетные площадки, потому что и с них начали растаскивать “грязь”.

    Даже в первых служебных самолетах Москва-Киев-Москва пришлось снимать кресла для дезактивации, а некоторые и захоранивать.

    Многих приезжавших из Чернобыля московских специалистов независимо от ранга работники Института атомной энергии им. И.В. Курчатова И.В. Климов и П.А. Кузнецов с аэродрома везли на свою установку под названием СИЧ (спектрометр излучений человека). Здесь под руководством заместителя главного инженера А.Е. Бороховича определяли количество радиоактивных частиц в их теле; проводили, если надо, санобработку, переодевали. У первой партии членов Правительственной комиссии во главе с Б.Е. Щербиной несмотря на все старания так и не удалось отмыть волосы — их остригли. У многих очень “грязными” были также гортань, живот. На первый взгляд они казались помолодевшими: фонил небольшой бобрик, который остался после двух или трех стрижек. Но волосы все равно “светились”.

    Когда 13 мая Сидоренко, Легасов и Шашарин вылетели обратно в Москву, то, едва коснувшись кресла, мгновенно заснули. Стюардесса о ком-то сказала другим пассажирам сочувственно: “Он был там весь день!” А эти трое были “там” практически безвыездно и порой почти без сна с 26 апреля.

     — Я бы выделил три основных этапа работ, которые выполнены здесь на первых порах, — говорил мне во второй половине мая 1986 г. Е.И. Игнатенко. — Первый — это борьба с пожаром и спасение оказавшихся в зоне людей. Персонал станции понимал, что радиоактивность высока, но не знал истинных масштабов. Пожарные тоже. Те и другие, без сомнения, совершили подвиг, не позволив распространиться аварии. Мог сгореть машзал — они сделали именно то, что и должны были: гасили пожар, выпустили водород, спустили масло из турбин. Первыми погибли в основном люди, выполнившие эти операции в ночь аварии (напомню: пожарные “гасили” в основном реактор, а энергетики — машинный зал. Кровля практически не горела).

    — Вторым этапом работ было прибытие нашей команды — группы ОПАС. Она утверждается правительством и постоянно находится в резерве в составе ВПО Союзатомэнерго, чтобы вылетать на станции в случае аварии. В эту группу входят специалисты высокого класса, в обычное время занимающие ответственные посты в атомной энергетике.

   ОПАС расшифровывается так: группа Оказания экстренной Помощи Атомным Станциям в случае радиационных выбросов.

   В обязанности Е.И. Игнатенко в группе ОПАС входило определение состояния реактора. Б.Я. Прушинский отвечал за организацию расхолаживания реактора, А.А. Абагян — за информацию о радиационной обстановке. Группе ОПАС до этого приходилось выезжать на вызовы такого рода, теперь эти люди определяли условия работы и подготавливали решения о необходимых действиях.

   Надо было локализовать активность реактора, предотвратить ее выход за пределы реакторного отделения. В первую очередь это означало уменьшение выбросов радиоактивности и предотвращение ее распространения в близлежащие водоемы, особенно в реку Припять. Чуть забегая вперед, скажу, что все это удалось сделать.

   Третьим этапом была разработка программы планомерных действий по ликвидации последствий аварии: уборка крыши АЭС, дезактивация ее помещений и территории, строительство железнодорожной станции и подъездных путей, бетонных заводов; отделение третьего энергоблока от четвертого, помещений первой очереди АЭС от второй, переработка радиоактивных вод, подготовка к пуску первых трех энергоблоков, а населения — к возвращению (тогда возвращение казалось реальным).

    Из-за отсутствия информации о подробностях аварии в сознании неспециалистов возникло и со временем только крепло убеждение, что от них что-то скрывают. В действительности неожиданность и невероятность происшедшего требовали времени и средств для достоверной и объективной оценки ситуации. В первые часы после аварии именно на это и были направлены основные усилия ученых, инженеров, руководителей соответствующих ведомств и Правительства страны. Ложная информация могла привести к неоправданным, действительно паническим действиям. Например, по мнению физиков, из района Киева не было необходимости эвакуировать детей и создавать тем самым ненужную, психологически вредную обстановку. Но местные власти такое решение приняли. Медики же сегодня объясняют это решение необходимостью оградить детей от употребления “грязного" молока и других продуктов, и в этом резон был.

    Уже числа 5-7 мая 1986 г. стало ясно, что реактор находится в заглушенном состоянии, иными словами, прекращена цепная реакция деления.

    — Однако авария на Чернобыльской АЭС еще раз подчеркнула, что безопасность на АЭС остается для всех стран серьезной проблемой, а потому торопливость и поспешность выводов в таком деле неуместны, — говорил Б.Е. Щербина на пресс-конференции в МИДе. — В это время на трех энергоблоках станции несли дежурство 150 человек. Шли работы в нижней зоне четвертого реактора. В целях сокращения радиоактивного выхода над активной зоной создавалась защита из песка, глины, бора, доломита, известняка, свинца. Верхняя часть реактора уже была засыпана слоем, состоящим из более четырех тысяч тонн этих защитных материалов.

    В результате принятых мер радиационная обстановка в районе Чернобыля относительно нормализовалась, уровень радиации снижался. Непосредственно вблизи места аварии максимальные уровни радиации к 5 мая снизились в 2-3 раза.

    Понимание событий формировалось скачками, осмысливалось соответствие теории происшедшему.

    Но лишь 9 мая впервые без пелены стелющегося сверху дыма увидели, что вообще привычного облика того места, где геометрически должна находиться активная зона реакторного отделения, физически не существует.

   В разрушенный реактор не влезешь, и даже с помощью приборов или каких бы то ни было приспособлений пока не проникнешь и его содержимое. Но ведь возможны косвенные расчеты.

   На территории станции валялось немало кусков графита и, говорят, были даже обломки твэлов. Вообще же радиоактивные осадки выпали в радиусе 1500 километров, и по их содержанию, зная физику топливных процессов, можно приблизительно рассчитать, что же происходило в самом реакторе. Информацию поставляли гидрометслужбы, военные. Многочисленные измерения проводили на земле и с воздуха, с помощью вертолетов.

   С первого взгляда можно было предположить, что все топливо вылетело из реактора. Поэтому останки реакторного отделения, по представлению некоторых физиков, можно просто убрать с площадки ЧАЭС и сделать на этом месте лужайку. Однако первая реальная оценка исходила от группы академика С.Т. Беляева — ведущего физика-ядерщика — теоретика, директора отделения общей и ядерной физики ИАЭ. Этому предшествовало решение немалых проблем.

   Вечером 26 апреля над станцией еще поднимался дым. Но не плотный, а какой-то легкий, бестелесный. Что он означал, никто ответить исчерпывающе не мог. Но все понимали, что дыма быть не должно. “Реактор надо засыпать, задавить, залить — сделать что угодно, лишь бы не дымил”, — примерно так рассуждали те, кому было поручено принимать решения. Возглавил комиссию по выработке мероприятий для локализации аварии снова академик В.А. Легасов.

   Однако, хотя все возможные способы залива реактора были испробованы уже к вечеру 26 апреля, они ничего не давали, кроме высокого парообразования и распространения воды по различным транспортным коридорам на соседние блоки...”, — признает и сам Легасов в своих записях незадолго до смерти.

   Стало ясно, что из кратера выносится довольно мощный поток аэрозольной газовой радиоактивности: горел графит, и каждая частица его несла на себе достаточно большое количество радиоактивных источников. В четвертом блоке его было заложено около 2,5 тыс. тонн. Следовательно, за 240 часов при нормальном горении радиоактивность могла распространиться на большие территории, которые оказались бы интенсивно зараженными различными радионуклидами...

    Постоянно консультировались с Москвой, где у аппаратов находились президент Академии Наук СССР директор Института атомной энергии академик А.П. Александров, его сотрудники, а также специалисты Минэнерго и Минсредмаша СССР.

    Уже на следующий день после аварии в Чернобыль стали приходить телеграммы из-за рубежа с предложением разных вариантов воздействия на горящий графит с помощью различных смесей. Группа В.А. Легасова выбрала два компонента — свинец и доломит. Их следовало сбрасывать с вертолетов.

    Но температура плавления свинца ниже, чем температура газов, которые в тот период исходили из реактора. Он плавился, но доходя цели. Вскоре свинцовые “пятна” стали обнаруживать неподалеку от станции... Сегодня это вызывает улыбку у специалистов: ведь В.А. Легасов — химик. Но тогда было не до смеха. Вообще-то, свинец сбрасывали, чтобы стабилизировать температуру; карбид бора — чтобы он поглотил нейтроны; доломит — чтобы образовалась двуокись углерода и погасила горящий графит; песок и глину — чтобы изолировать весь материал.

    Многие весьма и справедливо уважаемые физики-ядерщики предлагали не суетиться, подождать, когда реактор сам успокоится и затем извлечь или как-то обработать значительно меньший объем радиоактивного материала по сравнению с имевшим место. Ссылаются, между прочим, на опыт значительно менее разрушительной аварии на американской АЭС “Три Майл Айленд” в 1976 г. в Пенсильвании, где к серьезным работам на разрушенном реакторе приступили спустя несколько лет... Но “ТМА” — под защитным колпаком-оболочкой, опасность загрязнения территории там несравнимо меньшая, авария же была менее масштабной. К тому же, Пенсильвания все-таки расположена не посреди густонаселенной Европы. Впрочем, начальники всех рангов — не боги, они только люди, и могут ошибаться (речь идет о честных людях). Трудно предвидеть, как рассуждали бы эти ученые, если бы принимать практические решения нужно было именно им перед лицом разразившегося кошмара, заботясь о безопасности своего и соседних народов. Необходимо было принимать срочнейшие меры впервые в мире, притом, как уже говорилось, в неопределенной ситуации, когда в течение примерно десяти дней никто не мог бы поручиться за поведение реактора: взорвется снова или не взорвется? Выбросы из него шли довольно активно. Имели место чисто человеческие амбиции: “Верна только моя точка зрения, только мой подход”.

   Особенно много теоретических рассуждений можно было услышать далеко от Чернобыльской АЭС. О них член-корреспондент АН СССР и России В.А. Сидоренко сказал мне так:

     — Действительно, сегодня особенно ярко выявилась широко распространенная способность людей подгонять истинные события, факты под собственные частные восприятия. Поэтому мы и сталкиваемся с явлением, когда чем дальше был человек от места события, тем менее достоверны, более расплывчаты его представления обо всем, в том числе и о технических деталях. Отсюда и много вариантов толкования. Истинный вывод сильно зависит и от правильного восприятия очевидца. Но процесс этот изменить безнадежно: практически невозможно собрать все совокупно достоверные детали, потому что отклонения от истины носят обычно второстепенный, хотя в конечном итоге существенный характер. Но бывает и так, когда горло говорящего сильнее, чем его совесть. Пример — публикация “Чернобыльской тетради” Медведева в журналах “Коммунист” и “Новый мир”, где он позволил себе выступать под флагом “очевидца”, “объективного” судьи. Я внимательно прочел его произведения и понял, что его прямая причастность к событиям меньше желания обобщить их, а за душой его меньшая компетентность, чем приводимые им факты. Он создает мифы, притом конъюнктурно и небескорыстно, ради "красивого словца”. Губарев создал легенду Саркофага своим литературным опусом, а с другой стороны — легенду о Легасове, представив его оклеветанным героем; как говорится, взял себе на пользу журналистский “капитал”. Этого я не могу простить.

   Уже 15 мая М.С. Горбачев имел право заявить: “Благодаря принятым эффективным мерам сегодня можно сказать — худшее позади. Наиболее серьезные последствия удалось предотвратить”.

   Началась крупномасштабная и разносторонняя деятельность на территории станции и в 30-километровой зоне ЧАЭС.


   Как удалось справиться с бедой? Какие затем работы пришлось выполнять и в каких условиях? Не ошибемся, если назовем весь комплекс практических мер; всю совокупность чувств, душевных порывов и ежедневного, ежесекундного кропотливого труда; беззаветных действий в условиях сознаваемой серьезной опасности — если назовем все это Подвигом, увенчавшейся победой Великой Отечественной войной — то, что официально принято называть работами по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, даже попросту ЛПА. Далее я и попытаюсь детальнее рассказать о том, что узнала, видела. Возможно, мой рассказ не исчерпает эту бездонную тему. Надеюсь, в нем будет немного неточностей, не все достойные имена окажутся названы, прошу меня простить, я пыталась свести эти досадные недостатки к минимуму. Но кто-то ведь должен обо всем этом рассказать в совокупности... События в разных участках 30-километровой зоны и на разных уровнях всей пирамиды ЛПА происходили практически одновременно. Поэтому волей-неволей и даже необходимы перемещения нашего повествования во времени и пространстве.

   Например, в обязанности гражданской обороны (ГО) входил целый комплекс обязанностей: ликвидация пожара на ЧАЭС, организация и ведение радиационной разведки, оповещение населения, проживающего вокруг АЭС и в 30-километровой зоне, санитарная обработка и медицинское обеспечение населения, вывоз сельскохозяйственных животных, дезактивация дорог, зданий, оборудования АЭС, населенных пунктов и техники, обеспечение радиационной безопасности людей, участвовавших в работах по ликвидации последствий аварии, ведение дозиметрического контроля, проведение мероприятий по защите питания, пищевого сырья, водных источников, сельскохозяйственных животных и растений и др.

   Правда, на первом же заседании оперативной группы ЦК КПСС, проходившем 29 апреля 1986 г., было решено “обратить внимание т. Алтурина (А.Г. Алтурин — начальник Гражданской обороны СССР, Л.K.) на отсутствие четкой программы действий по осуществлению комплекса мер в связи с аварийной ситуацией на Чернобыльской АЭС. Потребовать от Гражданской обороны срочно разработать и реализовать мероприятия по устранению последствий аварии... Отметить четкую организацию работы по эвакуации населения и размещению его в новых районах”.

   Конечно, нельзя не учитывать и масштаб катастрофы, которым для любой службы любого государства мог предстать неожиданностью. Тем не менее, все признали, что тогдашняя Гражданская оборона СССР была вообще не готова к осуществлению подобных программ. Она и позднее долго оставалась довольно слабым звеном в защитной броне нашего Отечества. В настоящее время, с образованием МЧС России — Министерства РФ по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, как видно из названия, она полностью вошла в состав МЧС.

   Гигантскую работу выполнили воины срочной службы и запаса. Они обустраивались самостоятельно.

   Минэнерго СССР было объявлено заказчиком и подрядчиком, и когда требовалось квалифицированное исполнение, то исполнителем, всех работ в 30-километровой зоне ЧАЭС. Здесь сразу после аварии был создан оперативный штаб по ликвидации ее последствий. В задачи штаба входило предоставление вышестоящему руководству в Москву всей информации о состоянии дел в Чернобыле; командирование специалистов-эксплуатационников с других АЭС страны, а также строителей, монтажников, проектировщиков; организация поставок оборудования, материалов, механизмов и, конечно, решение непрерывно возникавших практических и организационных проблем. Не будет преувеличением сказать, что буквально все поездки (не только минэнерговские) и поставки в чернобыльскую зону осуществлялись через этот штаб. Его возглавил Е.А. Решетников — тогда первый заместитель начальника ВО “Союзатомэнергострой”, теперь — заместитель министра по атомной энергии РФ.

   — Все “стояли на ушах” — это было общее состояние. Остальное — детали, — так живописно охарактеризовал деятельность штаба нынешний помощник Решетникова, а тогда — заведующий отделом Главстроя Минэнерго СССР В.А. Трощилов. — Штаб работал круглосуточно, по очереди уходили на пару часов поспать.

   Этот штаб работал в Москве, Чернобыле, Киеве. Решетников и Трощилов первый месяц работали в Чернобыле, потом там осталось действовать штабное подразделение — оно было связано напрямую с заместителем министра Ю.Н. Корсуном.

   — Казалось, вся деятельность Минэнерго СССР в тот период пыла сосредоточена на одном — решение проблем Чернобыля, — вспоминает и заместитель министра Минэнерго СССР В.А. Лукин.

   — В первые дни все технари собирались здесь, и технические решения начинали принимать тоже здесь, — вспоминает Трощилов. — Сюда приходили совминовцы, все проектанты. Здесь начинали проектировать и Укрытие, бетонную стенку биологической защиты. Мы “сто раз” связывались с французами по наклонному бурению, организовали доставку импортного оборудования. Штаб занимался также технической документацией. Все спецрейсы оформлялись через наш штаб — самолет был закреплен за штабом. И Велихов через нас летал, и все остальные.

   Каждый час из Чернобыля передавали, сколько проведено дезактивации, сколько выполнено строительных работ. То, что назначенный тогда заместителем министра Минэнерго СССР по Чернобылю Ю.Н. Корсун там делал или видел — передавалось в этот штаб. В самые первые дни в Чернобыле штаб подчинялся первому замминистра Минэнерго СССР С.И. Садовскому.

   В Киеве штабисты в основном занимались оформлением и отправкой людей непосредственно в 30-километровую зону автобусными спецрейсами, а также речными катерами-“ракетами”.

   Через несколько месяцев Решетникова на посту начальника штаба сменил А.С. Андрушечко, теперь директор по капитальному строительству концерна “Росэнергоатом”, а тогда — начальник Главстроя Минэнерго СССР. Он выполнял практически те же функции. Но теперь информация о ситуации в Чернобыле требовалась “наверх” уже не каждый день. Работа велась чуть спокойнее, но в каждом отдельном случае оперативность решения любой проблемы не снижалась.

   — Расскажите о В.М. Смирнове, директоре Митинского кладбища, — напоминает Трощилов. — Он хоронил умерших чернобыльцев за деньги кладбища, пока Минэнерго ему их не перечислило. Душу в это вложил. Вообще же, Минэнерго кладбищем занималось два года, стационарно оформляло могилы в гранитный комплекс.

   Минэнерговский штаб оказался весьма деятельным и мобильным. Именно отсюда Решетников со своей командой одним из первых отправился после землетрясения на Армянскую АЭС и месяц там работал (в частности, отправил туда спецрейсом “искусственную почку”). Станцию строили энергостроители Минэнерго — землетрясение не вызвало ни одной трещины. И персонал в это тяжелое время там работал московский.

   Помимо чисто технических в чернобыльской зоне возникла масса хозяйственных, бытовых проблем. Сюда приехали чуть ли не одновременно тысячи людей из разных концов страны. Надо было всех расселить. Но — где? Первые дни сосредоточением всех командированных стал г. Чернобыль. Но частные дома (их — большинство) больше года не открывали: неприкосновенны, хотя за них хозяевам выдана компенсация и построено новое жилье. Государственные квартиры тоже долго не трогали. Решили расселять людей главным образом по окрестным селам за пределами зоны. Но многие организации и предприятия стремились поселиться все-таки в самом Чернобыле, чтобы не тратить ежедневно более двух часов на дорогу к месту отдыха и обратно: на заседаниях Правительственной комиссии неоднократно такое легкомыслие обсуждали, угрожали разными административными и даже уголовными карами. Но это мало действовало, а кары не реализовывались. За пределами зоны под временное жилье командированных также приспосабливали служебные и общественные здания.

   Никто гостиниц для первых, да и последующих отрядов приготовить, естественно, не мог. Каждая организация должна была самостоятельно подыскивать подходящее помещение и оборудовать его по своему усмотрению, а одежда, питание, постельные принадлежности, основная часть мебели — за Минэнерго.

   Многим приходилось отыскивать свои эвакуированные семьи, для этого была создана отдельная служба; большинство эксплуатационников поселилось в Сказочном, и многие энергостроители ЧАЭС также предложили свои услуги раньше, чем их догадались пригласить. Например, начальнику одного из управлении треста “Южэнергомонтаж” М.А. Казакову первым на глаза попался начальник участка В.Н. Норик, и они вдвоем на личных Жигулях” Норика стали объезжать Полесский и Иванковский районы. Люди друг другу передавали призыв об “общем сборе” быстрее, чем это сделал бы любой почтальон.

   Хочешь работать — не хнычь. Не сумевшие сориентироваться быстро начинали чувствовать себя здесь лишними и уезжали. Их просто “не видели”.

   Возник своего рода “естественный отбор”, критерием которого служило только желание и умение работать, сколько требуется. А потому случайных здесь не было. Это людей роднило. И это по-своему — прекрасно.

   Да, быт не организован. Но в первые дни думать об этом практически некогда. Кое-кто из кадровых работников чернобыльской стройки, без раздумий придя ее спасать, пребывал как бы в шоковом состоянии и действовал, словно робот. Эти люди остались без родного жилья, их строительные и монтажные подразделения — без своих производственных баз. Все осиротели. Но — работали.

    На энергетиков (в конечном итоге — Минэнерго СССР) обрушился шквал совершенно несвойственных для их профессии обязанностей. Нужно где-то добыть и установить кровати, постелить на них белье, одеяла и прочее, притом для всех работников предприятий и организаций, подчиненных Минэнерго (а их было подавляющее большинство) — одновременно.

    Всех необходимо соответствующим образом одеть. Эту работу организовали заместитель министра энергетики и электрификации Украины В.М. Семенюк (министерство входило составной частью в союзное), а также заместитель министра энергетики и электрификации СССР Г.А. Шашарин и первый заместитель министра Среднего машиностроения А.Г. Мешков. Семенюку пригодился его солидный багаж общественной работы — ведь он возглавлял республиканскую комиссию по делам молодежи и Совет по экономическому образованию и народным университетам в своем республиканском министерстве. Все обращались за одеждой прямо к Семенюку, Шашарину, да еще к Мостовому, в то время председателю Госснаба Украины, а позже одному из руководителей Госплана СССР. Он очень помог со спецодеждой.

    В Минэнерго не было и не могло быть такого огромного количества спецодежды, обуви, постельных принадлежностей. А ведь их еще нужно было стирать, даже просто собирать — радиоактивно “грязную” одежду порой бросали в кучу и требовали новую... Во всяком случае, недостатка в одежде никто не испытывал. Ее привозили прямо с фабрик или со складов Минлегпрома,

    Для тысяч специалистов, рабочих, ученых необходимо организовать трехразовое питание, да чтобы сытно, питательно, полезно и без очереди, словом, без проблем. Ведь думать о еде людям некогда, и голова их должна быть от этих забот свободной... Но базы-то ни в Припяти, ни в Чернобыле для такого гигантского пищевого конвейера не было никакой. Не было даже поваров, кладовщиков, Не было холодильников. Чернобыльские работники столовых и магазинов эвакуировались. И эта работа легла на Минэнерго, как и обеспечение питьевой водой и т. п. Например, воду вне столовых можно пить только минеральную, из бутылок. До середины мая в Минэнерго не было достаточной и объективной информации даже о количестве едоков. До этого времени обеспечение чернобыльской зоны продуктами питания было за украинским Минэнерго, а также партийными и советскими органами Украины. Однако им, конечно, была непосильна такая громоздкая программа. Поэтому сначала во всех чернобыльских столовых кормили плохо, о витаминах и достаточном количестве свежих овощей и фруктов говорить не приходилось. А организации Гражданской обороны, которым было поручено приготовление пищи, в свое время не позаботились о подготовке работников питания для работы в экстремальных условиях как с точки зрения обеспечения санитарных условий, так и по ассортименту блюд. Было тесно. Они использовали помещения городских столовых. В итоге все эти обязанности возложили на Минэнерго СССР, также через чернобыльский штаб.

   28 мая в зону из Москвы приехал начальник управления рабочего снабжения Минэнерго М.Г. Хатин. Для начала он осмотрел "поле боя” вместе с украинским замминистра Гусаковским, первым секретарем чернобыльского горкома партии А.С. Гаманюком, председателем горисполкома Волошко и зампредом Совмина Украины Николаевым. Вместе с Гаманюком Хатин искал пригодные под столовые помещения. Наметили несколько столовых речного флота, бывшие чернобыльские кафе и ресторан, помещение станции технического обслуживания автомобилей, столовые в детских садах.

   На первых порах предстояло все их элементарно очистить от сгнивших и радиоактивно загрязненных продуктов. И снова без помощи военных обойтись оказалось невозможно. Трое суток весь мусор вывозили и захоранивали в могильниках. Потом врачи подтвердили, что все санитарные требования соблюдены. Вывезли на свалку и часть старого оборудования.

   Теперь в Чернобыле стали работать отделения минэнерговской службы рабочего снабжения, а в г. Вышгороде под Киевом — сам отдел. Серьезно помогали и украинские энергетики, и Министерство торговли Украины. Когда летом вся зона перешла на работу по вахтам, такой режим приняли и работники общепита. Всего за первый год в чернобыльской зоне поработали около 10 тысяч тружеников сферы питания с атомных, тепловых и гидростанций страны.

   — Надо отдать должное Минторгу, Центросоюзу, работникам предприятий Украины — они прекрасно обеспечивали нас мясом, молоком, зеленью и фруктами, и все такое свеженькое, калорийное, вкусное... — говорит М.Г. Хатин — и видно, как он доволен, что все продукты получали именно “свеженькими” и в достаточном количестве, — И мы должны отдать дань уважения тем, кто все это обеспечивал: первому начальнику ОРСа А.Д. Швидченко (он стал инвалидом, заболел уже в июне 86-го, и мы вывезли его из Чернобыля), начальнику торгового отдела ОРСа Украины Г.Д. Хист, заместителю начальника Чернобыльского ОРСа Шестопал (жаль, забыл ее имя), начальнику Чернобыльского ОРСа Кондратюк.

   Вскоре под командой Хатина реконструировали и заново оборудовали с точки зрения целесообразности столовые в г. Чернобыле, затем на атомной станции, а следом и в новом вахтовом поселке энергетиков “Зеленый мыс”.

   Одну из них, что на перекрестке двух главных улиц г. Чернобыля, народ в шутку назвал кормоцехом, и название прижилось. Незадолго до аварии это здание было построено для станции техобслуживания автомобилей и называлось “Голубые дали”. Главный инженер (сегодня — начальник) Трипольского управления ЮТЭМа Науменко вспоминал, как готовились они к сдаче заказчику этого нового строительного объекта... Но имя “Голубые дали” жители запомнить так и не успели: эвакуация. Пришлось быстро переоборудовать помещение — и теперь столовая почти одновременно кормит тысячи людей. Действительно “кормоцех”! На весь обед — полноценный комплексный обед из трех блюд, да еще с разносолами и свежей зеленью — уходит не больше пятнадцати минут. То и дело видишь бегущих девушек с тяжеленными подносами, полными свежих и моченых яблок, капусты, разнообразных свежих овощей и солений — ставят их посреди зала на стеллажи. Каждый берет, что и сколько хочет. Подносы пустеют почти мгновенно. Вкусно! Они кормили командированных всех отраслей, кроме военных.

   Лишь некоторые минэнерговские энергостроители обустроили свои столовые сами и, по сути, не хуже.

   Первые два года Чернобыль был особенно по-военному “живописен” в обеденное время. Один за другим приезжают БТРы, “газики”, “Волги” с огромными номерами по борту, из БТРов выскакивают мужчины в спецодежде и в респираторах. Многие парни в “афганках”. Обязательно все моют руки, проходят через устройство дозпроверки на предмет относительной чистоты одежды. Потом спокойно, многие сосредоточенно задумавшись о своем, обедают и вскоре так же четко, деловито садятся в машины .. На войне, как на войне.

   Девушки — обязательно в белых рабочих костюмах станционного типа — своего рода местный шик. В тот период на многих гражданских людях были белые костюмы, белые полотняные шапочки и марлевые респираторы — “лепестки”, которые в помещениях обычно просто передвигали на спину.

   Удивительный феномен: летом 1986 года в Чернобыле были только красивые и очень красивые девушки. Ни одной серой, как творится, невидимой, тем более дурнушки, словно по этому признаку их отбирали в зону. Но ведь такое никому бы не пришло и голову. Жаль, что они редко носили респираторы. Видно, и это был своего рода шик, хотя не всегда.

   Так почему же исключительно красивые девушки? Все они — добровольцы. Их по желанию отзывали в Чернобыль с различных предприятий Минэнерго СССР, главным образом из столовых и действующих и строящихся атомных электростанций. Может быть, красивые увереннее в себе. А может — это внутренний свет, одухотворенность делали их особенно красивыми...

   Одновременно питание заново организовали там, где люди ночевали: в Сказочном, в пос. Ковшиловке, Вильче, Иванкове и др., и позднее — и в Зеленом мысу. Там все завтракали и ужинали. Обедали же в г. Чернобыле и на станции.

   Наряду с качеством питания особое значение приобрел фактор времени. Никто не должен дожидаться очереди. На весь процесс получения полного комплекта блюд не должно уходить больше нескольких минут. Такой конвейер требовал серьезной организации — ведь речь шла об одновременном кормлении сотен, а в обед — и десятков тысяч человек практически одновременно.

   Из прежних припятских столовых и магазинов продукты также было брать нельзя. Их вообще закрыли, как и весь город, в момент эвакуации населения. В Чернобыле один магазин (он же продовольственный и промтоварный) действовал, чтобы дать возможность желающим купить соку, печенье, фрукты, сигареты. Этим магазином пользовались и единичные командированные, пока не получали в своих организациях талоны на питание.

    Минздрав СССР отметил хорошую организацию быта и питания. Избежали эпидемии, которой вполне реально опасались в условиях тридцатиградусной жары и большой скученности людей, да еще в условиях водного дефицита.

    Когда в сентябре Минэнерго и Минатомэнерго разделились, вместе со всем хозяйством общепита к атомщикам снова начальником главка перешел и М.Г. Хатин. Вся полнота ответственности за организацию питания и снабжения необходимым эксплуатационников, энергостроителей, монтажников теперь перешла к Минатомэнерго СССР.

    Военные организовали свое питание сами, средмашевцы также сами подбирали и оборудовали помещения, кормили своих людей,

    В чернобыльской зоне все довольствовались жизненно необходимым, людям некогда было даже в аптеку сходить. А те, “кому положено” — институты гигиены труда — как-то незаметно отошли в сторону.

    Станционную поликлинику в г. Чернобыле открыли уже 28 мая. Она работала, как и все, но с 7 утра до позднего вечера, без выходных, без перерыва. Медработники — по вахтам. Вот одна из первых вахт: заведующей по совместительству назначили старшего терапевта Г.Ф. Чалую. В ее подчинении 44 человека, добровольцы. Это врачи разных специальностей, средний персонал. Среди них и дезинструкторы, и бактериологи. В июне я зашла туда из любопытства, и врачи набросились на меня, как на долгожданную добычу. Немногие обращаются в поликлинику за помощью, в основном профилактика, или, бывает, зуб заболит.

    На первых порах проблемы возникали с самых, казалось бы, неожиданных сторон. Например, мытье тысяч людей, элементарное гигиеническое обеспечение, особенно строителей и монтажников. Санпропускники надо было построить, создать от нуля, и притом практически мгновенно. Каждый человек в зоне должен был (в идеале) минимум раз в день принять душ. В полупоходных бытовых условиях это не всегда просто осуществить. Но в г. Чернобыле постоянно действовала городская баня, у эксплуатационников и строителей — санпропускники. Правда, поначалу возник конфликт: на станции небольшая такая служба была всегда, а энергостроители не сразу успели организовать свою, но на станцию после кошмарной работы в пыли их не пускали. Зато кое-где позднее появились даже сауны, а это уже просто прекрасно,

   Прошло немногим более полугода. Город Припять почти не дезактивировали (до конца это не сделано и сегодня). Город Чернобыль дезактивировали до такой степени, что он стал пригодным для временного проживания. Город командированных... Как странно. Тысячи людей в спецодежде на улицах и в помещениях. И полное отсутствие коренных жителей.

   В первые месяца полтора людям и денег вообще не платили (да их никто и не требовал) — работали на одном энтузиазме: питание бесплатно, одежда, жилье — тоже бесплатные. Не до денег было. Лишь позже получили все сполна. И 27 апреля, когда, как говорится, “пахали” что было сил, ни один не спросил, сколько же заплатят за эту кошмарную работу.

   Никому из работавших даже в голову не приходило, что за ЭТО вообще надо платить какие-то особенные деньги. Ведь война.… В мирное время рабочие договариваются заранее: такая-то работа стоит столько-то. А тут получили первую получку и удивились: много.

   Однажды во время работы в песчаном карьере, когда грузили песок в мешки для вертолетов, к монтажникам ЮТЭМа подошел председатель Правительственной комиссии Б.Е. Щербина и спросил, сколько, по их мнению, им следует платить за работу.

   — Нас просто передернуло от такого вопроса. И мыслей не было о какой-то особенной оплате. Бесплатно бы работали, — рассказывали они мне позже об этой встрече. Но, подумав, добавили: он все-таки прав был. Надо посоветоваться с народом. Утряслось, определилось и это. Во время работы в зоне всем сохранялся средний заработок по месту основной работы. Отдельно — по шкале коэффициентов — оплачивался труд на участках разной степени опасности: в зонах наименьшей опасности оклад удваивался, на четвертом энергоблоке и близ него увеличивался впятеро. Все получали улучшенное питание. За каждый месяц работы к отпуску добавлялось два дня. Весь период работы вошел в общий трудовой стаж, как у работников вредных производств, зарабатывавших льготную пенсию. Немало слухов, письма в редакции породил вопрос о льготах для чернобыльцев. И все — оттого, что разъясняющие документы с самого начала почему-то считались секретными. Позднее даже список награжденных засекретили — список героев, не пожалевших своего здоровья, жизни ради нашего благополучия. Видимо, потому что орденов было меньше, чем героев. Опасались пересудов и обид. А люди из УС-605 мне недавно рассказывали, что каждый из награжденных в этой отрасли знал о своем будущем ордене до начала возведения Укрытия. Говорят — и возмущаются: может, человек этот орден и не заслужил бы...

    Минэнерго СССР было выделено 300 наградных знаков, Минатомэнерго — 400, разумеется, без предварительных списков. Право на определенное количество правительственных наград получили некоторые другие ведомства. Почему 300, а не 500 или 200? Какой принцип положен в основу определения этих количеств? Вероятно, простое рассуждение о необходимости какого-то конечного числа. Судить не берусь. Я видела, как люди работали, как жили; думаю, понимала, какие чувства ими руководили — чувства высокого патриотического свойства, хоти немногие произнесли бы это вслух. Иначе не объяснишь добровольный отказ от мирного благополучия, сознательный уход на фронт, на передовую линию фронта ради покоя и благополучия мирно живущего народа своей страны и населения земного шара. И это — не выспренние слова. Желание склонить голову в знак благодарности этим людям, возникшее в первые дни после аварии, не ослабло и сегодня. И нисколько не поколебалось первоначальное убеждение, что можно было бы повесить медаль на грудь, как говорится, не глядя, каждому в чернобыльской зоне — эксплуатационнику, строителю, монтажнику, ученому, военному, которые работали там в первые месяцы после аварии. А очень многим — и орден, и даже Золотую Звезду.

    Награду бывшему заместителю генерального директора Киевэнерго по общим вопросам В.П. Томашу присвоили, к большому сожалению, посмертно. Окружавшие Томаша убеждены, что в немалой мере ему, человеку, далекому от решения научных и инженерных проблем, мы обязаны уменьшением масштабов аварии и успехами в локализации ее последствий. С 27 апреля и весь последующий месяц он возглавлял штаб Киевэнерго по оказанию помощи Чернобыльской АЭС, организовал поиск и доставку необходимых материалов и оборудования; сам, словно маятник, курсировал между Киевом и станцией. Всеволод Павлович Томаш умер от сердечного приступа 1 июня 1986 г. в своей машине между Киевом и Чернобылем в возрасте 59 лет.

   Но сегодня даже в пределах тридцатикилометровой зоны редкий человек назовет имена тех героев. Большинство из них не были удостоены ни медалей, ни орденов.

   Но это — аморально. Расклад в любом трудном деле должен быть однозначно таким: благородство героев — бескорыстно и бескомпромиссно. Но человечество, каждый из нас обязаны говорить ним людям: “Спасибо!” И труд их материально оплатить сполна. К сожалению, на деле это часто забывается. И в итоге трудно измерить масштаб моральных, а следом обязательно и материальных потерь общества, которые вызваны такой забывчивостью.

   ...Это может показаться парадоксальным (но только со стороны!) — в самый напряженный, самый опасный период мая, лета и осени 1986 г. в зоне работать было не просто чрезвычайно интересно, но и приятно. Да, да — именно приятно, ведь сделали большое дело. Это чувство испытывали практически все. Специалисты высочайшего класса, будь то рабочие или академики, забыли о времени и усталости. У них мгновенно рождались великолепные идеи, на которые в мирных условиях, притом без особой гарантии, требовались многие месяцы, а то и годы. Всюду, на любюм рабочем месте был идеальный порядок. Вот и журналист A. Пральников в “Московских новостях” пишет о том же: “Это — дни, когда промедление могло быть чревато новой катастрофой; дни работы на износ, работы, сплотившей всех, кто ее нес. Как ни парадоксально, люди, приехавшие спасать станцию, Украину, вспоминают май с чувством сродни ностальгии. Так работать, не увязая в рутине многоступенчатых согласований и формальностей, раньше не приходилось...”

   — Я познакомилась в Чернобыле с людьми, которые считают себя “помеченными” зоной. Им трудно стало жить на “Большой земле” и, уезжая из Чернобыля домой в отпуск в Киев, Ленинград, Москву, они не могли усидеть там дольше недели — тянуло обратно. Это говорила мне даже бессменный на многие годы секретарь оперативной группы Правительственной комиссии В.М. Калиниченко.

   Известно, что экстремальная ситуация мобилизует дремлющие силы организма. Грузинские кинематографисты в фильме “Рекорд” рассказали о рассердившемся парне, метнувшем через реку тяжеленный камень в обидчика. Односельчан потряс этот бросок. Замерили — оказалось, мировой рекорд. Попросили повторить. Но как ни старался парень — не получалось. “Смогу, сказал, — только в том случае, если разозлюсь”.

   Чернобыль “разозлил” многих. Хотя бы, к примеру, очень уравновешенного, всегда внешне, по крайней мере, спокойного Е.И. Игнатенко. В это время он был заместителем начальника “Союзатомэнерго” по науке. “Евгений Иванович в первые же дни после аварии получил свою дозу, но продолжал руководить в зоне важным участком работ”, — сообщил директор телепрограммы “Время” летом 1986 г. Осенью я снова увидела его в Чернобыле. “Вам же нельзя”. — “Надо”. — “Вот врачам скажу”, — “Ни в коем случае!” Вскоре его назначили генеральным директором вновь созданного ПО “Комбинат” — и с тех пор до весны 1988 года он был как бы хозяином 30-километровой зоны, пока не пришло назначение на должность начальника научно-производственного главка Минатомэнерго. Позднее врачи сказали ему, что у него была лучевая болезнь, но прошла. Сказали — и забыли, для осмотра больше не вызывали. А ведь он не рядовой исполнитель. Теперь Е.И. Игнатенко — вице-президент концерна “Росэнергоатом”. То есть вроде бы имеет право на повышенное внимание. Тем более без внимания оказываются многие рядовые ликвидаторы.

   Я видела и первоклассных рабочих, которые просто не сдавали на контроль свои дозиметры-накопители, потому что сами оценили ситуацию однозначно — “Надо!” Они отлично понимали опасность своего конкретного участка. Надо — и этим все сказано. Они — профессионалы. Их заменить непросто.

   Разве право спасать чиновники дают? Это ведь веление души, приказ сердца.

   О      военных срочной службы или призванных из запаса — разговор отдельный. Сейчас же скажу, что работали и военные бок о бок, обычно на одних и тех же участках.

   Все — добровольцы: и эксплуатационники, и энергостроители, и ученые, и “партизаны” (так стихийно стали называть призванных из запаса воинов в отличие от кадровых военных и солдат срочной службы). Все они в Чернобыле выполняли не профессиональный, а свой гражданский долг. Большинство имело право отказаться: в мирное время нельзя посылать людей на смерть. Но — не отказались. Многие даже добивались такого права. Немало людей приезжало поодиночке и группами со всей страны без вызова: инженеры и врачи, водители и ученые, речники и поварихи. “Отказчиков” не винили и даже не стыдили. Просто Чернобыль того времени был зоной повышенной совести. Здесь маскировка слегала вдруг с людей, как листва с деревьев под действием урагана — нередко обычно тихие люди, неприметные труженики оказывались подлинными героями, а яркие болтуны, призывавшие на собраниях к ускорению и активизации человеческого фактора — заурядными трусами. И — не будем идеализировать ситуацию — такое случалось, хотя и редко. Встречались и безнравственные, а порою просто завистливые офицеры. Такие, боясь радиации, посылали солдат на задание, а сами где-то отсиживались. Верно, что солдаты приезжали на короткое время, а офицеры — надолго. Но это не повод вовсе выпускать подчиненных из вида.

   Чернобыль всколыхнул чувства многих поэтов. Заставил людей переосмыслить события и свое место в них. Так вот бросил свою давнюю мечту о работе на лесосплаве и “рванул” из Архангельска и Чернобыль водитель Сергей Самотесов. “ Пусть домосед твердит, что это небыль, когда без пуль пустеют города...”, — написал он стихи. А новым своим друзьям рассказывал, как река кипит. Получив огромного КамАЗа, стал называть его Малышом. Сергей не называет себя поэтом. “А Чернобыль? Наверное, за грехи. Если их нельзя искупить, то хотя бы отрабатывать надо. Такая вот философия”. Грехи-то, между прочим, лично Сергею не принадлежат. Но все равно — “все в ответе”.

   Так думали многие. Надо — и в бронетранспортер, рассчитанным на 8 человек, бывало, набивалось по 20. Да еще порой каждый брал с собой еду и воду, чтобы не тратить время на поездку в столовую... Стенки такой машины в тридцатиградусную жару раскалялись снаружи и изнутри. Многие простужались, выбравшись из этой “парной” на воздух, который свежим можно было называть только относительно: из-за пыли, несмотря на постоянное ношение респиратора, у многих на шестой-седьмой день пребывания на территории АЭС начинался сильный кашель. Самым “чистым” местом на территории станции считалось то, где фон не превышал восьми миллирентген. Там и обедали.

   То был общий принцип поведения. Например, начальника Центра научно-технической информации по энергетике и электрификации “Информэнерго” И.С. Вартазарова утром 1 мая руководство Минэнерго по поручению Б.Е. Щербины срочно вызвало с дачи в Москву для организации группы сотрудников Центра, способной в Чернобыле производить киносъемки и вообще вести хронику событий. Позднее я попросила у него интервью, хотя Игорь Суренович — мой директор. Засмеявшись забавной ситуации, он сказал: “Первый десант” отправился специальным самолетом на следующее утро с журналистом Л.С. Кайбышевой за старшего. А шестого мая и начальник киноотдела В.А. Дубинский вылетел туда с уже серьезно подготовленной экспедицией киноработников и фотографов. Работу наладили по двухнедельным сменам. Некоторые возвращались в Москву и, немного отдохнув, снова и снова отправлялись в Чернобыль. Летом 1986 г. бригады возглавляли заместители начальника Центра М.И. Токарь, В.Б. Козлов. В обычных условиях мы порой требуем от подчиненных сверхнормативной или срочной работы. Объясняем ее необходимость, важность. В этой ситуации нашим чернобыльцам ничего специально объяснять не требовалось. Люди понимали обстановку, умели быстро “собраться в кулак”, забывали о своих личных проблемах, о себе”.

    В этой ситуации не только чины и звания определяли поведение людей, но и их личная позиция или обстоятельства. В начале мая Вартазаров на бронетранспортере отправился со своими киноработниками на станцию. Но понадобилось — он уже просто подручный, подносит кинокамеру. Это никого не удивляет. И академик поступил бы так же, окажись он на месте съемок, и его не остановила бы повышенная опасность обстановки. Однажды в руках Вартазарова аккумулятор кинокамеры под воздействием ионизирующего воздуха “сел” всего лишь при пересадке из автомашины в бронетранспортер: кинокамеры работали от прикрепленных к ним электрических аккумуляторов. Позднее получили первоклассную аппаратуру от Госкино.

    Вся моя “аппаратура” представляла собою лишь авторучку и блокнот. А успех работы во многом зависел просто от быстроты передвижения. Поэтому каждый раз я поселялась либо в самом г Чернобыле, либо в километре от него в с. Залесском: отсюда близко к зданию Правительственной комиссии, следовательно, на нее не опоздаешь, а затем можно остановить любую попутную автомашину и попросить подвезти практически куда угодно. На моем пропуске был гриф “Всюду”. Никто не мешал смотреть во все глаза. Очень много помогли руководители всех рангов и рядовые работники своей доброжелательностью. На вопросы отвечали, если было время, часто прямо в машине или на рабочем месте. И ни разу не проконтролировали, что я пишу. Порой, если не была уверена в точности своего изложения (в таком-то и темпе!) я сама просила посмотреть свои записи или готовый текст. Мое непосредственное начальство отправляло меня в командировки ради статей для прессы. Никто и не предполагал, что собирается материал для книги, хотя в общих словах высказывалось пожелание получить историю 30-километровой зоны. Просто ради книги приходилось уплотнять рабочий день. Удлинять почти некуда — все работали по 10 часов, не считая дороги. Просила лишь отдельную комнату — иначе не выдержать нагрузки — да запасалась едой, так как на ужин всегда опаздывала.

     — Мы понимали, — продолжал И.С. Вартазаров, — что на войне нет ничего страшнее паники. Поэтому при первом подозрении двоих сотрудников отозвали в Москву. Но я хотел бы отметить особое мужество фотокорреспондентов Бабакова и Багрова, кинооператоров Калашникова, Мишина, Могилевцева, журналиста Кайбышевой. — Приятно слышать, но в моей работе ничего выдающегося нет. А вот благодаря труду кинооператоров и фотокорреспондентов удалось запечатлеть едва ли не весь цикл основных чернобыльских событий. Они первыми снимали из вертолетов и бронетранспортеров реактор и машинный зал. И у них почти не было дополнительной к хлопчатобумажному костюму индивидуальной защиты от радиации — не предложили. Умер операто Г.И. Мишин. Умер оператор Ю.П. Могилевцев. Не юноши, но вполне молодые люди.

   Крайне нестандартная ситуация требовала от каждого предельной сосредоточенности, напряжения всех душевных сил. Оглядываться на соседей не было ни времени, ни физической возможности. Отчасти, поэтому многим ликвидаторам казалось, что во всей зоне работает едва ли не одна их группа. Оттого случались и курьезы. Например, когда вновь прибывший среди ночи монтажник в поисках своих пришел в здание бывшего горкома партии, дежурившие военные заявили, что кроме военной власти в городе вообще нет, а о монтажниках они ничего не слышали. А ведь в этом здании днем полно разных специалистов и ученых, дважды заседает Правительственная комиссия.

 * * *

    В Чернобыле побеждал тот, кто грамотно, осознанно и смело брал на себя ответственность. Следует особо подчеркнуть слово “брал”. Сразу после аварии никто не мог дать готовых рецептов, что именно нужно делать в этой немыслимой ситуации: как усмирить сбесившийся реактор, как оградить от него нормально живущую планету, как очистить от радиоактивной грязи хотя бы подступы к электростанции и, тем более, как вернуть ее к жизни, как точнее и быстрее выполнить конкретную операцию. На все вопросы требовались быстрые и конкретные решения, действия. Жизнь выявила лучших ученых, организаторов, руководителей, исполнителей.

    Не только для выполнения этой экстраординарной — впервые в мире — работы, но даже для выработки решений, для формулировки темы так, а не иначе, требовалось нестандартное мышление.

    — То и дело возникают новые и новые дела, о которых никто не знает, как их выполнять. Поэтому мы ориентируем людей на поиск новых, неординарных решений, — говорил Г. Ведерников.

    За несколько секунд люди порой делали такое, на что в нормальных условиях нужны часы, дни. За два-три дня, а то и за ночь конструктора и проектировщики решали задачи просто фантастические по сложности и необычности.

    Безусловно, все это — признак высокого профессионализма. Но свое влияние оказывала и экстремальная ситуация. От чернобыльцев требовалась не дисциплина, а именно сознательная полная отдача, по максимуму.

    Время торопило. Поэтому Правительственная комиссия на выполнение любого вида работ, независимо от уровня ее сложности или принципиальной технической или организационной новизны отводила хотя и ориентировочные, но очень жесткие сроки. Каждый исполнитель, конечно, и сам был заинтересован сделать все побыстрее: раньше сделаешь — меньше облучишься. Но на практике добиться осуществления небывалых темпов при единственно допустимом отличном качестве возможно было лишь при умелой организации. Каждый раз требовались инженерный талант, мастерство, наконец, моральная выдержка всех исполнителей. Последнее было не таким уж ординарным требованием в тех сложнейших условиях.

   На Правительственной комиссии ученые, строители, эксплуатационники, военные отчитывались за ход каждой операции, как на фронте: лаконично, точно, исчерпывающе.

   Было очень неприятно услышать: “Почему не выполнили в срок? Вы задержались на час... на сутки! Объяснитесь!” Сроки исполнения назначали многократно короче принятых для схожих работ, выполняемых в обычных условиях. Но никому не приходило в голову их оспаривать, даже подвергать сомнению: война! Случалось, здесь же, на заседании Правительственной комиссии обсуждали предложения о технологии каких-нибудь необычных работ, даже объявляли конкурс с обдумыванием проблемы в течение... нескольких часов или за сутки. Словом, к следующему заседанию надо было иметь готовое, хорошо продуманное, технически и технологически обоснованное решение.

   13 июня 1986 года. Идет очередное рядовое заседание Правительственной комиссии. Выступает заместитель Министра энергетики и электрификации СССР Ю.Н. Корсун: “В машинном зале первого и второго энергоблоков проведена первая дезактивация. Административный корпус чист на 80 процентов. На территории станции укладывают бетонные плиты. Нам нужна от Средмаша исчерпывающая схема (или хотя бы ее общее описание) дезактивации территории, которую предстоит выполнить. Пока мы располагаем лишь неполной и притом переменчивой картиной отдельных участков. Мы уже наметили все транспортные схемы, способные обеспечить полную согласованность всех участников этой крупномасштабной операции. А пока уложены 3,5 тысячи квадратных метров бетонных плит из 447 тысяч. Это все, что мы получили, хотя Госснаб Украины поработал очень хорошо. Необходим график работ по дезактивации”.

   Ведущий заседание Ю.Д. Масленников тогда высоко оценил качество работ Минэнерго по дезактивации территории. Он сказал и об отличном результате, полученном от возведения стенки у подножия реакторного отделения: она уменьшала фон с 25 до 5 Р/час. Но эта работа заслуживает самостоятельного описания, несколько ниже.

   Председатель бросает реплику: “Вы помните...” — “Да, я помню, что работать придется долго, поэтому я должен быть осторожен. Я осторожен...” — отвечает Корсун. А что он мог еще сказать? С утра он объехал и обошел все связанные со строительством и монтажом объекты 30-километровой зоны, поговорил с начальниками подразделений и с рабочими. Составил четкое представление о сложившейся ситуации. Это было необходимо для пользы дела. Это было его внутренней потребностью. Кроме того, в любое время суток из Москвы или из Киева могли запросить его мнение или отчет о том или ином объекте. Информация должна быть идеально точной. Что же касается оперативных заседаний правительственной комиссии, некомпетентность просто бы не восприняли всерьез, а на эмоции и времени не было. “Корсун — золотой человек”, — скажет позднее главный инженер ЮТЭМа в работах по ликвидации последствий аварии Н.С. Окопный. Когда в Чернобыле стало спокойнее, Ю.Н. Корсуну как заместителю министра поручили руководить строительством всех объектов атомной энергетики в стране. Сегодня он — заместитель министра Минтопэнерго РФ, и сооружение атомных станций из его компетенции не ушло, поскольку энергостроители по-прежнему возводят все электроэнергетические объекты. Министерство энергетики и электрификации Минэнерго РФ вошло составной частью во вновь созданное Министерство топлива и энергии, Минтопэнерго РФ,

   О      чинах и званиях никто не думал — делали то, что в этот момент наиболее целесообразно. И это, как ни покажется странным, вносило не сумятицу, а порядок. Например, как-то В.М. Семенюку доложили, что на одной из электроподстанций нет дежурного — ну, некому ее обслуживать, и все тут, все уехали в эвакуацию. Эта работа относится к пятой группе по технике безопасности, случайному человеку доверить ее нельзя. Подстанция обслуживает агрегаты собственных нужд первого и второго энергоблоков АЭС. А энергоблоки эти, хотя и отключены от общей электросети и даже остановлены, однако живут и нуждаются в надежном электропитании... И Вилен Миронович, замминистра Минэнерго Украины, сам отправился на подстанцию и отлично сработал полную смену как рядовой служащий, а ЧАЭС не потеряла электропитания. Вероятно, можно было найти подходящего энергетика в 30-километровой зоне — ведь эксплуатационники АЭС работали. Но в тот момент действительно проще было заместителю министра вспомнить былое и самому стать на место рядового дежурного.

    Когда я пыталась отыскать Семенюка, наслышавшись о его подвигах, его начальник, украинский министр Скляров посоветовал: “Ищите настоящего мужчину — и это будет Семенюк. Элегантен, всегда одет с иголочки и со вкусом, точно сию минуту вышел от хорошего портного, метр восемьдесят ростом, всегда спокоен, корректен. И — очень образован в атомной энергетике. К тому же он отличный инженер и руководитель. При его участии пускали агрегаты на Чернобыльской, Южно-Украинской, Ровенской АЭС. Занимается только работой и читает в основном техническую литературу. Он первым из руководителей отрасли осмотрел четвертый блок и первым давал информацию Правительственной комиссии... У него нет недостатков. — Министр задумался, а потом добавил. — Ну и девки же за ним бегают!..”

   Многие руководители раскрылись в экстремальной ситуации, вспомнили все свои знания и опыт, пробудили лучшие свойства души. Это — Евгений Иванович Игнатенко, Леонид Павлович Хамьянов, Борис Яковлевич Прушинский, Александр Сергеевич Сурба, Армен Артаваздович Абагян... не перечтешь даже приблизительно.

   Тем, кто не был в Чернобыле в 86-87 гг., особенно летом 86-го, описание ситуации может показаться приукрашенным, даже экзальтированно восторженным. Но оно — буквально.

   — С 10 мая началась регулярная работа. К делу приступили проектировщики Минэнерго, — рассказывал начальник Главтехуправления Минэнерго СССР по строительству Г.А. Денисов, — из институтов Гидропроект, Гидроспецпроект, Оргэнергострой, Электромонтажспецстрой, Атомэнергопроект, Энергомонтажпроект и др. под руководством замминистра А.Н. Семенова челночные группы специалистов работали в круглосуточном режиме. Их решения немедленно осуществлялись. По вине проектировщиков не произошло ни одного сбоя.

   Ученые многих научных направлений, из разных ведомств, но связанные тематикой исследований, также устремились в Чернобыль. Уже на следующий день после сообщения об аварии заведующий лабораторией экологической генетики Института общей генетики АН СССР В.А. Шевченко отправился к своему директору А.А. Созинову и предложил направить письмо председателю Правительственной комиссии Б.Е. Щербине с предложением подключить его лабораторию к исследованиям по оценке биологических и генетических последствий загрязнения окружающей среды радиоактивными веществами — ведь опыт они накопили, работая еще в Челябинске, после аварии на атомном хранилище. А тем временем сотрудники лаборатории горячо принялись обсуждать детали будущей экспедиционной работы.

   9 мая от Е.П. Велихова позвонили, чтобы уже на следующий день группа приготовилась к вылету в Чернобыль. Затем последовал отбой. Дело в том, что решения об эвакуации, диагностике и лечении населения и др. официально предписано принимать Минздраву, а теоретическую базу готовит его Институт биофизики. Ученых Академии наук не спрашивают. Президент АН СССР академик А.П. Александров запросил материалы по предыдущим исследованиям лаборатории... В Чернобыль группа выехала лишь 17 мая. Шевченко и его сотрудники В. Абрамов и А. Рубанович в аэропорту вписали себя в список отлетающих на самолете Минэнерго. Этот самолет, словно челнок, ежедневно, а то и дважды в сутки, курсировал между Киевом и Москвой, перевозя чернобыльцев. И как обычно (теперь уже — обычно), в Киеве всех прилетевших встречал представитель Минэнерго, усаживал в автобус и отправлял в зону. В штабе Правительственной комиссии определили, что генетики ночевать будут в помещении пожарной команды. Там в нескольких комнатах люди уже спали на полу, один к одному генералы и рядовые. Дежурный принес консервов, выдал белье и спецодежду. “Спали без сновидений”, — записал в своем дневнике В.А. Шевченко.

   Улица Кирова была, по сути, единственным в этом одноэтажном городке жилым микрорайоном каменных многоэтажек. Здесь постепенно сконцентрировалось жилье и большинства командированных из тех, кто жил в г. Чернобыле, а не за пределами 30-километровой зоны.

   По улице Кирова в то время проходила основная автотрасса на ЧАЭС (позже стали ездить в объезд), поэтому в пять утра улица взрывалась ревом танков, бронетранспортеров, автобусов, бетоновозов...

   Утром в главном чернобыльском штабе генетики увидели немало знакомых по радиационным делам, много военных всех родов войск. Их приютил Минздрав СССР, помогал и Госкомитет по использованию атомной энергии. Штаб Минздрава возглавлял Ю.Г. Григорович, старый знакомый В.А. Шевченко еще по космическим делам. Владимир Андреевич вручил ему свой прогноз по генетическим последствиям аварии на ЧАЭС. Немало коллег по совместной работе на Урале встретил он и среди работников Госкомитета по использованию атомной энергии. Решили, что Рубанович и Абрамов будут их попутчиками по зоне и окрестностям, но — собирать свой материал. Словом, план работы определили в первый же день.

   В.А. Шевченко довольно точно описал первые дни своего пребывания в Чернобыле. Практически каждый из работавших там мог бы рассказать о них теми же словами. Он пишет в своем дневнике: “Деловая атмосфера Чернобыля производит сильное впечатление. Сосредоточенные лица. На улицах все в респираторах. Питание бесплатное в нескольких пунктах по талонам. Талоны выдают в штабе. Около штаба в 8 утра собираются все группы, работающие в Чернобыле. Короткие оперативки, быстрое заседание штаба Правительственной комиссии, и все разъезжаются в машинах с дозиметристами в разных направлениях. Штаб работает до 11-12 часов ночи. Можно войти в любой кабинет и поговорить с любым членом Правительственной комиссии. Всех приветливо встречает секретарь комиссии В.М. Калиниченко.

   В первый же день генетики решили обзаводиться собственной лабораторией и отдельным жильем. Их группа вскоре удвоилась, они получили отдельное жилье. Долго сами же отмывали квартиру до “нормы” — 3-5 миллирентген в час. Норма мирного времени — 10-15 микрорентген, но в Чернобыле в то время таких квартир не было. На улице было до 15 миллирентген в час. От дома до штаба — 20 минут пешком...

   Улицы пусты и тихи. Цветут сады. В подъезде соседнего пятиэтажного дома поселился козел. Его кормили сердобольные командированные, зная, что практической пользы от этого козла будет не больше, чем... молока. В других домах кормили местного поросенка, иногда — кур, собак, кошек: живой же зверь, жалко, хоть и обречен.

   Однажды в середине мая на Правительственной комиссии решили уточнить обстановку в прилегающих к 30-километровой зоне населенных пунктах Черниговской области и Белоруссии. Туда отправили труппу Минздрава во главе с представителем штаба Правительственной комиссии В.И. Поляковым. В эту группу вошли также биофизик В.А. Книжников и генетик В.А. Шевченко.

   Получили они паек на три дня, попробовали прорваться к переправе через р. Припять, но это оказалось невозможно: “рафик” вяз в песке, дороги забиты военной техникой. Померили радиоактивность около г. Припяти — 10 миллирентген в час. Решили ехать в объезд, через Киев, по асфальту, затем через Киевское водохранилище к Чернигову. Во время остановок, когда дозиметристы измеряли фон, В.А. Шевченко собирал растительный материал. У районного центра Репки, близ границы одного из радиоактивных “следов”, фон был 0,1 миллирентгена в час. Там и заночевали в гостинице.

    В Репках нужно было определить уровень поступления радиоактивного йода в щитовидную железу детей. Но часть детей была эвакуирована. Тогда решили исследования проводить в селе Любечь, где фон повыше, но люди жили.

    Народ не пришлось уговаривать — все сразу же пришли в школу, задали массу вопросов. Книжников и Шевченко провели беседу, а дозиметристы определяли радиоактивность. У нескольких детей в щитовидке уровень радиоактивности оказался довольно высоким — они пили молоко от частных коров, которые паслись на молодой травке.

    Конечный пункт поездки — Неданчичи. Красивое село, почти на границе с Белоруссией. Снова определили содержание йода у детей, снова импровизированная лекция, снова собралось все село. Люди были совершенно не информированы о действии радиации и о мерах предосторожности, очень обеспокоены.

    Через год неподалеку от с. Неданчичи стали строить город энергетиков ЧАЭС Славутич, проведя там дезактивацию.

    Московские генетики уже к 20 мая собрали немалый материал по растениям в самом Чернобыле и за его пределами, например, арабидопсис, пастушью сумку, одуванчик; зафиксировали точки роста сосны и се пыльцу. На брошенных полях стали собирать материал по культурным растениям.

    На следующий день по приезде из Черниговской области Шевченко и Семенов отправились в Белоруссию вместе с сотрудниками Института биофизики Минздрава СССР. Маршрут: Чернобыль — Наровля — Мозырь — Чернобыль. Абрамова и Рубановича оставили работать в Чернобыле, Печкуренкова и Фетисова — на водоеме-охладителе ЧАЭС.

    По дороге в Мозырь пересекли несколько радиоактивных следов, причем некоторые шириной всего в сотню метров. Проводили бета- и гамма-съемки в деревнях. Беседовали с людьми. И здесь приходилось до хрипоты рассказывать о радиации и о ее возможном действии на организм, то есть делали то, что обязаны были делать местные власти, но, видимо, не делали.

    — Более заинтересованную аудиторию трудно себе представить, — рассказывает В.А. Шевченко. Поражало полное незнание населением того, что такое радиация. В школах мы снова производили выборочные измерения радиоактивности щитовидной железы у детей. Весть о таких измерениях быстро разлеталась по деревне, и люди буквально бежали в школу, чтобы измерить щитовидку у своих детей.

   Городок Мозырь раскинулся в крутых оврагах. Это — ландшафтный заповедник. В Мозыре рядом с детдомом расположен дом для умалишенных. И вот вдоль забора дома для умалишенных идет человек в спецодежде и собирает одуванчики. Это — ученый с мировым именем, крупнейший генетик, профессор из Москвы В.А. Шевченко. Собирает материал для своей основной работы. Со стороны картина казалось забавной.

   Ученые посетили и мозырьский молокозавод. Обратили внимание на идеальную чистоту и порядок. Сотрудники завода под руководством местного начальника радиометрической лаборатории оперативно сами организовали измерения радиоактивности молока и молочных продуктов. Работали быстро, грамотно, умело. Биофизики задали им несколько вопросов и остались весьма довольны услышанным и увиденным. Позже этот факт был отмечен и на заседании Правительственной комиссии в Чернобыле.

   А в это время генетики Рубанович и Абрамов вместе с уральцами, не удовлетворяясь только чернобыльскими улицами и дворами, работали и на участках, где фон достигал 300 миллирентген в час. Собрали богатый материал. Вскоре приехали С.А. Сергеева и другие сотрудники из московской лаборатории Шевченко — образовалась солидная организация.

   Уже 11 сентября 1986 г. очень оперативно Правительственная комиссия под председательством Г. Ведерникова одобрила работу Института общей генетики им. Н.И. Вавилова по изучению хромосомных изменений у лиц, занятых на ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Академии наук СССР было предложено приобрести необходимую импортную аппаратуру и реактивы для автоматизации работ по исследованию хромосомных наборов в качестве биологических дозиметров. Еще через два месяца работы этого института по биологической дозиметрии были объявлены составной частью общего комплекса работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС (решение подписал заместитель председателя Правительственной комиссии Ю.К. Семенов), а главе Координационного Совета по научным проблемам, связанным с ликвидацией последствий аварии на ЧАЭС президенту АН СССР А.П. Александрову было предложено принять необходимое решение по кадровым и хозяйственным вопросам.

    Забегая несколько вперед, скажу, что президент АН СССР А.П. Александров, он же — глава академического Совета по Чернобылю — не счел необходимым создавать в Москве Всесоюзный Центр по генетическому мониторингу для наблюдения за здоровьем населения пострадавших от аварии областей на базе Института общей генетики академии наук СССР. Вместо этого при Всесоюзном центре радиационной медицины в г. Киеве была создана молодая проблемная лаборатория радиационной генетики двойного подчинения с опорным пунктом в г. Чернобыле, у которой вообще не было опыта проведения таких исследований и обобщения результатов — на это требуются многие годы. Московских же квалифицированных, обладающих огромным опытом ученых из прославленного в мире института просто “отодвинули”. С распадом СССР украинские исследователи отобрали у них и всю аппаратуру с наработками, по сути лишив москвичей возможности работать в этом направлении.

    В 1986 г. не очень-то поощрялись исследования и в других научных областях — биологии, геохимии и пр. Многое из того, что ученые все-таки сделали, было плодом их настойчивости и упорства. Факт остается фактом: даже президента всесоюзной Академии наук интересовали в первую очередь и главным образом не научные теоретические исследования, а работы, направленные на скорейшую ликвидацию последствий аварии... Понять можно. Но все-таки странно.

     Вернемся и мы к работам, без осуществления которых все остальные отходили на второй план.


 КТО ОН, НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ?

   “А когда мы инаки были?” — ответили российские солдаты генерал-фельдмаршалу Г.А. Потемкину в ответ на его благодарность от имени России за храбрость и патриотизм, проявленные в боях за освобождение Крыма от турецкого владычества.

    Огромная работа свалилась на плечи военных. Первыми прибыли войска действующей армии. Многих призвали из запаса. Чаще сорока-сорокапятилетних солдат, сержантов и офицеров вызывали, как по тревоге, порой даже ночью в военкоматы, называли адрес: “Чернобыль, хотите? На 3-6 месяцев?”. И давали порой не больше суток на сборы. Часто согласия не спрашивали. Молодежь жалели.

   Этих людей в шутку называли “партизанами”, как бы в отличие от солдат срочной службы, да так это определение и прижилось. Военнообязанные, но уже гражданские, не военные по сути люди, не привыкшие или уже отвыкшие от воинской дисциплины, шли на войну. Если их не использовали в качестве автоводителей, крановщиков и пр., то этим людям поручали, как правило, наименее квалифицированную, однако наиболее “грязную” работу, поэтому подолгу в зоне они редко задерживались, быстро набрав свои “бэры”. Однако многих морально угнетало занятие ниже их умения, возможностей. Даже ко мне однажды обратился такой “партизан” с просьбой походатайствовать о его переводе на более сложную работу: он мыл полы в конторе, это было дезактивацией. Женщин-уборщиц почти не было. Профессионалами были энергетики, они работали в тех же условиях, но обычно дольше, так как не было замены. На все их просто не хватило бы, в помощь и нужны военные.

    Но все-таки у многих военных была подходящая профессия, их целесообразнее было использовать на более квалифицированной работе, например, сварщиков и беречь энергетиков. Ведь энергостроителя нужно готовить лет пять, не меньше. А настоящим монтажником или эксплуатационником в электроэнергетике становятся лет за семь-восемь после получения диплома об образовании — будь то рабочий или специалист.

    Многие из “партизан” тоже были мастерами своего дела и имели право этим гордиться. Я боялся капризов, страха — этого не было ни разу. Мы, а не армия, отвечали за их питание, одежду. Помогали строить их жилые городки. Мы часто работали буквально рядом, нас и их было практически поровну. Но, даже выполняя черную работу, это были рыцари без страха и упрека. Они очень нам помогли. — Такое мнение о “партизанах” в конце 1987 г. высказал ветеран Чернобыля начальник строительно-монтажного комплекса №2 УС ЧАЭС В.П. Головин, который многие месяцы бессменно командовал работами на трудных и опасных участках.

    Один из таких “партизан” — В.В. Ярош с Урала, обаятельный и очень скромный человек. Отслужив, как все, он прибыл в Чернобыль вторично, уже добровольцем-специалистом. В первый раз его спросили в военкомате: “Хотите в Чернобыль?” — “Хочу!" Во второй раз он приехал уже заместителем начальника УС ЧАЭС, да так и не захотел уезжать. Его знания и способности оказались очень ценными в этих условиях. Вообще почти все солдаты, прикомандированные к строительно-монтажным управлениям, очень добросовестно несли свою службу, безропотно выполняя любую работу.

    Солдатам внутренних войск в основном поручали уборку территории АЭС и помещений, рытье каналов и т. п. Химические войска занимались радиационной разведкой, дезактивировали помещения атомной станции, дренажи, поселки, дороги, работали на контрольных дорожных пунктах. Огромных усилий требовала дезактивация г. Припять. Многие за это удостоены правительственных наград и почетных грамот правительства Украины.


Так отмывали технику

    О некоторых вскоре рассказали в Музее гражданской обороны СССР. ...Автомобиль молодого солдата рядового В.Е. Нечипая был готов к выезду в любое время суток... Военному водителю и автозаправщику рядовому О.А. Менчуку в Чернобыле исполнилось 20 лет. Его обязанностью было заправлять топливом автомашины, откачивать воду из подреакторных помещений. На вопрос, что ему запомнилось больше всего, ответил: “Люди. Всех, с кем приходилось работать, отличали уверенность действий и величайшая доброжелательность друг к другу, и еще — то, с каким чувством все они произносили “Спасибо!” — все, кого он обслуживал: доверяют!!!” И качество заправки автомашины было жизненно важным фактором.

   А вот — классический по своему характеру документ советского периода. Сегодня это история, но — история нашей страны.

   “Комсомольцы и молодые воины капитана А.В. Изотова Краснознаменного Белорусского военного округа обратились к личному составу подразделений, участвующих в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС на территории Белорусской ССР:

   — Дорогие товарищи, боевые друзья! Глубокой болью в сердце каждого из нас отозвалась авария на Чернобыльской АЭС, ставшая общей бедой для всех народов нашей многонациональной Родины. По приказу Родины, по велению долга воины нашего подразделения одними из первых прибыли для оказания необходимой помощи населению и для выполнения других задач по ликвидации последствий аварии.

   За это время произведен большой объем различных работ. Но, оценивая реально свои возможности, мы пришли к выводу, что можно сделать еще больше и качественнее. Требования сегодняшнего дня — удвоить усилия, повсеместно ускорить выполнение стоящих задач.

   Мы обращаемся ко всем комсомольцам, молодым воинам, всему личному составу подразделений, участвующих в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС с призывом: “Борясь за досрочное завершение работ, трудиться по-корчагински, по-комсомольски под девизом: “Каждому дню работы — конкретный итог, отличный результат, с высоким качеством”.

   Многим в Чернобыле снился Афганистан, как незаживающим рана. Появился такой феномен: “чернобыльский фольклор”, “афганский фольклор” как родственные явления. Вот в Центре научно-технической информации по энергетике и электрификации “Информэнерго” уж давно окончился рабочий день, но в конференц-зале собрались несколько десятков человек, в основном молодежь, и терпеливо ждут “афганцев” — бывших воинов, отслуживших в Афганистане. Они еще — поэты и барды, авторы и исполнители песен об Афганистане и о своих товарищах.

   Такие разные по тематике, песни о Чернобыле и Афганистане удивительно близки друг другу. И в обоих случаях чаще пишут их не между боями, а давно вернувшиеся. Те и другие отмечают, что со временем им все труднее представить себе, что же сейчас, без  них происходит в Афганистане и Чернобыле. Но остается в глубине души главное: любовь к Родине, и то, что эта любовь может проявиться спонтанно в любой нужный момент.

    — Год-два я не мог писать об Афганистане, — рассказывает бывший минометчик Игорь Медведев. Он служил в Афганистане и 1981-1983 годах, — хотя эта тема всегда живет в нас. Проходят годы. Глубже закапываешься в пережитые события, в свои воспоминания. И — переосмысливаешь их, но я помню главное чувство тех лет: ностальгия. — Обыденность разъедает, как ржавчина. Теперь появляется ностальгия по Афганистану, где чувствовал себя нужным, — Вернувшись к мирной жизни, Медведев поступил в весьма привилегированное внешнеторговое учреждение. Но понял, что такая деятельность не для его натуры и пошел учиться на закройщика. — Война не имеет и не может иметь общего опыта. У меня есть “моя” война в Афганистане”. У чернобыльцев — своя.

   На Митинском кладбище под Москвой похоронены афганцы и чернобыльцы.


О, сколько еще кровоточащих ран:

Налево — Чернобыль, направо — Афган.

Закованы в цинк и одеты в свинец

У разных смертей одинаков конец.

Тех, слева, бил атом, а справа — металл.

Кусочек земли их во всем уравнял.

Имя им всем — российский солдат.

И горько от близости каменных дат.

Афган и Чернобыль — испили до дна

От входа к развилке дорога одна

И вместе идут на свиданье по ней

Матери их, пережив сыновей.


   Это — о Митинском кладбище.

   Нам всем говорили, что война в Афганистане началась по просьбе его правительства о братской помощи Советского Союза в защите от угрожающих моджахедов. Так понимали свою роль и советские воины — как интернациональный долг, исполненный гуманности долг. Не их вина, что их “подставили”. В нашей стране такое случается. Но начальники приходят и уходят, а Родина остается. В Афганистане только за 1987 г. боевым орденом Красной Звезды было награждено 4 тысячи человек. Из Афганистана более 50 вернулись Героями Советского Союза.

   “Самое страшное наказание для солдата в Афганистане было — когда его не брали в бой. Представляете, рота получает оружие, боеприпасы, бронежилеты, все знают, что кто-то, видимо, не вернется — а один, один остается в лагере. И все знают, что уж он-то точно останется жив... Страшное наказание. Я видел, как однажды такой отлученный от боя бежал за колонной несколько километров, умоляя, чтобы его взяли. Пуля, выходит, не так страшна, как бесчестие. Афганистан поднял планку наших нравственных ценностей на небывалую за последние годы высоту, — пишет майор Н. Иванов, кавалер ордена “За службу Родине в вооруженных силах” III степени. — Не на словах, а на деле мы увидели, что такое вера друг в друга, что такое мужество и самопожертвование". Это понятно и чернобыльцам. И здесь, случалось, от подстраховки зависела жизнь.


   Мыслимо ли сегодня представить, что во время афганской войны наши люди почти ничего не знали о своих героях! А теперь вот почти ничего не знают о чернобыльцах.

   ...Узнавая о событиях в 30-километровой зоне, мы все прежде всего слышали о вертолетчиках. Пролетая над огнедышащим реактором, они выполняли дозиметрическую разведку, помогали ученым оценивать обстановку, возили грузы и сбрасывали их на реактор. Эта, казалось бы, обыденная работа требовала от каждого летчика немалого личного мужества. Вертолетчиков в Чернобыле называли людьми генерала Антошкина — героя Афганистана, первого заместителя командующего ВВС Киевского военного округа. Я признательна Николаю Тимофеевичу за то, что он уделил воспоминаниям несколько часов. 26 апреля 1986 г. он исполнял обязанности командующего, который был в отпуске.

   — В первый день, с утра мы уже знали об аварии по своим связям через Гражданскую оборону и поняли, что нас обязательно “выдернут”. Поэтому я сидел у себя дома в Киеве на Кутузовском проспекте и ждал вызова. Мой зам. по боевой подготовке был отпущен в Чернигов, первый зам. — генерал Феоктистов накануне отпросился на рыбалку. Нам поставили задачу одним экипажем вертолета провести разведку. С киевского аэропорта Борисполь подняли эскадрилью. Одним из вертолетов командовал капитан Володин. Он первым пролетел над реактором около 10 утра. К обеду результаты разведки были известны.

   На вертолетах летали ученые, члены Правительственной комиссии. Так, около 17.00 26 апреля облететь на вертолете четвертый энергоблок ЧАЭС решили член-корреспондент АН СССР В.А. Сидоренко, академик В.А. Легасов и заместитель министра Минэнерго СССР Г.А. Шашарин. Они сделали два круга и произвели замеры. В факеле над реактором на высоте 140-180 м было 180 рентген в час.

   Первые попытки забросать с вертолетов аварийный реактор мешками с песком, бором и свинцом были уже в полдень 26 апреля. Но в этот день мешки не долетали до реактора из-за высокой температуры восходящего воздушного потока. Наибольший эффект был 27 и 28 апреля”.

   В 19.00 генерал-лейтенанту Антошкину в общих чертах изложили обстановку и поставили задачу с авиацией прибыть в район Чернобыля. Николай Тимофеевич послал свою машину в театр к командующему ВВС генерал-лейтенанту Крюкову (они всегда друг друга подстраховывали и знали, кто где находится). Решили, что ехать надо Антошкину. Обсудили, кого он должен с собой взять и что из техники перебрасывать в этот район.

   — Я взял начальника химической службы с приборами и всем нашим снаряжением, какое положено брать в соответствующих случаях. Моим помощником из вертолетной авиации стал подполковник Нестеров (он был заместителем командующего по армейской авиации). Ночью он вылетел с полком в район аварии: утром ожидался туман, поэтому и решили вертолетный полк перевести ночью в г. Чернигов, на училищный аэродром, чтобы 27-го утром он уже был в Припяти.

   Генерал Антошкин поехал домой, переоделся, попрощался с семьей. Забрал своего помощника и на военной машине УАЗ-469 убыл в направлении Чернобыля. Выехав на трассу из Киева, настигли колонну автобусов, да так и не смогли ее обогнать до самого Чернобыля. Эти автобусы были предназначены для эвакуации припятчан.

   Уже за 18 километров от станции, выезжая из г. Чернобыля, они хорошо видели зарево. “На элементарном уровне разбираясь в атомной энергетике, я понял, что дело плохо, стало не по себе. Над реактором — дым. Психологическое состояние неприятное…”

   К полуночи прибыли в горком партии г. Припяти. Он гудел, как улей, и видно, что — давно. Генерал Антошкин нашел первого военного — это был Герой Советского Союза генерал-полковнник Б.П. Иванов. Представился, а Иванов представил Антошкина Правительственной комиссии, Б.Е. Щербине. Николай Тимофеевич доложил, что полк перебрасывается в г. Припять, и к утру 27-го первые вертолеты прибудут.

   В атмосфере было грозовое положение, над г. Припятью — туман, поэтому вертолетный полк перебрасывали в обход грозы. С рассветом первая машина приземлилась прямо на городской площади, между речным вокзалом и горкомом партии, около цветника. Ее привели полковник Нестеров и командир полка полковник Серебряков. Генерал Антошкин своей фуражкой дал им отмашку, где сесть, там и сели. Они привезли и полковую старенькую радиостанцию.

   Члены Правительственной комиссии на этом вертолете поднимались над реактором, разведывали обстановку. Одновременно летчики отрабатывали методику выбора направлений для заходов, скорости и высоты полетов, чтобы в реактор можно было сбрасывать грузы, которые рекомендовали ученые. “Я убедился, что Брюханов — не трус. Он летал трижды, так трусы не поступают".

   Какие именно грузы придется сбрасывать, летчикам сказали, но делать это не приказывали до тех пор, пока не было принято решение об эвакуации жителей.

   Другие четыре вертолета Антошкин посадил на стадион, а потом еще на площади сажал сразу по три машины.

   Летчики видели, что народ взбудоражен, люди спрашивают, в чем дело, небольшими группами стараются прорваться в горком, к Правительственной комиссии. Приходилось отгонять от вертолетов мужчин и женщин с детьми, даже с колясками — лезли поглазеть: “Генерал, жалко, что вертолет посмотрим, что ли?” Сами летчики ходили в респираторах и уже знали, что их машины заражены, около них фон был уже рентген в час: ветер дул как раз в этом направлении, через лес, который вскоре стали называть Рыжим.

   — А они-то без респираторов, даже дети! Меня удивило, что атомщики ведут себя так легкомысленно. Но, вероятно, они не знали ситуации. К обеду жителям сказали, чтобы готовились к эвакуации. Заместители министров внутренних дел Украины и СССР отрабатывали систему эвакуации, как боевую операцию. После обеда она началась, и за 2 часа 40 минут все люди были вывезены. При этом высочайшую организацию показала милиция, — вспоминает генерал.

   И на него гнетущее впечатление произвел вид города: таранька на веревочках сушится, белье на балконах, брошенные коляски. Все это бесхозное. Продуктовые магазины специально оставлены открытыми, чтобы население и оставшиеся разобрали продукты. Антошкину тоже предложили взять водку и вино.

    — И жители, и я знали, что вина типа “Каберне”, “Алушта” выводят радионуклиды из организма, а водка ослабляет их действие — все было разобрано. Но вертолетчикам пить нельзя, особенно перед полетами. В авиации — самый сухой закон. Только в праздничные, субботние дни, и то чуть-чуть: летчик не должен баловаться вином. Таких мы просто выгоняем с летной работы.

   Когда население было эвакуировано, вертолетчикам разрешили пробные броски. В оставшееся время до захода солнца они накидали 60 тонн — методика только-только отрабатывалась, да и вертолетов еще было мало. Мешки с песком часто приходилось грузить самим летчикам, так как гражданских помощников на подвеске почти не было. Случалось, они и отказывались, требовали специальную одежду и т. п.

   Мешок весил 80-120 килограммов. Экипажи сами загружали их и внутрь вертолетов. Им помогал даже генерал Антошкин — при погонах и галстуке, но в обычной, легкой одежде. Все “вооружение” — респиратор, сбоку на ремешке радиостанция да в кармане дозиметр-”карандаш”. Г.А. Шашарин и Н.Т. Антошкин разъезжали в машине по зоне, выбирали подходящие карьеры для добычи песка и глины, вертолетные площадки.

   Первый день рабочих полетов. Вот вертолеты взлетают, зависают над реактором. Бортовой техник привязывается страховочным поясом, открывает входную боковую дверцу, смотрит, что называется, невооруженным глазом вниз, в радиоактивный дым, на жерло реактора и кидает вниз мешок. Машина в это время — на высоте 200 метров (высота вентиляционной трубы — 150 метров), Со стороны видно, как вертолет, идя по прямой, над реактором вдруг проваливается, опускается — не хватает тяги двигателей, чтобы удержать высоту; 500-рентгеновый прибор зашкаливал...

    После посадки первый бортовой техник прапорщик Вышковский бегал в кусты — его рвало. Потом — снова к машине в полет. “Ребята у нас хорошие”, — говорит Николай Тимофеевич. За один полет каждый член экипажа получал порядка пяти рентген, а бортовому доставалось и побольше. Во рту — вкус железа. Голоса сипят...

    С заходом солнца экипажи вместе со своим генералом ушли на аэродром в Чернигов, где по его приказу уже были затоплены все бани и сауны для летного состава. А сам генерал всю ночь со своим штабом прорабатывали всевозможные вопросы, давал указания. “Летчики, думайте, как увеличить производительность”, — всем было ясно, что при таких темпах работы, какие были в первый день работы, будет заражен весь состав, но без толку. Летчикам он сказал, что над реактором полторы тысячи рентген: не измерял, а прикинул, как бы почувствовал — он не раз говорил о своей способности как бы оценить, ощутить опасность. Если там и не полторы тысячи, внимательность и осторожность не помешают. Категорически запретил “лаптями удивлять мир”, то есть — не раскачиваться, не баловать над реактором. Сказал, что “весь мир нам не простит, если мы уроним вертолет в район реактора или не туда сбросим груз — позор”. И сами летчики уже начали понимать, что собственно авиационная авария или нечеткая работа в такой обстановке просто немыслимы. Сознание личной ответственности скоро заполнило всех.

    Генерал-лейтенант Н.Т. Антошкин не спал трое суток. Когда получил на это официальное разрешение, вернее, когда ему приказали выспаться, он потребовал от дежурного солдата, чтобы ровно через четыре часа поднял во что бы то ни стало. Ему казалось — только заснул. А солдат уже трясет за плечо: “Вставайте!”

    “Не считаясь с опасностью, проявил высокие личные качества и живую инициативу”, — так сказали о нем позже, вручая звезду Героя Советского Союза...

    Как уже говорилось, ученые решили реактор в первую очередь заглушить, забросать нейтральными и специальными материалами: песком, борной кислотой, свинцом. Так, 27 апреля Госснаб Украины доложил, что из разных городов республики движутся транспорты со свинцом, более двух с половиной тысяч тонн, номера вагонов — такие-то... В Припяти их увидели уже 28-го.

   Кто-то должен был все эти материалы выгружать из вагонов, перегружать в мешки, насыпать в мешки песок и взваливать их в автомашины. Это и делали те самые “гражданские люди”, которых Н.T. Антошкин поначалу не увидел на импровизированных вертолетных площадках в г. Припяти.

    Экстремальные ситуации быстро обнажают, “кто есть кто”. Становятся бессмысленными лицемерие, демагогия, нравственная фальшь. ...Что ж, грузить так грузить. Большинство занятых этим делом были не рабочими, а инженерно-техническими работниками, в основном из управления строительства ЧАЭС и связанных с ним монтажных организаций. До аварии почти все они жили в г.Припяти, строили атомную станцию и город энергетиков. Они не были виноваты в аварии. Они были только пострадавшими. Но ведь это — их станция, их город. Еще вчера они сооружали пятый и шестой энергоблоки, третью очередь АЭС — и вот все это, кровь своего сердца, приходилось бросать, как ненужный домашний скарб... Это вызывало в душе протест, не укладывалось в голове: “Если не я, то кто же? Кто будет спасать любимый город, любимое детище, любимую землю?”

    Лишь руководителям строительных и монтажных подразделений на всякий случай предложили остаться, эвакуировались лишь их семьи. Никто не возразил. Но в первый момент еще не было ясности, каким конкретным делом придется заняться. Когда  выяснилось, что первоочередная работа — погрузка песка, заместитель начальника треста “Южтеплоэнергомонтаж” Токаренко пошел за подмогой в соседние села: там эвакуацию тогда еще не объявили. Сельские жители не вникали в детали аварии и, конечно, помыслить не могли о ее масштабах.

    — Некогда, картошку сажаем, — ответили они Токаренко. Тогда он обратился к женщинам, разъяснил обстановку: “Бабы, объясните своим мужикам, что их помощь позарез сейчас нужна”. — Этот ход сразу возымел действие. Одновременно Степанов из райкома партии тоже организовал жителей из окрестных сел и города Чернобыля. Они очень хорошо помогали, чем могли. Сами же подсказывали и места песчаных карьеров. Вообще, без их энтузиазма решить эту проблему было бы значительно труднее.

    По своей инициативе к ним подключились монтажники, жившие в Киеве и Триполье... Так прошло воскресенье 27 апреля. На следующий день стало полегче: эвакуированные в села за пределами 30-километровой зоны припятчане осмотрелись и попросили их тоже подключить к какой-нибудь работе. Помогли и воины одной из частей Киевского военного округа. Это — уже солидный трудовой фронт.

    Вообще, первые месяцы после аварии люди бежали выполнять любую работу, едва услышав задание. Каждому хотелось “задавить” этого врага побыстрее, “задавить на месте”. И получалось все отлично, “с первого предъявления”. Это уже значительно позже, примерно в сентябре, стали появляться детальные рабочие планы, потребовались разные гарантийные письма, стали больше думать о бумажках, о чести мундира. Планы начала требовать Правительственная комиссия, и требовала правильно.

    Погрузка песка в мешки — такая несложная, даже примитивная операция — превратилась в очень тяжелую, напряженную и опасную работу. Работали в быстром темпе. Было очень жарко, и песок, что называется, стоял столбом. За толстым слоем пыли ни лице сверкали зубы и глаза. Люди пришли в том, в чем ходили обычно. О первоначальном цвете ткани можно было только догадываться. На песке — радиоактивная пыль. Но тогда еще “не принято” было измерять уровень фона. Да и — нечем.

    Вертолеты “бомбили” реактор песком и свинцом, земля “светилась”, и ветер переносил радиоактивную пыль. Не было респираторов и даже оперативных дозиметров — была только составленная на день карта общей загрязненности территории. Работали лопатами. Средства защиты от радиации у этих людей появились только 1 мая.

    Многие не знали, где их родные, но времени для переживаний не оставалось: война. Людей не хватало. Объективности ради надо сказать, что были и такие, кто попросту отказывался от работы, ссылаясь на неясность радиационной обстановки и другие причины.

    Но это — единицы.

    ...Пришли Каменец-Подольские машины со свинцом в ящиках. Тяжелые, как их выгружать? Токаренко предложил поставить машины перпендикулярно одна к другой и машинным же тросом стянуть груз на землю. Шоферы были очень довольны таким решением, самим же подумать не пришло в голову, растерялись.

   На одном из карьеров у вертолетной площадки к Токаренко подбежал человек, лицо которого разглядеть было почти невозможно: жарища, духота, пот и пыль сделали всех похожими друг на друга, но мало похожими на обычных людей. Ясно одно — этот человек обрадовался встрече чуть ли не до слез: наконец-то свой. Оказалось, что он — электросварщик из ЮТЭМа Гена Чириков. В Припяти жил в одном подъезде со строителями — с ними его и эвакуировали. Своих, монтажников, рядом нет, посоветоваться не с кем, что же ему дальше-то делать. Вдруг увидел, что автобус пришел за людьми, чтобы везти в Чернобыль — бросился к нему, да так со строителями на погрузку песка и попал. Работал и раздумывал, где же все-таки своих искать. На следующий день он разыскал четверых монтажников, те и привели его к своим. А парень с тех пор все беспокоился, не будут ли его ругать за то, что от строителей ушел, вроде дезертира.

    — Да о чем ты говоришь? — говорит Токаренко. — Ведь ты же в пекло попал. Какое может быть сомнение?

   Между прочим, те из грузивших песок, кто не был зарегистрирован как работавший в 30-километровой зоне, ликвидатором со всеми вытекающими отсюда последствиями не считается, льготами не пользуется.

   Многие летчики прибыли из Афганистана, и трусов среди них не было. И они задачу свою знали неплохо. Да, технически других условиях она, вероятно, и не представляла бы особого труда для таких асов. Но никто из них практически никогда не сталкивался с необходимостью работать в высоких полях радиации. А приборы зашкаливало.

   С какой высоты сбрасывать мешки с песком? Остановились на двухстах метров. Летчики сначала тренировались в стороне, над площадкой АЭС: отрабатывали режимы полетов, пробно сбрасывали мешки с грузами — ведь надо попасть в реактор, то есть цель диаметром каких-то шесть метров.

   Здесь, действительно, все — внове. Нет рекомендаций ни для одной операции вертолетчиков. В мире такие работы еще не выполняли.

   В начале летали на обычных вертолетах. Вскоре днища вертолетов внутри облицевали свинцовыми прокладками, а кабину летчика — свинцовыми листами. Но в первый день и такого “вооружения” не было.

    — Услышав команду “сброс”, я открыл люк вертолета, вручную сбросил мешок и еще посмотрел, попал ли? — такое могли бы в первое время сказать многие летчики. Они знали, что работают над открытым реактором. Имели право отказаться... Не отказались.

    Вертолеты, как пчелы, то и дело пролетали над реактором. В машину загружали десять мешков: по пять штук укладывали на доску. Конец доски поднимали, и в “жерло вулкана” летели сразу все пять... Так — по 20 заходов в день. Ежедневно над реактором взлетало до 20-30 машин почти одновременно. Летчики ли дели, что с каждым сбросом огненный очаг уменьшается.

    А в это время полковник Б.А. Нестеров, ежедневно сидя на крыше третьего энергоблока, то есть рядом с раскрытым реактором (по другим источникам — на крыше припятского горисполкома, откуда панорама четвертого энергоблока была прекрасно видна, скорее — поочередно то тут, то там) командовал сбросом грузов с вертолетов по рации. Через несколько дней его сменили. Немалую отвагу проявил и полковник С.Дружинин.

    Я подошла 2 мая к селектору, из которого слышалось: “Вылет... Сброс... Готово!” У селектора дежурили два молодых солдата. Они фиксировали ход сбрасывания с вертолетов песка, свинца и прочего. Команды слышались через каждые несколько секунд и были равномерны, как в учебном классе. В реальность такой четкой, словно по мирному графику, работы было трудно поверить, осознавая ее необходимость и огромную опасность. Нечеткая работа, заминка в воздухе над реактором означала дополнительные бэры. А неточное сбрасывание груза вызвало бы новые повреждения на кровле АЭС.

    ...А в микрофон селектора все слышится: “Вылет... Сброс... Готово!”— так спокойно, даже обыденно констатирует диспетчер. На цикл уходит меньше минуты. Затем снова: “Вылет... Сброс... Готово!..” Фантастика.

    И вдруг — заминка. Замолчал диспетчер. Я для солдат — человек сторонний, поэтому их лица замерли и не выражают никаких чувств. Но ведь не должно же быть никаких задержек! Paботу по усмирению раскрытого реактора сами военные летчики, члены Правительственной комиссии и станционники рассчитывали в деталях, как боевую операцию... Значит, произошло что-то непредвиденное.

   …Так и есть. Один (из тысяч!) мешков упал на крышу машинного зала и пробил ее насквозь. А машзал — один для всех энергоблоков. В крыше и без того немало дыр от осколков “извержения”. В ночь аварии осколки пробивали кровлю и вызывали пожары в машинном зале. А тут — огромный мешок пробил большую дыру. На время операции людей со станции убрали. И теперь никто не знал, есть ли новые повреждения оборудования и велика ли опасность. А ведь мог возникнуть новый пожар, по последствиям не менее опасный, чем в ночь аварии.

   Не увидишь — не оценишь обстановку. Но уровень радиации в машинном зале очень высок. Отверстие в крыше эту опасность многократно увеличило, потому что теперь на крыше полно дополнительной “грязи”. Однако выяснить масштаб повреждения, определить стратегию надо.

   Добровольцы, вперед! Как на фронте. На выполнение такой работы могут идти только добровольцы... Пожар не вспыхнул.

   Да, поначалу мешки в реактор сбрасывали вручную. Генерал Н.Т. Антошкин предложил в качестве контейнеров использовать тормозные парашюты самолетов. Доложили об этом начальнику Генерального штаба Вооруженных Сил СССР Маршалу Советского Союза С.Ф. Ахромееву. Он одобрил идею и отдал необходимые указания. С помощью тормозных, а позднее и грузовых парашютов работа пошла быстрее.

   Монтажники ЮТЭМа придумали конструкцию подвесок для парашютов с автоматическими замками, а строители ЧАЭС спешно выточили их на своих заводах.

   Систему подвесок неподалеку от АЭС делали работники цеха централизованного ремонта ЧАЭС. Работали сутками. Все знали, что радиационный фон на этой площадке — 4 рентгена в час. Но не обращали на это внимания, даже не интересовались своей дозой. Система креплений затворов — для мирного времени, возможно, не ахти сложный комплект — в условиях чернобыльской “войны" спасла жизни и здоровье многих беззаветно смелых парней.

   К шестому мая на реактор было сброшено пять тысяч тонн материалов.

   Корреспондент газеты “Крымская правда” Б. Глинский сказал командиру экипажа вертолета Н.Н. Мельнику (ему присвоено звание Героя Советского Союза), что его работу называют ювелирной. “Это, пожалуй, Михалыч, не то слово, — сказал летчик. — Потребность души была — скорее ликвидировать аварию. Что помогло нам в этом? Уважение друг к другу. Все мы были равных — Председатель государственной комиссии, академик с мировым именем и рядовой труженик. Все мы с полуслова понимали друг друга, уважали мнение каждого. Тут-то мы и увидели, на что способен советский человек: его патриотизм, высокий профессионализм, гражданственность... Уверен: многое могут сделать люди, если дать простор их инициативе, интеллекту, самостоятельности”.

    В Чернобыле проявилась еще одна грань человеческой натуры. Мнение вертолетчика штурмана В.М. Ткаченко: “После Чернобыля, откровенно, жизнь кажется несколько пресноватой. Видимо, человек рожден для больших дел. В делах и только в делах обретает он свое достоинство”.

    В музее Министерства по чрезвычайным ситуациям и Гражданской обороны можно увидеть запись: “В небо над Чернобылом поднимались военные летчики первого класса полковник Александр Ким, капитан Иннокентий Бурулев, капитан Александр Волков, военный летчик третьего класса Сергей Королевский, военный штурман первого класса кавалер ордена “За службу Родине в Вооруженных силах” III степени, майор Виктор Юриков, борттехник первого класса старший лейтенант Сергей Мунтяну, борттехник-мастер старший прапорщик Василий Дацюк. Они сбрасывали грузы в реактор...” Многие летчики сильно облучились.

    Уместно отметить, что целый зал этого музея посвящен чернобыльским событиям. Экспозицию собирали по инициативе и при самом деятельном участии B.Л. Гришина, многие годы возглавлявшего музей, который в то время принадлежал лишь Гражданской обороне. Тем не менее, экспозиция не замыкается темой ГО, она рассказывает и о героях эксплуатационниках, строителях, военных, словом, всесторонне раскрывает чернобыльскую тему, Многие годы в СССР, а затем в СНГ она была единственной, И тем еще более ценна. Параллельно В.Л. Гришин многие годы возглавляет Союз “Чернобыль” СССР, теперь — России.

    ...Еще в ночь с 26 на 27 апреля капитан первого ранга Г.А. Кауров отбирал пробы газов из реактора на самолете-лаборатории, и позже летчики пробы воздуха ежедневно и по много раз брали прямо с вертолетов. Кроме того, по всей 30-километровой зоне были расставлены металлические штативы, на которые укладывали мокрую марлю. Ее также раз в день с помощью вертолетов нужно было забирать, а потом в лаборатории химики ткань обрабатывали, определяли радионуклидный состав. Однажды проверили дозиметр у самого лаборанта, старшего лейтенанта — прибор-накопитель показывал 30 бэр — столько он действительно набрал за время работы с пробами.

   В г. Овруче базировался Научный центр Министерства обороны, а его оперативная группа постоянно жила и вообще находилась в Чернобыле, выполняя административные функции — здесь принимали людей на работу, организовывали их действия и быт.

   Замечательного специалиста, организатора и душевного человека, доктора технических наук капитана первого ранга А.М. Матущенко все, кто с ним был связан, вспоминают с особой теплотой. Долгое время под его руководством осуществлялся контроль воздушной среды над обширными территориями Украины и Белоруссии, а также над самим аварийным реактором и прилегающей к нему местностью. Как правило, в светлое время суток Анатолий Михайлович и сам, можно сказать, не вылезал из самолета-разведчика или вертолета-разведчика. Вел измерения гамма-излучения в атмосфере, обрабатывал полученные результаты, потом определял процентное содержание соответствующих радионуклидов, брал пробы аэрозольных продуктов на траекториях их переноса, словом, вместе со своими подчиненными следили за тем, как “дышит” реактор.

   Исполнителям объясняли, что главная задача — определить, как распространились радионуклиды. И составляли соответствующие карты. Они, в частности, послужили объективными документами в споре с некоторыми иностранными фирмами об истинном радиационном фоне. Дело в том, что фирмы из ФРГ и других стран пытались предъявить нашей стране финансовый иск за то, что их территории, их продукция, якобы, подвергались значительному радиоактивному загрязнению. Претензии оказались несостоятельны.

   В 86-м в обязанности старшего научного сотрудника в/ч 52609 В.И. Бутенева входила организация научных программ. И он сам в соответствии с этими программами выполнял заборы воздуха с вертолетчиками. Кстати, он очень подружился с ними на почве рыбалки: ловили в разных водоемах на территории 30-километровой зоны. У всех были приборы, и они показывали, что рыба не такая уж и грязная — голову отрубишь, а остальное можно есть.

    — С Валерой, начальником экипажей вертолетов, мы как раз на рыбалке и сошлись,— рассказывает Владимир Иванович. Он перед этим еще в Афганистане ловил рыбу, и вообще был “до зубов” вооружен разными спиннингами и другим, необходимым для этого дела снаряжением. Мы летали каждый день: облет восьми точек, как раз на день работы. Маленькие боевые вертолеты для нас прислали из Афганистана. Кроме того, мы забирали пробы воздуха над станцией и тоже везли в лабораторию в Овруч.

    Однажды мы шли по аэродрому и увидели Валерия, сидящего рядом с вертолетом. Он будто был не в себе. Сказал, чтобы мы шли обратно и что сегодня полета не будет. Попробовали узнать в чем дело — он не стал объяснять: не будет и все. Мы вернулись в свой автобус и отправились в казарму, и даже были рады: марли надоели.

    А в казарме узнали, что в этот день на территории АЭС разбился один из экипажей вертолетов, зацепившись винтом за трос. По традиции в тот день, когда гибнут товарищи, экипажи из Афганистана на работу не вылетают.

    Прилетев к станции на следующий день, мы увидели, что все те вертолеты, которые задействованы на ликвидации последствий аварии, по очереди поднимают груз и таскают его по кругу. Валерий взглянул и зло бросил: “Ну вот, теперь они начали учиться!”

    За короткое время тихий провинциальный город Овруч сильно изменился. Во-первых, весь город боялся радиации: и ликвидаторы, и жители. Во-вторых, прежде здесь никогда не видели столько денег, а теперь жители неплохо зарабатывали на обслуживании ликвидаторов, которые не скупились. Гостиница, прежде пустовавшая, всегда забита. Ресторан никогда не закрывается.

    Многие чернобыльские вертолеты базировались в г. Овруче. Но помимо этих там были машины не только военные и не только для зоны. Дикость, но их обслуга и даже сами летчики называли “грязными” тех, кто летал в 30-километровую зону. Бутенев рассказывает, что с ними даже не хотели есть в общей столовой, и чернобыльцы по странной негласной договоренности ели после всех, что оставалось. А позаботиться о такой “мелочи”, как их нормальное питание, почему-то было некому. Бесплатное питание чернобыльцев вызывало непонятную зависть у обычных летчиков, которые должны платить за свою еду. Вероятно, они изменили бы позицию, полетав хоть раз над реактором. Но чернобыльцам о своей работе рассказывать, вообще бравировать опасностью, не хотелось: тут не до слов.

   По сути о ситуации в 30-километровой зоне ЧАЭС толком не знал никто, не побывав там лично.

   Еще в мае над реакторной шахтой с вертолетов стали спускать измерительные датчики. Они рассказали о многом. Об одной из таких вертолетных операций рассказывает Музей гражданской обороны: “Николай Андреевич Волкозуб за 6 минут с высоты 100 м прицельно опустил на тросе термопару — прибор для измерения температуры. После этого он еще раз летал над реактором. В таких условиях от пилота требуется высочайшее мастерство и мужество. Офицер штаба ВВС округа военный летчик-снайпер вертолетного спорта, коммунист полковник Н.А. Волкозуб тридцать лет обучает и воспитывает летную молодежь. Удостоился ордена “За службу Родине в Вооруженных силах СССР” III степени.

   В начале августа прямо на месте развала активной зоны, в районе расположения верхней плиты реактора и на периферии развала установили 9 специальных диагностических буев. С их помощью получали сведения о гамма-излучении, тепловых потоках, температуре и скорости движения воздуха как по вертикали, так и по горизонтали.

   Особое место в истории Чернобыля заняла операция “Игла”. Казалось бы, несложно вертикально воткнуть двадцатиметровую трубу в относительно неплотную массу метров на десять. Если это делать с вертолета, опытному летчику достаточно нескольких секунд. И действительно, летчик Н.Н. Мельник, как в копеечку, воткнул полосатую черно-белую трубу диаметром 10 см и накрытую зонтиком в месте соединения трубы и фала. Правда, с третьей попытки: труба не могла пробить плотную корку на поверхности разрушенного реактора, а может быть, упиралась во что-то.

   Мельника сопровождали два других вертолета. Один вел руководитель операции П.М. Надзенюк. Прежде на летном поле отработали каждое движение: Мельник на скорости 50 км/час подлетит к реактору и без задержки начнет спускаться. Потом отбросит 300-метровый фал и сразу уйдет.

    ...8.40 утра. Трубу и всю операцию назвали “Игла”. В полости трубы проходит множество проводов, установлены датчики. Немало их прикреплено и под зонтиком, а провода выведены в тот же фал. Теперь осталось его отцепить и сбросить так, чтобы конец свисал наружу. Готово! Ювелирная операция. Автор “Иглы”— доктор технических наук И.А. Эрлих.

    Теперь к фалу на земле прикрепят другой такой же кабель. Не нужно будет то и дело летать к реактору за пробами воздуха, измерять температуру... Если бы фал оказался с нужной стороны.

    Но он оказался по другую сторону реактора, в сильно загрязненном месте, да еще на высокой стене. Уровня мастерства Мельника это не снижает. Однако ученым нужен конец фала, а тут не до аплодисментов. Видя, что фал падает “не туда”, Е. Казанцев, В. Титов, А. Лебедев и В. Довгий вскочили в освинцованный БТР и объехали здание реакторного отделения, к обнаженному развалу. Титов вбежал в здание, пробежал до оконного проема по коридору, примыкавшему к разрушенному реактору, и оказался неподалеку от того места, где упал конец троса. Выскочил из оконного проема, схватил фал и втянул его в здание. А в это время там уже были остальные герои великолепной четверки. Они подхватили трос и оттащили по коридору от реактора. Группа “Игла” спасла здоровье, а может быть, и жизнь многим летчикам, энергетикам и ученым.

    Неспециалисту, вроде меня, кажется, что это было необходимо. Так же рассуждали и некоторые физики и химики высокого класса. Иного мнения специалист по продуктам деления заведующий лабораторией ИАЭ А.А. Хрулев. Его подход к определению количества выброшенного топлива, вообще прогнозов поведения продуктов деления в аварийном реакторе и перспективы крупных выбросов отличен от общепринятого. Он и Ю.В. Сивинцев ставили вопрос об обсуждении принципиальной необходимости забрасывать реактор различными материалами, так как это ухудшает теплосъем и может привести к крупному повторному выбросу. Их не послушали. Выброс был.

    Определение количества топлива в чернобыльском реакторе с помощью измерителей такого типа, как “Игла”, буи и т. п., Хрулев назвал попросту “идиотскими” операциями. Он говорил мне, что вместе с Хрусталевым они математически оценили эффективность  такой системы определения: получилось, что по внешнему полю в условиях разрушенного реактора и рассеянию по строительным конструкциям продуктов деления, находящихся в топливе, можно оценить сотни килограммов, а ведь в реакторе более сотни тонн топлива. “На такой основе Валерий Алексеевич давал мои рекомендации Правительственной комиссии. Летчики с риском для жизни летали над раскрытым реактором — и это было малоэффективно”. Возможно, не каждый специалист поймет, кто же прав в этом споре.

  В 1995 г. в НИИ диагностики и хирургии Минздрава РФ (там обследуют здоровье многих чернобыльских ликвидаторов) я встретила одного из майских вертолетчиков. Его как инвалида первой группы направляли на лечение за границу. “А до Чернобыля я летал более 20 лет без ограничений”,— говорил он.

  Как ни трагично по сути, но для всех участников вертолетной эпопеи, а позже и многих других чернобыльских эпопей, это была очень интересная, творческая работа. Даже на собрании партийного актива воинских подразделений в начале июня пришлось напоминать, что партийные организации, воспитывая людей на образцах героизма, должны и предостерегать от бравады.

  — Говорю об этом потому, — сказал генерал армии А. Лизичев, — что у некоторых товарищей появился “элемент привыкания” к опасности, в чем мы убедились, побывав в зоне электростанции, беседуя там с воинами. Однако люди для нас дороже всего, и забота о них должна быть в центре внимания командиров и парторганизаций, и лучшее выражение этой заботы — высокая организованность”.

  Полеты над реактором воспринимались многими журналистами чуть ли не как дело чести. Первые полеты, действительно, имели смысл, так как за этим следовало описание неведомого для публики и части специалистов явления.

  Первую съемку разрушенного энергоблока сделал Костин 28 апреля. За кинофильм “Чернобыль. Хроника трудных недель” автору сценария, режиссеру В.Н. Шевченко и операторам В.И. Крипченко и В.В. Таранченко присуждена Государственная премия СССР 1988 года. Владимир Шевченко заплатил жизнью...

  Кинооператор Валерий Юрченко также решил снимать реактор с воздуха. Но при подлете к станции стекло вертолета сразу же запотело. Тогда Валерий распахнул дверь. Ему показалось этого не достаточно — высунулся наружу и стал снимать реактор в упор. Говорят, в это время на броне вертолета было 1000 рентген/ч. Валерий знал об опасности... Он умер через полтора месяца. Его съемки уникальны, бесценны.

   — Думаю, что у нас, в ФРГ, не нашлось бы столько добровольцев, чтобы приехать на такое опасное место для ликвидации последствий аварии, — сказала корреспонденту многотиражной газеты энергостроителей “Трибуна энергетика” А. Хармс, одна из трех представителей экологических обществ ФРГ, отважившихся приехать в 30-километровую зону. Остальные члены делегации отправились кто на Байкал, кто в Среднюю Азию, и понять их можно — они выбрали очень интересные маршруты. Но, оказывается (и западногерманские гости не скрывали этого) поездка в Чернобыль воспринимается ими как проявление отчаянной смелости.

    Вот говорим: 30-километровая зона. А почему 30-и?

   — Да, мелкомасштабные характеристики поверхности конкретны. Однако обобщенная граница 30-километровой зоны условна, — сказал мне в июне 1986 года член Правительственной комиссии заведующий отделом Института биофизики Министерства здравоохранения СССР профессор B.C. Кощеев. Эта граница не означает, что по одну сторону черты фон такой, а по другую — иной. Не означает она также, что люди по ту сторону черты не испытывают воздействие излучения. Поэтому профилактические защитные меры внутри зоны в какой-то мере должны транслироваться и на внешнюю территорию. Это касается и сельскохозяйственных работ на открытом воздухе. В некоторых случаях здесь людям следует работать в перчатках и легких респираторах, а контроль этих обстоятельств должен быть организованным и продуманным. Внутри зоны порядок уже наведен, теперь пора проверить обстановку и за ее пределами.

   Действительно, позднее и за границей зоны, как известно, дополнительно отселяли жителей. В зоне же есть относительно чистые участки, и в некоторые деревни жителям официально разрешили вернуться на постоянное жительство.


     Просто в первое время условились “описать циркулем” наиболее общую для всех границу. Тогда же замечание B.C. Кощеева было очень своевременным. Оно относилось как к местным жителям, так и к ликвидаторам, ночевавшим сразу за границей зоны. Тогда еще 30-километровая зона не работала по вахтовому методу (две недели в зоне и две недели дома). Поэтому к ликвидаторам стали приезжать в гости жены с детишками и родители.

    На заседании Правительственной комиссии 12 июня 1986 г., генерал химической службы И.П. Иванов доложил о том, что в г.Припяти установили автоматизированные системы контроля за радиоактивным фоном, и теперь нет необходимости посылать туда по нескольку раз в день дозиметристов. Фон в городе стабилизировался. Скоро приборы установим и на реакторе, — продолжал генерал, — Они будут автоматически передавать на пульт и записывать разнообразные сведения о его поведении. Можно будет и поменьше ездить к реактору. Вблизи него, благодаря принимаемым и уже принятым мерам, радиационная обстановка имеет тенденцию к снижению, стабильна.

    Так уж получилось, что после эвакуации населения из г.Припяти никому не было дано указание установить контроль за радиационным фоном на рабочих местах тех, кого здесь оставили на службе, в том числе от министерства внутренних дел УССР. Эти люди, в частности, контролировали работу охранной сигнализации. А когда замерили фон в их комнатах, выходивших окнами на АЭС, результаты оказались удручающими. Людей немедленно перевели в подвальное сооружение, где уровни радиации были более безопасными. Установили жесткий контроль по многим точкам в городе Припяти. У личного состава вневедомственной охраны появились свои дозиметры. Но независимо от того, были они “вооружены” дозиметрами или нет, припятские работники милиции вели себя как патриоты: например, В. Кучеренко, А. Стельмах. О мужестве и храбрости сотрудников Полесского, Чернобыльского, Иванковского отделений милиции уважительно говорили даже в Министерстве внутренних дел республики.

 ВРАГ-НЕВИДИМКА

     “Нет, человек не бесчувственен, человек подвигнется, если только ему покажешь дело, как есть”.

Н.В. Гоголь.

    "Съезд на обочину запрещен”,— требует транспарант. Никто и не пытается: все быстро привыкли и к такой противоестественной ситуации — понятно, что радиацию на обочины смыли с дороги и дожди и поливочные машины. Наоборот, протест, возмущенно скорее вызвали бы легкомысленные косари или мирно пасущиеся коровы...

   Зону “надевали” на себя сразу. В нее входили, как в объективную реальность. И ее законы, вероятно, из чувства самосохранения, воспринимали тоже сразу, как неизбежное и единственно возможное. А вот мирная жизнь даже через день-два казалась нереально прекрасной и к тебе как бы не относящейся.

   Самым поразительным ощущением у всех, и как открытие неожиданным, было возвращение из 30-километровой зоны в нормальную жизнь даже через день. Здесь — веселое солнце, а не просто изнуряющая жара. Веселые лица... Они радовали и удивляли, будто вы попали на другую планету.

   Предостерегающие транспаранты в 86-м стояли не только в пределах, но и довольно далеко от границы 30-километровой зоны на дорогах Киевской, Гомельской, Черниговской областей. Трагизм заключался именно в их обыденности. Транспаранты не убирали и много позднее, когда опасность существенно уменьшилась. Может, забыли, а может — для большей гарантии.

    Нет крови. Нет стонов. Нет никаких видимых признаков опасности. Но если наступит адаптация к чувству опасности, может настичь смерть...

    Когда в сельской местности или в таком же совсем недавно милом, тихом и зеленом провинциальном местечке, как г. Чернобыль, больше не лают собаки и не кудахчут куры, становится страшно.

    Самым страшным на омертвевших чернобыльских улицах, на мой взгляд, были даже не покинутые дома с великолепными садами — это тягостная картина, но о ней заранее знаешь, к ней как бы готов, хотя к виду мертвого города привыкнуть невозможно. Осознать этот факт меня заставила пара кошек. Они сидели перед своими калитками, там, где прежде обычно сидели их хозяева. Они даже не пытались ластиться к людям — знали, что это бесполезно, их никто гладить не будет! И в глазах их была безмерная печаль.

    Я пошла по улице дальше. Вот из-под забора вылез домашний кролик. Посидел, подумал и отправился обратно. А невдалеке солдатик не выдержал — взялся обмывать под краном морду бездомного пса. Но ему товарищи заметили, что теперь обмывать придется его самого. И ведь это — всерьез. У столовой в “Сказочном” я видела красивейшего крупного породистого пса, которому все старались положить что-нибудь вкусненькое. Нос его постоянно кровоточил... Вот эта превратившаяся в смертельную опасность мирная жизнь и была особенно страшной.

    Как-то утром в июне 86-го в Чернобыле я вышла во двор. Мощный аромат клубники насытил воздух. Вот она — под ногами. Четверть гектара спелой, блестящей, пышной, ароматной клубники...

    А есть нельзя. На свою неровную тонкую кожицу клубника больше, чем какие-то другие плоды и ягоды, набирает радиоактивную пыль. А уж пыли в то жаркое и сухое лето было достаточно.

    Инструкция не позволяла ходить по траве, касаться листьев на деревьях и кустарниках — они собирают пыль. Правда, дозиметристы уверяли меня (неофициально), что можно есть черешню после мытья в пяти водах; можно есть яблоки, если как следует их помыть и вырезать серединки.

   И действительно, яблоки, сливы, черешню, вишню ели многие, включая председателя оперативной группы Правительственной комиссии. И шутили, что это безопасно, если сердцевинки яблок и косточки закапывать поглубже в землю.

   Местные фрукты ели не потому, что не привозили чистые. Лишь первый месяц-полтора в столовых было маловато фруктов и овощей. Потом горы свежих, маринованных и соленых овощей и яблок постоянно и неограниченно лежали на подносах в любой столовой круглый год. Были соленые арбузы, украинское лакомство; у эксплуатационников — и апельсины.

   Просто хотелось, зреют ведь перед глазами на каждом шагу. Большая часть Чернобыля — это одноэтажные частные дома. И в каждом дворе — свой небольшой плодовый сад и цветники.

   Много раз я разговаривала с пожилой женщиной, которая не захотела уезжать и осталась в своем доме в с.Залесье, что в километре от г. Чернобыля, и работала уборщицей. Она не хотела пользоваться бесплатными талонами на питание, которые получали все работавшие в зоне, почти ничего не покупала в магазине, а питалась исключительно продуктами со своего приусадебного участка. На все добрые советы отвечала: “Моих курей и мою картошку проверяли. Они чистые”. Собственно, вначале курица у нее была всего одна. Но постепенно появилось “общество”: куры сами по себе собирались вместе из соседних дворов. А в дом, где в тот приезд жила я, приходил завтракать и ужинать огромный нахальный кот. Он все норовил от своей плошки из кухни прочиться в комнаты и разместиться на чьей-нибудь кровати. Но такую вольность ему теперь никто разрешить не мог: шерсть особенно накапливает радиоактивность.

   При входе на киевский рынок я увидела длинную очередь женщин и мужчин из многих районов Украины с огромными корзинами отборной клубники и черешен — к дозиметру. За прилавками продавцы протягивали справки о безукоризненной чистоте своей продукции и предлагали ее за более низкую цену, чем обычно. Но покупателей было немного. Киевляне на всякий случай предпочитали ягоды только из государственных магазинов.

   Дозиметрический контроль я встречала на рынках и в других городах.

   Так повело отсчет новое время, “Эпоха после Чернобыля”, эпоха стыда и прозрения.

    В мае на город Припять, красавец город, многоэтажный, нарядный, совсем еще новенький, не достигший и 15 лет, можно было смотреть только через триплекс бронированной машины. Осенью уже разрешалось ездить по улицам, хотя и осмотрительно: часть города относительно безопасна, другая — весьма радиоактивна.

    Средняя плотность населения в Полесье до строительства Чернобыльской АЭС составляла примерно 70 жителей на квадратный километр. К дню аварии в г. Припять, расположенном на запад от трехкилометровой санитарно-защитной зоны АЭС, жило 49 тысяч человек, в районном центре Чернобыль, расположенном в 18 километрах по прямой к юго-востоку от АЭС — 12,5 тысяч.

    Теперь значительная часть Полесья стала тридцатикилометровой зоной, землей, пораженной в радиусе 30 километров от места аварии. Географы сказали бы, что она находится в юго-западной части Восточно-европейской равнины и частично в Припятском полесье, к которому с востока примыкает Приднепровская низменность. Большая часть территории в Украине, меньшая — в Белоруссии. Климат — умеренно-континентальный: с теплым летом и сравнительно мягкой зимой. Среднегодовое количество осадков колеблется в пределах 500-650 мм, примерно 2/3 из них выпадает в теплое время года. Благодать!

    Итак, равнина. Климат мягкий и приятный. Природа дли спокойной жизни в течение всего года и очень прия