КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 354743 томов
Объем библиотеки - 415 гигабайт
Всего представлено авторов - 142428
Пользователей - 79229

Впечатления

hardegor про Ильин: Каждый за себя (СИ) (Боевая фантастика)

Сильный текст и написан живо, как-будто сам участвовал.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Koveshnikov про Слэй: Карбонель (Сказка)

https://goodreads.com/author/show/374733.Barbara_Sleigh

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
zlobneg про Зотов: Сыщики преисподней (сборник) (Детективная фантастика)

Наверное, в первый (и, надеюсь, последний) раз оставлю отзыв на недочитанную книгу. По простой причине: крайне не понравилась концепция антуража. Более простым языком? Хорошо. Ад как бесконечная повседневность это, извините, поклонники книги, страшилка для мещан.
Всегда кислое пиво, всегда пробки, очереди и шумные соседи в тесной квартирке. Неприятно, да. Вот только в нищей Гаити, где живут под куском брезента, а проблема в непротухшей воде, а не в хорошем пиве, уровень самоубийств в четыре раза ниже, чем в благополучном Люксембурге. Всё равно, ничего хуже бесконечной повседневности придумать нельзя? Предлагаю глянуть на людей с депрессией. Нет, депрессия это не "меня бросил парень, пью вино и думаю, что жизнь не сложилась". Это когда всё. Шарики не радуют. Поезд приехал и со станции больше никуда не уедет. Когда попытки нанести себе порезы или выпрыгнуть из окна это даже хорошо, потому что в тяжёлой форме энергии не будет и на это, останется только оцепенеть от грусти на диване, вперившись в одну точку. На часы. На дни. Не поднимаясь. Тоже не вариант, всё равно кислое пиво страшнее? Ну, ладно. Можно перейти от высоких материй витальной тоски к животным, понятным каждому, мотивам боли и страха. Судорога одной-единственной маленькой мышцы (нет, не какой-то особенной мышцы в нежном месте, а просто одной маленькой мышцы) способна заставить кататься по полу, подгрызая ковёр лучше мышей и лупя кулаком по паркету. При этом боль не от травмы. Весь организм совершенно целый, никаких повреждений. Просто "закоротило" путь передачи нервного импульса и мышца напряглась слишком сильно. Когда она расслабится, ощущение исчезнет. Но потом появится снова. И ты никогда не угадаешь, в какой момент (оптимистично, правда? А уж как забавно оно смотрится, когда человек на середине слова скручивается у чужих ног...).
Вспомнить можно ещё многое, но формат отзыва этого не вполне позволяет. Единица за потакание глупости, непростительную вещь для "инженера людских душ".

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
юлина про Гаврилов: Вечно молоды (Сказка)

Эта довольно редкая книга удмуртского писателя и поэта Игнатия Гаврилова,была у меня в детстве.Я очень любила ее перечитывать.Эта поэтическая сказка рассказывает о победе солнца и жизни над тьмой,о любви и благодарности.Ее легко читать,она будет интересна и детям,и взрослым.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
romann про Шилов: Попутчик, москвич и водитель (Альтернативная история)

Дочитал только благодаря упрямству.Два наших современника попадают в будущее,которое после всемирного потопа больше похоже на далёкое прошлое.Вроде бы какой простор для автора- но 90% книги это внутренние диологи Гг рассуждения где он оказался,что делать,как дальше жить и тп. и тд.,на любое действие или бездействие Гг следует две страницы его размышлений.(У Гг явная шизофрения,я себе её так представляею) Попаданцам очень трудно понять местных-они,почему-то, на любой вопрос рассказывают очень много лишней информации,так вот у автора та же БЕДА!!!!ЕСТЬ целые страницы которые можно заменить одним,двумя предложением и произведение от этого только ВыйграеТ

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Чукк про Дроздов: Не плачь, орчанка! (СИ) (Фэнтези)

начало бодрое, но к середине задор потерялся, пошла любовь-морковь, и излишне правильный гг набивает оскомину. произведение изобилует ностальгией о СССР, но гг вполне себя комфортабельно чуствует и со слугами, и со знатью.

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
DXBCKT про Брайдер: Гражданин Преисподней. Дисбат (Постапокалипсис)

Еще одна комментируемая книга из моей библиотеки... Данный опус был написан видимо еще в те времена когда каждый автор создавал «мир под себя», а не «продолжал очередную СИ другого автора или издательскую линейку». Данная точка зрения кому-то может показаться не правильной, однако сейчас (субъективное мнение) очень редко встречаются авторы «выдумывающие свои собственные миры и вселенные» (за исключением маститых и всем известных авторов, создающих по заказу издательства «новые форматы») - гораздо проще «дополнить уже имеющийся ряд» очередным произведением, написанном в рамках того или иного жанра или подвида СИ. Так вот... «старые произведения» (с 90-х по начало 2000-х) как правило «формировались с нуля» и выстраивали мир (свою собственную вселенную) только согласно личным предпочтениям и возможностям автора... Если кто вспомнит пестрые обложки фантастических и фентезийных изданий того времени (имеются ввиду в первую очередь отечественные авторы) то почти в каждом из них, на развороте была «собственная карта мира», собственный язык, слова, обозначения и т.п. Сейчас такое почти не встречается и книги выстраиваются на полке согласно теме, серии или издательству... Плюс данного подхода - несмотря на то или иное авторство, очередная книга написана «в привычных тонах», где меняются только «персонажи и экшен», а все начиная обложки и сюжета направлено «на раскрытие уже оговоренных законов» той или иной СИ. Данная же книга (слава богу речь дошла и до нее) как уже раньше говорилось написана в самостоятельном жанре, который кому-то может показаться лишь очередным представителем «привычно-фентезийного» Лукьяненковского «Ночного дозора». Однако мне лично показалось, что данная книга «весит гораздо больше» и по праву принадлежит к высшему разряду фантастики... Единственное, жаль что она не окончена (по сюжету подразумевается наличие продолжения), а учитывая смерть одного из соавторов, так и вообще... И даже несмотря на эти факты рекомендую ценителям отечественной фантастики, поскольку приданная атмосфера и метаморфозы произошедшие с ГГ, намного превосходят по своему уровню, все то что мы уже привыкли видеть в очередной размалеванной СИ с «супермагучимвоиномимагом» в одном лице, на обложке.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

Большая книга ужасов – 6 (fb2)

- Большая книга ужасов – 6 (и.с. Большая книга ужасов-6) 715K, 204с. (скачать fb2) - Эдуард Николаевич Веркин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Большая книга ужасов 6 Эдуард Веркин Вампир из Мексики. Жмурик-проказник. Стеклянная рука


Вампир на тонких ножках

Глава 1 Палец Куропяткина

– Много разного бывает, – сказал Куропяткин. – Много…

И достал из футляра черную трубку. Странную такую, по форме напоминающую череп. Сунул в зубы мундштук…

– Курить будешь? – спросил его Кошкин с легкой завистью.

– Не, – покачал головой Куропяткин. – Не буду. Врачи запретили. Говорят, здоровье непоправимо подорвано. Тринадцать лет, как-никак…

Кошкин и Сунцов уважительно переглянулись – среди всех школьных ребят один Куропяткин уже бросил курить. Причем бросил не что-нибудь, а настоящую трубку. И бросил тоже не просто так, а в связи с ухудшившимся здоровьем.

Еще только у одного Куропяткина имелись настоящие кожаные сапоги – «казаки» с железными носками, а также черный плащ, черная шляпа и необыкновенные зеленые очки. Даже сейчас, несмотря на наступающие сумерки, Куропяткин был в этих самых круглых зеленых очках. Говорили, что он даже спит в этих очках, даже в ванной в них моется. Когда учителя на уроках пытались эти очки с Куропяткина снять, он говорил, что у него редкое заболевание глаз – дневной свет ему противопоказан. И предъявлял соответствующую справку.

Очки, кстати, Куропяткину здорово шли.

– Слышь, Пятка, – Кошкин подмигнул Сунцову, – тебя можно спросить?

Куропяткин погрыз трубку, задумчиво поглядел на реку. Потом сказал:

– Спросить, конечно, можно… Отчего не спросить…

– Только ты не ври, хорошо? – Кошкин попытался заглянуть ему в глаза, да только не получилось – через зеленые стекла глаза были почти не видны.

– Я никогда не вру, – лениво ответил Куропяткин. – Всегда только правду режу. Чистую, как горный ручей.

– Ага, – хмыкнул Кошкин, – правду… А про Красные Ворота тоже правда?

Куропяткин постучал трубкой о каблук, выбил воображаемый табак и сказал:

– Если хочешь, я тебе даже покажу их, Красные Ворота. И тебе, Сунцов, покажу…

– Не надо, – дружно замотали головами Кошкин и Сунцов.

Куропяткин презрительно плюнул на песок, оставил трубку и стал сворачивать из бересты факел. Ночью он собирался отправиться по берегу, побить острогой рыбу на уху, поэтому факелов было нужно много.

– А то, если хотите, можно сходить. – Куропяткин стал обжигать факел, вкусно запахло горелой березовой корой.

– Не хотим, – снова сказали Сунцов и Кошкин.

– Вот так всегда… – Куропяткин вздохнул. – Говорят, враль, говорят, гонщик, а как доходит до дела… Ладно. Так чего, Кошак, ты там спросить хотел?

– Про палец мы хотели спросить, – Кошкин придвинулся поближе к Сунцову, – это правда?

– Что – правда? – серьезно спросил Куропяткин.

Кошкин стал смотреть в сторону.

– Ну, ты говорил… Вроде как… Ну, типа того, что тебе палец, это…

Кошкин замялся окончательно.

– Чего это? – спросил Куропяткин.

– Ну, это… Что типа того…

Возле воды мелко задребезжал колокольчик на донке. Кошкин и Сунцов вздрогнули.

– Налим, – сказал Куропяткин. – Пусть заглатывает, так надежнее…

Кошкин и Сунцов поморщились.

– А давайте я вам про Рыбака расскажу? – неожиданно предложил Куропяткин. – Это классная история…

– Не надо про Рыбака, – отказался Кошкин.

– Почему? – заинтересовался Сунцов. – Почему про Рыбака не надо?

– Он Елкиной про Рыбака рассказал – она месяц заикалась! – прошептал Кошкин. – И без мамы уснуть не могла.

– Да-а… – протянул Сунцов.

– Лучше ты нам про палец расскажи. Говорят, это… смешная история.

Куропяткин отложил факел, огляделся. Кошкин и Сунцов тоже огляделись. Кошкин поежился.

– Ну, про палец так про палец, – сказал Куропяткин. – Только это на самом деле не страшная история. Смешная, скорее. И этакая… Героическая. Ну, не в настоящем смысле, в таком… В смешном смысле.

– Нам сейчас смешная и нужна. – Кошкин поглядел на черную воду.

Где-то далеко в городе свистнул маневровый локомотив, от этого Кошкину стало еще грустнее. И совсем уж одиноко.

– Пятка, а это правда, что тебе палец вампир оттяпал? – брякнул Сунцов.

Кошкин ткнул его локтем в бок, но слишком поздно – Куропяткин уже уставился на Сунцова через зеленые очки, смотрел долго и изучающе…

Сунцов медленно съеживался от этого зеленого взгляда, съеживался – до тех пор, пока не свалился с коряги.

Кошкин осторожно хихикнул.

Куропяткин подождал, пока Сунцов вернется на корягу. А затем улыбнулся из-под очков и медленно снял с левой руки перчатку.

Безымянного пальца у Куропяткина не было. Кошкин и Сунцов затаили дыхание.

– Это правда. – Куропяткин сжал руку в кулак, кулак получился с розоватой прорехой. – Этот палец мне отгрыз вампир. Три года назад…

Глава 2 Каменный остров

Случилось это три года назад. Тогда я жил в одном городе… Пусть будет город Ч. Этот город Ч стоял на одном из притоков Волги. Причем расположен был весьма интересно – половина города на одном берегу, половина – на другом. Моста не было, и с берега на берег ходили такие небольшие катера, типа речные автобусы.

А посередине реки, чуть ближе к правому берегу, был остров. Даже не остров, так, островок, может, в пару футбольных полей от силы. Берег был в этом месте довольно скалистый, и островок представлял собой кусок отколовшегося от берегового утеса камня. Его, кстати, так и называли – Каменный остров, или просто Камень.

Никакой жизни на Камне не было. Росло несколько сосен, и все, даже кустов – и то не прижилось.

Иногда местные жители отвозили туда старых собак, кошек и других животных, которые надоели, но усыплять которых было жалко. Оставляли на берегу им еду и уплывали. И потом тоже еду привозили. И иногда эту еду кто-то забирал. А кто забирал – неизвестно. Ходили слухи, что на острове обитает какое-то странное существо, вроде подземного крокодила, но что это за существо – толком никто сказать не мог. Но считалось, что оно сжирает всех животных, появляющихся на Камне. И жрачку, которую им оставляют, тоже употребляет.

Самые врали говорили, что существо это вообще древнючее, что обычай оставлять на острове животных пошел от обычая оставлять чудовищу самую красивую девушку…

На что местные историки и ученые возражали, что все это неправда. И что никаких древностей на острове нет, а самому острову не более четырехсот лет – именно тогда он и откололся от берега.

Еще местные историки, правда, не все, а только самые безбашенные, говорили, что раньше, в XVII веке, на этом самом острове была база знаменитого атамана разбойников и предводителя крестьянской войны Стеньки Разина. И что будто бы именно под островом Камень Разин спрятал свой известный клад – несколько кораблей, груженных золотом. Всякие дайверы[1] пытались даже понырять вокруг острова, но так ничего и не выныряли, а один так и вовсе пропал. А все, кто не пропал, говорили, что вокруг Камня идет очень хитрое и сильное течение. Оно подхватывает ныряльщика и несет его на острые обломки скал. И все – отличный корм для сомов и раков.

Так или иначе, но на острове никто не селился, несмотря на то, что пространства для постройки было достаточно. Даже компании на этот остров – и то не решались ездить, даже безрассудные выпускники школ. Туристы летом на нем тоже не селились.

Все чего-то боялись.

Но вот как-то раз в город Ч приехал один весьма успешный человек. В свое время этот человек разбогател на всяких там полезных ископаемых, а теперь вот под зрелость лет решил уйти на покой. И встретить старость в провинциальном захолустье, на кривых, пропитанных историей улочках.

Впрочем, этот человек не просто хотел возлежать на веранде с чашкой какао и глядеть на проходящие мимо пароходы, а планировал сделать что-нибудь и для людей. Ну, например, он замостил эти самые кривые улочки хорошей новой мостовой, покрасил дома свежей краской, построил столовую для старушек.

Но больше всего этому человеку хотелось сделать что-нибудь для детишек.

И он решил построить в городе Ч зоопарк.

Он окинул своим хозяйственным взором городскую территорию, подумал, прикинул и решил, что интереснее всего будет расположить зоопарк как раз на Каменном острове. Почти в центре города, и речной автобус ходит регулярно. А главное, удобно – в случае, если животные разбегутся, удирать им особо будет некуда.

Местные сразу же вспомнили о нехорошем прошлом островка, на что Успешный человек ответил, что с этим он справится легко. Он выписал из центра бригаду экстрасенсов, они серьезно обследовали остров и почистили ему всяческие чакры и шмакры.

Потом из области приехал батюшка, освятил остров по всем правилам и выдал свидетельство, что с ним теперь все в порядке и строить можно.

А для пущей уверенности велел поставить на самом берегу, над крутым обрывом, небольшую часовенку, посвященную Святому Власию – покровителю животных.

Местные паникеры, впрочем, не успокоились и снова заговорили о кладе Стеньки Разина и наложенном на остров проклятии. Но Успешный человек сказал, что все будет в порядке, никакого проклятия он не боится. Так что зоопарку быть – и все тут.

И никаких вам саморезов.

Сказано – сделано. Успешный человек привез строителей с плавучим краном и за полгода построил на островке маленький, но очень хорошо, по последнему слову зоопарковой техники, оборудованный зоопарк, где каждому животному полагался вполне комфортабельный отдельный вольер с водой, подогревом и местом, где можно порезвиться.

Зоопарк был торжественно открыт. Дело оставалось за малым – заселить его животными.

Для Успешного человека не было неразрешимых проблем. Животных он раздобыл очень просто. Собрал всех местных бизнесменов и промышленников да велел им купить или взять на содержание по одной зверюге.

«Надо воспитывать у подрастающего поколения любовь к природе», – изрек Успешный человек. И посмотрел на местных бизнесменов таким авторитетным взглядом, что у всех них эта любовь немедленно проснулась.

Так что в течение двух месяцев зоопарк был заселен экзотическими и не очень экзотическими животными. В нем обосновались: большая морская черепаха, старый бенгальский тигр, списанный за ветхостью из зоопарка Красноярска, лошадь не очень хороших кровей, но зато добрая и послушная, крокодил – злобный, как все крокодилы.

Был еще здоровенный мохнатый зубр из Беловежской Пущи, павлин с временно ободранным хвостом, волк, который этот самый хвост ободрал при перевозке. Была купленная где-то по дешевке анаконда, тоже с хвостовым дефектом – во время поимки ей умудрились хвост вообще оторвать, и он так и не отрос, несмотря на все ее старания.

Был здоровенный орангутан апельсинового цвета по кличке Густав.

И даже бегемот был. Бегемота поселили в самый крупный и главный вольер, построенный в виде большой лагуны.

Сверху все вольеры были накрыты прочным прозрачным куполом из плексигласа – чтобы чайки и городские вороны не воровали у животных еду, чтобы летом животных не било дождем, а зимой не засыпало снегом.

Вторичное открытие зоопарка, уже с животными, состоялось в августе. Народ города Ч был в восхищении. Зоопарк быстро стал достопримечательностью города, о нехорошем прошлом острова Каменного быстро забыли. И теперь на остров постоянно ездили экскурсии из школ области, да и сами окрестные ребятишки тормошили своих родителей, чтобы те свозили их на Камень.

А каждую субботу Успешный человек устраивал на острове бесплатную раздачу маленьких шоколадок в золотистой фольге и розлив бесплатной же газировки.

Для руководства жизнью животных из Москвы прислали отбывать повинность двух выпускников биологического института. Кроме них на острове имелся постоянный сторож, он же дворник. При зоопарке был открыт кружок юных натуралистов. Они наблюдали и ухаживали за животными – Успешный человек обещал, что самым самоотверженным он оплатит обучение в хорошем вузе животнолюбивой направленности.

В этом кружке юных натуралистов занимался мой тогдашний закадычнейший дружбан… Ну, пусть будет Семафоров.

Глава 3 Железная посылка

Началось все с того, что одним прекрасным вечером ко мне забежал этот самый мой друг Семафоров.

Он был бледен и немедленно потребовал у меня чего-нибудь сладкого.

– Чтобы успокоить внутренние токи, – пояснил Семафоров.

Для успокоения семафоровских внутренних токов понадобилось шесть печеных яблок. Семафор сожрал яблоки и сказал, чего ему надобно.

– Выручай, Пятачина, – выдавил он. – Каюк мне пришел…

Я не стал спрашивать, какой именно каюк пришел Семафорову, пусть сам рассказывает. И он стал рассказывать:

– Значит, так. Сегодня эти два придурка, Гоц и Пелымов, аспиранты наши, стали играть в бильярд. Там у нас наверху комната есть, для отдыха персонала. Бильярд там, велотренажер, кислородный бар…

– Короче, – оборвал я.

– Короче так короче. Стали они в бильярд играть. А кто проиграет, тот, типа, пусть пойдет к бегемоту и белой краской у него на боку напишет. Или «Гоц», или «Пелымов». Гоц проиграл, но к бегемоту не пошел, сказал, что ему жалко животное. Если Пелымов хочет, он ему на башке это напишет… Ну и, короче, подрались. Пелымов сломал Гоцу левую руку, а Гоц Пелымову правую. Оба в больнице. А Гоц должен был сегодня дежурить по зоопарку. А сторож, Сергейка, заболел – тоже бегемота кормил брюквой, и тот его боднул как-то. Короче, вывих челюстей…

– Челюсть только нижнюю можно вывихнуть, – поправил я. – Ты же биолог.

– Этот Сергейка такой… – Семафоров повертел пальцами у виска. – Он мог и обе челюсти себе вывихнуть.

– И что? – спросил я, хотя уже подозревал, что.

– Ну и это… Мне, короче, надо на острове дежурить…

– И ты обконился?

Семафоров согласно кивнул.

– А кто бы не обконился! – начал оправдываться он. – Темно, кругом крокодилы. Тигр ночью так жа-а–алобно стонет. Остров этот еще… Там нечисто все-таки, на этом острове…

Я был человек предприимчивый и предпочел сразу расставить все точки над всем.

– Хорошо, – сказал я. – Я посижу с тобой на этом острове. Всю ночь. Но ты весь год будешь делать за меня все письменные домашние задания.

Семафоров задумался. Делать весь год за меня домашние задания ему не очень хотелось. Но еще меньше ему хотелось торчать одному на Каменном острове. Он прикидывал, наверное, минуты четыре, потом сказал:

– Ладно. Согласен. Только нам уже сейчас надо идти…

– Всегда готов, – сказал я.

Я быстренько позвонил матушке и сказал всю правду – что иду помогать своему другу, попавшему в беду, а это святая обязанность каждого благородного мужа…

Короче, меня отпустили.

И уже через полчаса мы спускались к реке.

На узенькой полоске песка у воды торчал остроносый, покрытый брезентом, катер. Катер никем не охранялся: что-либо красть у Успешного человека было весьма и весьма чревато для здоровья, и в городе Ч никто не осмелился бы этого сделать.

Семафоров откинул брезент и спустил катер с цепи. С мотором он возиться не стал, принялся свинчивать дюралевые весла.

– Бензину нет, – сказал он. – Гоц на рыбалку вчера ездил…

Впрочем, до Каменного острова было недалеко. Я решил немножко размяться и сел на весла.

Остров Каменный сиял на воде здоровенным стеклянным пузырем. Под куполом на всю мощь палили здоровенные лампы, отчего казалось, что посреди реки застыл гигантский электрический поплавок.

– В десять большой свет отключится, – сказал Семафоров. – И будет темно.

– Те, кому нужно, и в темноте видят, – ответил я.

– Кто видит?

– Кому…

Я не успел закончить – из кармана Семафорова послышался дурацкий дребезжащий вопль.

Семафоров достал дорогой телефон.

– Да, ма, – сказал он в трубку, – едем. Сейчас из зоны уйдем. Да, все в порядке. Да, все…

Семафоров послушал трубку, выставил ее на вытянутой руке, посмотрел на экранчик.

– Сеть ушла. – Семафоров спрятал мобильник в карман. – На Камне сети нет, так что позвонить с острова не удастся.

– Что у тебя за ринг-тон такой дурацкий? – спросил я. – Кудахтанье какое-то…

– Петушиный крик. И на звонке, и на будильнике.

– Зачем?

– Нравится. Я мобильник так запрограммировал, что у меня из него каждое утро, за десять минут до восхода солнца, кричит петух.

– Ну и для чего? – Я греб к острову.

– Я люблю на восход смотреть, это красиво. К тому же петушиный крик отпугивает нечистую силу. Она это… рассеивается.

– Понятно, – зевнул я. – Говорят, еще плевать в нее помогает…

До острова мы добрались быстро. Приковали лодку и отправились к зоопарку.

На шее у Семафорова болталось несколько разнокалиберных ключей, он достал самый большой и открыл служебный вход. Мы протиснулись в узкий коридор и стали пробираться между всякими граблями, лопатами, ящиками, сачками и предметами неясного мне назначения. Захламленность коридора никак не соотносилась с суперсовременным зданием зоопарка. Впрочем, такие типы, как Семафоров, могли все что угодно запустить до степени полной помоечности.

– А где животные? – спросил я, когда мы дошли до лестницы.

– Там, – махнул рукой Семафоров. – Они спят уже все…

– Я посмотреть хочу.

Я на самом деле хотел посмотреть на животных – как ни странно, но я был в зоопарке всего один раз, да и то с классной экскурсией. Почти год назад.

Семафоров немножко подумал, затем сказал:

– Нельзя смотреть на животных ночью. И вечером тоже нельзя…

– Почему? – спросил я.

– Потому… Потому что такие правила. У животных от этого активность снижается…

– А удои у них не падают?

– Удои у коров, – серьезно ответил Семафоров. – А у нас хищники. Так что…

– Так что я могу и назад вернуться, – сказал я. – У меня дела как раз есть…

Семафоров вздохнул, снял с шеи ключ и протянул мне. И сразу же передумал:

– Давай сначала в комнату отдыха поднимемся, посмотрим, все ли в порядке. А потом пойдешь посмотришь.

Я согласился.

Мы поднялись по лестнице, Семафоров открыл очередную дверь, и мы оказались в комнате персонала.

Комната впечатляла. Все как рассказывал Семафоров: и бильярд, и велотренажер. Кожаный диван, кожаные кресла. Холодильник. На стене дартс. Чуть сбоку чучело утконоса – Семафоров сказал, что это был реальный утконос, его прислал какой-то знакомый основателя зоопарка. И что утконос этот стоит, даже в чучельном состоянии, кучу баксов.

Дверь внушительного вида, на двери табличка «Директор».

Журнальный столик. На нем небольшая коробка, оклеенная желтой бумагой.

Семафоров сунулся в холодильник, достал банку с соком, налил себе большущий стакан, бухнул в него льда и принялся хлебать.

Я подошел к столику. Меня заинтересовала коробка. Бумага была какая-то необычная, апельсиново-кирпичного цвета, я такую раньше никогда не видел. И плотная. Как выделанная кожа.

– Что за посылка? – спросил я у Семафорова.

Он оторвался от своего сока, ткнул посылку пальцем. Сощурился.

– Написано не по-нашему, – заключил Семафоров. – Кажется… то ли испанский, то ли португальский, не поймешь, они очень похожи… Мехико… А, из Мексики.

– И чего вам из Мексики прислали?

– А черт его знает… Пелымов хотел, кажется, какую-то крысу выписать земноводную… Не знаю.

– Давай посмотрим? – предложил я.

Семафоров снова потыкал посылку пальцем.

– Не, – сказал он. – Пусть сами смотрят. А вдруг там заразные болезни? На этой крысе дурацкой какие угодно микробы могут быть! Передохнем, как тритоны.

Я поднял посылку. Она оказалась на удивление тяжелой, будто внутри было несколько кирпичей. Потряс.

В посылке что-то бултыхалось.

– Никакой крысы там нет, – сказал я. – Если бы там была крыса, в упаковке просверлили бы дырочки. А дырочек нет. Крысе дышать нечем. Ясно?

Я вернул посылку на стол.

– Налей мне соку лучше, Семафоров.

Семафоров снова направился к холодильнику и стал стряпать мне коктейль.

Потом обернулся – и тут же хлопнул стакан об пол. Его дрожащий палец указывал в сторону посылки, которая активно подпрыгивала в центре журнального столика.

– Что это? – шепотом спросил Семафоров.

– Не знаю. – Я осторожно подошел к столу.

– Может, там бомба?

– Бомба не подпрыгивала бы, бомба взорвалась бы. Да и зачем кому-то вам бомбу присылать?

– А что тогда?

Посылка продолжала мелко подпрыгивать. Будто внутри сидел кто-то сильный и энергичный.

– Есть такие японские маленькие роботы, – предположил я. – Может, кто-то такого прислал… Вот он и прыгает…

– Зачем присылать робота?

Я был согласен с Семафоровым – посылать робота ценой как минимум две тысячи баксов? Хотя…

– Может, это друзья хозяина?

– Друзья хозяина ему в офис бы прислали, а не сюда. Я даже не знаю…

Мне надоело болтать попусту, я вытянул руку и положил на коробку. И почувствовал. На самом деле что-то сильное.

– Надо вскрыть, – сказал я.

– Зачем? – насторожился Семафоров.

– Затем, что то, что там внутри, может сломаться. И начальник будет весьма недоволен.

Семафоров промычал что-то маловразумительное, достал из-за холодильника метлу и принялся заметать в совок осколки стакана.

Я устроился в кресле и наблюдал за коробкой. Она продолжала равномерно подскакивать.

Семафоров выкинул осколки и сказал:

– Ладно, давай вскроем.

Мне показалось, правда, что Семафоровым движет не боязнь за хозяйское имущество, а обычное любопытство. Он достал из стола узкий длинный кинжал для резки бумаги и протянул мне.

– Режь.

Я перехватил ножик, прижал посылку коленом и срезал сверху бумагу. Под ней оказался блестящий лист металла.

– Железо… – растерянно сказал Семафоров.

Я срезал бумагу сбоку. И сбоку оказался точно такой же лист металла, что было уже странно – посылать из Мексики железный кирпич… Кому надо?

– Не пойму… – Семафоров осмелился потрогать железный бок.

Тогда я срезал бумагу со всей посылки.

И везде обнаружился тот же самый металл. Небольшой железный сундучок. Наверху замок, ключ пристегнут тут же.

Семафоров уже протянул руку к ключу, но я его остановил.

– Чего? – не понял он.

– Подумай, Семафор, зачем посылать такую укрепленную посылку? Что там, внутри? Есть замки, которые не стоит открывать.

– Ну, не стоит так не стоит. – Семафоров пожал плечами и накрыл прыгающую посылку скатертью. – Только прыганье это раздражает.

– Не парься. Пусть прыгает. Во сколько свет выключат?

– Через двадцать минут.

– Тогда я пойду, посмотрю.

– Только близко к клеткам не подходи, а то разорутся – всю ночь потом не уснут.

– Не мигай, Семафор.

Глава 4 Каюк утконосу

Зоопарк был построен по кольцевому принципу. В центре лагуна с бегемотом и песчаный пляжик. Здоровенный валун. На валуне мачта, поддерживающая центр пластикового купола.

Самого бегемота в лагуне видно не было, только из воды торчали мясистые ноздри. И глаза, кажется. Впрочем, может, это был просто отсвет.

Вокруг лагуны шла асфальтированная дорожка. По внешним сторонам дорожки располагался ряд вольеров с животными. От самой дорожки вольеры были отделены толстым стеклом с дырками в палец. Это для того, чтобы всякие негодяйчики не могли кормить животных несвежими продуктами.

Я начал обход.

Первым был вольер с надписью «Орангутан обыкновенный. Кличка Густав». Я потихоньку посвистел, вызывая обезьяну из домика, но Густав не вышел. Только буркнул что-то презрительное и швырнул в меня кожурой от банана.

Скотина.

Впрочем, что возьмешь с обезьяны?

Следующий вольер был с павлином. Павлин оказался в наличии, клички у него не было никакой. Он сидел на жердочке, свесив вниз отросший хвост. Кажется, дрых.

Рядом с павлином располагался большой аквариум с анакондой. Анаконды тоже не было видно – то ли на дне пряталась, то ли в коряжнике. Клички анаконде, по моим представлениям, не полагалось. Но у этой она была, змеюку звали Аля.

Насколько я помнил, рядом с анакондой должен был обитать престарелый бенгальский тигр. Но тигра я так и не увидел. Едва я подошел к его вольеру, как со стороны административного здания послышался свинячий визг. Будто поросенку как-то умудрились прижать его короткий хвостик.

Я подпрыгнул: вопль повторился. И в нем отчетливо угадывался голос Семафорова. Я побежал назад, к административному зданию.

На полпути погас свет. Видимо, наступило десять часов, и автоматика отключила лампы под куполом. И, в темноте пролетев мимо двери, я воткнулся в стену.

Это было очень больно. Особенно в области носа.

Вопль повторился в третий раз. И на этот раз я расслышал в нем что-то вроде «мамочка, не надо». Я нащупал дверь, проник внутрь и рванул вверх по лестнице.

В комнате разыгрывалась кровавая драма. Так всегда пишут в книжках – «разыгрывалась кровавая драма».

Перед журнальным столиком стоял Семафоров.

Он бешено тряс рукой.

На руке у него висела какая-то белая штука. Что-то похожее на мягкую игрушку. Семафоров пытался оторвать от себя эту самую игрушку, но у него ничего не получалось. По пальцам его текла кровь. И пахло кровью здорово. И забрызгано все было вокруг. Даже чучело утконоса оказалось забрызгано, отчего тот приобрел какой-то двусмысленный вид. Глупая добродушная морда – и вся в крови!

– Помоги! – завизжал Семафоров, увидев меня. – Она меня жрет!

– Кто жрет? – тупо спросил я.

– Свинка!

Только теперь я понял, что существо, вцепившееся в руку Семафорова, было морской свинкой. Свинка мотала головой, сучила тонкими ножками и издавала хлюпающие звуки. Судя по всему, она от души вцепилась в руку Семафорова и теперь собиралась оттяпать ее по самую семафоровскую голову.

– Помоги! – кричал Семафоров.

Он умолял спасти его бессмысленную жизнь. Умолял и голосом, и всем своим видом.

Я снова оглядел комнату отдыха. Бильярдный стол. Шары. Кии. Два сломаны, видимо, после вчерашней драки. Один цел.

Я взял целый кий и огрел им свинку. Прямо по голове.

Вообще-то я большой гуманист и животных не обижаю, даже люблю. К тому же я прекрасно понимал, что особого ущерба свинка Семафорову не нанесет. Только вот…

Только вот она вполне могла на самом деле заразить Семафорова каким-нибудь морско-свинячьим бешенством. А это уже было опасно.

И я стукнул свинку кием.

Свинка удержалась. После такого удара здоровый мужик, пожалуй бы, на ногах не устоял. А свинка устояла.

Вернее, увисела. Потому что на зубах…

– Ай, – сказал Семафоров.

Свинка все-таки разжала челюсти и обвалилась на пол.

Семафоров засунул покусанные пальцы в рот.

– Зря это ты так делаешь, – сказал я. – Может заражение быть. Бешенство. Потом будут тебе уколы в пузо делать…

Семафоров выдернул пальцы и побежал залечиваться в душ.

Я присел над свинкой.

Она была белая. Глаза красные. Альбинос. Довольно упитанная. Жирненькая – я бы даже сказал. Правда, ножки несколько длинноваты и тонковаты для такой тушки. Жутко это смотрелось… А так ничего особенного: кожа, шерсть, под шерстью толстый слой сала.

На шее свинки красовался тяжелый ошейник из стальной проволоки. Проволока была сплетена в виде клыкастых черепов каких-то животных.

И еще одна странная особенность. У свинки были слишком большие зубы.

Вообще-то я никогда не видел раньше морских свинок вблизи, но мне как-то представлялось, что зубы у таких вот свинок должны быть как у кроликов. Два торчащих наружу передних резца.

А у этой свинки были все зубы очень хорошо развиты. Как будто к изрядной тяжелой челюсти прицепили небольшое пушистое тельце.

И особенно были развиты верхние клыки. Мощные и перепачканные в крови Семафорова.

Я подумал, что, может быть, это какая-то редкая разновидность из Латинской Америки, что-то вроде королевской свинки.

Слишком уж свинка выглядела устрашающе и серьезно. Я бы такую свинку не стал дарить своим детям, это точно. Такую свинку на цепи надо держать. Кстати, может, как раз для того, чтобы сажать ее на цепь, и был предназначен ошейник с черепами.

«Может, это особая, боевая морская свинка из Перу?» – решил я…

Свинка-убийца, подумал я.

Тут появился Семафоров с густо перемотанной бинтами рукой. От него исходил запах йода, спирта и еще какой-то медицины.

– Чуть палец не отгрызла, – сообщил Семафоров. – Бультерьер настоящий…

– Я тебе говорил, чтобы ты коробку не открывал? Зачем полез?

– Посмотреть интересно было, – признался Семафоров. – К тому же я думал, что там на самом деле робот…

– Робот… – передразнил я. – Если ее в железную коробку поместили – ясно же, что лучше не проверять…

– А теперь что? Она сдохла?

Семафоров указал пальцем на труп животного.

– А ты бы, интересно, не сдох, если бы тебе по башке дубиной стукнули? Хотя ты, наверное, не сдох бы…

– Может, все-таки проверить?

Семафоров взял графин с соком и принялся поливать животное.

Признаков жизни свинка не выказывала.

Я отодвинул Семафорова, взял со стола кинжал для разрезания бумаги и ткнул свинку в бок. Она не пошевелилась. Тогда я просунул лезвие между зубами животного и поднял свинку на уровень глаз.

Свинка все равно не шевелилась.

– Сдохла, кажется, – сказал я. – Теперь ты, Семафоров, убийца. Живодеришко мелкий…

– Это же ты ее кием хлопнул!

– По твоему наущению, – отбрил я. – А она, может, тыщу баксов стоит, она, может, редкая. Будешь здесь три года бесплатно работать…

– Надо ее в этот ящик засунуть и в реку бросить, – занервничал Семафоров. – Будто и не было никогда…

Внезапно свинка открыла глаза. Резко. Зубы ее сошлись, впившись в нержавейку бумагореза.

Я дернулся и выпустил кинжал на пол.

Свинка и кинжал упали с громким железным звуком. Зверюга отшвырнула нож зубами и тут же вскочила на лапки.

Семафоров спрятался у меня за спиной.

– Жива, – прошептал он, – жива, зараза…

Свинка неожиданно легко, одним прыжком, заскочила на журнальный столик. Зашипела – пасть ее раздвинулась, и клыки безобразно выставились наружу.

Семафоров громко ойкнул, шагнул назад, зацепился за что-то и повалился на спину. Свинка спрыгнула на пол. Пасть ее была раззявлена, клыки двигались будто сами по себе. Ужасные клыки.

Семафоров сел.

Свинка оглядела комнату мутными красноватыми глазками.

– Такого не бывает… – снова сказал Семафоров.

Зверюга зашипела. И снова выпустила клыки.

– Что это? – спросил я.

– Не знаю…

– Что это за свинка?!

– Не знаю… Таких не бывает…

Тварь двинулась к нам. Медленным, каким-то даже осмысленным шагом.

– Она что…

Свинка щелкнула зубами. Глаза у нее поблескивали, и я начинал чувствовать, как меня в эти глаза затягивает. Я тряхнул головой и поглядел на Семафорова. Тот сидел, обалдело глядя на свинку и слегка покачиваясь из стороны в сторону.

– Семафор, не смотри ей в глаза, – сказал я.

Но Семафоров не слышал.

– В глаза не смотри…

Свинка заверещала и кинулась на нас.

Я схватил с подставки чучело утконоса и огрел эту зверину. Свинка схватила утконоса за его плоское утиное рыло и выдернула чучело у меня из рук.

Тут я одурел окончательно. Эта свинища была сильнее меня. Маленькая, ничтожная морская свинка сильнее такого большого и могучего меня!

Свинка набросилась на утконоса и мгновенно растрепала его. Из чучела посыпались опилки и сушеные морские водоросли.

– Мама… – сказал Семафоров. – Утконос…

Я цапнул Семафорова за шиворот и оттащил в угол с «водохлебом». Там Семафоров собрался и поднялся на ноги. Зубы его громко стучали.

Свинка закончила с утконосом и снова повернулась к нам.

Я прижался к стене. Семафоров дрожал справа. Свинка наступала.

– Только не беги, – сказал я Семафорову. – А то вцепится в горло…

– Что делать? – шептал Семафоров. – Что это…

Я в бешеном темпе вертел головой. Ничего подходящего. Свинка отрезала нас, загнала. В угол. Только что «водохлебом» в нее кинуть. Но «водохлеб» большой, мне его даже с пола не оторвать.

Тут я посмотрел вверх и увидел прямо у себя над головой дартс с тремя дротиками. Я выхватил дротик, прицелился и метнул.

Когда-то я неплохо метал самодельные дротики. Даже участвовал в дворовом конкурсе на лучшего Вильгельма Телля[2]. Сейчас я тоже не промахнулся. Дротик легко пробил свинку насквозь и воткнулся в пол.

– Готова! – воскликнул Семафоров.

Но он ошибался. Свинка перекорячилась, дрыгнула лапками и… соскочила с дротика. Через секунду она снова двинулась к нам. Дыра в ее боку медленно затягивалась.

– Ай! – сказал Семафоров. – Что это?

Я метнул второй дротик.

Второй раз я тоже попал. И произошло то же самое. Свинка слезла с дротика как ни в чем не бывало.

Семафоров начал нюнить.

У меня оставался третий дротик. Я сжимал его вспотевшими пальцами и прикидывал, сумею ли попасть свинке в глаз. Скорее всего не сумею. Для того чтобы попасть в глаз, нужен метальщик экстракласса. Я не такой.

Но попробовать стоило.

А вот Семафоров совсем разложился от страха – прижал к лицу руки и хныкал, являя собой пример труса и пораженца.

Я приготовился метать дротик.

Но тут в зоопарке протяжно завыл волк. Свинка остановилась. Секунду она медлила и ворочала головой, а затем нырнула в дверь. Шмык – и нету!

Мы с Семафоровым остались одни.

– Ушла, – сказал я и спрятал дротик в карман.

– Что это? – дрожащим голосом прохныкал Семафоров. – Я не знаю такую породу. Это какая-то модернизированная свинка…

Я не ответил ему, подобрал с пола разрозненные фрагменты чучела реликтового животного и сказал:

– Каюк утконосу. Каюк…

Глава 5 Вампир из Мексики

И скоро немного успокоившийся Семафоров пил сок и изучал штампы на коробке. Бормотал:

– Отправлено… сорок три дня назад из города Морелии, Мексика. Свинья что, сорок три дня шла? Она не выглядела истощенно. Может, в спячку впадала?

– Свинки разве впадают в спячку? – спросил я.

– Вообще-то не впадают… Но и на людей они не набрасываются! В нормальном состоянии. Слушай, мне кажется, что эта свинка бешеная. И ярость, и сила, и вообще все…

Я засмеялся.

– У тебя плохо с логикой, Семафор. Ты же видел, как я пробил ее дротиками. Два раза пробил. Насквозь. А ей хоть бы что. Просто оторвалась и дальше пошла. А дырки затянулись. Бешеная свинка пошла бы дальше?

– Нет. О чем это говорит? О чем? – переспросил Семафоров.

Лицо у Семафорова было глупое-преглупое. Я не стал ему помогать.

– Она что, зомби? – выдал Семафоров.

– Сам ты зомби! Подумай головой!

– Возможно, у нее каким-то образом ускорены процессы восстановления… – принялся размышлять он. – Но такое невозможно. Разве что…

– При чем тут процессы восстановления! – я начинал злиться. – Ты ее зубы видел?

– Большие, – промямлил Семафоров. – Видимо, какой-то особый, латиноамериканский вид…

Слушать это без содрогания было нельзя, и я тоже налил себе сока. Чтобы меньше содрогаться. Осушив стакан, я сказал:

– Хорошо. Буду объяснять по-другому. По-простенькому… Слушай внимательно, Семафор. Слушай. Мексика, большая сила, неуязвимость, клыки, железная клетка…

– Ну?

– Мексика, сила, дырки в боку затягиваются, клыки, железная клетка…

– Я понял, – очнулся Семафоров. – Я понял! Она – вампир!

Я промолчал.

– Но ведь это… – Семафоров чесал башку. – Ведь это как-то тупо… Вампиров не бывает, морских свинок-вампиров не бывает вообще…

– Почему? – спросил я.

– Ну ладно, бывают. Бывают, но только как летучие мыши…

Семафоров начинал меня злить.

– Семафоров! – рыкнул я. – Допустим на минуту, что вампиры существуют не как летучие мыши, а как вампиры из фильмов. Как наш всеми любимый и уважаемый Дракула! Допустим! Допустим, они бывают. Если вампир укусит человека, человек станет вампиром. Если же вампир укусит морскую свинку, логично предположить, что морская свинка тоже станет вампиром!

Семафоров посмотрел на свою перемотанную бинтом руку.

– Ты чуешь, куда я веду? – спросил я.

– Не-а… Вернее, чую. Ты хочешь сказать, что если эта морская свинка-вампир укусила меня, то я стану вампиром – морской свинкой?

Я застонал. Иногда люди удивительно тупы. Просто потрясающе тупы.

– Идиот! – крикнул я. – Ты не станешь морской свинкой-вампиром, ты станешь вампиром – морской… Тьфу, запутал меня совсем. Ты станешь обычным вампиром. Не морской свинкой! Обычным вонючим дешевым вампиром! Без всяких морских свинок!

– Но…

– Но! Поскольку тебя укусила морская свинка, то она, эта чертова морская свинка, она будет твоим господином! Ты будешь повиноваться морской свинке! А потом придет убийца вампиров и тебе между глаз кол запустит! Ты хочешь повиноваться морской свинке?

– Не…

– Тогда ты должен ее убить до первого восхода солнца, иначе ты сам станешь морской… Р-р–р!

Я, злобясь, сел в кресло. Взял ножик для резки бумаги и принялся затачивать кий. Забавно, думал я, изготавливая таким образом кол. Когда на нас набросилась эта тварь, я даже не подумал об этом кинжале. Испугался. Я тоже испугался. И растерялся. Это очень опасно.

К сожалению, ножек от стульев использовать не удалось – все стулья были пластиковыми и потому для изготовления кольев непригодными. Другого оружия я не нашел. Хотел дротики подобрать, но они были перепачканы в густой красной жиже, и я решил лучше не рисковать. Вдруг оцарапаешься?

– Ружья тут нет? – спросил я.

– Помповик, – ответил Семафоров. – Только в сейфе. Не открыть.

Понятно. Ружья нет. Да и оно, наверно, бесполезно – против вампиров наверняка нужны серебряные пули.

Семафоров принялся слоняться по помещению туда-сюда. Слонялся-слонялся, потом спросил:

– Ну и что будем делать?

– Будем их мочить.

– Как мочить?

– Безжалостно.

Я кинул получившийся кол Семафорову. Тот неловко его поймал и совершенно уж по-дурацки засунул за пояс.

– Держи кол в руках, – велел я Семафорову. – Как увидишь вампира – втыкай. Похоже, что вампиры мягкие изнутри. Их легко пробить. Так что тут проблем не будет…

– Там… – Семафоров неожиданно указал колом в окно.

– Что там?

– Посмотри.

Я посмотрел.

Прямо напротив окна в воздухе висел волк. Висел. Он не двигал лапами, не шевелил хвостом, просто висел. Будто наполненный газом. Челюсти…

На челюсти было лучше не смотреть.

Волк пялился на меня. Глаза у него горели, только не зеленым, как полагается, а красным огнем.

– Сволочь! – заорал Семафоров и швырнул в волка своим кием.

Кий пробил стекло, но в волка не попал. Семафоров был криворук и косоглаз.

Волк оскалился и попытался пробраться внутрь. У него это не очень хорошо получилось – он застрял в стеклянных рамах, ворочал лапами и никак не мог пробраться к нам. Только морда просунулась внутрь.

– Почему он висит? – спросил Семафоров.

Мне некогда было отвечать на эти тупые вопросы, я схватил бильярдный шар и запустил в волка.

Шар попал ему прямо в нос, волк завизжал, его вышибло наружу, и он укувыркался куда-то вверх.

– Х-хорошо кидаешь, – похвалил Семафоров. – Метко…

Я подошел к окну, выглянул. Волка не было видно.

– Молодец, Семафор, – сказал я. – Стекло разбил. Теперь они сюда только так проникнут. Легко.

– А чего он на меня так смотрел? – капризно скривился Семафоров. – Этот волк…

– Жрать хотел. Ладно, Семафор, давай думать, что нам делать дальше.

– Ты же сам сказал, что их надо мочить!

Я кивнул. Сунул в карманы по бильярдному шару.

– Ситуация осложнилась, – сказал я. – Прошло всего ничего, а эта свинья уже успела укусить волка. И волк немедленно превратился в вампира. Неизвестно, скольких зверей она еще там перекусала…

– Мама… – сказал Семафоров.

– Мама тут ни при чем. Вообще-то эти летучие для нас не очень опасны, – рассуждал я. – Зоопарк накрыт куполом – из него они не выберутся…

Семафоров даже подпрыгнул.

– Тогда в чем проблема?! – крикнул он. – Выбираемся на берег, ждем рассвета – и все…

– И первый луч солнца прожжет в тебе дыру, – оборвал его я.

Семафоров прикусил губу.

– Из-за купола они не выберутся, – продолжал я. – Это нам плюс. Минус то, что утром ты станешь вампиром. И луч солнца все равно тебя прожжет. Так что выход у нас только один – найти эту свинку и прикончить ее…

– Слушай, – снова перебил меня Семафоров. – А чего эту свинку тогда на остров прислали?

– Думай! – я постучал кулаком по лбу. – Ее прислали не на остров, а в зоопарк! Тот, кто ее посылал, не думал, что наш остров на зоопарке… тьфу, зоопарк на острове. Вот представь. Эта свинка попадает в обычный зоопарк! Она бежит, кусает всех подряд. Все становятся вампирами! Целый вампирский всплеск! Приходится высылать войска, чтобы его подавить, войска сами становятся вампирами, на войска приходится кидать атомную бомбу! Короче, труба. Так что нам очень повезло…

– Повезло так повезло… – протянул Семафоров. – Теперь они бросят атомную бомбу на этот остров…

С улицы потянуло холодком.

– Не бросят, – заверил я Семафорова.

– Почему это?

– Потому что до утра мы свинку найдем. Найдем, вот увидишь. Это раз. Потому что атомные бомбы очень дорогие – это два. Но нам надо вооружиться. Просто протыкать их – мало. Ты же видел, как я ее дротиками пробил – а ей хоть бы хны! А сейчас мы пойдем и посмотрим, что она натворила.

– В смысле?

– В смысле у нас была одна свинка вампир, а теперь мы огребли вампира-волка, вампира-бегемота…

– Ясно, – остановил меня Семафоров. – Пойдем… пойдем, наверное… Слушай, а если их ничто не берет, если ты говоришь, что протыкать их мало…

– Тут часовня должна быть, – сказал я. – В часовне… В часовне должна быть чаша со святой водой. А ни один вампир не выстоит против святой воды.

– Точно! – Семафоров стукнул меня по плечу. – Точно есть! Только это на другом конце острова…

– И что?

– Ты же сам говорил – свинка может всех остальных зверей перекусать… А нам мимо вольеров идти.

– Ну так поспешим! Будем надеяться, что еще не всех укусила!

Мы спустились по лестнице, прошли по коридорчику и выбрались под купол.

В зоопарке властвовал синеватый полумрак. Где-то высоко в небе светила желтая луна, но видно ее пока не было. Но Семафоров, наверное, ее очень хорошо сейчас чувствовал.

– Прохладно. – Я поежился.

– Это тебе так кажется, – сказал Семафоров. – Под куполом всегда одинаковая температура…

– Звери, – сказал я.

– Что звери? – спросил Семафоров.

– Звери молчат. Плохой знак.

И я шагнул на асфальтовое кольцо.

Глава 6 Саблезубый бегемот

– …Они сели в лодку и поплыли к берегу. Течение было очень сильным, и лодку постоянно сносило, но они хорошо работали, и скоро лодка ткнулась в песок. Они поднялись к городу и обнаружили, что все дома пусты…

– Хватит, – сказал Семафоров. – И так тошно.

– Как знаешь.

Было тихо. Совсем тихо, будто остров разом опустел и мы действительно остались на нем одни.

– Может, фонарик возьмем? – спросил Семафоров.

– Будет только хуже. Мы ничего не будем видеть, зато они нас будут видеть прекрасно. Тут где-нибудь пожарный щит есть?

Семафоров указал пальцем. Я подошел к щиту и снял с него багор и красный топор. Багор сунул Семафорову, топор взял сам. Топор был этакого американского формата – с широченным лезвием и шипом на обухе – с такими орудиями бегали мои любимые киношные маньяки.

– С бегемотом даже с таким топором не справиться, – сказал Семафоров.

– Поживем – увидим.

Я положил топор на плечо, и мы двинулись по дорожке.

Обезьяна Густав стояла возле пластикового барьера. Вид у нее был какой-то странный. Когда мы проходили мимо, Густав идиотски захихикал. Мне это очень не понравилось. Захотелось даже запустить ему в морду бильярдным шаром. Он же в меня банановой кожурой швырял! Но я сдержался, решив, что обижать далеких предков – некрасиво.

Остальных зверей не наблюдалось. Никого. Попрятались в глубине своих вольеров. Может, на самом деле сумерек испугались, а может, и не сумерек. Семафоров шагал за мной. Он все время вертелся, оглядывался и вздрагивал. Ему все казалось, что кто-то на него смотрит. У него даже пот по лбу катился, будто мы шли охотиться не на морскую свинку, а на морское чудовище.

Мы миновали несколько глухих вольеров. Между вольером тигра и вольером волка располагалось небольшое кафе «У бегемота».

– Туда, – указал Семафоров. – Там коридор, он наружу ведет, из-под купола. В кафе есть ход.

Я хотел было выбить витрину, но Семафоров достал ключи и просто открыл замок.

Не было все-таки в Семафорове духа приключений.

Но дверь я все-таки пнул. Брякнул неизменный колокольчик, и мы ввалились в кафе. И на нас тут же обрушился изумительный запах запеканки с грибами, кофе и пиццы.

Семафоров бросил багор и побежал к раздаче.

– Семафор, – напомнил я. – Мы не жрать сюда пришли. Мы пришли бороться с мировым злом…

Семафоров промычал, что ему как раз надо подкрепить силы перед решающей схваткой с мировым злом. Он открыл духовку, вытащил пиццу, оторвал кусок и засунул в рот. Стал жевать. Довольно по-свински жевать, с чавканьем.

Мне на всю эту радость смотреть не очень хотелось, я отыскал кофейную машину и принялся для взбодрения сил хлебать холодный кофе.

Я выхлебал почти полкружки, как услышал какой-то булькающий звук. Я оглянулся и увидел, что Семафоров согнулся пополам и изо рта у него вываливаются здоровенные куски пиццы. Непережеванные.

– Подавился? – спросил я. – По спине постучать?

Семафоров покачал головой. Плюнул.

– Не могу, – сказал он. – Не могу есть.

– Решил похудеть?

– Не… не могу просто. – Семафоров откупорил банку и прополоскал рот лимонадом. – Пойдем…

– Стоп! – я схватил Семафорова за плечо.

Рядом с аквариумом с жвачечными шариками красовалась витринка сувениров. И между силиконовыми фигурками крокодилов, лошадок, бегемотов и тигров зеленели большие и мощные водяные пистолеты.

– Чего? – Семафоров недовольно оглянулся.

Я ткнул витринку топором, она рассыпалась с задорным звоном. Достал два самых больших пистолета.

– Пятка, это же детский сад какой-то. – Семафоров посмотрел на пистолеты с сомнением. – Кино «От заката до рассвета» просто…

– Какой детский сад? Какое кино? Это же лучшее оружие против вампиров! Возьмем пистолеты, зальем их водой – и бах! Кстати, зачем здесь эти пистолеты?

– Для черепахи, – объяснил Семафоров. – Когда жарко, черепаху поливают водой. Чтобы панцирь не ссохся. Детишкам очень нравится.

Я залил в пистолет минералку и опробовал. Пистолет уверенно лупил на пять метров. Правда, нажимать на курок было трудновато, и пальцы соскакивали. Но это мелочи.

– Ты как хочешь, а я гарпун… то есть багор не оставлю, – воспротивился Семафоров. – Мне с ним увереннее. Пошли, ковбой.

И Семафоров нырнул в подсобку.

Я бросил топор, засунул пистолеты за пояс и направился за ним.

В подсобке имелось две двери, одна, судя по надписи, в кладовку. На другой никаких надписей не было. Семафоров полез за мешки с мукой и вытащил большую связку старомодных тяжелых ключей.

Теперь на шее Семафорова болталось уже две связки, так что он был окончательно похож на какого-то ключника.

Я взял из угла пустое ведро.

– Для святой воды, – пояснил я.

– Понятно, не из тундры, наверное, – сказал Семафоров и отомкнул замок. – Только не удивляйся особо.

Я подумал, что сегодня меня вряд ли что-то сможет удивить. На сегодняшний день удивляющий центр в моей голове омертвел.

Но коридор меня все-таки потряс.

Он был довольно длинным. И каким-то ненормальным. Мрачные черные стены, обитые деревом. Многочисленные рога по стенам. Ветвистые, судя по всему, оленьи. А может, лосиные, я довольно слабый роговед. Еще тяжелые двери с медными ручками, ручки в виде львиных лап.

– Мрак, – сказал я. – В фильмах ужасов такие коридоры встречаются. Они все время складываются и всех раздавливают.

– Хозяин это все из Англии вывез, – похвастался Семафоров. – Там какой-то замок сломали, и он этот кабинет вырезал. Это дуб. Викторианский стиль.

Семафоров постучал кулаком по стене. Будто он сам вывез этот дуб из Англии и устроил тут все это средневековье.

– Он сюда приходит, – сказал Семафоров.

– Кто? Призрак из замка? С кандалами на руках?

– Хозяин. Приходит покурить, о жизни подумать. Это его любимое место.

– Давай двигай, – я подтолкнул Семафорова вперед. – Не будь рабом, избавляйся от слова «хозяин».

Мы преодолели этот страшненький коридор и вышли из-под купола на берег.

На улице было холодно. С реки тянуло влажностью и какой-то тиной.

На выступающей из песка скале торчала островерхая часовенка.

– Почему он построил часовню на отшибе? – спросил я. – Хозяин ваш? Тьфу ты… директор?

– Кто же часовню в зверинце ставит? – резонно возразил Семафоров. – Это все-таки святое место… и народу много шастает.

– Тогда нам как раз туда. – Я ступил на дорожку.

До часовни было, наверное, метров сто, не больше. Я шагал первым, Семафоров за мной.

Преодолев половину пути, я вдруг почувствовал, что Семафоров за мной не идет.

Я обернулся.

Семафоров действительно не шагал за мной. Он стоял и смотрел себе под ноги. Какой-то набычившийся, злобный.

– Семафоров, – спросил я, – чего встал-то? Палец подвернул?

– Ты это, – Семафоров кивнул, – ты это… Голова у меня кружится… Иди сам, я тебя подожду…

Выглядел Семафоров и в самом деле довольно больным, это и по его физиономии было видать. Но что-то мне странным во всем этом показалось…

И вдруг я понял, что именно мне показалось странным.

Здесь, почти на открытом просторе, луна была отлично видна. Она висела над городом и светила в нашу сторону. От креста на часовне падала тень. Прямо на дорожку. Я через эту тень прошел и даже не заметил.

А Семафоров задержался. Через крест он пройти не сумел.

– Плохо себя чувствую, – снова сказал Семафоров и сел на дорожку. – Иди…

Я не стал с ним спорить.

Часовня была закрыта. На маленький и несерьезный китайский замок. Я сбил его ударом ботинка.

Внутри пахло ладаном и свечками. Через окна пробивался сине-желтый цвет. В этом свете я разглядел иконы, кресты и другую малознакомую мне церковную утварь. В углу стоял бак с краном и небольшая чаша из белого металла. В церковных тонкостях я слабо разбирался, но рассудить здраво сумел – если есть чаша, значит, есть вода. А какая еще может быть вода в церкви, кроме святой?

Поэтому я подставил ведро и открыл кран.

Святой воды оказалось мало, еле полведра набежало. Литров шесть, не больше. Я залил под завязку оба пистолета. И почувствовал себя вооруженным.

Семафоров послушно сидел на земельке. Смотрел на луну и перебирал пальцами пуговицы на куртке.

– Ну что? – спросил Семафоров.

– Давай багор окуну, – предложил я. – Воды немного.

Но Семафоров сказал, что окунет сам. Потом. Но я не стал его слушать, я отобрал багор и макнул его в ведро.

– Теперь пойдем разберемся с нашими друзьями, – сказал я.

– Животные все-таки дорогие… – с сомнением сказал Семафоров. – Может…

Я сунул Семафорову ведро с водой, выхватил пистолеты и шагнул в коридор. Было неприятно, что Семафор находится у меня за спиной, но заставить его идти первым нельзя было никак.

Дверь на улицу закрылась, Семафоров прогремел ключами.

Мне показалось, что в коридоре стало как-то темнее. А может, это глаза просто не привыкли.

Я сжал рукоятки пистолетов и двинулся вперед.

Со стороны это, наверное, выглядело здорово – черный коридор, увешанный рогами, я, с безумным взглядом и всклокоченными волосами, с водяными пистолетами в руках.

Как в компьютерной игре.

– Что-то тут не то, – прошептал Семафоров. – Что-то изменилось…

– Темнее стало, – сказал я. – Глаза на улице к луне просто привыкли, вот и все…

– Нет, не то… – шептал Семафоров. – Темнее стало из-за того…

За спиной что-то бумкнуло. Семафоров ойкнул. Я прижался к стене и обернулся.

На полу лежали большущие развесистые рога.

– Рога… – хихикнул Семафоров.

– Бараньи, – сказал я. – Хорошие рога. Тебе бы пошли.

– Тебе бы самому пошли. И это не бараньи, это лосиные.

– Тебе видней.

Тут на пол шлепнулись еще одни рога.

Я поднял глаза к потолку.

К нам крался тигр.

Поверить в это было довольно сложно. Но… тигр крался по потолку. Иногда его заносило, он заходил на стену и задевал рога. Они падали.

Настоящий рогопад прямо образовался.

– Ой… – сказал Семафоров. – Как же…

Тигр остановился. Раззявил пасть и продемонстрировал нам здоровенные клыки.

– Почему он по потолку идет? – как дурак спросил Семафоров.

Тигр зарычал и рванул к нам.

Мы стояли и тупо смотрели на приближающегося зверя.

Тигр прыгнул. Видимо, он еще не очень привык к своему новому положению: прыгнуть-то он прыгнул, но ничего хорошего из этого не получилось – тигр оттолкнулся лапами от потолка и тут же врезался в пол.

Он отскочил от ковра совсем как резиновый мячик и запрыгал между потолком и полом. При этом тигр сбивал еще оставшиеся рога, злобно рычал и повизгивал. Коридор наполнился какой-то безумной неразберихой…

Потом он на секунду завис в воздухе, перевернулся вверх лапами и всплыл на потолок.

Семафоров глупо засмеялся.

– Он вампир, – сказал я. – Поэтому умеет летать. Надо уходить…

Я выстрелил из водомета. Струя до тигра не достала.

Тигр снова прыгнул и снова забился между потолком и полом.

– Какой баран, – сказал Семафоров. – Совсем мозгов нету…

– Уходим! – повторил я и направился к выходу.

Семафоров, постанывая от хохота и царапая багром по полу, потащился за мной.

Но уйти нам не удалось. Со стороны входа в кафе послышался звон битого стекла и лязг посуды. Затем толстенная дубовая дверь разломалась на две половинки, и в нее просунулось что-то большое. Болотного цвета.

– Бегемот… – Семафоров перестал смеяться. – Бегемот пришел…

Я растерялся. С одной стороны коридора – тигр, с другой – бегемот. Судя по поведению, оба с кровожадными намерениями.

Свинка времени даром не теряла.

– Дверь, – прошептал Семафоров. – Можно открыть дверь сбоку…

Я подскочил к ближайшей и рванул ручку на себя. Дверь подалась. За дверью была кирпичная стена.

– Что это?! – спросил я.

– Дверь… – снова заржал Семафоров.

– Вижу, что дверь! Но там ничего нет…

– Тут везде ничего нет, – Семафоров хохотал. – Хозяин же только коридор из замка перенес, все остальное он не…

Я открыл еще пару дверей и все с тем же успехом.

Тигр приближался. Бегемот просовывался. Семафоров нервически ржал.

– Семафор! – я ткнул его локтем. – Очнись!

И для прояснения семафоровских мозгов я пихнул его еще разок. Семафоров захлебнулся своим идиотским смехом и выдавил:

– Вон та, с круглой ручкой, настоящая…

Бегемот просунулся еще на полметра. Здание вздрогнуло.

– Что за дверь? – крикнул я.

– Дубовый кабинет! Хозяин запрещает туда входить, у него там коллекция…

Я поднял ногу, намереваясь пнуть под замок.

– Стой! – крикнул Семафоров.

Он быстренько нашел нужный ключ, дверь старомодно скрипнула, и мы ввалились в темноту.

– Не двигайся! – Семафоров схватил меня за руку. – Тут всего полно…

– Свет включи. И осторожнее – воду не пролей.

Семафоров брякнул ведром и принялся шарить по стене.

В дверь ударили.

– Семафор, я ничего не вижу! Поспеши!

Семафоров зашарил шустрее.

В дверь ударили снова.

– Семафоров, сейчас подтянется бегемот – и тогда нам точно каюк…

Я повернулся лицом к двери. Пистолеты! Пистолеты удивительно добавляли сил. Я чувствовал себя настоящим ковбоем, ха-ха! И если бы в дверь просунулась морда обвампиренного бегемота, рука бы моя не дрогнула.

Семафоров успел включить свет. В двери образовалась дыра. Тигр пробил башкой тяжелые толстые доски. Дверь потянула его вниз, он завяз клыками в полу. Дверь свалилась сверху и намертво придавила тигра.

Я прицелился в тигриную морду с двух рук и уже начал давить на поршни.

Здание снова вздрогнуло. Что-то ударило меня по голове, и я потерял сознание.

Глава 7 Анаконда Аля

– Ну, ты даешь, – сказал Семафоров. – Почти полтора часа в отрубе. Хорошо тебя композитором приложило…

Я очнулся. Сжал руки. Пистолеты были на месте. Все в порядке. Я прислушался к своим ощущениям. Нигде вроде не болит. Хотя нет, голова, конечно, болит, но голова-то пусть болит, главное, чтобы укусов не было. А их вроде не оказалось.

Возле меня почувствовалась какая-то возня. Я открыл глаза.

Ботинка на моей правой ноге больше не наблюдалось. И носка не наблюдалось. А наблюдалось следующее. Возле ноги сидел Семафоров. Семафоров улыбался и вставлял мне между пальцами большие хозяйственные спички.

Рядом валялся бронзовый бюст какого-то композитора, судя по роскошной шевелюре, Людвига ван Бетховена, мы его биографию как раз на музыке изучали. И еще несколько бюстов композиторов, мне неизвестных и лохматых в гораздо меньшей степени.

Ситуация получалась какая-то дурацкая. Я лежу, засыпанный бюстами композиторов, передо мной, придавленный дверью, лежит тигр-вампир, ненормальный биолог Семафоров собирается подпалить мне пятки.

Семафоров заметил, что я проснулся, и сказал:

– Крепкая у тебя черепушка. Эта башка, наверное, пять килограмм весит – а тебе хоть бы что…

– Ты что делаешь? – спросил я.

Мне показалось, что Семафоров сошел с ума. Во всяком случае, что-то ненормальное в нем появилось. Какая-то мерзостная улыбочка, и глаза по сторонам бегают.

– Не мог тебя добудиться, – сказал Семафоров. – Решил прибегнуть к радикальным средствам.

Семафоров виновато улыбнулся и стал вытаскивать спички.

– Придурок, – сказал я. – Надо было на меня водичкой брызнуть…

– Не догадался, – развел руками Семафоров. – К тому же с водой у нас дефицит.

Но я подумал, что он как раз догадался. И дефицит воды тут совсем ни при чем. Просто…

Тут я заметил, что между пальцами на задних лапах тигра тоже засунуты спички.

Семафоров захихикал.

– С детства хотел такую штуку проделать, – он достал коробок и поджег спичку. – Это моя мечта. Велосипед называется…

И Семафоров стал поджигать спички между тигриными пальцами.

– Что ты… – я вскочил и попытался все это безобразие потушить.

Но было уже поздно. Запахло паленой шерстью. Тигр зашевелил лапами, забился и зарычал.

– Ве… ве… велосипед… – хохотал Семафоров. – Велосипед…

Я оттолкнул Семафорова. Поднял с пола багор, сунул его в ведро со святой водой, потом с размаху вогнал тигру в бок.

Багор не встретил никакого сопротивления, прошел легко, будто сквозь мешок с ватой, и воткнулся в дубовый пол.

Тигр вздрогнул, из бока у него вышло небольшое голубоватое облачко.

– Это что? – глупо спросил Семафоров.

– Видимо, летучий газ… Теперь все, теперь он готов.

– Тигр бенгальский, – сказал Семафоров. – Занесен в Красную книгу, между прочим…

– Пусть на меня подадут в суд, – сказал я. – К тому же он был совсем старый.

– Ты убил пенсионера, – хихикнул Семафоров. – Как мерзко…

Я перевернул багром тигра на бок.

Клыки втягивались. Быстро втягивались.

– А где бегемот? – насторожился Семафоров. – Что-то его не слышно…

Я осторожно выглянул в коридор. Бегемота не было видно, только развороченная дверь.

– Надо идти, – сказал я. – У нас целая куча работы.

Мы прошли через разгромленный коридор и через еще больше разгромленное кафе.

– Теперь оно точно может называться «У бегемота», – сострил Семафоров.

Но мне было совсем не смешно. А Семафорову смешно. Он переворачивал столики и смеялся.

А я рылся в баре. Чтобы найти большую пластиковую бутылку.

Семафоров продолжал громить кафе. Столы и стулья разлетались в разные стороны, что-то билось, что-то крушилось – весело, короче. С Семафоровым точно что-то происходило. Я даже догадывался, что именно. И от этого он менялся, в нем проявлялась необычная смесь наглости, трусости и жестокости.

– Сколько осталось? – остановил его я. – Сколько животных?

Семафоров уселся в кресло и принялся считать.

– Значит, у нас живут: зубр, анаконда, лошадь…

Я рассмеялся.

– Чего смешного?

– Вампира-бегемота мы видали, вампира – морскую свинку тоже, осталось вампира-лошадь увидеть!

– Увидишь. На чем я остановился… Ну да, на лошади. Лошадь, тигр… Тигра мы убили. Крокодил, черепаха…

Теперь рассмеялся уже Семафоров.

– Слушай, Куропят, – сказал он. – А тебе не кажется, что это сон? Бред?

Я нашел пятилитровую пластиковую бадью и теперь переливал в нее воду из ведра.

– Двое не могут находиться в одном и том же бреду, – сказал я. – Такого не бывает, я по телику видел. Либо ты в моем бреду, либо я в твоем. Но если я в твоем бреду, то рассуждать не могу. Значит, это ты в моем. И вообще, хватит думать. Мысль – враг дела. Кто еще остался?

– Обезьяна, волк, павлин… Все.

– Много работы, – сказал я. – Надо идти прикончить их. И свинку, главное, надо оформить. Ты как, в порядке?

– Нормально.

– Тогда идем.

Я двинулся к выходу. Но Семафоров неожиданно остановил меня. И даже оттолкнул.

– В этот раз я первый, – он подхватил багор, подмигнул мне и шагнул через разбитую витрину на улицу.

Что-то похожее на толстый пожарный шланг обвило Семафорова за шею и выдернуло вверх.

Будто его и не было.

На асфальт брякнулся багор.

Я выскочил из кафе.

В воздухе, метрах в двух над землей, извивался жуткий клубок. Огромная, раздувшаяся до толщины камеры от большегрузного грузовика змея, и запутавшийся в ее объятиях Семафоров. Бедняга был сжат мощной хваткой анаконды-вампира. Глаза у Семафорова были выпучены до крайней степени, казалось, что они вот-вот выпрыгнут из глазниц и повиснут на веревочках.

То, что парень был довольно грузен, не позволяло анаконде утащить его под купол. Но и вниз, на асфальт, Семафоров опуститься не мог.

Он сумел только просипеть:

– По… по… по…

Видимо, хотел помощи попросить. А помощь ему не помешала бы – судя по покрасневшему лицу, воздух из семафоровских легких был почти выжат. Анаконды в телевизоре всегда так делали, всех выжимали.

Я подпрыгнул и ухватил змеюку за хвост. Рванул вниз. Сначала она послушно потянулась к асфальту, но затем неожиданно стала раздуваться, резко увеличиваясь в объемах. И меня легко потащило вверх.

Я попытался ее тормознуть, схватившись за змеиный хвост обеими руками. И очень скоро оказался метрах в трех над землей.

А анаконда продолжала раздуваться и тащить нас кверху. И тогда я сделал то, что только и можно было сделать. Повис на одной руке, выхватил свой кинжал и пропорол в боку змеи длинную дыру.

Анаконда хлопнула, как воздушный шарик, подъемная сила исчезла, объятия разомкнулись, и мы полетели вниз.

Я сжался, ожидая мощного удара об асфальт.

Но нам повезло. Свалились мы не на асфальт, а в лужу, где обычно валялся бегемот.

Не могу сказать, что это доставило мне хоть какое-то удовольствие, бегемот – не самое опрятное животное, особенно по части навоза. Хорошо хоть лужа была не совсем глубокая, а то бы затонули с концами.

Я погрузился, достал до дна, оттолкнулся и всплыл. В два гребка добрался до края лагуны, выбрался на берег. Огляделся. Бегемота не было видно. Не знаю, куда он сгасился, но видно его не было. Наверное, покинул свое жилище в поисках лучшей доли.

Тогда я ощупал себя. Цел. Только вот пистолет один потерялся. И бильярдные шары утонули.

Посмотрел наверх. Анаконда, извиваясь, поднималась к куполу. Кинжал для бумаги не был смочен в святой воде, дыра в анакондовом боку затягивалась, змея раздувалась снова. Без груза ей теперь будет трудновато.

Тут я вспомнил о Семафорове. Он не выныривал. Поверхность лагуны была спокойна и тиха, никаких семафоровских признаков. Семафор утонул…

Погружаться в лагуну еще раз мне не хотелось, я решил даже сходить к кафе, подобрать багор и пошарить им. Но тут воды заволновались, и Семафоров явился на свет. Выглядел он здорово – был похож на старого пьяницу-водяного: в грязи, в тине и в лопухах полусгнившей капусты.

Он выбрался и улегся рядом со мной, нагло заявив:

– Выглядишь как дохляк.

– А ты вообще никак не выглядишь, – ответил я.

– Змейку тоже убил? – спросил Семафоров.

Я молча указал пальцем вверх. Семафоров оценил летающую анаконду и выдал:

– Красиво. Если такую анаконду прицепить к воздушному шару, то…

С противоположной стороны лагуны послышался лязгающий звук. Затем рев. Я с трудом поднялся на ноги и поглядел в указанном направлении.

– Что там? – спросил я.

– Крокодил. Крокодил там.

– Крокодил же, вроде, не рычит?

– Тогда бегемот. Бегемоты так орут.

– Надо их кокнуть. Пока они нас не кокнули.

– Как скажешь…

И мы двинули прибивать крокодила и бегемота.

Возле кафе мы подобрали топор, багор и бутылку со святой водой. Я продолжал чувствовать себя героем. И борцом со злом. Несомненно, это был самый героический день в моей жизни. Вернее, самая героическая ночь.

Вольер крокодила был разрушен. Будто в него попал здоровенный снаряд. Ограда из плексигласа была снесена, болотце, в котором крокодил обычно нежился, расплескалось. Потому что внутри вольера шла война.

– Ты только погляди… – прошептал Семафоров. – Это же…

В грязи, оставшейся после болотца, бились крокодил и бегемот. Бегемот-вампир пытался добраться до вампира-крокодила.

Бегемот раздулся еще больше и теперь напоминал небольшую цистерну для перевозки нефтепродуктов. Его клыки, и без того немаленькие, увеличились в два раза и теперь не умещались внутри пасти. И бегемот старался насадить крокодила на эти самые суперклыки.

Крокодил же был вообще супер. Вирус вампиризма повлиял на него странным образом – у крокодила и так все зубы были как клыки, а теперь они просто увеличились в размерах. И оказалось, что вся пасть крокодила утыкана острейшими зубами. Целый частокол.

– Почему они не взлетают? – прошептал я. – Если они обвампирились, они должны теперь взлетать…

– Не знаю… Бегемот, наверное, сам по себе очень тяжелый, еще не дозрел. А крокодил… Крокодил у нас все время камни жрал, наверное, его камни внизу удерживают.

Крокодил прыгнул на бегемота и вцепился ему в шею. Но шея у бегемота была серьезная, крокодил застрял в этой шее вмертвую. Он мотал головой, бил хвостом и драл бегемота лапами, впрочем, бесполезно – все повреждения на бегемоте немедленно затягивались.

И схватка продолжалась.

– Смотри, – указал Семафоров багром.

Я посмотрел.

На столбе, непонятно для чего врытом в середине крокодильего вольера, сидела наша старая знакомая – морская свинка. Она смотрела на схватку. Зачем ей было нужно на это смотреть, я не знаю. Может, она собиралась выбрать из этой парочки наиболее сильного? А может, она вообще собиралась здесь наиболее сильного выбрать? Здесь, на этом острове.

А схватка была довольно увлекательной. Настоящий, жестокий кетч. Похоже на старое японское кино про монстров, только синими молниями не стреляются.

– Они всегда недолюбливали друг друга, – прошептал Семафоров. – Ничего не поделаешь, жестокий мир фауны. Кстати, Куропят, у тебя же остался еще один дротик! Давай кидай! Пришпиль эту тварюгу! Или из пистолета пульни!

Я достал пистолет. Но до свинки было далековато, не достать. Я спрятал водомет обратно за пояс. Вместо него взял дротик.

Семафоров прав. Шанс был. Я полил дротик из бутылки. Затем прицелился.

– Попадешь? – спросил Семафоров.

Не ответив ему, я метнул.

Дротик блеснул в лунном свете и воткнулся в столб. В сантиметре от этой свинки.

Свинка посмотрела на дротик, потом посмотрела на меня, потом заверещала. Бегемот и крокодил утратили интерес к борьбе и обратились к нам.

– Труба, – прошептал Семафоров. – Теперь труба…

Бегемот и крокодил рванули к нам.

– Бежим! – сказал Семафоров.

И мы побежали. Бросив топор, бросив багор. Я только бутылку с водой не бросил.

Мы бежали под светом луны. Грузный Семафоров меня даже обогнал. И хотя оглядываться я не успевал, но, судя по задорному топоту за нашими спинами и по неприятному костяному клацанью, оба вампира тоже не отставали.

Семафоров драпал к административному зданию. Я поспешал за ним. С трудом поспешал – ведь такой прыти от Семафорова я, честно говоря, не ожидал. Он несся большими скачками, по нескольку метров каждый. Когда до конторы оставалось метров сто, произошла интересная штука – Семафор вдруг прыгнул еще дальше, метров, наверное, на десять.

Приземлиться у него не вышло – он запутался в ногах и брякнулся на асфальт. Покатился.

Я проскочил мимо Семафорова, остановился, повернулся.

А он медленно поднимался. Крокодил и бегемот приближались к нему с бешеной скоростью. Оставалось несколько секунд. Я уже ничего не мог сделать. И побежал к зданию.

Семафоров даже не закричал.

Я остался один.

Влетел в дверь, навалился на нее, задвинул засов. Отскочил подальше, в глубь коридора. И выхватив пистолет, стал ждать удара.

Но удара не было. Крокодил с бегемотом не спешили выбивать дверь.

На улице было тихо.

Я подошел к двери. Тишина. Ни топота, ни криков. Ни рычания.

А потом прямо над моим ухом в дверь постучали…

Глава 8 Густав под потолком

– …Тогда я свалился и здорово треснулся коленом, – рассказывал Семафоров. – Вскакиваю, поворачиваюсь, а эти твари прямо на меня несутся! И зубищами своими гремят! Особенно крокодил! Я даже глаза закрыл! А как открыл, гляжу – нету их. Ни крокодила, ни бегемота. Исчезли.

– Как? – спросил я. – Как исчезли?

Семафоров ткнул пальцем в потолок.

– Наверх взлетели. Гнались, гнались, потом бах – и наверх. Приобрели излишнюю летучесть.

Я не очень-то поверил в эту историю, Семафоров это понял и сказал:

– Если хочешь – можешь проверить. Выгляни.

Выглядывать мне не очень хотелось. Совсем даже не хотелось.

– Ладно, – сказал я. – Пойдем наверх.

И мы поднялись в комнату отдыха.

– Зачем мы вампирам нужны? – спросил Семафоров.

– Классно ты прыгнул, – не ответил я на вопрос. – Тогда. Просто чемпион…

Семафоров промолчал и снова полез в холодильник.

– А почему они летают? – спросил он, взбалтывая сок. – Я думал, вампиры летают на крыльях. Машут крыльями и летят…

– На крыльях летают летучие мыши, – пояснил я. – Вампиры летают на внутреннем газе. На летучем флюиде. У тигра он вышел, помнишь?

– Ну…

– Когда человек… ну, или животное, становится вампиром, внутри у него начинает вырабатываться такой сверхлетучий газ. Этот газ перебарывает вампирский вес и поднимает чудовище в воздух. Поэтому на той свинке и ошейник такой тяжелый – чтобы она не улетела.

– А ты откуда это знаешь?

– Книжки надо читать. А знаешь, как раньше проверяли, вампир человек или нет?

– Не-а.

– Его взвешивали. Если чувак весил немного, то все говорили, что он вампир, и кидали его в костер. Бывали случаи, когда здоровенные толстенные тетки весили совсем немного, меньше килограмма. Их тоже кидали в костер…

– Ерунда… – протянул Семафоров. – Антинаучно…

Я взял бутылку со святой водой. Хотелось пить. Отвинтил крышку. Вода пахла железом, но при этом была вкусная и холодная. Пробка от бутылки упала на пол.

– Вампиры сами антинаучны.

Под велотренажером пылились напольные электронные весы. И у меня образовалась забавная идея. Я сказал:

– Вот давай, Семафоров, проверим, вампиры мы или нет.

Я вытащил весы и встал на пластину.

Сорок пять килограммов.

– Рост минус сто – как раз мой вес, – сказал я. – Норма. Становись ты.

Семафоров усмехнулся и встал на весы.

С весами что-то произошло. Я думал, они высветят килограммов шестьдесят – Семафор был парнем мощным, – но вместо шестидесятки они выдали всего двадцать кило.

– Врут, – глупо усмехнулся Семафоров и сошел с пластины.

Я сразу же снова встал на весы, и они исправно выдали мои сорок пять. Весы не врали.

– Ну-ка, Семафор, встань еще раз, – попросил я.

– Зачем? – насторожился он.

– Весы чего-то барахлят…

– А если они барахлят, зачем мне на них становиться?

– Мне кажется…

– Если кажется, креститься надо, – огрызнулся Семафоров.

Тут я резко выхватил водный пистолет и выстрелил прямо ему в лицо.

Ничего не случилось.

– Ты чего это? – Семафоров обиженно утирался рукавом.

– Ничего, – ответил я. – Балуюсь.

– Не, – Семафоров прищурился, – не, ты не балуешься. Ты проверял, вампир ли я!

Я пожал плечами.

– Сначала взвешиваться заставляешь, потом в морду святой водичкой плескаешь! – продолжал он. – Тоже мне, инквизитор выискался!

Семафоров повернулся ко мне. В глазах его пропрыгнули золотистые молнии. Он сжал стакан. Стакан лопнул и разлетелся на кусочки. А это, между прочим, был небьющийся стакан. Прочный.

Семафоров охнул.

– Что это? – жалко спросил он. – Что это со мной, Куропяткин?

Злобы в нем уже совершенно не наблюдалось. Наблюдался страх.

Он смотрел на раздавленный стакан в своей руке, смотрел на то, как течет кровь.

– Что это?

– Ты вампиром становишься, – сказал я. – Все просто. Все признаки налицо. Ты прыгаешь, как кенгуру, ты сильный, есть не хочешь. Смена настроения. Поэтому нам надо идти, прикончить эту водяную крысу.

– Я… я не пойду.

– Тогда мне придется прикончить тебя. Не сейчас, конечно. Утром. Но чтобы дожить до утра, надо идти убивать чудовищ.

– Там крокодил, – Семафоров кивнул в сторону. – И другие вампиры. Там полно вампиров…

– Ты сам вампир. Уже почти вампир. Они же тебя не тронули!

– Они не успели… Потому что взлетели.

– Все равно тебя уже свинка укусила. Так что если тебя снова укусит вампир…

Семафоров захныкал:

– А если он мне башку отгрызет? Она назад не прирастет, это точно! А что я буду без башки делать?

– То же, что и сейчас. От твоей башки все равно никакого толка, Семафор.

– Хватит издеваться!

– А что в кабинете у директора? – спросил я. – Что там? Может, какое-нибудь оружие есть?

– Нету, – ответил Семафоров. – Там только стол. И стулья…

– Баран! – ругнул я. – Стол и стулья! Это же то, что нам нужно!

– Зачем тебе стол? Ты где сидеть собираешься?

– Открывай!

– В кабинет нельзя! – сказал Семафоров. – Начальник меня убьет…

– Начальник убьет тебя завтра, а я сегодня. Ключи!!!

Семафоров выдал самый длинный и самый загогулистый ключ со связки. Подошел к двери, вставил его в скважину.

– Отойди! – Семафоров оттолкнул меня в сторону. – Тебе ничего нельзя доверить! Тебе лишь бы крушить…

Он с ловкостью открыл начальственную дверь, вошел в кабинет.

И немедленно выскочил обратно.

– Ну, чего? – спросил я. – Неужели там…

– Там! – глаза у Семафорова выпрыгивали, хотя в этот раз никакая анаконда его не сжимала. – Там!

– Ну что там? – спросил я.

Семафоров открыл дверь пошире. Я вошел внутрь.

Обезьяна Густав сидел в директорском кресле. В смокинге. В цилиндре. Окно было разбито. Декоративные решетки вырваны с мясом. Несгораемый шкаф вывернут из пола и вскрыт. Почти что разорван.

Я понадеялся, что орангутан достал ружье. И надежды мои оправдались. Ружье на самом деле он достал. И согнул его в виде буквы «Г».

Кроме этого, обезьяна разгромила бар и шкаф с одеждой, из которого, видимо, был извлечен смокинг. Этот смокинг был обезьяне удивительно к лицу. И цилиндр тоже. Густав курил просто гигантскую сигару и задумчиво пускал в потолок клубы дыма.

Настоящий мыслитель.

На столе перед ним стояла здоровенная, литра в два, бутылка с желтоватой жидкостью. Периодически Густав эту бутылку брал и прикладывался к горлышку. На две трети она была уже пуста.

– Что он пьет? – спросил я.

– Валерьянку, – ответил Семафоров. – У нас тут раньше кошка была, так ее хозяин валерьянкой все время поил. И Густав к валерьянке тоже пристрастился. Он ее теперь может литрами жрать. Он вообще-то смирный, хотя и вредный…

Это было правдой, демоничности в орангутане не наблюдалось никакой.

Заметив меня, обезьяна глупо улыбнулась. Клыки у нее не выдвинулись, а как-то даже вывалились наружу. Клыки были длинные, желтые и неприятные, на правом чернела дырка. Густав тупо скосил глаза на свои зубы, затем попытался рукой засунуть клыки обратно. Но они не спрятались, а выпали обратно.

Густав хихикнул, снова взял бутылку и вставил ее между клыками. Бутылка стеклянно брякнула.

– Нажрался, – сказал я.

Густав идиотски раскудахтался. Потом вздрогнул, икнул и взмыл под потолок. Это его ничуть не разочаровало, он устроился под потолком и продолжил наслаждаться жизнью.

Даже сигарой дымить не перестал.

Только вот бутылка с валерьянкой осталась на столе.

Густав очень от этого расстроился, он попытался достать бутылку, но оторваться от потолка не мог. Тогда он исхитрился, перевернулся вниз головой и валерьянку-таки достал. Бутылка придала орангутану вес, он немного опустился и завис посередине, между потолком и столом.

Из-за моей спины выставился Семафоров. Он поглядел на обезьяну и сказал:

– Макака чертова! Харя какая мерзкая, тоже уже вампиром стал! В окно пролез. И цилиндр хозяйский напялил…

– Зачем твоему начальнику цилиндр?

– В английском кабинете хозяин только в цилиндре сидит. В цилиндре и в смокинге. Так положено.

Я перевернул стол. У стола оказалось почему-то шесть ножек.

– Знаешь, Семафоров, – сказал я. – Мне кажется, вполне закономерно, что свинка эта попала к вам. В другое место она просто не могла прийти. Где еще найдешь такое собрание дурней?

Я принялся отбивать ножки у стола. Семафоров наблюдал. Одновременно за мной и за обезьяной. Глаза у него работали каждый сам по себе, независимо друг от друга. Как у хамелеона. На это было довольно страшно смотреть, будто в Семафорове обитали сразу два человека. Два существа, вернее.

От обезьяны никакой угрозы, судя по всему, не исходило. Я был гораздо менее безвреден. Отломав ножки, я стал затачивать колья. Дерево было удивительно мягкое и приятное на ощупь, хорошо поддавалось даже кинжалу для резки бумаги.

Наверное, карельская береза.

Колья для вампиров из карельской березы – это круто.

– Давай эту гадину прикончим. – Семафоров взял кол и указал на Густава. – Он у меня давно кровь пьет. Как мимо его вольера прохожу, всегда кожурой банановой швырнет, как сегодня. И метко так швыряет, даже через стекло попадает.

Семафоров погрозил Густаву колом.

Обезьян перестал веселиться и замер, с опаской глядя на Семафорова.

– Чует, – довольно улыбнулся Семафоров. – Сейчас я с ним рассчитаюсь…

– Ладно, оставь его, – сказал я. – Ты же говорил, что он смирный.

– А ты говорил, что надо всех перебить!

– Да с этого все равно никакого толка… вернее, вреда. Пусть живет. Если что, утром прикончим.

– Смотри…

– Пошли лучше на улицу, – я выглянул в окно. – Скоро рассвет, надо эту свинку найти.

– Ей же все равно с острова не уйти. Ты сам говорил, что вампиры не могут через проточную воду пройти…

– Она и не пройдет, – сказал я. – Затаится где-нибудь… А завтра утром придет лодка, свинка залезет в нее… Да ладно, не это самое главное. Главное, ты сам поутру вампиром станешь…

– Пойдем, – заволновался Семафор. – Тогда пойдем. У тебя есть план?

Плана у меня особо никакого не было.

– Все равно надо что-то делать, – сказал я, – надо хотя бы выйти, посмотреть… Слушай, Семафоров, а вампиры в природе больше всего кого жрать любят?

– Людишек больше всего любят, – ответил он. – А среди людишек…

– Семафоров, я тебя не как брехолога спрашиваю, а как специалиста по животным. Чем вампиры питаются?

Семафоров сразу же сделал умное лицо:

– Я же тебе говорил, Пяткин, что в естественной среде обитания обычной пищей для вампиров являются ослы. Ослы, сайгаки – крупный, короче, рогатый скот.

– Я не Пяткин, я Куропяткин. А в зоопарке кто больше всего на ослов походит?

– Зубр и лошадь. У них вольеры справа от кафе. Только твои размышления совершенно беспочвенны. Вампиры – они все-таки летучие мыши, а не морские свинки. Морским свинкам гораздо более присуща привычка питаться яблоками…

– Все равно мы все вольеры не проверили. А обвампиренных лошадей я еще на самом деле не видел. Это интересно, Семафор. Держи колья, пойдем прикончим барашка и пони.

– Сам ты барашек, – буркнул Семафоров, но колья взял. – Кстати, я вот тебе хочу что сказать. У меня тут тоже идея возникла. Давай вот что сделаем: я один выйду и посмотрю, как там.

– Ты же только что боялся? Только что удирал!

– Боялся, удирал. А сейчас у меня открылись глаза. Увидел обезьяну эту чертову, и у меня открылись глаза. Ты же все равно говорил, что мне это не будет вредно – я ведь и без того укушенный. И опять же, смены настроения… Пойду. Там у нас еще багор и топор валяются. А ты отправляйся в кладовку и поищи еще оружия. Гуд бай.

Семафоров вышел.

Я спустился в кладовку. Приятель начал пугать меня серьезно.

Глава 9 Семафор погас

На то, чтобы изучить содержимое кладовки, ушло полчаса. Я рылся в барахле и перебирал варианты спасения. Вариантов спасения было мало, барахла много.

В основном кладовка была забита полной рухлядью, даже непонятно, чего эта рухлядь тут делала. Зачем хозяину зоопарка понадобились обрезки шпагата, куски пластиковых панелей, обломки кирпичей и другая строительная дребедень? Возможно, таким путем люди и становятся миллионерами.

Впрочем, кое-что полезное мне все-таки удалось найти. Несколько старых аквалангов, пару гидрокостюмов, огромный запас канцелярских принадлежностей. Пневматическое ружье. И старую сеть. Это было уже неплохо. Я зарядил ружье трезубцем. Трезубец предварительно смочил в святой воде.

Проверил сеть. Сеть была старая, но крепкая, я свернул ее и закинул на плечо.

В дверь постучали.

– Пароль? – спросил я, хотя и так знал, что это Семафоров.

– Смерть придуркам, – ответил Семафоров, и я его впустил.

Только вот ружье поставил так, чтобы при случае успеть выстрелить.

Семафоров притащил багор.

– А топор?

– Сломан, – сказал Семафоров, бухнувшись на мешок со стекловатой. – Рукоять треснула. Видимо, бегемот наступил. Только багор. Все. Все зверюги готовы. До одного. Болтаются в воздухе, под потолком, как воздушные шарики. Теперь вряд ли они нас достанут. Свинки не видно.

– Это плохо. Время идет. Сейчас лето, солнце всходит довольно рано. Осталось часа три, может, чуть больше. Через три часа тебе и всем вампирам – каюк.

– Все уже обвампирены, – Семафоров почесывал руки. – Все обвампирены…

– Кроме меня. – Я взял скотч и принялся обматывать шею. – А это дает нам шанс.

– Какой шанс?

Я наматывал скотч густо, чтобы в случае чего шея выдержала.

– Такой шанс. Нормальный. Я бы сказал, весьма приличный шанс.

– Рассказывай. – Семафоров принялся грызть ногти.

– Все просто. Мы сейчас выйдем на улицу. Вампиры под куполом. На свинке ошейник. Значит, она где-то внизу. Я не думаю, что у нее хватит мозгов, чтобы спрятаться уже сейчас. Все-таки свинка, насколько я знаю, довольно безмозглое существо. До рассвета она не спрячется, будет искать, кого еще цапнуть.

– И что?

– Что? Прекрасная погода, вот что. Надо выйти погулять. Воздухом подышать.

– Ты уверен? – спросил Семафоров.

– Увереннее не бывает.

И я выбрался из кладовки в коридор, затем на улицу. Семафоров вышел за мной. Багор он держал на плечах, как походную палку. Весело этак держал.

Первым же делом я посмотрел наверх. Вампиры висели под куполом. Все. И зубр, и лошадь, и бегемот, и остальные. Особой активности они не проявляли, пребывая в прострации.

– И что ты собираешься делать? – поинтересовался Семафоров. – Сядешь и будешь ее ждать?

– Точно, – я подмигнул. – Сяду и буду ждать.

После чего я достал свой кинжал. Он выглядел довольно грязным, но сейчас было не до гигиены. Я полил его водой из бутылки – в святой воде много серебра, какая-то часть микробов точно погибнет.

И стал собираться с духом.

Таких штук я еще никогда не проделывал. Это было довольно страшно. И довольно болезненно.

Я подцепил клинком пласт кожи на левой руке. Проткнул и дернул вверх и в сторону.

Кровь потекла сразу. Вены я не задел, как и рассчитывал. Но крови вышло много. Хорошо. Это было хорошо.

Под куполом началась возня. Твари рычали, верещали и из всех своих сил собирались спуститься к нам. Вокруг меня прямо-таки лилась их поганая розовая слюна и сыпался какой-то их не менее поганый мусор.

Я взмахнул рукой – кровь разлетелась по сторонам. После чего я действительно сел на асфальт и стал ждать. И в очередной раз за эту дурацкую ночь чувствовал себя героем.

Из-под купола послышались рев и возня. Я задрал голову и увидел, что наши давнишние знакомые – бегемот и крокодил снова сцепились. Причем бегемот в этот раз оказался умнее. Он боднул крокодила, и, бешено вращая своим маленьким хвостиком, поплыл по воздуху в сторону.

– Смотри, – я указал на бегемота. – Дерутся…

Но Семафоров не стал смотреть вверх. Обхватив голову руками, он устроился рядом со мной и сидел, тупо глядя в асфальт.

Свинка не появлялась.

Не появлялась… Кровь у меня перестала бежать, впрочем, ее и так вокруг было достаточно. И пахло сильно. Меня уже самого начинало мутить от собственной кровянки.

– Семафоров, – сказал я. – Вот представь, завтра твоя мама проснется рано утром, будет готовить тебе яичницу с сухарями, а ты домой не придешь. Придет человек, который скажет ей, что ее любимый сын стал вампиром и уже не поступит в юридический институт. То есть не оправдает ее доверия. Семафоров, скажи же что-нибудь?

Семафоров не ответил. Он согнулся пополам и завалился на бок.

– Что? – я схватил его за плечо. – Что с тобой?

Семафоров распрямился. Глаза его засветились неприятным красным огоньком, он облизнулся.

– Пить хочу, – сказал он.

И вдруг что-то внутри него забулькало, зафыркало, Семафоров застонал и неожиданно начал подниматься в воздух.

– Помоги, – прошептал он. – Лечу…

Я схватил Семафорова за ногу. Сила тяги была невелика, и я легко его удерживал. Можно сказать, двумя пальцами.

– В кладовке… – сказал он. – В кладовке акваланг…

– Поплавать хочешь?

– Дубина! Акваланг – он как рюкзак, только тяжелый! Я его надену! А пока тащи меня к фонтанчику!

– Попить хочешь?

Семафоров попытался меня стукнуть, но я сам его треснул. В челюсть. После чего подтащил Семафорова к фонтанчику с водой. Он вцепился в чашу обеими руками. Ноги у него задрались и болтались в воздухе.

– Держись! – я побежал в кладовку.

В кладовке я был только что. Акваланги валялись на полке.

Я выбрал самый маленький. Но даже этот самый маленький акваланг оказался весьма тяжелым. И еще я прихватил с собой костюм для подводного плавания.

Семафоров висел хорошо. Крепко держался. Если можно так сказать о человеке, который падал не вниз, а вверх.

– Тошнит, – сказал он. – Меня здорово тошнит…

Я с трудом прицепил на Семафорова баллон с кислородной смесью, и он опустился на асфальт.

– Как плохо быть вампиром. – Семафоров вытер ладони о штаны. – Все время тошнит, все время, честное слово.

– Это побочный эффект. – Я принялся наряжаться в аквалангистский костюм. – Это потому, что вампиры бессмертны. А с бессмертия всегда тошнит, так во всех фильмах про вампиров говорится. Кстати, тебе очень идет акваланг…

– Зачем костюмчик-то притащил? – подмигнул Семафоров. – Слинять собираешься?

– Не-а. – Я попрыгал. – Просто так прокусить труднее. Зубы обломаете… Обломают.

– Ну-ну… – хмыкнул Семафоров.

Перчатки я натягивать не стал, руки мне были нужны.

– Ну-ну… – снова повторил Семафоров.

Снарядившись, я сел на асфальт, положил рядом ружье и продолжил ожидание. Семафоров сидел возле меня. Вернее, лежал. Он смотрел вверх, под купол. Я под купол не смотрел, потому что сегодня и так насмотрелся на всякую дрянь.

Семафоров вел себя пока нормально. Во всяком случае, я ничего подозрительного в его поведении не наблюдал.

Свинка не появлялась. То ли она была слишком далеко, то ли у нее был какой-то свой план. Морско-свинячий.

– Кенгуру, – неожиданно сказал Семафоров. – Я совсем забыл про кенгуру. Под куполом нет кенгуру!

– Какой еще кенгуру? Раньше же никакого кенгуру не было!

– Неделю назад привезли. Он в карантине сидел, ему только начали вольер готовить.

– Почему он не под потолком?

– Карантин в особом вольере, он закрыт сверху. Видимо, сразу не выбрался…

– Чем закрыт?

– Тоже пластиком.

– Значит, закрыт пластиком и сверху, и с боков? Выходит, эта свинка могла до него и не добраться? – сообразил я.

– Могла и не добраться…

– Отлично. Тогда я пойду. Надо посмотреть. А ты сиди здесь.

– А куда мне идти. Мне и так хорошо. К тому же здесь рядом, ты и сам дойдешь. Вон тот вольер, второй справа. Там еще знак «кирпич».

Здесь на самом деле было рядом. Совсем рядом. Я пошел. Ведь если до кенгуру действительно так трудно было добраться, то не исключено, что свинка его еще не достала. И не исключено, что она болталась где-то рядом и поджидала удобного момента. И точно так же не исключено, что ее можно было накрыть.

Прибить. Размазать, уничтожить…

Я шагал к «кирпичу».

Впрочем, возле вольера с «кирпичом» меня ожидало неприятное разочарование. Никакого кенгуру в вольере не оказалось.

Пластиковое стекло, пластиковый потолок были целы, а кенгуру вот не было.

И тут у меня за спиной раздался смех.

Я резко обернулся. Смеялся Семафоров. Он уже не сидел, он стоял. И кенгуру стоял рядом с ним. Я раньше никогда не видел кенгуру. А он оказался здорово похожим на человека. Только с хвостом.

А Семафоров на человека был похож уже гораздо меньше.

– Ты чего? – спросил я. – Откуда этот зверь?

– Ключи. – Семафоров позвякал связкой. – У меня же ключи от всех вольеров. Все-таки ты, Пятка, дурачок. Дурачок… Я знал, что ты рано или поздно проколешься…

И Семафоров улыбнулся мне чудесной зубастой улыбкой.

– Смотри. – Он присел и стал отворачивать крышку с горлышка бутылки со святой водой.

– Ты что делаешь? – я шагнул к нему.

Но Семафоров остановил меня.

– Не стоит. – Он наклонил бутылку, вода перелилась.

– Семафор, ты чего?

Но я уже понял, чего он…

– Не делай этого, – сказал я, больше ничего в голову мне не пришло, – и я буду ухаживать за твоей могилкой.

Семафоров пнул бутылку. Она опрокинулась набок. Вода с бульканьем вытекала на асфальт.

Мой приятель наступил на бутылку, остатки воды выплеснулись.

Все.

– Вот и славно, – Семафоров плюнул. – Эта вода… Неприятная штука. Она меня смущала все это время. И не только меня.

Из-за пазухи Семафорова выскочила эта чертова свинка и быстро вскарабкалась ему на плечо.

– У тебя… – я указал пальцем.

Семафоров рассмеялся. Смеялся он с характерным бульканьем. Потом по подбородку у него потекла красная слюна.

Свинка сидела у него на правом плече. И смотрела на меня красными глазками.

И Семафоров тоже смотрел на меня красными глазками.

И даже кенгуру, чертов австралийский грызун, пожиратель земляных орехов, – и тот смотрел на меня красными глазами.

Даже луна – и та стала предательски красная. Я остался один на острове вампиров!..

Но со мной было подводное ружье. И я выставил его перед собой.

Свинка издала малопонятный звук. Семафоров тоже издал малоприятный звук. Кенгуру двинул ушами.

И прыгнул на меня.

Это было здорово. Кенгуру и так здорово прыгают. Но прыжок кенгуру-вампира был восхитителен. Он подлетел почти под самый купол, затем перевернулся в воздухе, растопырил лапы и зубы и устремился вниз, ко мне.

Зверь падал. Когда до него оставалось метра четыре, я нажал на крючок. Гарпун пробил сумчатого насквозь, долетел до поддерживающей купол мачты и запутался в арматуре. Кенгуру оказался насаженным на длинный капроновый линь. Я бросил ружье.

Дальше все было похоже на мультик. Кенгуру почти долетел до меня. Почти. По старой подводной традиции линь был закреплен на ружье, и это самое ружье застряло поперек кенгуриного пуза. Линь натянулся и зазвенел, кенгурятина протянул ко мне свои когтистые лапки, и в эту же секунду его отбросило назад.

Вампир перелетел через лагуну и врезался в мачту. Мачта вздрогнула. Оглушенный кенгуру медленно поднялся под купол.

– Отлично, Пяткин, – сказал Семафоров. – Просто отлично! Ты меня не разочаровал!

– А ты меня наоборот, – я направился к Семафорову.

Пистолет со святой водой. Сетка и кинжал. Кинжал в кармане. Я очень надеялся, что Семафоров про него забыл, а потому я шагал навстречу вампирам и нащупывал кинжал в кармане. В левой руке я держал пистолет. Но пистолет вампира не убьет, только отпугнет. Поэтому пистолет только для вида.

Я прицелился. Свинка перетекла с одного плеча Семафорова на другое.

– Ну что, Куропятка, – усмехнулся Семафоров. – Будешь стрелять? Это больно, но не смертельно. Я потерплю. А если ты…

– Короче, Семафор. – Я осторожно нащупывал в кармане кинжал.

– Короче, дело к ночи, – у Семафорова выскочили клыки. – Вернее, к утру. А значит, надо искать, куда спрятаться.

– Мне кажется, что лучше всего тебе спрятаться в гроб, – сказал я. – Гроб тебе будет к лицу. Правда, в акваланге в нем лежать неудобно…

– Это тебе он будет к лицу! – Семафоров зарычал.

В этот момент я метнул кинжал.

Быстро, как только мог. Семафоров легко уклонился. Даже лениво как-то. Свинка на его плече заверещала.

Семафоров подхватил багор, но ладони у него тут же задымились и зашипели. Он выругался и уронил багор.

– А я думал, что ты жары не боишься, – сказал я.

Семафоров прыгнул на меня. С баллоном за плечами.

Но я его ждал. И успел выкинуть ему навстречу сеть.

Семафоров запутался и свалился на асфальт.

Свинка пропрыгнула между ячеями и прыснула куда-то в сторону.

А вот Семафоров, в силу своих значительных размеров, пропрыгнуть не смог. Он попытался порвать сеть, но и это у него не получилось. Его кожа в месте соприкосновения с сеткой зашипела и лопнула. Сам Семафоров отчаянно забился, но быстро притих, осознав, что с сеткой не следует баловать. Только хуже будет.

– Правильно, – сказал я. – Лучше не дергаться. Я предвидел что-то подобное, мой добрый Семафоров. Предвидел. Поэтому я намочил сетку святой водой. Так что лежи, а то будет бобо.

– Р-рр! – прорычал в ответ Семафоров.

– Лежать! – Я пнул его в живот.

Семафор был мягким, неприятно мягким. Я подобрал багор. Наставил его Семафорову чуть выше переносицы.

А он плюнул в меня. Я хотел было уже надавить на древко, но… Страха в глазах у Семафорова не было, одно бешенство. Так было неинтересно. И я решил помучить его.

– Живи пока, – сказал я. – До утра. Есть мне пока чем заняться…

Семафоров снова в меня плюнул. Мне это надоело, и я тоже в него плюнул.

После чего осмотрелся в поисках свинки. Свинка, пока я разбирался с Семафоровым, снова куда-то сгасилась. Я даже не заметил, куда, шустрая такая свинюшка оказалась. Но это ничего, выползет. Куда ей деваться.

Сверху послышался грохот.

Я в очередной раз посмотрел наверх и обнаружил, что грохот был произведен врезавшимся в купол бегемотом. То ли летучий флюид из него постепенно улетучивался, то ли он очень удачно маневрировал с помощью своего хвоста. Но бегемот сильно опустился вниз и сейчас болтался примерно посередине между землей и куполом.

Примерно как большой дирижабль.

И, судя по всему, интересовался он мной.

Остальные твари тоже суетились, пытаясь спуститься, но получалось у них плохо. Хуже, чем у бегемота.

Из административного здания показался Густав. Он с трудом ковылял по асфальту, заплетаясь в собственных лапах. Орангутан был уже окончательно пьян от валерьянки. Покачивался, иногда припадал на колени, пытался даже орать какие-то песни. В правой руке он сжимал пустую бутылку с валерьянкой, в левой – что-то сильно напоминающее петуха.

Когда Густав подошел поближе, я с удовольствием отметил, что в руке у него совсем не петух, а павлин. Шея у птицы была свернута набок, павлин выглядел совершенно дохлым. Перья из его хвоста эстетствующий вампир понавтыкал себе в цилиндр. Выглядело это круто.

Наверное, это было самое веселое зрелище в моей жизни. Я пожалел, что у меня нет с собой фотика. Все-таки пьяную обезьяну-вампира встретишь не каждый день.

Вампир приближался.

Когда до меня осталось метров пять, не больше, Густав приветливо помахал мне дохлым павлином и попытался послать воздушный поцелуй. Почему-то он не взлетал. Сначала я думал, что это валерьянка каким-то образом нейтрализует действие летучего флюида, но потом увидел, почему Густав не может подняться – из карманов у него торчали горлышки бутылок, они тянули эту чертову макаку к земле.

Я подошел к Густаву. Он тут же попытался меня обнять. Не по-вампирски, по-дружески. И когда он протянул ко мне свои длинные тяжелые руки, я вытащил у него из карманов бутылки. Густав снова икнул и полетел вверх.

Достигнув купола, орангутан стукнулся о плексиглас и выпустил павлина. Тот со свистом плюхнулся прямо мне под ноги.

Интересно, павлин тоже занесен в Красную книгу?

Я выдернул из хвоста павлина перо и, по примеру орангутана, пристроил его себе за ухо. Теперь я был как Чингачгук. Чингачгук – павлину каюк.

А бегемот уже зависал надо мной, неловко описывая круги, работая в воздухе толстыми лапами и продолжая вращать, как пропеллером, своим коротким хвостом. При этом бегемот широко разевал пасть, и тогда были видны совершенно немыслимые, наверное, с две мои руки длиной, блестящие белые клыки. На верхнем даже застряла тыква – пища, к которой овампиренный гиппопотам утратил всяческий интерес.

Семафоров запутался в сети еще глубже и теперь мог только злобно ругаться:

– Урою тебя! Только выберусь из сетки! Загрызу!

Но на него я теперь внимания особого не обращал, меня гораздо больше интересовал бегемот.

А тот опускался все ниже и ниже, все шире разевалась его пасть, слюна, вызванная, видимо, моим аппетитным видом, лилась блестящей струей.

Тогда я понял, что промедление – это труба. Взял багор, широко размахнулся и запустил его в бегемота.

В секцию компьеметателей я не ходил, но страх придал мне сил. Багор просвистел в воздухе и до половины врубился в тушу. Гиппопотам заревел как настоящая пароходная сирена, задергался и стал заваливаться на бок.

Опять же как подбитый дирижабль.

Летучий флюид, сообщавший ему возможность полета, со свистом истекал из раны на боку. Бегемот обретал смертность и тяжесть. Он падал.

Он падал на Семафорова.

– Помоги! – завопил Семафоров. – Помоги.

Я было рванулся на помощь…

Не успел. Бегемот набрал скорость и шмякнулся вниз.

В последнюю секунду Семафоров догадался опрокинуться на спину.

В стороны брызнула пыль.

– Семафор погас, – сказал я.

Глава 10 Свинячья схватка

Я стоял и смотрел, как из-под здоровенной кормовой части бегемота торчит нога Семафорова. Нога в старомодном кеде с легкомысленно развязанными шнурками. У меня вдруг возникло безумное желание подойти поближе и завязать эти самые шнурки.

Я даже сделал первый шаг к лежащему на спине бегемоту, как вдруг нога Семафорова неожиданно дернулась.

Сначала мне показалось, что это просто остаточное явление, что-то вроде судороги, но потом я увидел, что нога двигается не просто так, а осмысленно.

И я понял. В Семафорове продолжал жить вампир. И мне очень повезло, что этот самый вампир сейчас впечатан в землю многоцентнеровой тушей бегемота.

На всякий случай я обошел вокруг зверя, проверил. Семафоров был впечатан надежно. Хотя нога его и продолжала шевелиться и пытаться выбраться из-под бегемота.

Тут мне в голову пришла еще более безумная идея. Я даже засмеялся от глобальности ее безумия.

И подошел к бегемоту. Присел на камень. Посмеялся и рывком стянул с Семафорова кед. На свет показалась довольно грязная безжизненная пятка. А пальцы, наоборот, оказались подвижными и какими-то жадными. Они даже попытались схватить меня. Подобный акт агрессии был воспринят мной крайне отрицательно. И я немедленно нанес Семафорову ответный удар – треснул по пальцам подвернувшейся под руку палкой. Шалуны присмирели.

Тогда я вытащил из кармана коробок спичек и стал вставлять их между пальцами Семафорова. Четыре большие безжалостные спички.

– «Велосипед», Семафоров, – сказал я и подпалил серу. – Поехали.

Сначала Семафоров еще терпел. Потом из-под бегемотьей туши послышался густой раскатистый смех. Вампир смеялся.

И болтал в воздухе ногой.

Я тоже почему-то смеялся. Мне было весело.

Спички прогорели, и нога остановилась. Смех затих.

Небо уже постепенно светлело, даже какие-то красные полосы ползли справа налево. Я встречал первый в своей жизни рассвет вампиров.

Пахло палеными пятками.

Из вампиров осталась одна свинка.

– Эй! – крикнул я. – Выходи!

Но свинка не торопилась выходить.

Я стоял под луной на асфальтовой площади с пистолетом на изготовку и смотрел по сторонам. Ждал нападения. И думал: хорошо, что хозяин зоопарка не завел себе коршунов или ястребов. Крылатые твари с клыками здорово осложнили бы ситуацию.

Бах!

На загривок мне хлопнулась тяжесть, будто гиря упала. И тут же шею сдавила мощная хватка. Как будто сзади меня цапнула железная борцовская рука.

Это было крайне неприятно, я почувствовал себя щенком, которого схватили за шкирку и теперь собираются задать ему хорошую трепку. Хорошо хоть успел намотать на шею скотч. Скотч держал.

Сначала я подумал, что на меня напал неучтенный мною зверь, но потом левой рукой я нащупал свинку. Она увеличилась в размерах и сейчас походила, скорее, на кошку. На мощного сиамского кошака.

Тогда я завел пистолет за шею и нажал на курок. Вода ударила в свинку, свинка зашипела, свалилась на землю.

И тут же вцепилась мне в ногу.

Однажды меня укусил бульдог. Свинка кусала сильнее.

Я похвалил себя за то, что натянул гидрокостюм – было не так больно. И до мяса она не достала. Я прицелился и выстрелил из пистолета свинке в бок. Вода прожгла в боку свинки дырку, шерсть слезла, и показалось бледное мясо.

Морская свинища не отступилась.

Я выстрелил второй раз. Свинка завизжала и отпрыгнула. Я выстрелил еще. Промазал. Еще выстрелил. Свинка уклонилась. Тварь была быстрая, попасть в нее было нелегко.

А потом она прыгнула мне в лицо. Я успел подставить левую руку.

Челюсти у свинки были железные, гидрокостюм, однако, сдержал укус, но рука повисла, пистолет упал на асфальт. Я попытался наклониться за своим оружием, но эта тварь снова врубилась мне в шею и повалила на колени.

И стала кусать меня. За ноги, за руки, за плечи. Совсем как пиранья. Такая же быстрая, зубастая и безжалостная.

Я оказался в весьма опасном положении. Вампир носился вокруг и почти что рвал меня на части. Мне едва удавалось защищать от укусов лицо и голову. До мяса тварь пока достать не могла, но это было делом времени.

От гидрокостюма стали отрываться длинные лоскутки. Надо было драпать. Но встать я не мог – слишком уж мощно свинья меня атаковала, на меня будто сыпались удары боксера-тяжеловеса. Только кроме ударов меня еще и кусали. Причем эта тварь все время старалась укусить за незащищенные части тела и притянуть меня к земле.

Не свинка, а настоящий стафтерьер. Свинтерьер.

И этот свинтерьер повалил меня окончательно и собрался уже вцепиться в горло, как вдруг заорал петух.

Свинка вздрогнула и отпустила меня.

А петух продолжал орать – электронный петух в мобильнике Семафорова громогласно оповещал мир о том, что рассвет почти наступил. И что всей нечистой силе пора отсюда сваливать к себе восвояси. Пока не поздно.

Свинка отступала. Она еще не поняла, что это не настоящий петух, и поэтому отступала.

Я воспользовался случаем, вскочил и побежал. К мачте, поддерживающей купол.

Однако тварь быстро раскусила, что это был электронный крик, и припустила за мной.

На своих тощих лапках бежала она быстро, галопом, почти не отставая. Но у меня было преимущество метров в пятнадцать. И я его использовал: разогнался, прыгнул в воду и в пять гребков перемахнул лагуну.

Свинка не раздумывая кинулась за мной в воду. Плыла она медленно, то и дело погружалась – ошейник тянул на дно. Я не стал ждать, когда она доплывет, взобрался на валун и полез на мачту.

Потому что именно ее в первую очередь коснутся лучи солнца.

Внутри мачты имелась лестница. И я полз вверх со скоростью дрессированной обезьяны, иногда оглядываясь. Так, для порядка. Потому что мне казалось, что по лестнице с редкими железными перилами морская свинка взобраться не сможет в силу особенностей своего физиологического устройства.

Но она взобралась.

Правда, не по железной лестнице – а по толстому прорезиненному силовому кабелю. Все крысы умеют взбираться по отвесным стенам и даже по веревкам, морская свинка-вампир не была исключением. Причем влезла она достаточно шустро.

Я тоже продолжал карабкаться вверх. Под самым куполом скопилась вся эта вампирская нечисть, но меня достать через фермы лестницы они не могли. Порычали да слюной обрызгали. Впрочем, я тоже в них плюнул. Плеваться мне нравилось.

За куполом было здорово. Воздух, ветер с реки, на восходе уже светлеет. До площадки метра три.

Люк, к счастью, оказался открыт. Я взлетел на площадку, захлопнул крышку и стал ждать. Когда она появится.

На площадке ничего не было. Вся электрика была расположена ниже, на самом куполе, а антенны выше. Но на антенны влезть было нельзя. А жаль.

Я ждал.

Свинка появилась справа. Пролезла все-таки по кабелю. А мне ее даже сбить было нечем. И я снова в нее плюнул. И снова не помогло.

Тварюга накинулась на меня. Я попытался пнуть ее ногой, но она увернулась, подпрыгнула и вцепилась мне в левую руку.

Я шарахнул ее об ограждение. Свинка была как резиновая, просто спружинила и все. А другого оружия, кроме ограждения, у меня не было. Хотя нет, было.

Солнце.

Я ждал солнца.

Свинка вгрызалась в мою руку все сильнее и сильнее. Она почему-то избрала для пожирания безымянный палец и занялась им вплотную, с каждым разом выкусывая своими мощными челюстями по небольшому шматку мяса.

Я орал. И терпел. А что мне больше оставалось? Эта тварь была сильнее и быстрее меня, я даже от руки не мог ее оторвать.

Я ждал солнца.

Солнца не было видно. Не было…

Свинка покончила с моим пальцем, и он с печальным стуком упал на доски помоста.

И тут же вцепилась в соседний.

Снова было очень больно.

Но, наконец, я увидел. Высоко, на куполах стоящего на другом берегу собора, заиграли первые лучи.

Тогда я сделал вот что: навалился на эту тварь всем своим телом, прижал ее к площадке и правой рукой сорвал ошейник. Потом обеими руками поднял ее над головой и со всей силы хряпнул о перила.

На секунду я увидел в ее залитых кровью глазах боль. Раздался визг. На секунду эта тварь разжала зубы.

Этого было достаточно. Подъемная сила рванула ее вверх.

К солнцу.

Я лежал на холодных досках верхней площадки мачты и смотрел, как, барахтаясь, в небо поднимается маленький комок белой шерсти. Он поднимался быстро, и скоро я уже не слышал свинкиного визга, видел только белое мельтешение на фоне еще не успевшего окончательно просветлеть неба.

Потом вспышка. Будто взорвался наполненный горючим газом воздушный шар.

Все.

Из руки моей бежала кровь, она заливала доски и капала вниз, стекая по куполу красными ручейками. Какое-то время я еще держался, даже подумывал, а не слезть ли мне вниз.

Потом потерял сознание…

Глава 11 Хватит сказок!

– А потом? – спросил Кошкин.

– Потом я очухался, – ответил Куропяткин. – На этой самой площадке. От жары. Солнце раскочегарилось вовсю. Проснулся, сел. Все вроде нормально. Ну, думаю, господин Куропяткин, поздравь себя. Ты лунатик. Залез черт-те куда, да еще кошмаров по пути насмотрелся. Пора пить настой из трав. А может, думаю, это мне из-за острова этого всякая чертовщина тут намерещилась? А потом гляжу – а пальца-то на левой руке нет! Нет моего родимого и любимого безымянного пальца! Пустое место! И кожей только свежей затянуто. Розовенькая еще кожа, молодая, будто только наросла. Тут-то я и понял, что это не сон был!

Сунцов скептически проскрипел:

– И что дальше?

– Дальше? Дальше я встал, спустился вниз. Внизу должен был быть полнейший разгром. Но никакого разгрома там не было. Порядок. Я уже опять стал думать, что я жестокий лунатик, но тут мне навстречу попался Семафоров. Он шагал с ведром мусора и метлой – и вообще по его морде было видно, что он совсем недавно хорошенько поработал. Пот струился трудовой по его челу…

– Ты нам по ушам не езди, – сказал Сунцов. – Какой Семафоров с метлой? Вы там пол-острова разнесли, а он с метлой? Там полгода ремонт надо было делать! Вам бы с этим Семафоровым за это от хозяина зоопарка так бы влетело! Голову бы сняли!

Куропяткин улыбнулся и сказал:

– Там потом одна штука открылась. Потом выяснилось, что посылка эта, со свинкой, должна была прийти домой к директору зоопарка. А ее по ошибке в зоопарк доставили. И этому обстоятельству директор был очень рад. Так что голову с нас не сняли, не…

– А кто ее тогда послал? – спросил Кошкин.

– Меньше знаешь – крепче спишь…

Донка снова зазвенела. Куропяткин поглядел в сторону реки.

– Надо было вам все-таки про Рыбака рассказать… – с сожалением произнес он.

– И так нормально, – Кошкин тоже глядел на реку.

– Вот так. – Куропяткин неожиданно зевнул. – Я потом спросил Семафорова: ты, говорю, Семафорище, летающих бегемотов не помнишь? А он только смеется и отвечает: приснилось тебе все это. Историй всяких про этот остров наслушался, напугался, вот и приснилось. А я ему – чего, говорю, Семафоров, если мне все это приснилось – у тебя такой помятый и грязный вид? Будто на тебя бегемот свалился?

– А он что?

– Сказал, что это он сам поутру в лагуну к бегемоту свалился. Я хотел было его тряхануть как следует, но тут с реки мотор послышался, на катере кто-то шел. Ну, я решил все так оставить.

– А палец? – спросил Кошкин.

– А палец я так и не нашел. Мне кажется, что Семафоров его сам нашел, первым, и в реку выкинул. Вряд ли он стал бы его хоронить. Я до сих пор иногда чувствую, как он у меня болит.

Куропяткин взял охапку сушняка и бросил его в костер. Разговаривать не хотелось. Довольно долго все молчали. Наконец Сунцов не выдержал и спросил:

– Ну и что ты вообще об этом думаешь?

Куропяткин ответил сразу, будто долго готовился к этому вопросу:

– Я потом кое-что прочитал про вампиров. В библиотеку ходил, ну и так далее. Многие считают, что первый вампир – граф Дракула. Но он первый вампир в Европе. А в Латинской Америке были свои вампиры. В Мексике, Перу, Аргентине. В одной книжке даже писалось, что где-то в Андах есть целая страна вампиров и из нее еще никто не возвращался…

– Страна вампиров? – спросил Кошкин.

– Ага. И морские свинки тоже из Латинской Америки. Инки, это такие древние тамошние индейцы, свинок на мясо разводили. Видимо, тогда какие-то тамошние вампиры и покусали эту свинку. Вообще-то свинки живут два года от силы, а эта, может быть, тысячу лет прожила – такая сильная была. А может, этих свинок вообще много. Может, американские вампиры решили пробраться в Европу и через этих свинок подготовить для себя почву. Кто знает…

Куропяткин понюхал ночной воздух.

– Водой сильно пахнет, – сказал он. – Завтра дождь будет…

– А Семафоров? – напомнил Кошкин. – С Семафоровым что стало?

– Я еще долго потом за ним приглядывал, думал, может, он все-таки вампир… Но нет, вроде все в порядке было…

Куропяткин сидел, выстругивая ножом древко для очередного факела, и смотрел на огонь. Закончив с древком, обернул палку берестой и принялся обжигать кору.

– А почему все так стало? – спросил Сунцов. – В смысле все живы-здоровы?

Кошкин нервно засмеялся.

– Ты что, Сунцов, никогда кино про вампиров не смотрел? – спросил он. – Когда главного вампира убивают до первого полнолуния, то все остальные воскресают и становятся абсолютно нормальными. Тут, видимо, тоже так. Главного вампира – свинку убили до первого полнолуния, и все, кого она укусила, вернулись в обычное животное состояние.

– Это когда оборотня до первого полнолуния, – возразил Сунцов. – Правда, ведь, Пяткин?

– Вампира или оборотня? – тоже спросил Кошкин.

Куропяткин не ответил.

– Ну да фиг с ним, какая разница, – сказал Кошкин. – Убили и убили. А этот, Семафоров, он ничего так и не рассказал? Неужели ничего не помнил?

– Не рассказал, – покачал головой Куропяткин. – Прикинулся, что и не было будто ничего. Но потом, где-то через неделю, я к нему зашел. Посмотреть, что к чему, и поинтересоваться – собирается ли он, как обещал, весь будущий год за меня домашние задания делать. Он еще спал. Ну, я шторы раздвинул и немножечко его водичкой полил. Семафоров из кровати как выскочит! А во всю спину – синяк! Еще бы! Бегемот все-таки свалился, пусть даже и облегченный.

Кошкин сочувственно покивал.

– Ладно, – Куропяткин поднялся. – Хватит сказок! Есть уже охота.

И Куропяткин посмотрел на Сунцова.

– Чего? – Сунцов напрягся и сделал шаг за спину Кошкина. – Чего ты так смотришь?

– Вот тебя, Сунцов, я бы сожрал, – облизнулся Куропяткин.

– Ты чего?! – взвизгнул Сунцов.

– Хорош, Пяткин, – примиряюще сказал Кошкин. – Хватит, на самом деле! Нам уже и так страшно.

Куропяткин кивнул и рассмеялся. Снял зеленые очки и протер их специальной замшевой тряпочкой.

И пока Куропяткин протирал очки, Кошкин разглядывал его глаза.

Глаза были красные.

Впрочем, это вполне могло быть вызвано отблесками костра и недосыпанием. Могло.

– Живи, Сунцов. – Куропяткин закинул на плечо острогу. – Потом тебя сожру. И не смей никому говорить, что я брехло… Пойдем, что ли?

Они взяли ведра и факелы и отправились вдоль реки бить рыбу.

Куропяткин уходил чуть вперед, выбирал место, застывал над водой и дожидался, когда подойдут с горящими факелами Сунцов и Кошкин. Затем наносил короткий резкий удар и выбрасывал на берег извивающуюся рыбину.

И шел дальше.

Сунцов подбирал добычу, прятал ее в ведро.

– Ерунда все это, – шептал он. – Нагнал Куропяткин. Он же известный гонщик. Такого наплетет, уши в трубки завернутся… Нагнал. А палец, наверное, себе в детстве пилой отжахал – рана-то уже старая, видно, что давно заросла… Я так думаю…

Кошкин думал по-другому. Он глядел, как ловко Куропяткин орудует острогой, и думал, что, конечно же, история выдуманная. Потому что Куропяткин и на самом деле известный гонщик.

Недаром ведь на его запястье так вспыхивает в свете факелов, выныривая из длинного рукава плаща, непонятный браслет из толстой стальной проволоки. Искусно свитой в виде жутких клыкастых черепов.

Кошкину было страшно.

Вчера его дура-сестра притащила откуда-то морскую свинку с каким-то странным ошейником…

Жмурик-проказник

Глава 1 Коробочка с красной кнопкой

За окном промелькнула долгожданная вышка связи. Народ зашевелился, проверяя телефоны.

– Вот и сеть появилась, – сказал дальний сосед слева. – Пора отзвониться домой.

И дальний сосед слева принялся тыкать запластыренным пальцем в мелкие телефонные кнопки и шевелить губами, вспоминая номер.

– Продолжай, – попросил парень, сидевший рядом с Куропяткиным. – Не обращай на него внимания. Он каждый час домой звонит. Звонильщик просто какой-то. Рассказывай свою историю.

– Хорошо, – сказал Куропяткин. – Было нас шесть человек. Я, Доход, Радист и Гундосов. Чугун и Тоска еще. Чугун – это вожатый Чугунов, чемпион по байдарочному спорту. Они, кстати, все были мастера по выживанию в тайге, и их Чугунов повез на озеро потренироваться в этом самом выживании, у него брат двоюродный на этом озере жил. Чугун уже взрослый был, лет, наверное, семнадцать. Здоровенный такой парень в тельняшке. А Тоска – сеструха Чугунова, ей двенадцать было…

– А почему Тоска?

– Не знаю точно, я так до конца и не понял. Наверное, из-за того, что она хотела оперной певицей стать. И все время такую музыку слушала в плеере – тоскливую, будто волки воют. И сама она так же тоскливо пела. Потому и Тоска, наверное. С остальными тоже просто. Доход – потому что дохлый очень был, худой. Радист из-за оттопыренных ушей. Гундосов… а Гундосов это вообще фамилия.

Автобус перелетел через небольшую речку с черной водой и желтыми кувшинками.

– Красиво, – сказал сосед справа.

– Здесь вообще местность красивая, – сказал сосед слева.

– Дикая здесь местность. – Куропяткин не смотрел в окно. – Стоит отойти от дороги на сто метров – и глушь, пустота. Зверье бродит. Разное…

Дальний сосед слева потряс телефон, вытащил батарею и принялся натирать ею колено.

Куропяткин посмотрел на него, улыбнулся, снял очки, достал специальную черную бархотку и протер стекла.

Водрузил очки на нос.

– Вы кто? – спросил Куропяткин. – Тоже, кажется, спортсмены?

– Мы в гандбол играем, – ответил сосед справа. – А ты?

– К бабушке ездил.

– Пирожки возил?

Куропяткин не ответил.

– У меня брат тоже все к бабушкам ездит, – сказал сосед слева. – Он студент. Собирает фольклор.

– Сказки? – усмехнулся парень через проход.

– Не сказки, а легенды. Фольклор и легенды – это по-настоящему, а сказки – это сказки…

– Чушь все это. Сказки, легенды… Чушь.

– Странная штука, – сказал парень с пластырем на пальце и телефоном. – Все вроде бы в порядке, а звонки не проходят…

– Вокруг полно странных вещей происходит, – сказал Куропяткин. – И вообще… к некоторым людям странные вещи даже как-то притягиваются.

– Например?

– Например, вот, – Куропяткин указал пальцем на номерок, прикрепленный на потолке. – У меня кресло номер тринадцать. Это такая моя особенность. Вся моя жизнь связана с номером тринадцатым. Я родился тринадцатого числа, тринадцатого числа чуть не утонул и с тех пор мне тринадцатый номер всегда попадается. В поезде, в кинотеатре, в автобусе…

– Ничего особенного в этом нет, – сказал сосед справа. – К тому же это не номера, это бирки на сиденьях, вот и все. У меня четырнадцатый, у него одиннадцатый. Это ничего не значит. Номер, он номер и есть. А если все время думать о закономерностях…

– О них не надо думать, – Куропяткин почесал ухо. – Они просто есть.

– Нет никаких закономерностей. – № 14 зевнул. – Нету. И чудес нету. Давайте по этому поводу спать.

– Мне дозвониться надо, – сказал № 9, – а то мать волноваться будет.

– А история? – спросил № 12. – Он же историю начинал рассказывать. Про Тоску, про этого… Чугунова.

– Не надо историй, – возразил № 14, – они все одинаковые. Кровь рекой, кишки наружу… Тоска.

Куропяткин промолчал.

– Пусть рассказывает, – сказал № 15. – Ехать далеко, скучно. Послушаем.

– Ладно, послушаем. – № 14 сунул руку в карман и нажал на кнопку диктофона. – Послушаем. На самом деле, в конце концов, интересно…

– Погодите-погодите, – замахал руками № 9. – Я все-таки отзвонюсь. Вышка-то была, и палочки на экранчике есть, а позвонить не получается…

– И не получится, – сказал Куропяткин.

– Почему?

Куропяткин сунул руку за пазуху и вытащил небольшой предмет, похожий на пенал от дорогой авторучки. Черная коробочка. Посередине красная кнопка.

– Это что? – спросил парень с места № 14. – Отпугиватель привидений? Или, наоборот, приманиватель?

– Нет, – серьезно ответил Куропяткин. – Это Выключатор.

– Чего? – № 14 протянул к прибору руку.

Куропяткин быстро убрал футлярчик.

– Это опасно, – сказал он. – Лучше его не будить. Даже когда он спит, в его присутствии электроника не очень хорошо работает. Особенно связь.

– Почему? – спросил № 9.

– Потому… Это долгая история.

– А мы никуда не спешим, – сказал № 14.

И повернул диктофон в кармане микрофоном вверх.

Глава 2 Тоскливая Тоска

Через месяц после того, как я выбрался из дома у Чертова омута, я снова нашел Выключатор. Или он меня нашел.

Не знаю, как это произошло. Этого не должно было произойти, а произошло. Выключатор должен был спать в глубинах Чертова омута. Под сотней метров ледяной воды. Во всяком случае, я на это надеялся.

А он свалился с книжной полки.

Сначала я хотел выкинуть Выключатор. Потом уничтожить. Пойти на стройку и бросить его в бетономешалку. Или в печь.

Но передумал. Потому что его могли найти другие люди. Вернее, он мог появиться у других людей. А это могло закончиться весьма печально. Они с ним ведь не знакомы. А я знаком.

И я решил оставить Выключатор у себя.

Бросил его в ящик с разным барахлом, среди которого Выключатор почти ничем не выделялся. Обычная коробочка с красной кнопкой.

Там, в ящике, он и лежал почти полгода.

Как-то раз я вернулся домой. У нас были гости. Подруга матери с маленьким сыном. Мать с подругой пили чай, а мальчишка игрался в моей комнате. В правой руке у него был Выключатор. Он направлял его в разные стороны и давил на кнопку.

Я подскочил и выбил аппарат из его ручонок. Паренек захныкал. Мне влетело за хамское отношение к маленьким, а так мы все отделались довольно легко – в Выключаторе не было батареек.

На следующее утро я нашел у себя целых два седых волоса.

С тех пор я всегда носил Выключатор с собой. Никогда с ним не расставался. Нельзя было допустить, чтобы он попал в незнакомые руки.

А началось все так. Мне позвонил Чугунов. Чугунова я немного знал, Чугун был спортсменом-гребцом и работал в отряде юных моряков «Веселый Роджер». Однажды мы ходили с ним в поход по местам Гражданской войны и немножечко подружились. На почве кулинарии.

А тогда Чугунов сказал, что у него ко мне дело.

– Надо помочь, – сказал Чугунов. – Как, Куропяткин, поможешь?

Вообще, большинство моих приключений начинались именно с этой фразы. Надо помочь. Сначала говорят надо помочь, а потом тебе на башку падает летающий бегемот.

Поэтому ко всем просьбам о помощи я отношусь весьма настороженно.

– Ну? – спросил я.

– Мне нужен кок, – сказал Чугун.

– Ну.

– На неделю.

– Ну.

– У нас на носу сафари по выживанию, ребятам надо подготовиться. Я договорился с братом насчет Чертова омута. У него там коттедж на берегу…

– Черный омут далеко. Ни связи, ни телевизора…

– План таков. – Чугун сделал вид, что не обратил внимания на мои слова. – Едем на озеро. Мы тренируемся. Ты готовишь еду. Через неделю я плачу тебе пятьсот…

– Тысячу, – сказал я. – И абонемент в ваш бассейн на год. А твой начальник позвонит вечером моей матери и скажет, что я еду в спортлагерь.

Чугун думал, наверное, минуту. Потом сказал:

– Ладно. Договорились.

И повесил трубку.

И уже через два дня мы катили на рассыпающемся «уазике» в сторону Чертова омута. Я, Чугунов, его сестра, которую все называли Тоской, и три парня, собирающиеся усовершенствовать свое искусство выживания. Одного звали Доход, другого Радист, третьего Гундосов. Я бы лично прицепил к нему кличку Гнус, поскольку Гундосов весьма напоминал большого рыжего комара.

Радист и Доход были очень похожи друг на друга, Доход был выше и тощее, у Радиста были большие уши.

Тоска – обычная вредная девчонка лет двенадцати. С длинными крашеными черно-синими волосами, в полосатых носках, с плеером и затычками в ушах. Таких девиц я бы лично расстреливал из самострела или замуровывал бы в стену. Кроме того, Тоска выглядела все время какой-то полудохлой, но тут ничего не поделаешь, в последнее время выглядеть полудохлым стало как-то модно.

Впрочем, от такой дороги можно было и по-настоящему сдохнуть.

Дорога была дрянная. Приходилось все время держаться за ручки, за вещи и друг за друга, сам я держался за Дохода. За его твердый костистый бок. И все равно помогало плохо. Впрочем, я, Доход, Радист и Гундосов переносили эту тряску стоически, а вот Тоска всю дорогу канючила.

– Сбавь скорость, Чугун, в канаву свернемся, – ныла она. – Выгоните слепней, они мне всю кровь выпили! Зачем вы столько котелков понабрали – они мне все кости раздробили! Ну вы и уродцы…

И так всю дорогу. Часа через полтора Чугун не выдержал и рявкнул:

– Сама ведь напросилась! Так что молчи теперь!

На что Тоска ответила:

– А что, мне целую неделю дома одной сидеть?!

– Ехала бы с родаками на море…

– Сам ехай с ними на море! Выживатель – освежеватель…

После этого Тоска переключилась на других ребят.

– Доход, – сказал она, – а это правда, что один парень был такой дохлый и худой, что однажды в летнем лагере пошел в туалет и провалился в дыру?

– Не знаю, – злобно отвечал Доход.

– А я слышала, что ты-то как раз знаешь… – смеялась Тоска. – Провалился, а потом стеснялся позвать на помощь и просидел там целые сутки. И только через сутки его сумели разыскать с помощью служебной собаки…

– Не знаю! – рявкнул Доход.

– Ну, не знаешь так не знаешь, – сказала Тоска и переключилась на Радиста: – Радист, а это правда, что один парень пошел на зимнюю рыбалку и уронил в лунку любимые часы. Попытался их поймать – и застрял ушами. И эти уши примерзли ко льду. И чтобы вызволить этого дурня, пришлось вызывать спасателей! Они выпилили голову вместе со льдом и посадили его в фургон. И он оттаивал в этом фургоне и все время орал, поскольку его уши цвета кетчупа, оттягивались все сильнее и сильнее. А телевизионщики тем временем снимали его, а потом показали в передаче «Марафон неудачников». И этот тип даже занял в «Марафоне неудачников» второе место.

– А почему второе? – спросил Гундосов.

– А потому что неудачник! – выдала Тоска.

Это была, конечно, довольно бородатая шутка, но мы все равно засмеялись. А Радист покраснел и даже невольно коснулся своих ушей.

– Ты, Радист, не знаешь, что это за чувак был? – спросила Тоска.

Радист помотал головой.

– И я не знаю, – сокрушалась Тоска. – А ото льда у того чувака уши стали как у слона, так что ему их пришлось даже обрезать раскаленной струной!

– Мне не обрезали уши раскаленной струной! – крикнул Радист. – Они сами потом втянулись!

Тоска разразилась торжествующим хохотом. Настроение у нее стремительно улучшалось. И она продолжила:

– А один мальчик очень хотел новую игровую приставку…

– Не приставку я хотел, – перебил Гундосов, – а фотоаппарат. Я очень хотел фотоаппарат цифровой, хотел фотографией заниматься. А предки мне хотели как раз купить игровую приставку…

– Так вот, – аж подпрыгнула Тоска. – Он хотел фотоаппарат, значит. А олды ни в какую! Тогда этот чувак, назовем его ха-ха–ха… назовем его Гэ.

Мы снова засмеялись. У Тоски, несмотря на ее загробный вид, было хорошее чувство юмора.

– Так вот, этот Гэ решил взять своих стариков измором. Родители ушли в кино, а он в знак протеста взял и залез в холодильник! А холодильник был у них старый, такие открываются только снаружи, сейчас таких уже не делают. Он залез, закрылся и стал сидеть. Просидел он час, замерз и решил выбраться. А нельзя! Гэ подумал, что ничего страшного, еще часик он выдержит, затем придут родаки и вытащат. А родаки как раз в лифте застряли. И торчали там до утра. А этот Гэ в холодильнике до утра торчал. Чтобы согреться, он вынужден был растираться уксусом, и к утру у него слезла вся кожа с плеч. Он два месяца пролежал в больнице, и на плечи ему пересадили кожу с ягодиц, и он потом долго сидеть не мог…

– Вранье, конечно, – сказал Гундосов. – Ничего мне не пересаживали. А в больнице я точно два месяца провалялся. С воспалением легких.

– Фотик-то хоть купили? – спросил Радист.

– Купили.

– У меня тоже фотик есть…

Тоска была несколько разочарована. И решила отыграться на мне. Со мной Тоска не была знакома, она осмотрела меня, выискивая, к чему бы прикопаться, но ничего, кроме зеленых очков и шляпы, не нашла. Она размышляла минуты две, а потом выдала:

– Я слышала, что величина головного убора прямо пропорциональна умственным способностям.

– Чего? – спросил я. – Пропор – что?

– Пропорциональна, – повторила Тоска. – Это значит, что чем больше шляпа, тем слабее то, что под ней.

– Какое тонкое замечание, – сказал я. – Наверное, народная мудрость. А я еще одну народную мудрость знаю: волос долог – ум короток.

Доход, Радист и Гундосов дружно заржали. Тоска тряхнула своими крашеными черно-синими лохмами и стала смотреть в окно.

Правда, ее терпения хватило всего минут на двадцать. Через двадцать минут она спросила у Чугуна, знает ли он, почему ему отказали в приеме в секцию картинга? И тут же сама на этот вопрос ответила – потому что квадратных шлемов не выпускает даже промышленность развитой Японии.

Чугун назвал Тоску дурой, и они принялись по-родственному ругаться и ругались почти до самого Чертова омута. Когда между соснами заблестела вода, Чугун не выдержал и швырнул в Тоску сосновой шишкой. Шишка попала ей точно в лоб, и Тоска сразу же замолчала, пытаясь осмыслить произошедшее.

– Тишина – первый принцип выживания, – изрек Чугун.

Тоска хотела сказать что-то еще, но Чугун швырнул в нее второй шишкой, и Тоска решила, что лучше будет, если она промолчит.

Чугун вывел машину на берег, и мы увидели дом.

Дом был классный. Я хотел бы в таком жить. Построенный из огромных красноватых сосен, два этажа, небольшой ангар для бассейна, над домом мачта с флагом, как в американских фильмах. Не из дешевых дом.

– У тебя что, брат миллионер? – спросил Гундосов.

– Не, – ответил Чугун. – Не миллионер. Он изобретатель. Придумал какое-то усовершенствование для стиральной машинки, продал патент американцам и купил этот дом. Вообще-то он вечный двигатель изобретает…

– Вечный двигатель невозможен, – авторитетно заявил Радист. – Он нарушает законы физики.

– Вечный двигатель возможен, – возразил Гундосов. – Надо только…

И они принялись спорить про вечные двигатели.

Чугун молчал – дорога стала хуже, и теперь все внимание Чугун уделял управлению автомобилем.

Гундосов ловил слепней и прятал их в пластиковую банку.

Тоска, перекрывая рев мотора, завывала что-то оперное, отчего из окрестных кустов поднимались перепуганные птицы.

А я смотрел на озеро.

Чертов омут.

Говорили, что раньше на этом месте стоял языческий храм, потом земля треснула и храм провалился, а на его месте образовалось озеро.

Говорили, что сверху озеро было похоже на длинный французский батон.

Говорили, что тут водятся громадные окуни не с поперечными, а с продольными полосами.

Говорили, что тот, кто донырнет до дна Чертова омута…

Много чего говорили. Разного. Плохого больше. Слишком уж красивое и дикое было место.

Дикое.

Кроме дома брата Чугунова, на берегу озера никакого жилья больше не было, что было неудивительно – только изобретатель вечных двигателей мог жить возле Чертова омута.

Чугун тормознул напротив входа.

– Странно, – сказал он. – Брат не встречает. И дверь открыта…

Дверь действительно была открыта.

Из дома выскочил взлохмаченный барсук. Остановился, посмотрел на нас, хамски тявкнул и слинял в лес.

– Это и есть твой брат? – спросила Тоска.

– Во-первых, не мой, а наш. – Чугун выгружал из машины выживальщическое барахло. – А во-вторых, это барсук.

– Наш брат что, барсук? – продолжала Тоска. – Получается, что я барсучиха?

Гундосов прыснул.

Чугун плюнул и направился с вещами в дом.

Выживальщики тоже взяли вещи и двинулись за своим вождем. Тоска постояла-постояла и поплелась к озеру – слишком уж силен в ней был дух противоречия.

Я вошел в дом.

Внутри дом был так же крут, как снаружи. Гостиная меня вдохновила. Ничего лишнего. Голые гладкие бревна приятного белого цвета, камин, несколько плетеных кресел. В углу боксерская груша и разобранная штанга.

Гостиная переходила в большую веранду, но туда я не пошел, пошел на кухню.

Кухня. Кухня как кухня. Все, что надо, есть. Из кухни дверь в бассейн. В бассейн я решил тоже заглянуть. Никогда не был в частных бассейнах.

Бассейн меня разочаровал. Он был совершенно неухожен, в нем даже лилии какие-то завелись. Только ужей не хватало. Хотя вместо ужей в бассейне была Тоска – она пробралась туда через небольшую дверь, ведущую к озеру.

Тоска, увидев лилии, немедленно потребовала, чтобы я достал ей одну, типа, лилия – символ королевского достоинства и все такое. И поскольку ее брат меня нанял, я нахожусь на службе и должен выполнять все ее распоряжения. Я ответил, что нанят стряпать, а не по болотам лазать. Тогда Тоска достала пятьдесят рублей, скомкала их и бросила в бассейн.

Человек я не гордый, за полтинник зеленым стану. Поэтому я разделся, нырнул в бассейн и достал купюру. Вылез, стряхнул пиявок, оделся, расправил купюру и спрятал в карман.

– А лилии? – ошарашенно спросила Тоска.

– Сама ныряй в эту помойку. – Я подмигнул Тоске и отправился осматривать свою комнату.

Впрочем, комната у меня была вполне обычная, осматривать особо нечего. Надувная кровать, надувное кресло. Тумбочка. Не надувная, деревянная. Все. Минимализм.

Окно еще было. А в окно озеро видно, что хорошо.

Чугун объявил, что у нас есть два часа на последорожный отдых, затем мы все должны собраться в гостиной. Мне два часа спать не полагалось – я должен был готовить ранний ужин.

Денежки надо было все-таки отрабатывать.

Глава 3 Выключатор

После ужина мы сидели за круглым столом и смотрели на вращающуюся под потолком керосиновую лампу. Об абажур бились какие-то безмозглые мотыльки, и все это было здорово и уютно. Не хватало чаю с мятой, но мяту я собирался завтра поискать.

Мы молчали. Говорить как-то не хотелось, вечер был хороший и теплый. На озере что-то плескалось, наверное, гигантские вдольполосные окуни.

Чугун бродил по дому, пытаясь найти хоть какие-то следы своего брата. Шаги Чугуна слышались то внизу, то наверху, то еще где-то, как оказалось, в деревянных домах присутствует отличное эхо. Это эхо придавало дому средневековости и таинственности. Хотя тут таинственности и без того было хоть отбавляй – дом в глухом лесу, возле Чертова омута. И не просто дом, а дом с загадкой. Дом, хозяин которого исчез, оставив открытой дверь.

– Зря мы сюда приехали, – сказал вдруг Радист. – У меня дурное предчувствие. Я же хотел на нашей речке тренироваться…

– А у моего дяди завтра день рождения. Праздник. С королевскими креветками, – вздохнул Доход. – И я должен был попробовать гигантских креветок. В кисло-сладком соусе. Да так и не попробовал…

– А я гигантский ананас… – сказал Гундосов.

– Это точно, – поморщилась Тоска. – Ты – гигантский ананас! А ты, Доход, – креветка! Вы вообще все креветки! Только не гигантские, до гигантских вам расти и расти! Тошнота! Урюпинск! А еще на выживание тренироваться собираетесь!

– Ну хорошо, – сказал Доход. – Я хотел креветок попробовать, Гундос ананас хотел, мы Урюпинск. А ты чего? Ты чего хочешь?

– Взрослой эта дура хочет стать. – На веранду вывалился Чугун. – И в актриски поступить! В оперу!

Тоска стала красной, как помидор, и сжала в кулаке вилку.

– Положь оружие! – велел Чугун. – А то обратно тебя отвезу! Будешь дом от тараканов охранять! И от молей.

Тоска брякнула вилку на стол.

– Нашел чего-нибудь? – спросил я. – Следы какие-нибудь…

– Нашел, – сказал Чугун. – Нашел журнал.

– Неужели наш брат тоже выписывал «Вестник придурка»? – спросила Тоска. – Или «Чудаки тудей»? Или даже «Друг мутанта»?

Чугун не ответил. Выложил на стол толстую, обгорелую по краю книгу.

– Журнал, – сказал он. – В камине валялся. Наверно, он его сжечь хотел. А сам брат исчез.

– Какая таинственность…

– Может, в милицию надо сообщить? – спросил Доход.

– Не надо, – помотал головой Чугун. – За братцем такие штуки водятся. Он и раньше частенько уходил. На недельку, на полторы. И из дома, и вообще куда-то. Поразмыслить. Так что за него можно не волноваться…

– Ушел и даже дверь не закрыл? – спросил я.

Чугун повертел пальцем у виска – типа, безумный гений его братец.

– Давай журнал почитаем, – предложил я. – Может, там что есть?

Почитать журнал хотели все, даже Тоска. Мы сдвинулись вокруг стола и опустили пониже лампу.

Обгорел журнал не сильно, только по краю, основная информация должна была сохраниться.

– Могу поспорить, что тут рецепт вечного двигателя, – сказал Радист. – Или чертеж построения летучей тарелки.

– Могу поспорить, что тут билет в дурдом, – сказала Тоска. – На пять персон. Или чертеж построения мозгозакручивателя…

Чугун открыл книгу.

И нас немедленно постигло жесточайшее разочарование – дневник был написан шифром – какие-то закорючки, буквы и цифры. И даты. Последняя дата – десять дней назад.

Мы повертели дневник и так и наперекосяк и ничего не поняли. Впрочем, в дневнике имелись и иллюстрации.

На седьмой странице располагалась схема какого-то электронного аппарата. Транзисторы, резисторы, тиристоры-фигисторы, какие-то микросхемы, я в этом ничего не понимал. Радист, который оказался на самом деле немного радистом, вернее, радиоэлектроником, изучил схему и сказал, что в ней нет никакого смысла.

– Такой прибор не может работать, – сказал Радист. – Он замкнут сам на себя. Не знаю, короче…

На двадцать второй странице был изображен небольшой продолговатый ящичек с кнопкой посередине.

– Агрегат какой-то, – сказал Чугун. – Футляр с кнопкой. Называется… Фиг его знает, как называется. Написана буква «В».

– Что это за «В»? – спросил Радист.

– Выключатор, – Тоска засмеялась. – Наверняка наш брат барсук назвал его Выключатором.

– С виду похож на…

– Я же это видел! – неожиданно сказал Гундосов. – Он там, на камине, валяется.

– Так чего ты, Гундос, нам мозги паришь! – рявкнул Чугун. – Беги притащи!

Гундосов вздохнул и побежал за Выключатором.

– Что ты хочешь сделать? – спросил Доход.

– Ничего. – Чугун сладко потянулся. – Ничего я не собираюсь. Все равно делать нечего…

Тоска посмотрела на Чугуна и все поняла.

– Испытывай его на своих холуях, – сказала она. – А на мне не надо! Выключай им…

– И чего же он выключает? – спросил Радист.

– Мозги, – ответила Тоска. – Мозги он выключает. Хотя вам всем выключать нечего, на вас Выключатор не подействует. Нет даже, он на вас уже подействовал, еще до включения.

И Тоска злобно расхохоталась.

Появился Гундосов.

– Нашел, – сказал он и положил на середину стола длинную коробочку с красной кнопкой посередине.

– Похоже на пульт дистанционного управления. – Чугун взял Выключатор. – Легкий очень. Из дерева, кажется.

Чугун направил приборчик на себя и нажал на кнопку. Кнопка загорелась тусклым красноватым светом.

Ничего не произошло.

Чугун нажал на кнопку еще раз. Кнопка еще раз загорелась. И все.

– Ничего, – разочарованно сказал он.

После чего он испытал прибор на Радисте, на Доходе и на Гундосове. И снова ничего не произошло. Тогда Чугун навел Выключатор на свою сестру.

– Не надо! – Тоска выставила перед собой руку. – Не надо этих тупорылостей!

Чугун зловеще захихикал и нажал на кнопку. Тоска ойкнула, а потом плюнула в Чугуна и выскочила из-за стола.

– Истеричка, – Чугун показал ей вслед язык. – Пора в дурку на учет ставиться!

Тоска крикнула со второго этажа что-то неразборчивое, но, судя по энергетике, очень обидное.

После чего Чугун повернулся ко мне.

– А ты, Куропяткин, хочешь попробовать? – спросил он.

Я равнодушно покривился. Честно говоря, мне было плевать. Чугун навел Выключатор на меня. Ничего особенного я не испытал. И ничего во мне не шевельнулось, ничего не дрогнуло.

Чугун нажал на кнопку. Кнопка не загорелась.

– Странно, – Чугун нажал на кнопку еще раз.

Снова безрезультатно. Чугун вскрыл батареечный отсек. Элементы растеклись.

– Расплавились, – сказал Радист. – Перегрузка получилась…

– Ерунда какая-то, – Чугун бросил прибор на стол. – Братец постоянно всякой ерундой занимался. Изобретатель… Однажды он изобрел прибор, который определял среди людей живых мертвецов.

Все посмотрели на Чугуна.

– Точно-точно, – сказал Чугун. – Прибор для определения, жив человек или мертв. Он был похож вот на этот самый Выключатор. Только кроме кнопки там было еще две лампочки. Синяя и красная. Если загоралась красная – чувак был жив, если загоралась синяя – мертв. Он мог ходить на работу, играть в футбол, даже с парашютом мог прыгать, а все равно был мертв.

– Не думала, что у нас в семье было столько психов, – крикнула со второго этажа Тоска. – Я думала, ты один у нас такой…

– А в чем принцип действия этого определителя? – спросил Радист.

– Фиг его знает. – Чугун вытер руки о салфетку. – Только у одних чуваков всегда загоралась красная лампочка, а у других всегда синяя.

– А у тебя? – спросил Доход.

Чугун не ответил. Бросил Выключатор на стол и отправился спать.

Мы еще некоторое время посидели за столом, потом стали расходиться по комнатам. Я уходил последним.

И зачем-то сунул Выключатор себе в карман.

Половина второго этажа была отпущена под крошечные гостевые комнаты, их было четыре штуки. В первой разместились Чугун и Радист. Чугун улегся на кровати, а Радист расположился на полу, на голых досках – для развития внутренней твердости. Во второй – Доход и Гундосов. Они тоже должны были спать на полу – для закаливания характера и укрепления воли.

В третьей комнате устроилась Тоска, а в четвертой я.

Спал я хорошо. Правда, ночью на меня по неизвестной причине чуть не упал канделябр, но это были мелочи жизни.

Глава 4 Отрицательная плавучесть

Следующее утро началось неудачно.

– Давай, давай, фиксируй движение! – орал Чугун. – Фиксируй тело в верхнем положении, кишка!

Я выглянул в окно. На ветке почти прямо напротив моей комнатушки болталось тело Гундосова. Сначала я решил, что Гундосов решил от нечего делать повеситься, и уже даже собрался бежать его спасать. Но Гундосов начал вращать глазами, и я понял, что Гундосов просто висел и с красным от напряжения лицом фиксировал движение.

Под деревом стоял Чугун в голубой тельняшке. В руке у Чугуна была палка, этой палкой он колотил по пяткам Гундосова с целью придания Гундосову оптимизма.

Оптимизма у Гундосова, судя по красноте гундосовских пяток, не хватало.

– Привет, Чугунов, – сказал я. – Зверствуешь понемногу?

– Ага, – Чугун отвесил Гундосову еще по пяткам, после чего Гундосов нашел в себе силы подтянуться еще раз. – Только строгостью можно вбить в головы подрастающего поколения светлые идеалы физического совершенства.

– Ну-ну, физкульт-привет, – сказал я и спустился вниз, к озеру.

На озере укрепляли здоровье Радист и Доход. Они ныряли под воду, задерживали дыхание, потом выныривали, вентилировали легкие и бранились по поводу того, кто дольше просидел под водой. Раздетый Доход оказался не таким уж доходом. Я бы даже сказал, наоборот – был он здоровым, даже больше чем здоровым. Мне вспомнилось, что вчера он таким не был. Но я решил, что мне в самом деле лишь вспомнилось.

Тоска сидела на песке. Она развела маленький костерок и жарила на прутике огромную красную сыроежку. Рядом на воткнутых рогатках сушились длинные полосатые носки.

– Привет, квакушка, – сказал я. – На баобаб устало взгромоздясь, покушать беззаботно собралась?

– Привет и тебе, чудачок, – ответила Тоска. – Что надобно?

– Ты неправильную сыроежку жаришь. Красные сыроежки в пищу употребляют лишь юные людоеды, приличный человек кушает сыроежки белые, в крайнем случае желтые. Красные сыроежки могут быть ядовитыми.

Тоска хмыкнула, достала из огня гриб, демонстративно откусила кусок и вернула шляпку обратно в костер. Прожевала, проглотила и сказала:

– Подумаешь, ядовитые. Японцы вообще ядовитую рыбу рубают. К тому же бояться смерти – удел примитивных личностей. Вроде Гундосова, вроде моего брата. Они очень боятся смерти. Я не боюсь.

И Тоска отъела еще кусок от сыроежки, прищурилась и ткнула в меня прутиком:

– Классная у тебя майка! Кто изображен? Твой папа?

– Не, другой родственник.

На самом деле на майке у меня был отпечатан Феликс Дзержинский, глава Всероссийской чрезвычайной комиссии и мой тезка. Феликс Дзержинский смотрел с майки прямо в душу и говорил: «Враг не спит!» Правда, поскольку майка была эксклюзивной, я внес в образ Феликса Эдмундовича некоторые изменения. Вложил в руки Дзержинского самурайские мечи, под плащ пристроил блестящую броню, на руки надел шипастые налокотники.

– Классный у тебя родственник! – Тоска отгрызла от своего гриба еще кусок. – Сразу видно, что крутой чувачок. С ножиками. В город вернемся, ты мне тоже такую майку заделаешь.

– Лады, – согласился я. – У тебя только носки подгорели.

– А, черт! – ругнулась Тоска и принялась спасать свои полосатые гольфы.

Я лег на песок и принялся обдумывать план завтрака. План был прост. В доме имелся газ. В доме имелся холодильник с яйцами, луком, маслом и сосисками. Оставалось решить, что именно готовить: классическую глазунью или классический омлет?

Тем временем Доход и Радист натешились подводным плаваньем и решили перейти к плаванью надводному. Доход крикнул:

– До середины – и обратно!

И рванул к центру озера. Радист устремился за ним.

– Придурки, – сказала Тоска, легла на песок, подцепилась к наушникам и принялась чего-то напевать на разные голоса.

Носки она, кстати, совершенно невозмутимо натянула на ноги. Невзирая на дырки.

Я продолжал обдумывать завтрак. Добавить ли в омлет рубленые сосиски или поджарить их в микроволновке? Все-таки я склонялся к микроволновке и уже собирался идти ее раскочегаривать, как неожиданно с озера послышался крик.

Стая оранжевых уток сорвалась и стала набирать высоту.

Так всегда бывает. Кто-то начинает орать, перепуганные утки взлетают, а я бегу выяснять, что же все-таки случилось.

В этот раз все было точно так же. Я вскочил и побежал к озеру.

Метрах в тридцати от берега тонули. Кто именно тонул, Доход или Радист, разобрать я не мог, но то, что тонули, точно. Барахтались, ругались и звали на помощь.

Тоска ничего не слышала, дрыгала ногами в дырявых носках в такт музыке и ревела что-то на итальянском языке. Я нежно пнул ее в бок. Тоска вскочила, все поняла и заорала:

– Помогите! Помогите!

Возле моей головы будто пролетел сгусток ее голоса, что-то плотное, мощное и агрессивное.

Я даже немного пригнулся и подумал, что у Тоски и в самом деле есть оперные способности.

Во всяком случае, горло драть она умеет. Хоть какая-то польза.

Тоска орала, я бежал к воде. Краем глаза я успел заметить, что со стороны дома бегут Чугун и Гундосов.

И еще я заметил, как осыпалась в озеро сорвавшаяся стая оранжевых уток.

Я прыгнул в воду.

Плаваю я не очень, медленно. Но на поверхности держусь хорошо, не тону. Поэтому я работал руками и ногами изо всех сил, стараясь побыстрее добраться до утопленника. Расстояние сокращалось.

Когда до всей этой заварушки оставалось метров двадцать, справа от меня проскочила байдарка. Это был Чугун. Чугун секунд за пять добрался до утопленников, схватил кого-то за волосы и завалил на нос байдарки. Байдарка накренилась.

– Плыви назад! – крикнул мне Чугун.

Я повернул к берегу. Чугун меня обогнал.

Когда я выбрался на песок, все было уже в порядке. Тоска лежала и слушала музыку, Гундосов отжимался, Радист и Доход сидели на песке. Чугун ходил вокруг них, выжимал тельняшку и разглагольствовал:

– Какой позор! Мы собираемся участвовать в соревнованиях по выживанию, а вы даже плавать не умеете!

– Говорю же, там что-то странное произошло! – оправдывался Радист. – Я плыл, плыл, а потом меня вдруг потянуло вниз! Там какая-то дыра… А может, у меня отрицательная плавучесть!

– А тебя вниз потянуло? – обратился Чугун к Доходу.

– Не…

– Тебя не потянуло, а его потянуло!

– Точно! – Радист аж подпрыгнул. – Прямо вниз! Будто бы я из железа стал!

– Из железа, говоришь? – усмехнулся Чугун.

– Из железа! – закивал Радист. – Из свинца!

– Встать! – рявкнул Чугун.

Доход и Радист встали.

– К воде!

Радист и Доход двинулись к воде.

– Радист, заходи в воду! – велел Чугун. – А ты, Доход, иди рядом!

Радист вошел в воду по пояс.

– Теперь, Радист, ложись на спину!

Радист послушно лег на спину и тут же ушел на дно.

– Круто, – сказала Тоска и даже поднялась с песка.

Чугун заскочил в озеро и выволок Радиста на берег.

– Я же говорил! – Радист выплевывал воду. – Я же говорил, что тону, а вы не верили!

– Действительно, тонет! – Чугун в ярости пнул песок. – Он тонет! У нас на носу соревнования, а он тонет! У него, видите ли, отрицательная плавучесть! С чего это вдруг?!!

– У него очугунивание, – сказала Тоска.

Я засмеялся, это снова была хорошая шутка.

– Дура! – завопил Чугун. – У нас тут проблемы, а у тебя все шуточки!

Тоска пожала плечами и снова улеглась на песок.

Чугун приблизился к Радисту. Обошел вокруг, рассматривая его с разных сторон. Потом неожиданно попытался его поднять.

Чугун был здоровенный парень, я об этом уже говорил, но от земли худого Радиста он оторвал с трудом.

Пыхтя.

– Был у нас один Доход, а стало два, – сказала Тоска. – Ха-ха–ха!

– Замолчи! – психовал Чугун. – Ничего смешного!

Радист задумчиво ощупывал собственные руки. Чем-то не нравились ему руки.

– Кстати, а у кого сирена? – спросил Чугун. – Ты, Куропяткин, что ли, с собой захватил?

– Это не сирена, – сказал я.

– А кто?

Я кивнул на Тоску.

А Тоска лежала на песке и пела песенку про страдания молодого аристократа накануне дуэли. Я ее немножко послушал, а потом отправился на кухню готовить обед. Выживатели же принялись тренироваться на берегу. Расставляли палатки, разводили костры, чего-то рубили и метали.

Я работал. Надо было как-то компенсировать пропущенный завтрак. И я чистил картошку, воду носил, дрова рубил. Газ, в доме, конечно, имелся, но готовить обед на газу, если это можно сделать на костре, – слишком жалко и убого.

И я состряпал настоящий походный обед – с дымком, сосновыми иглами и комарами. Аппетит у всех был просто отменный, особенно у Дохода и Чугуна. Эти слопали по две порции. Причем оказалось, что Чугун – настоящая свинья, он здорово чавкал, а потом еще миску облизал.

Тоска и та одолела целую тарелку.

А после обеда мы устроили сиесту, то есть испанский отдых. Разбрелись кто куда и стали спать самым безжалостным образом. Это здорово, спать после обеда на свежем воздухе.

Я притащил из своей комнаты плед и устроился в кресле-качалке.

Глава 5 Внутренний Бобик

– Что-то ненормальное происходит, – сказал Радист после славного послеобеденного отдыха. – Что-то ненормальное…

«Весьма своевременное замечание», – подумал я и спросил:

– Ты имеешь в виду…

– Я имею в виду себя. Вот потрогай. Ткни в живот.

Я вытянул палец и потрогал Радиста. Радист был твердым. Он был твердым внутри. Мой палец проникал сантиметра на два, а дальше начиналась твердота. Даже какая-то железная твердота.

– У тебя воспаление…

– А это тоже воспаление? – Радист разбежался и боднул толстенную сосну.

Со всей дури боднул. Сосна вздрогнула, как от удара тараном. После чего сверху на Радиста посыпалась целая лавина мелких и крупных шишек и целый выводок одуревших белок.

Нормальный человек сломал бы себе голову. И шею. И еще целую кучу костей. Но с Радистом ничего подобного не произошло. Он постоял немного, воткнувшись головой в дерево, затем сел и вытер со лба смолу.

Белки рванули к озеру.

– Грызуны отряда беличьих, – выдал Радист. – Направляются на северо-восток.

– Браво! – крикнула с крыльца Тоска. – Теперь, Радист, ты востребованный в жизни человек! У нас в городе есть отличная лесопилка – предлагаю тебе туда устроиться! Или на кондитерскую фабрику – орехи башкой колоть! Или в спецслужбы – там весьма ценится умение ломать лбом кирпичи!

– Смешного мало, Тоска, – сказал я. – Радист изменился.

– Ну и здорово! – Тоска улыбнулась. – Хоть какая-то польза от него теперь. И я вот изменилась…

– В смысле?

– В смысле смотри.

Тоска расправила плечи, набрала воздуху и чего-то спела.

С озера привычно уже поднялась стая уток. Стекла в доме вздрогнули. С многострадальной сосны, под которой сидел Радист, оборвалась очередная ветка. Ветка стукнула Радиста по голове и сломалась пополам.

– Тебе самой надо идти на лесопилку! – сказал Радист, потирая голову. – Такой пиле, как ты, только там и место!

На голос из дома выскочил Доход. Только Доходом он больше не был. Теперь Доход был настоящим качком. Весь топорщился от бугристых мышц: бицепсы, трицепсы, широчайшие мышцы и даже трудные для накачивания клювоплечевые мышцы.

Доход был крут. Я бы даже сказал, что теперь Дохода можно было снимать для качковского журнала. Причем доходские мышцы были не просто накачанные, мышцы были рабочие. Такие мышцы бывают у кузнецов, строителей и ребят, которые лет десять вкалывают на прокладке федеральных автомагистралей. Подобная разновидность мускулатуры – самая опасная.

И вся эта мускулатура наросла на Доходе за пару часов сиесты. Ничего не могло трансформировать человека с такой скоростью.

Доход был бодр. Он помахал мне кепкой, затем сделал так – подошел к дереву и встал на одну руку. Затем несколько раз на этой руке отжался, а потом оттолкнулся и приземлился на руки-ноги, как кошка.

– Крруто, – пролаял появившийся Чугун. – Ты выглядишь прросто здоррово!

А сам вот Чугун выглядел не очень здоррово. Покрылся волосами, конечности как-то неприятно деформировались, а верхняя челюсть выдвинулась вперед. Видимо, поэтому появилось такое странное рэканье.

– Недокус, – определил Гундосов. – Плохая кровь.

– Тебе надо в больницу, – сказал я Чугуну.

– Зачем? – Чугун подпрыгнул. – Я пррекрасно себя чувствую! Так здоррово! Все чую, все слышу! Знаете, тут в лесу вокрруг нас обитают соверршенно меррзопакостные барррсуки! Нет ничего хуже барррсука! Барррсук – это просто дррянь! Как господь допустил существование таких…

И еще двадцать пять предложений про барсуков, их никчемность и бессмысленность.

– Пойдем лучше искупаемся, – предложил Доход и спортивной походкой направился в сторону озера.

Чугун купаться не стал. Сказал, что он и без того чистый, лучше он сходит в лес подышит кислородом.

– Тебе не кажется, что тут происходят странные вещи? – спросил теперь уже Гундосов. – Что все как-то изменились?

– Ну, кажется…

– Это все прибор, – сказал Гундосов. – Выключатор. Это он. Он с нами что-то сделал…

– С нами? – спросил я.

– С ними, – поправился Гундосов. – С Доходом, с Радистом, с Тоской. Не говоря уж о Чугуне. Ты видел, как он изменился? Полусобака какая-то…

– Согласен, – сказал я. – Тут что-то происходит.

– Кстати, ты заметил, что Чугун как-то уж очень быстро в собаку превращается?

– Заметил. А знаешь, почему?

– Потому что в нем жил внутренний Бобик? – предположил Гундосов.

– Нет, не поэтому. Вернее, не совсем поэтому. Внутренняя собака в нем, конечно, жила, но тут не только она виновата. Просто он, когда испытывал прибор на себе, нажал два раза. Отсюда скорость превращения. Скоро он совсем особачится.

– Надо что-то сделать, – сказал Гундосов.

Я был с этим согласен. Но чтобы что-то сделать, надо было хорошенько подумать. Поэтому я отошел за дом, сел под сосну подальше от Радиста и стал думать. Хотя думать особо было нечего – все и так было понятно. Выключатор действовал. Только как действовал? Непонятно как.

И что надо сделать, чтобы этот прибор остановился?

У меня была лишь одна идея по этому поводу…

На мою сосну прилетел большой пестрый дятел и принялся тупо долбить древесину, отчего на меня сыпались древесные стружки, кора и останки погибших короедов. Сначала я терпел, а потом все-таки пересел под другое дерево.

Ко мне подошла Тоска.

Она ковырялась в зубах проволокой и держала под мышкой журнал.

– Ну что, нашла что-нибудь полезное? – спросил я.

– Угу, – Тоска устроилась рядом со мной.

– И чего? – спросил я.

Тоска стала листать журнал. Долистала до конца. Ткнула пальцем.

Последней страницы не было. Вчера мы этого как-то не заметили.

– Ты хочешь сказать, что на последней странице было написано что-то про прибор? – спросил я.

Тоска кивнула.

– А где она?

Тоска пожала плечами. Я вдруг понял, что Тоска не хочет разговаривать. Вернее, опасается. Своего голоса опасается.

– Дай-ка, – я отобрал у нее журнал и стал изучать его самостоятельно.

Последняя страница была выдрана с корнем. Видимо, ее выдрал Изобретатель. По каким-то своим причинам. Но Изобретатель забыл выдрать страницы, следующие за исписанной.

Это давало нам шанс.

– Иди позови остальных, – велел я Тоске. – Скажи, что у меня есть новости.

Тоска ушла. Я отправился на веранду. Достал свой верный бумажный кинжал и воткнул в стол. Я его немножко модифицировал – закалил в кузнице, улучшил, так сказать, боевые свойства, теперь кинжал резал не только бумагу, но даже тонкий металл.

Столешницу он, во всяком случае, пробил насквозь.

Всяких кин про сыщиков я видел много и примерно представлял, что надо предпринять. Для начала я вырезал из журнала лист, следовавший за уничтоженным. Положил его перед собой, расправил ладонью. Затем взял простой карандаш и вытащил из него стержень. Осторожно растолок рукояткой ножа графит в порошок. Засыпал черной пудрой лист. Постучал по ребру листа, чтобы графит распределился по бумаге равномерно.

После чего осторожно стряхнул графит.

На листе проступила надпись. Написано не шифром, а нормально. Я начал читать:

– Закончена экспериментальная модель прибора с условным названием «В»…

Минут через десять народ собрался. Все расселись вокруг стола, совсем как вчера.

Доход потирал мускулы и поглядывал на нас с превосходством. Радист как-то странно теребил свою руку и постукивал ею по подлокотнику кресла. Звук получался железный, твердый.

Тоска напускала на себя равнодушный вид, но я видел, что ей любопытно. И даже очень.

Гундосов хлопнулся в кресло и стал грызть семечки.

Чугун пришел последним, но никакого интереса у него я не заметил. Он уселся и стал смотреть в сторону леса и нюхать воздух.

– Итак, – я выложил Выключатор в центр стола, – мною проведен ряд оперативно-розыскных мероприятий, в ходе которых была вскрыта крайне неприятная для нас информация. Значит, так. На последней, уничтоженной, странице дневника было написано следующее: «Закончена экспериментальная модель с условным названием «В“. Ряд проведенных опытов позволяет с уверенностью утверждать, что прибор запускает механизм материализации подсознательных импульсов. Однако в ходе эксперимента выявились некоторые отклонения, связанные, видимо, с колебаниями в магнитном поле Земли и изменениями фаз солнечной активности. Материализация проявлений подсознательного проходила успешно приблизительно в семидесяти процентах случаев. В тридцати процентах материализация проходила с серьезными отклонениями…»

– А если прроще? – перебил Чугун. – Доступнее для ширроких масс? Я ниччего не понял!

– Если говорить проще, Выключатор – прибор, который мы так легкомысленно вчера испытали на собственной шкуре…

– Короче, – сказал Гундосов.

– Короче, он выполняет желания. – Я скомкал страницу и сунул ее в карман.

– Как?! – спросили все разом.

– Так, – ответил я. – Там же написано «материализация подсознательных импульсов». Это и значит выполнение желаний.

– Выполняет желания… – Доход задумчиво почесал подбородок. – Это значит, если я пожелаю сто тысяч баксов, то они что, вот так с потолка на меня и просыплются?

Все посмотрели на потолок, будто оттуда и в самом деле должен был вот-вот пролиться баксовый дождь.

– Вряд ли, – сказал я. – Там ведь написано, что материализуются, то есть выполняются, только подсознательные желания.

– Это как? – спросила Тоска.

– Это то, что ты хочешь по-настоящему. Не сто тысяч баксов, а, допустим, чтобы голодающие в Африке перевелись…

– Сдохли, что ли? – Тоска была в своем репертуаре.

– Почему сдохли? Накормились. Чтобы покушать им было что.

Компания выживателей кисло рассмеялась. Судя по мордам, африканские голодающие были им глубоко безразличны.

Я продолжил свой доклад. Сказал:

– Но поскольку вы не мечтаете о том, чтобы в Африке перевелись все голодающие, значит, вы мечтаете о другом. И чтобы понять, что нам делать дальше, надо выяснить, о чем каждый мечтал, когда запускали этот Выключатор. Вот ты, Доход, ты о чем мечтал?

– А это и так ясно, – засмеялась Тоска. – Это же по нему видно!

– Доход? – Чугун строго посмотрел на своего подчиненного.

– Ну… – Доход замялся. – Ну… Короче… Короче, Тоска правильно сказала. Я хотел стать здоровым.

Все мы промолчали.

– И я этому очень рад! – нервно сказал Доход. – Надоело быть задохликом.

Тоска рассмеялась и смеялась довольно долго.

– Что смеешься? – Чугун снова кинул в нее шишкой, но в этот раз не попал по причине искривления передних конечностей.

– Я просто представила, кем ты хотел стать! – ответила Тоска. – Если из тебя получился такой отличный Дружок!

Чугун зарычал.

– Стоп, стоп, стоп! – сказал я. – Давайте серьезно и без драк!

Что-то хрустнуло. Это Радист сломал подлокотник кресла.

– А никто и не собирается драться, – улыбнулся Доход, сжимая и разжимая кулаки. – Никто-никто!

– Да, давайте серьезно, – сказала Тоска. – Доход хотел перестать быть доходом. Чугун, видимо, хотел стать собакой…

– Волком, – поправил Чугун.

– Хотел стать волком, а на самом деле собакой…

Чугун снова впал в безразличное состояние.

– Радист? – Тоска посмотрела на Радиста.

– Никем, – ответил Радист. – Никем я не хотел стать.

– Радист, – вмешался я. – Давай без гонок! Говори, кем?

Радист промолчал.

– Не тяни, Радист, время дорого!

– Киборгом, – сказал Радист. – Я хотел стать киборгом.

– Кем? – переспросила Тоска. – Роботом?

– Киборгом, – поправил Радист. – Я хотел стать киборгом.

– Киборг – это кибернетический организм, – пояснил я. – Железо и кровь.

Тоска взялась за голову.

– Я немного не въезжаю, – сказала она. – Я что, опять в компании мутантов? Один хочет стать собакой, другой домкратом, третий роботом…

– А ты сама-то… – начал было Доход.

– Чугун прав, – перебила его Тоска. – Я и в самом деле хотела стать оперной певицей. Вернее, иметь уникальный голос. Теперь у меня этот голос есть. К сожалению…

– Сама не лучше нас! – прогавкал Чугун. – Сама такая же…

– Это неважно, в конце концов, – я все еще пытался их остановить.

– Как это неважно! – разозлился Чугун. – Это все чрррезвычайно важно! Она над нами издевается, а мы террпим! То же мне, певица-мастеррица! Я не собирраюсь дальше это выслушивать!

Чугун выскочил из-за стола.

– Надо подумать, что делать… – взывал я к их здравому смыслу.

– Я тоже пойду, – Доход поднялся из-за стола.

– Доход… – Я попытался схватить его за руку.

– Я больше не Доход. – И Доход последовал за Чугуном на улицу.

– Давайте трениррроваться! – призвал с улицы Чугун. – У нас скорро сафарри.

Ушел Радист, ушел Гундосов, и мы остались одни с Тоской.

– Что дальше? – спросил я.

– Ничего. Им нравится быть такими ослами, с этим ничего не поделаешь. А Выключатор лучше спрятать. Кто его знает, может, он опасен?

– Жалко, что телефона нет, позвонили бы кому-нибудь…

– У меня есть телефон. – Тоска похлопала себя по карману.

– Мобильники тут не работают, – напомнил я.

– У меня не мобильник. – Тоска достала довольно большую трубку. – У меня радиотелефон. Радиус действия сто с лишним километров. Но он тоже не работает. Тут вообще электроника не очень работает, у меня часы даже остановились.

И Тоска продемонстрировала мертвые часики.

– Чертов омут. Ничего не поделаешь – техника сбоит.

– Я думаю, она сбоит из-за другого. – Тоска спрятала телефон.

Затем указала пальцем на Выключатор.

Тогда я взял приборчик и спрятал его в карман куртки.

– Пусть побудет у меня. – Я замкнул карман на «молнию». – Мне надо идти готовить обед, тебе сделать что-нибудь особенное?

– Куропяткин, – сказала шепотом Тоска, – а Гундосов так про себя ничего и не рассказал.

Глава 6 Тухлые выживатели

На следующее утро я взял полведра картошки, две банки тушенки, несколько морковин, лук и сушеную петрушку. Оттащил все на берег и стал варить кушанье. Первое и второе в одном. Чтобы не маяться.

Было еще довольно рано, возле другого берега еще бултыхался туман. Даже не знаю, почему я так рано проснулся, в последнее время я стал просыпаться рано. Нервы расшатались. Я даже решил после приготовления завтрака погулять по окрестностям, найти какую-нибудь успокаивающую травку. А пока я принялся чистить картошку. И думать о том, что Гундосов ничего мне не сказал.

И еще я думал о том, что на самом деле пожелал Гундосов. Что можно ждать от человека, похожего на комара-переростка?

Я почистил уже штук десять картофелин, как услышал вопль. Вопили из дома. Вопили громко. Я решил никуда не ходить, пусть вопят. В конце концов, я им не бесплатная служба спасения. Они тут вопят с утра до вечера, а я их спасай!

Но вопль не прекращался. Я даже палец порезал от этого вопля. В конце концов мне этот вопль надоел, и я решил выяснить, что там произошло.

На первом этаже все было нормально, если не считать того, что на диване валялись четыре дохлых барсука. Видимо, их притащил Чугун. Больше некому было. Но с барсуками я решил разобраться потом. И поднялся на второй этаж.

На втором этаже имели место события.

Перед комнатой Дохода и Гундосова стояли Радист, Чугун и Тоска. У Чугуна в руках была фомка, и этой фомкой он пытался отжать дверь. За дверью орал Гундосов. Гундосов призывал немедленно его спасти, в противном случае он обещал тотчас откинуть копыта.

Чугун старался открыть дверь. Гундосов стонал.

– Гундосов, что с тобой? – спросил я.

– Он меня раздавит! – орал Гундосов. – Я уже с трудом дышу! А-а–а!

– Хватит орать! – сказала Тоска. – А то я сейчас так заору, что мало не покажется!

От голоса Тоски дзинькнули стекла, и Тоска прикусила губу.

– Помогите… – Гундосов перешел на скулеж.

Я кивнул Радисту. Радист отстранил Чугуна и правой рукой пробил в двери круглую аккуратную дырку. Попробовал войти, но не получилось.

– Что? – спросил Чугун.

– Войти нельзя, – сказал Радист. – Вся комната заполнена.

– Чем? – поинтересовалась Тоска.

Я заглянул в пробитую дырку. И увидел Дохода. Вернее, его мускулы. Вся комната была заполнена мускулами Дохода.

– Комната заполнена Доходом, – ответил я. – Доход везде. Справа, слева – везде, короче. Он разросся до таких размеров…

– Помогите! – снова заорал Гундосов. – Погибаю!

В этот раз в голосе Гундосова послышалась настоящая боль.

– Я не виноват! – проскулил Доход. – При чем здесь я? Оно само…

– Ломай дверь, – попросил я Радиста.

Радист легко разломал дверь. В коридор выставилась рука Дохода. Это была огромная рука, таких рук я не видел ни до, ни после. Сверхрука. Рука сжалась и случайно схватила Чугуна за шкирку. Чугун завизжал и цапнул руку за палец.

– Ой! – вскрикнул Доход из-за двери.

Доход пошевелился, и дом вздрогнул.

– Не двигайся! – крикнул я. – Дом развалишь!

– Не двигайся! – завизжал и Гундосов. – У меня сейчас кишки вылезут!

Доход замер. Пальцы разжались, и Чугун сполз на пол. Он неожиданно громко гавкнул и скатился по лестнице.

– Надо что-то делать… – сказал Радист.

Рука Дохода снова сжалась.

– Гундосов, ты где? – спросил я.

– У стены…

– У какой стены?

– У правой… ой, нет, у левой!

– Радист, иди в соседнюю комнату, выломай кусок стены и вытащи его. А ты, Доход, не шевелись!

– Хорошо, – вздохнул Доход. – Не шевелюсь…

Радист направился в комнату, и оттуда послышались мощные удары.

– Обстановка осложняется, – прошептал я Тоске. – Они превращаются все дальше. Ты сама вообще как?

– Нормально, – так же шепотом ответила Тоска. – Только вот горло болит. И говорить боюсь. От моего голоса все разрушается.

– Молчание – золото, – сказал я. – Народная мудрость…

– Готово, – выглянул в коридор Радист. – Отверстие порядка пятидесяти сантиметров в диаметре, достаточное для перемещения…

– Теперь вытащи его, – велел я. – Только осторожно.

Радист скрылся в комнате. В комнате завизжали. А потом заорали.

– Не его! – орал Гундосов. – Не его тащи, меня тащи!

Я заглянул в дверь. Радист пытался вытащить через отверстие диаметром пятьдесят сантиметров Дохода. За ногу.

– Гундосова вытаскивай! – я тоже заорал. – Гундосова!

Радист бросил ногу Дохода, просунул руки в дыру и рывком выдернул Гундосова. Гундосов был помят, сплюснут, исцарапан и вообще изрядно потрепан. Будто его засунули в бочку и сбросили с горы.

– Плык, – сказал Гундосов и сел к стене.

– Ему надо подышать, – сказал я. – Вынесем его на улицу.

Радист молча поднял Гундосова с пола, закинул на плечо и потащил вниз.

– И нам тоже надо подышать, – я повернулся к лестнице.

– А я? – пронюнил Доход. – Бросаете меня? Я тут застрял. Если вы меня не вытащите, я начну ворочаться!

Бросать Дохода было нельзя, он начал бы ворочаться. И разнес бы весь дом. Пришлось расширять дверь. Вернее, разламывать стены. Впрочем, с этим проблем не было – Радист ломал стены легко. Каждым ударом пробивая дыру в кулак. Мы выбили в стене дыру с гаражные ворота, и Доход с трудом в нее протиснулся.

Чугун сидел возле дивана с напряженным видом. Дохлые барсуки были завернуты в покрывало, судя по серьезному выражению лица, Чугун их охранял.

Мы с трудом спустили Дохода в гостиную и пристроили его между камином и проходом на веранду. Накрыли палаткой – в свою одежду он уже не влезал. Доход вздохнул и с грустью посмотрел на диван.

Чугун зарычал.

– Ты чего?! – обиженно спросил Доход.

– Чего-чего, – усмехнулась Тоска. – Добычу свою охраняет.

Чугун зарычал еще более угрожающе.

– Да ну тебя, – обиделся Доход и отвернулся к стенке.

Тоска тоже вышла. И Радист. Доход тоже хотел выйти, но не нашел в себе сил подняться на ноги. Чугун остался. Поглядывал на меня, ждал, когда я уберусь. Чтобы остаться наедине со своей дохлятиной.

– Чугун, – сказал я, – пора поговорить серьезно. Пока ты тут барсуков тиранишь, мы можем друг друга поубивать…

– Они меррзкие! – сказал Чугун. – И их очень много. Их надо уничтожать!

– Я хочу с тобой о Выключаторе поговорить…

– Бррат скорро прридет, он с тобой и поговоррит. О чем хочешь…

Чугун неожиданно замер, подергал носом и выскочил на улицу.

– Эй, Куропяткин, – позвал Доход. – Я есть хочу…

Тут я вспомнил про оставшуюся на берегу стряпню и рванул со всей дури к озеру. Опоздал. Картошка с тушенкой сгорела. Напрочь. Это меня разозлило, я схватил котел и зашвырнул его в воду. Котел булькнул. По воде пошли радужные кольца.

Я подумал, что пусть Чугун подавится своей тысячей, если всем на все наплевать, то и мне на все плевать. И я взял маленький котелок и отправился в лес искать мяту и другие успокоительные травы.

Окрестности Чертова омута оказались богаты всяким целебным сырьем. Поговаривали, что в окрестностях озера можно найти даже разрыв-траву, способную открывать все замки и ломать все преграды. Разрыв-траву я не нашел, а нашел дикую мяту, куст валерианы и куст смородины. Нарвал мятных листьев, выкопал валериановый корень, нарубил черенков из смородины. Бросил это добро в котелок и заварил себе успокоительную бурду.

Когда бурда остыла, я выхлебал полкотелка. Мне полегчало. Нервы укротились. Я улегся на мягкий мох и лежал, наверное, часа полтора, наблюдая за облаками. Это тоже успокаивает.

Насмотревшись на облака, я слил остатки успокаивателя в бутылку и вернулся к дому.

Там вроде все было спокойно, народу видно не было, то ли разбрелись все, то ли спали по комнатам, то ли вообще не знаю что. Тренировками на выживание никто не занимался. А из гостиной раздавался свист Дохода, Доход спал, лежа на полу.

Я устроился на веранде и принялся изучать журнал Изобретателя. Но ничего нового я там не обнаружил. Все те же схемы, закорючки и цифры. Тогда я решил еще раз осмотреть сам прибор.

Черная коробочка с красной кнопкой, внутри растекшиеся батарейки. Скучно до одури. Выполнитель желаний должен был выглядеть по-другому. Круче должен был выглядеть. По крайней мере по две кнопки должно было быть.

Со стороны опушки показался Чугун. Он деловито бежал к дому, прижимая к груди здоровенного барсука. На меня Чугун не обратил никакого внимания, независимым шагом проследовал в гостиную. Из гостиной послышалась неразборчивая возня, а потом вой, полный по-настоящему животной тоски.

– Где? – орал Чугун. – Где мои баррсуки! Ты укррал моих баррсуков!

– Нет! – визжал Доход. – Это не я! Я не брал твоих барсуков!

– Отдай баррсуков! Веррни баррсуков!

– Я не брал барсуков…

И все в том же духе. Эта барсучья тема начинала меня уже немножко утомлять, я не большой любитель барсуков. И сил слушать эту фигню про барсуков у меня уже не было, я спрятал Выключатор обратно и решил лучше пойти еще по лесу погулять.

Чугун тем временем совсем рассвирепел – он принялся напрыгивать на Дохода, кусая его за руки и ноги. Доход отбрыкивался, но мышцы его разрослись до такой степени, что ловкости у него никакой не осталось. Доход даже расплакался от досады.

Сверху спустилась Тоска. Она посмотрела на все это безобразие и прошептала:

– Отстань от него, Чугун.

– Сама отстань! – пролаял Чугун. – Иди полетай на метле! Он укррал этих черртовых баррсуков!

– Это я украла твоих барсуков! – громко прошептала Тоска.

– Что?!!

– Это я украла твоих барсуков! Они протухли и уже вовсю воняли! Весь дом ими провонял! Я их выкинула!

– Тык-тык-тык! – Чугун рассвирепел.

Он огляделся в поисках метательного снаряда, схватил кресло и запустил в свою сестру. Тоска присела, кресло просвистело у нее над головой и врубилось в Дохода. Доход снова заплакал.

Чугун схватил второе кресло.

– Ну ладно, братец! – крикнула Тоска. – Напросился! Получи!

Тоска набрала воздуха, открыла рот и запела.

В гостиной будто взорвалась бомба.

Стекла хрустнули и разлетелись мелкой хрустальной пылью. Меня ударило по ушам, я перевернулся через перила и грохнулся на землю.

– А-а–а! – послышалось из дома.

И в этом «а-а–а» я услышал и Дохода, и Радиста, и Гундосова, и Чугуна. Всю компанию.

– А-а–а! – крик повторился.

Я отползал прочь. Причем делал это в очень неудобной позе – на спине.

В дверях дома показался Доход. Доход сумел подняться на ноги и даже нашел в себе силы бежать. Впрочем, во входную дверь он не пролазил. Но это его не остановило – Доход немного поднажал и вынес дверь вместе с коробкой. Он пулей пролетел по полянке и врезался в «уазик».

От мощного толчка «уазик» перевернулся вверх колесами. На траву потекли аккумуляторы, внутри что-то хрустнуло, правый бак треснул, и на траву закапал бензин. Потом, совсем как в фильмах, проскочила искра.

– Бум, – сказал я шепотом.

Но «уазик» не взорвался, он просто загорелся. И Доход немного загорелся, вернее, не он сам, а прикрывавшая его палатка.

Доход зашевелился, стараясь палатку сбросить.

– По земле катайся! – крикнул я.

Доход стал неуклюже кататься по земле, стараясь сбить пламя. Надо было встать, помочь ему, но я опасался, что вот-вот взорвутся баки и тогда нам всем наступит зеленый капец.

Но тут произошло то, чего я даже ожидать не мог. Из двери вышла Тоска, держа в руках здоровенный красный огнетушитель. Она подошла к машине, треснула огнетушитель о борт и в минуту затушила разгоравшийся огонь.

И Дохода заодно затушила.

Я был в восхищении. Никак не ожидал от Тоски подобного поступка. Я даже как-то ее зауважал.

Тоска бросила огнетушитель на землю.

– Два года в кружке юных пожарных, – прошептала она.

И удалилась обратно к себе.

Все это произошло так быстро, что я даже подумать об этом толком не сумел.

В дверях показался Радист. Он сошел на землю, огляделся по сторонам, пощупал голову, затем с железным грохотом рухнул в траву.

Вслед за Радистом из дома выбежал и Чугун. Чугун воровато подскочил к перевернутой машине, понюхал. Потрогал пальцем пену, неприветливо что-то буркнул, потом задумчиво направился в лес. Но до опушки не дошел, уселся на землю и стал обгрызать ногти на правой ноге.

Выглядело это отвратительно. Чемпион по байдарочному спорту, обгрызающий ногти на ноге, – что может быть хуже? Да еще и на фоне догорающей машины.

Гундосов выбрался из дома нормально. Перевернутая и сожженная машина его нисколько не удивила. Вид у него был по-прежнему несколько пришибленный. Но в целом Гундосов был уже вроде бы вменяем. Он подошел ко мне и сказал:

– Мне кажется, что надо заклеить ей рот.

После чего Гундосов тоже свалился на землю.

– Я теперь знаю, чего она хотела, – лежа сказал Гундосов. – Она хотела стать баньши.

– Кем? – спросил дымящийся Доход.

– Баньши. Ведьмой-крикуньей.

Доход захихикал. От смеха все его мускулы пришли в движение, и казалось, что каждая мышца смеется сама по себе.

– А ты чего хотел? – спросил Доход. – Ты, Гундосов? Кем хотел стать?

– Да ничего я не хотел. – Гундосов смотрел в сторону. – Ничего. И ни в кого превращаться не хотел. Со мной же ничего не случилось!

– Достоверная информация, – сказал очухавшийся Радист. – С ним ничего не случилось. Но из этого логически не вытекает, что он ничего не пожелал. Может, он пожелал.

– Он пожелал стать конструктором холодильников! – прошептала Тоска из окна своей комнаты. – Все-таки какие выживатели тухлые типы!

Впрочем, выживатели и меня удивляли. Мне все больше и больше начинало казаться, что на самом деле они даже в песочнице бы и то не выжили, не то что в лесу.

– Машина сгорела, – напомнил я.

– Все равно не наша, – глупо ответил Доход, прикладывая к ожогам прослюнявленные подорожники.

– Пешком отсюда не выбраться! – снова напомнил я.

Выживатели слегка загрустили. Гундосов даже стал изучать, насколько сильно машина повреждена.

И Чугун забыл про свой маникюр и еще раз обежал вокруг «уазика».

– Не сильно сгорррела, – сказал он. – Тоска вовррремя успела. Молодец, сестррренка!

Это он уже крикнул.

– Сам дурак, – ответила из окна Тоска.

Радист подошел к «уазику», томившемуся в кверхуколесном положении, и перевернул его. Легко. Одной рукой.

Глава 7 Окончательное особачивание

Остаток третьего дня пребывания на Чертовом омуте прошел бессмысленно. А ночь прошла неспокойно. Лично меня жрали какие-то ненасытные комары, Доход, заночевавший на улице, тоже стонал от насекомых, ворочался и охал, отчего мне казалось, что под окном мучается выбросившийся на мель кит. Морской эффект усиливали разоравшиеся на озере чайки. Эти ворочания, крики и вздохи не добавляли мне сна, я все время думал, чем бы кинуть в Дохода, но под рукой ничего, кроме тумбочки, не было. А тумбочкой Дохода было не пробить.

Именно поэтому я проснулся поздно. Не спеша спустился вниз.

День был холодный и пасмурный, даже пар изо рта шел. Я решил затопить камин, но камин отсырел и, кроме едкого дыма, ничего не производил. Я бился с ним минут сорок, но так ничего и не добился. И уже думал сходить к «уазику» за бензином, но в гостиную влетел Гундосов.

– Там это… – бешено выдохнул Гундосов. – Это…

– Чего это? – спросил я.

– Там Радист с собой поканчивает…

– Как именно?

– Топится!

– Вода же с утра холодная…

Гундосов сделал неопределенный жест руками.

Я оторвался от камина и проследовал к озеру.

На берегу озера имело место самоубийство. Вернее, приготовление к оному. Радист стоял в десяти метрах от воды и являл собой вид типичного саморазрушителя. Всклокоченные волосы, замерзший взгляд. Только камня на шее не хватает. Того и гляди, в пучину вод бросится.

Тоска сидела рядом на песке и строила избушку из камешков.

– Вот он, – Гундосов указал пальцем. – По виду он все уже решил…

Я осторожно подошел к Радисту.

– Радист, ты чего? – спросил я.

– Ничего.

– Чего ты? Жизнь только начинается! Рукой можешь рубить дрова! Можешь стать кем угодно!

Радист посмотрел на меня непонимающе.

– Как ты себя чувствуешь? – я решил отвлечь его разговором.

– Удовлетворительно, – ответил Радист. – Мне не хочется есть, мне не хочется пить, мне не больно. Только вот это меня настораживает.

Радист оттянул нижнее веко.

Под веком блестел металл.

– Так это же здорово! – сказал я. – Все только мечтают об этом…

Радист молча направился к озеру.

Мы с Гундосовым попытались схватить его за руки, попытались остановить, только у нас ничего не получилось. Радист сделал легкое движение плечами, и мы разлетелись в стороны, как щенки.

Радист вошел в воду.

– Пусть идет, – просипела Тоска.

Будто ей в горло вставили трубку.

– Он же утонет! – крикнул Гундосов.

Тоска промолчала и по своему обыкновению улеглась на песке.

Гундосов посмотрел на меня, я пожал плечами. Холодно. Бросаться в воду за Радистом мне совершенно не улыбалось. Гундосову, видимо, тоже.

Радист медленно погружался. Сначала он вошел в озеро по пояс, затем по плечи, а потом и вообще скрылся под водой.

– Да… – протянул Гундосов.

– Черт-те что… – сказал я. – Зачем я вообще сюда поперся? И где, кстати, Чугун? В конце концов, он за всех нас отвечает…

Тоска хихикнула.

– Где Чугун?

Тоска кивнула в сторону леса.

– Чего?! – не понял я. – Охотится? За барсуками?

Тоска опять кивнула.

– А как же подготовка к выживанию?

Тоска умудрилась лежа пожать плечами.

На месте затонувшего Радиста шли пузыри и всплывал ил вперемежку с водорослями.

– Гундосов, – спросил я, – а ты чего-нибудь чувствуешь? В смысле угрызений совести?

– Жрать охота, – сказал Гундосов. – Ты бы сготовил чего-нибудь калорийного…

– Надо все-таки как-то его достать…

Гундосов махнул рукой. Странно, но я тоже не испытывал каких-то особых чувств – мне казалось, что с Радистом ничего не случится.

Так и оказалось. Не прошло и пятнадцати минут, как вода заволновалась и над поверхностью появилась голова Радиста. На голове Радиста сидела крупная наглая лягушка. Это было красиво.

Радист стряхнул лягушку в воду и выбрался на берег.

– Рыбы полно, можно ловить, – сказал он. – Под водой могу дышать свободно. Сегодня же набью окуней.

Я посмотрел на Гундосова – оказывается, Радист вовсе и не собирался топиться. Гундосов отвернулся.

– Я же говорила, что он не утонет, – просипела Тоска. – Некоторые предметы не тонут, знаете ли, сколько ни топи…

– Ты на что намекаешь? – спросил Гундосов.

Тоска указала пальцем на Радиста.

– Чугун идет, – сказал Гундосов.

Мы посмотрели в указанную сторону.

Со стороны леса действительно шел Чугун. Чугун передвигался попеременно – то на четвереньках, то на двух ногах. В зубах он тащил очередного барсука. И был полностью счастлив.

Во всяком случае, мне так показалось.

– Опять… – брезгливо поморщился Гундосов.

– Из барсуков можно шапки делать, – сообщил Радист.

Тоска закатила глаза.

– Куропяткин, – спросил Гундосов, – барсуки барсуками, а обед обедом. Вернее, завтрак завтраком. Что у нас на завтрак?

Хотелось мне выдать кукую-нибудь гадость, но я воздержался. И двинул на кухню готовить еду.

На газу.

Завтрак прошел в холодной и недружественной обстановке. Доход сломал два стула, после чего устроился на толстом чурбаке и сожрал целую кастрюлю макарон. Он бы и еще кастрюлю сожрал, но второй кастрюли не было.

Радист ел плохо, аппетиту на его лице вообще никакого не прослеживалось, ковырялся скорее.

Тоска не ела вовсе. Чугун протявкал, что это она зря: все оперные певицы – женщины дородные и в теле, от этого у них и голос родится. И если Тоска будет плохо питаться, то и голоса у нее нормального никогда не разовьется. Стекла голосом бить – любой дурак умеет, голосом надо еще и работать.

После этого Чугун залез под стол и стал дружески кусать всех за ноги.

Меня, конечно, подобная выходка слегка смутила. Все-таки одно дело, когда тебя за палец кусает пекинес, и совсем другое – когда то же самое делает семнадцатилетний парень, специалист по выживанию в дикой природе и чемпион по гребле. Я попытался даже легонечко пнуть Чугуна, но он ловко увернулся.

– Все собаки любят пальцы лизать, – сообщил Гундосов. – У меня овчарка может часами ноги лизать. Они от этого балдеют.

– Кто?

– Овчарки. Да и вообще собаки.

– Мне кажется, это некрасиво, когда одни живые существа лижут пятки другим, – сказал я. Мне все-таки было немного жалко Чугуна.

К тому же я думал, что если он так и застрянет в собачьем виде, то вытребовать с него свою законную тысячу будет трудновато.

Тоска вытащила маленький блокнотик и написала мне:

«Так все в мире устроено. Одним лижут пятки, другие лижут пятки. Не колотись, Феликс Куропяткин, лизать пятки – это призвание моего братца! Он счастлив!»

И Тоска воспользовалась представившейся возможностью самым наглейшим способом – стянула с себя носки и сунула ноги под нос Чугуну.

«Он мне, между прочим, все детство отравил», – написала она в блокнотике.

Завтрак закончился, и все снова разбрелись кто куда. Никто не тренировался в выживании, все бездельничали. Я помыл посуду, допил вчерашний успокаиватель и валялся на песке возле озера. Думал, как получше отсюда свалить. Кажется, из озера вытекала небольшая речушка. По ней можно было сплавиться на байдарках. Только вот сплавляться никто особо не хотел.

Появился Радист. Он выломал из камина прут, заточил его напильником и теперь собирался, видимо, отправиться на рыбную охоту.

– Ни хвоста, ни рыбки, – пожелал я.

Радист вошел в озеро и минут через сорок вышел с огромной связкой крупных, в две ладони, окуней.

Насчет полос вдоль врали. Но не совсем. Продольных полос не было, но окуни были равномерной изумрудной окраски, с красными плавниками и большущими, почти парусными, спинными плавниками. Красивые.

Окунь – отличная рыба – с нее не надо счищать чешую. Окуни вызвали у меня вдохновение.

И к обеду я нажарил окуней, а потом замариновал их с морковью и луком. Как в ресторане средней руки.

Обед мало чем отличался от завтрака. Свинство.

Доход сожрал ведро окуней и ведро макарон. И еще почти килограмм сухарей. Он совместил все эти продукты в пластиковой ванне, перемешал ладонью и стал поедать с помощью черпака.

Неприятно смотреть.

Радист сказал, что он не хочет есть вообще. После чего он стал с задумчивым видом точить скальпель. При этом он смотрел в зеркало и щупал себя за уши. Это было что-то новенькое.

Гундосов к обеду спустился. Слопал двух окуней в маринаде.

И Тоска спустилась, хотя с таким лицом, что я предпочел бы, чтобы она не спускалась. Правда, воли к жизни у нее совсем не было: даже с окунем не справилась – поковырялась немного, и все. Потом, правда, подумала и выела у окуня глаза.

Чугун тоже пришел. И даже под стол не залез. Но рыбу он жрал вместе с головой, костями и плавниками, так что особого удовольствия его присутствие никому не доставило. К тому же от Чугуна изрядно несло тухлятиной или мертвечиной, не будучи большим знатоком в этих запахах, я не мог отличить один запах от другого.

К тому же на Чугуне прибавилось шерсти трудноопределимого оттенка, что-то среднее между серым и коричневым. И эта шерсть начала уже даже линять и скатываться в комки. Тоска написала мне, что в собачьем виде Чугун нравится ей все больше и больше, и пятки здорово лижет, и шерсти на эксклюзивные валенки можно набрать. И за уши так приятно теребить.

Уши, кстати, у Чугуна тоже окончательно приобрели собачий вид. И даже, кажется, немного поломались.

– Спиртом протирать надо, – посоветовал Гундосов Чугуну. – А то клещи заведутся…

Я уже ничему не удивлялся. После летающего бегемота способность удивляться у меня напрочь отсохла.

Мы закончили трапезу, и все было бы в порядке. Конечно, в относительном порядке, но все-таки. Но после еды, видимо, от съеденной рыбы, на Чугуна неожиданно накатило начальственное настроение. Он вдруг вспомнил, что они приехали на Чертов омут с целью тренировки к сафари по выживанию. И, найдя в себе силы, Чугун выпрямился, положил лапы на стол и прорычал построение.

– Выходите, инфузорррии! – кричал он. – Даю вам всего тррри минуты на сборрры!

Построение – это было уже серьезно.

На всякий случай я отошел в сторону. Тоска тоже переместилась подальше, на веранду. Она где-то раздобыла старый театральный бинокль с длинной ручкой и теперь сидела в кресле-качалке с видом светской львицы… Хотя нет, на светскую львицу она не тянула, скорее, на светскую лисицу. Чернобурую.

Построение началось.

Первым на построение вышел Радист.

Радист прошагал от веранды до полянки с грацией заржавевшего Кощея Бессмертного, решившего на старости лет сбацать брейк. Что-то в его голове работало уже не так, как раньше, и он не сумел вовремя остановиться и наступил на ногу Чугуну.

Чугун завизжал и завертелся на месте, как всякая нормальная собака, которой отдавили лапу.

Тоска захлопала в ладоши и выставила вверх большие пальцы. Она была в восторге.

Чугун уселся на землю и принялся дуть на покалеченную ногу.

Тут я не выдержал и засмеялся.

– Смирррна! – заорал Чугун, забыв про свою ногу.

Радист стал по стойке «смирно». Он развернулся на пятках и вкопался в землю сантиметров на двадцать.

Гундосов был тут. Он встал рядом с Радистом, щелкнул ботинками и сделал стеклянный взгляд.

Последним подтянулся Доход. На ногах Доход держался уже с большим напряжением, поэтому единственно безопасным для себя способом передвижения он выбрал кат. То есть качение. Доход ложился на бок и катился. Поскольку мускулатура его развилась и сверху и снизу, Доход теперь представлял собой бочкообразное образование, бугрящееся ненормально развитыми мышечными мешочками. Весьма приспособленное именно для качения.

Вот он и прикатился. Радист и Гундосов подняли его на ноги и для поддержания равновесия подставили ему под мышки рогатины и одну рогатину приставили сзади.

– Равняйсь – вау-вау! – тявкнул Чугун.

И выживатели сравнялись. Или выравнялись, не знаю уж, как это у них, у выживателей, водится.

Чугун расхаживал вдоль строя. Иногда на двух ногах, а иногда, забывшись, на четырех.

Потом он подумал и рявкнул:

– Добыть огонь из подрручных срредств!

Команда выживателей принялась добывать огонь. Вернее, принялась пытаться добыть огонь.

Я не стал смотреть на это безобразие и отправился на Чертов омут. Поискать разрыв-травы. А вдруг повезет?

Глава 8 К жмурику

Ночка выдалась та еще.

Я почти уснул и даже начал видеть сны, как вдруг проснулся. Со мной такое часто случается: сплю-сплю – потом бац – и проснулся! И сейчас я тоже проснулся.

И сразу понял отчего – за озером кричал козодой. Это мне совсем не понравилось. Во-первых, козодои тут водиться совсем не должны, они должны водиться севернее. А во-вторых, козодой, как известно, орет к весьма неприятному событию.

Козодой орет к мертвецу.

У одного моего знакомого чувака был ручной козодой, и он запугивал своих приятелей тем, что обещал натравить на них своего козодоя. Козодой сам по себе птица довольно страшненькая, а если учесть еще его умение накликивать смерть…

Короче, моего знакомого все уважали и даже боялись.

Так вот, я принялся думать о козодоях и смерти и, само собой, больше не мог уже уснуть. У меня были старые, еще моего деда, командирские часы, они лежали на тумбочке и мерцали зеленым фосфорным светом. Я злился, старался уснуть изо всех сил и, само собой, уснуть при этом не мог. Часы мерцали в темноте и нагоняли на меня мрачное настроение. И Выключатор. Мне стало казаться, что он каким-то образом за мной наблюдает, смотрит на меня прямо через карман. И не дает мне нормально уснуть. Мне стало казаться, что скоро случится что-то таинственное…

И что-то таинственное случилось.

Ровно в полночь в дверь стали скрестись.

Я вообще-то человек по части нереального безумия бывалый, но когда в полночь в заброшенном доме в лесу, после того как козодой пропоет свою унылую песню, в дверь начинают скрестись…

Волосы на голове встают дыбом даже у самого бывалого бывальца.

Но ужас ужасом, а делать что-то надо было. Я выхватил кинжал и скатился на пол. Подошел к двери. Прислушался.

Тихо.

Потом снова царапанье.

– Кто? – Я поднял над головой руки с кинжалом, чтобы в случае чего быть готовым к нападению.

За дверью зашуршали, и под дверь просунулся листок, вырванный из блокнотика. На нем было написано: «Это я, Тоска».

Почерк Тоски я знал, но этот почерк был одновременно и похож на ее, и не похож. Трясущийся какой-то. Поэтому определить, она это или нет, я не смог.

– Чего надо? – спросил я.

Опять шорох и опять бумажка.

«Можно я войду?»

Мне стало не по себе.

Почему?

По нескольким причинам.

Причина первая.

Вампиры, во всяком случае некоторые вампиры, прежде чем войти, просят разрешения.

Причина вторая.

Чего Тоске делать у меня?

– Чего надо? – спросил я снова.

«Впусти, мне страшно!»

Это было странно. Вот уж не думал, что такая вредная особа, как Тоска, способна чего-то бояться. Ну, разве что взлета цен на армейскую обувь. А она боялась. И держать ее за дверью было нельзя. Но и впускать ее мне тоже было страшно.

Надо было как-то ее проверить.

– Прочитай «Отче наш», – сказал я.

«Я не знаю «Отче наш“!!!» Написано истерическим почерком.

Другого способа проверить, вампир Тоска или нет, у меня не было.

Тогда я решил проверить, Тоска ли это вообще. Смотреть в скважину было бесполезно – темно. Я взял эту самую бумажку и написал: «Кто написал оперу «Фауст“?» – и подсунул под дверь.

Кто написал оперу «Фауст», я знал – весной мы с классом ходили в театр.

«Придурок! «Фауста“ сочинил Гуно!»

Правильно. Я открыл дверь.

Тоска вошла.

Я приготовил нож.

Ничего мрачного и наглого в ней больше не было. Обычная перепуганная девчонка. Даже без плеера. Даже симпатичная.

– Ну, чего? – спросил я.

Тоска указала на горло и помотала головой.

– Понятно. Это оттого, что ты в красно-белых носках ходила, – сказал я. – Красно-белые носки притягивают неприятности. И еще ангину. Что у тебя стряслось?

«Там кто-то ходит», – написала Тоска.

– Где?

«У меня под окном».

Я спрятал в рукав нож. Затем мы вышли в коридор и осторожно перебрались к Тоске.

Комната Тоски мало отличалась от моей. Окно на лес. Открытое. На тумбочке горшок с засохшим цветком.

Я выглянул на улицу. Ничего особенного. Лес как лес. Ночной. Страшно, но в меру.

Указал Тоске на койку, она послушно устроилась под пледом. Я уселся в кресло. Мы прождали минут, наверное, двадцать, потом я услышал шаги. И это были не шаги спавшего на улице Дохода, это были другие шаги. Легкие и какие-то равномерные. Как будто под окном ходили часы с ногами.

Тоска округлила глаза. Пальцем мне указала. Я кивнул.

Шаги замерли. Зато вместо шагов с улицы послышалось корябанье. Как будто кто-то пытался взобраться по бревнам. Наверное, это на самом деле было так. Чтобы проверить, я поднялся на цыпочки и приблизился к окну.

Выглянул. И в этот самый момент на меня что-то прыгнуло снизу. Так и не понял что, что-то твердое и дурно пахнущее. С длинными ногтями – они расцарапали мне кожу.

Это что-то обхватило меня за шею и рвануло вниз.

– О-па! – сказал я.

После чего меня выдернуло в окно до пояса, я едва успел ухватиться за раму.

Существо тянуло меня вниз. Отцепить его от себя я не мог, поскольку руки у меня были заняты собственным удержанием. К тому же я ничего не видел, видел лишь какой-то грязный комок, из которого торчали длинные всклокоченные волосы.

Что-то похожее на Бабу Ягу.

Это существо действовало умело, рывками, с каждым рывком выдергивая меня из окна еще на несколько сантиметров. Помимо этого, меня эта тварь еще и придушивала.

– Тоска! – засипел я. – Тоска, помоги!

Тут мне пришло в голову, что если Тоска раскроет рот, то это будет вообще труба. И я заорал:

– Только ма-алчи! Молчи!

Тоска замычала – спрашивала, чем помочь, если нельзя орать?

– Горшок! – крикнул я. – Тресни ее горшком!

За моей спиной что-то брякнуло, потом послышался звук сдвигаемой тумбочки.

Меня выдернуло на улицу еще на несколько сантиметров.

– Лупи! – крикнул я.

И Тоска ударила горшком с засохшим цветком.

По голове.

Меня.

Когда тебя бьют по голове, почти ничего не чувствуешь. Отрубаешься окончательно секунды через три.

Когда я очнулся, то подумал, что каждая потеря сознания лишает меня нескольких миллионов нервных клеток. И что с каждой потерей сознания я становлюсь все глупее и глупее и шансы мои стать чемпионом мира по шахматам все меньше и меньше. А бабушка так об этом мечтала.

Было утро, а может, и день. Голова болела. На затылке набухла шишка. К тому же очень сильно пахло йодом.

Я открыл глаза.

Я валялся в кровати в комнате Тоски. Сама Тоска сидела рядом. Как всегда, с затычками в ушах, как всегда, напевая что-то из репертуара Большого театра.

– Привет, Тоска. – Я сел. – Спасибо тебе, что, типа, спасла мне жизнь.

Я пощупал шишку. С полкулака.

Тоска взяла блокнотик и написала.

«Я… Ну, короче, промазала».

Тоска старалась на меня не смотреть.

– Я это заметил.

«Попала тебе по тыкве».

– Я и это заметил.

Тоска вздохнула и продолжила:

«Ты отрубился и стал вываливаться в окно. А это тебя продолжало вниз тянуть. Едва успела тебя за ногу схватить».

– Ну и? – спросил я.

«Я тебя продержала минуты две, затем выпустила».

– И?!

«И ты упал».

Что ж, можно было сделать еще одну зарубку на косяке моей удивительной биографии – со второго этажа я тоже еще ни разу не падал. Особенно вниз головой. Век живи – век учись.

Мне вдруг стало страшно – а вдруг я себе что-то серьезно повредил? Я отбросил плед и выбрался из постели. Встал. Попрыгал. Ничего не болело.

«Не на землю упал, – успокоила меня Тоска. – Ты упал на Дохода. Он как раз под окном спать устроился».

– А это? То, что на меня напало?

«Не знаю. Я больше его не видела. Куда-то смылось».

– А что Доход?

Тоска поморщилась.

«Доход, он это… немножко перепугался. Он немножко перепугался, вскочил на ноги и побежал. Побежал, побежал, побежал…»

Тоска сделала неопределенный жест рукой.

– Куда он побежал? – спросил я.

«Туда, в лес».

Тоска зевнула и потерла ладонью нос.

«Как сказал Радист, проследовал направлением зюйд-зюйд-вест…»

– И где он сейчас?! – спросил я.

«А… там, в лесу. Типа, заблудился, наверное».

– Как в лесу?! – Я стал натягивать ботинки.

Нахождение в лесу человеку с такой фигурой, как у Дохода, было опасно. Топи, овраги, дикие звери. Голодные дикие звери. Голодные кровожадные барсуки.

– Как в лесу? – повторил я уже спокойнее.

«Так. Они хотели тоже в лес идти, искать, но Гундос их удержал. Сказал, что надо подождать, пока ты очнешься».

– Это правильно, – сказал я. – С такими типами ходить в лес…

«Они же выживатели».

Тоска сунула ноги в свои кочкодавы и принялась завязывать шнурки.

«Хотя они скорее выживатели из ума…» – написала она.

– Это точно. Ты готова?

Тоска понуро кивнула.

Мы вышли на улицу.

Возле обожженной машины собрались все способные держать в руках оружие. То есть все способные стоять на ногах.

Тут был Радист. В ожидании меня он от нечего делать пополнял наш запас дров. Вернее, запас дров брата Чугуна Изобретателя. Только дрова он рубил двумя топорами, один – в левой руке, другой – в правой. Дров становилось все больше и больше, и я подумал, что если Радист будет продолжать в том же духе, то скоро побережье Чертова омута будет погребено под дровами.

Гундосов тоже был на улице. Он складывал рюкзак по всем правилам выживателей: зажигалки, консервы, ну и всякая остальная дребедень, которую так любят таскать с собой в поход туристы-культуристы.

Чугун крутился вокруг. Он приплясывал на траве, шевеля носом, нюхал землю и вообще рвался в бой. Нас он приветствовал дружеским лаем. За ночь содержание собаки в Чугуне дошло до максимальных показателей.

Тоска улыбнулась и швырнула Чугуну овсяное печенье.

Чугун поймал его на лету зубами и схрумкал в секунду.

– Вы готовы? – Гундосов бодро забросил рюкзак и попрыгал.

– Готовы, – ответил я.

– Кто-то должен остаться и присмотреть за домом, – сказал Гундосов. – Мало ли что. Хозяин придет или Доход. Или еще кто приедет…

Тоска отрицательно замотала головой.

– Чугунов тоже вряд ли может… – Гундосов посмотрел на меня. – Разве что на цепь его посадить. Я умею в лесу выживать, Тоска девчонка, значит…

– Я могу остаться, – сказал Радист. – Мне все равно. А в лесу повышенная влажность, это опасно для подвижных соединений. Буду сидеть в гостиной.

– Чугун! – позвал Гундосов. – След, Чугун!

Было видно, что командовать своим бывшим командиром доставляет Гундосову большое удовольствие.

Чугун же послушно уткнул нос в землю и потрусил к опушке.

– Слишком быстро бежит, слишком нетерпеливый, – покачал головой Гундосов.

Тогда Тоска взяла веревку, свернула из нее петлю, подозвала Чугуна и надела эту самую петлю на шею. Чугун оказался на поводке.

Гундосов с удовольствием рассмеялся. И мы отправились разыскивать Дохода.

Впрочем, разыскивать Дохода было делом довольно простым. Даже я видел его следы – вмятины в земле, поломанные кусты и мелкие деревья. Но просто было приятней и как-то уверенней идти в лес с собакой. Пардон, с чемпионом по байдарочному спорту.

И экс-чемпион по байдарочному спорту, а нынче полусобака, уверенно вел нас по следу Дохода.

Глава 9 Лосиные бега

Сначала нам казалось, что найти Дохода будет легко. Что Доход при его массе и неповоротливости не мог далеко забраться в лес. Но это оказалось не так. Мы шли по лесу почти час и Дохода не обнаружили. Чугун оказался скверным следопытом – очень скоро начался влажный мягкий мох, на котором следов было почти не видно. И куда надо было идти, мы не знали.

А по запаху Чугун идти не мог. Вернее, мог, но только не по нужному нам запаху. Чугун все время тащил нас то в сторону мелькнувшей в хвое белки, то за зайцем, то вообще за ужом.

Но не за Доходом.

Это надоело Тоске, и она отпустила Чугуна с поводка.

Мы блуждали по лесу часа полтора, но никакого Дохода не обнаружили.

– Наверное, он провалился в болото и умер страшной смертью, – предположил Гундосов. – Надо возвращаться назад, к дому. А то и мы умрем страшной смертью.

Мы прошли еще немного, и Гундосов сказал:

– Наверное, он застрял в деревьях и умер страшной смертью. Надо возвращаться назад, к дому. А то и мы умрем страшной смертью.

Мы оставили без внимания и второй гундосовский выпад. И прошли еще немного. И Гундосов снова сказал:

– Наверное, на него напал дикий кабан, и он умер страшной смертью. Надо возвращаться назад, к дому. А то и мы умрем страшной смертью.

Но Тоска совершенно неожиданно разозлилась и воспротивилась, написав в блокноте, что поиски нельзя прекращать. Нельзя бросать товарища в беде. По лицу Гундосова я видел, что он готов любого в беде бросить, даже собственную старушку-мать. Но я поддержал Тоску, я сказал:

– Будем искать, пока можем.

И мы стали дальше искать. Мы вернулись назад, бродили-бродили туда-сюда по диагонали и по кругу и наткнулись все-таки на следы Дохода. Этакие тяжелые вмятины, в которые уже успела насочиться вода.

– Как слон прошел, – сказал Гундосов.

Тоска согласно кивнула. Она собирала по кочкам недозрелую бруснику и ела горстями. Что выглядело весьма мирно. Будто мы вышли на добрый семейный пикник.

Вид жующей Тоски разбудил в нас аппетит, мы остановились, разогрели в котелке тушенку с сухарями и перекусили. Чугун вылизал банки, а потом рванул куда-то в сторону. Вернулся минут через пять с барсуком в зубах.

«Начинаю думать, что призванием моего братца была совсем не гребля», – написала мне Тоска.

– Интересно, – шепнул я ей, – как эти самые барсуки на вкус?

Тоска черкнула на листке.

«Спроси у Чугуна. Или у Гундосова. Судя по его морде, он их уже пробовал».

– Ничего я не пробовал! – надулся Гундосов, прочитавший ответ Тоски на листке.

Мы посмеялись. Ха-ха–ха. Чтобы Чугун не тащил барсука за нами, я забросил тушку на дерево.

Следы петляли между деревьями и кочками, забираясь все дальше в лес. Мы с упорством ишака шли по ним. От дома мы удалились, наверное, километров на пять, а то и больше, ноги, во всяком случае, болели здорово. А никаких признаков Дохода, кроме этих самых следов, видно не было.

Это начинало меня пугать.

«Мне кажется, что Доход не мог уйти так далеко», – написала Тоска.

– А мне кажется, что мы вообще заблудились, – сказал я. – От Чугуна толка особого нет, ясно, что охотничьих собак в его роду не было. Следы видно плохо. И вообще… Короче, лучше нам отправиться к дому. Хотя я лично, где дом, не представляю…

– Там! – указал пальцем Гундосов.

Мы посмотрели в указанную сторону. «Там» ничем не отличалось от других направлений. Гундосов сверился с компасом и подтвердил направление. И мы пошли в сторону «там».

И шли еще, наверное, полчаса.

Через полчаса Тоска резко остановилась и подняла палец.

А потом указала этим пальцем на землю.

И мы увидели, что совершенно неожиданно к большим следам присоединились маленькие.

«Что это?» – спросила Тоска.

– Следы, – тупо ответил я.

«Вижу, что следы. А почему их две пары?»

Это был вопрос.

Чугун понюхал следы и почесал себя ногой за пузо.

– Что тут? – спросил у него Гундосов. – Кто тут прошел?

Чугун понюхал землю еще раз, но ничего ответить не смог.

– Дублон, – сказал Гундосов. – А еще говорил нам, что следопыт…

Гундосов наклонился над следами, но и сам ничего путного сказать не смог.

– Предлагаю по этим следам не ходить, – сказал я.

Тоска сделала вопросительное лицо.

– Какие-то подозрительные следы, – ответил я.

Тоска написала что-то на бумажке и сунула мне под нос.

«Ну, вы тут подозревайте себе, а я пойду посмотрю. Все равно других следов нет».

И Тоска двинулась по следам и скрылась в зарослях то ли боярышника, то ли еще какого бессмысленного растения. Чугун тявкнул и вильнул за ней. Гундосов посмотрел на меня. Я пожал плечами и поспешил за Тоской.

И тут же Тоска выскочила из кустов обратно. Глаза у нее выпучились до крайней степени. Тоска подскочила к нам и уже было открыла рот, но я успел зажать его ладонью. Тоска вращала глазами и показывала на кусты.

Я понял. Понял, что пора драпать.

Шерсть на загривке у Чугуна встала дыбом. Этот бывший предводитель областных байдарочников шуганулся, даже забыв про свою родную сестру.

– Уходим, – Гундосов устремился вслед за Чугуном.

Кусты боярышника зашевелились.

Тут и мне уже стало страшно. Я решил, что мы наткнулись на медведя. В башке проскочил дурацкий совет: если медведь молодой – лезть на тонкое дерево, если медведь старый – на толстое. Старый медведь тонкое дерево выдернет, а молодой на толстое дерево залезет. А как определить – молодой или старый?

– Линяем! – Я схватил Тоску за руку и потащил ее вслед за Гундосовым.

За спиной у нас раздался рев. Мощный такой рев, грозный. И кажется, даже дерево упало. Рев прибавил нам сил, и мы поднажали еще.

Я видел перед собой скачущий затылок Гундосова, затылок Гундосова выглядел почему-то смешно. Как-то чересчур квадратно, мне почему-то представилось, что к этому затылку отлично пошла бы ручка или пропеллер.

Мы выскочили на полянку. Трава, цветочки, иван-чай. Целое море иван-чая, я такого никогда не видел – настоящее алое озеро. Очень красиво. Очень. Никогда такой красоты не видел. Прямо посреди полянки торчало засохшее дерево.

– Иван-чай! – сказал Гундосов задыхаясь.

– И что?

– Иван-чай – любимая жратва лосей!

– Ты хочешь сказать, это…

Но закончить я не успел. На полянку выскочил рослый лось. Вернее, лосиха – рогов у зверя не было, а, насколько я помнил, роги, или рога, только у мужиков бывают. У самцов.

– Это же самка, – сказал я. – Чего ее бояться?

– Это хуже, – прошептал Гундосов. – Помните следы? Это был не Доход, это был лось! Он просто так копыта растопыривал, чтобы в мох не проваливаться. А маленькие следы? Маленькие следы – это лосенок! Лосиха с лосенком – это хуже медведя!

И очень скоро мы в этом убедились. Появившаяся лосиха обвела поляну неодобрительным взглядом, увидела нас. Откуда-то сбоку матери высунулся лосенок. Лосенок был длинноногий и смешной. А вот его мама смешной совсем не была.

– Ударом копыта лось убивает медведя, – как нельзя кстати сообщил Гундосов.

И мы опять побежали. К дереву.

Лосиха заревела и рванула за нами. Видимо, она решила, что мы хотим ее преследовать, и теперь собиралась нам отомстить. Затоптать копытами.

Быть забоданным лосем – еще куда ни шло. Но быть затоптанным лосихой я не собирался, это было слишком унизительным концом для такого бывалого человека, как я.

Мы бежали к дереву, разъяренная лосиха бежала за нами.

Первым до дерева добрался Гундосов. Гундосов с проворством опытной макаки взобрался на сук и принялся кричать, чтобы мы поспешали. А мы и так поспешали.

Добежав до дерева, я подкинул вверх Тоску, а затем забрался сам. Лосиха подскочила к дереву и стала лупить в ствол копытами. Дерево вздрагивало, но держалось крепко.

Чугун остался на земле. Он тоже было попытался присоединиться к нам, но собаки для таких упражнений не очень хорошо приспособлены, поэтому, ободрав раза два брюхо, Чугун оставил свои попытки. Правда, уходить он не собирался, вился рядом.

Разъяренная лосиха принялась за ним гоняться вокруг дерева и пытаться прибить копытом. Мы наблюдали за этим шоу с большим удовольствием. Потом с опушки леса подтянулся лосенок, и лосиха разъярилась окончательно. Материнские инстинкты заглушили в ней голос разума, на морде у нее проступила пена, и лосиха стала гоняться за Чугуном с двойным усердием.

Чугун уворачивался от нее довольно успешно, но потом ему не повезло, лапа попала в кротиную нору, и Чугун споткнулся. Лосиха возликовала и укусила Чугуна за заднюю часть туловища.

Чугун заверещал, вырвался из лосиных челюстей и рванул в сторону леса. Мы дружно засмеялись.

Лосиха тем временем не собиралась успокаиваться. Она отдышалась, подкрепилась иван-чаем и улеглась нас сторожить.

– Милостивые государи, – спросил я, – вы никогда не ночевали на дереве?

Ни Гундосов, ни Тоска на дереве не ночевали.

Я тоже не ночевал.

Но все в жизни случается в первый раз. Ночевка на дереве тоже. Я пожалел, что это не обширный баобаб, и стал устраиваться поудобнее. Мне почему-то казалось, что мы просидим тут довольно долго.

Так оно и вышло.

Лосиха оказалась упорной и уходить не собиралась. Гундосов предложил Тоске пугануть ее голосом, но мне было жалко лосенка – от вопля Тоски с ним мог случиться разрыв сердца. А я все-таки любил животных. Даже в природозащитную организацию хотел вписаться.

И мы остались сидеть на дереве. Хорошо сидели, я даже уснул. И увидел сон про… про что-то увидел.

Разбудила меня снова Тоска. Она тревожно тыкала меня в бок.

Собиралась гроза. Это было видно по облакам – не обязательно было быть специалистом-выживателем, чтобы определить, что от таких облаков ничего, кроме грозы, ожидать не стоит.

– Лучше нам отсюда уйти, – сказал Гундосов. – Если молния бьет, то она бьет в одиноко стоящее дерево. Говоря проще – мы идеальная мишень.

Это я и без него знал.

– Тогда слезаем!

– Но там же лось! – Гундосов указал пальцем.

Гундосов был прав. Чертова лосиха до сих пор не ушла. Стерегла нас, водила туда-сюда своим большим глазом. Спускаться было опасно.

– Ничего, – сказал я. – Гроза подойдет поближе – она в тайгу свою и свалит: все животные боятся грома с молниями. Подождем.

Гроза наступала. Небо стало желтеть и темнеть. Потом ударила первая молния.

И гром бабахнул.

Но молнии лосиху не пугали, видимо, лосиха была к молниям привычна. Во всяком случае, она даже не вздрагивала. Даже не оглядывалась на молнии. А на гром ей вообще было плевать.

Железная лосиха.

Гроза накатывалась стремительно. Иванчайная поляна погружалась во мрак, и уже трудно было различить лосиху с лосенком, даже окружавший нас лес я различал уже плохо. Только во вспышках молний.

Тоска стиснула мне плечо.

– Что еще?!

Тоска указала пальцем.

Через иван-чай к нам что-то приближалось. Медленно, не торопясь. Разобрать, что именно, я не мог, слишком темно. Темная фигура. Пугало в плаще. Страшная тварь.

– Гундосов, смотри, там что-то…

– Что? – голос у Гундосова дрогнул. – Что…

– Не знаю что, посмотри!

– К-куда?

– Туда.

Я повернул голову Гундосова в сторону нашего гостя.

– Ай! – Гундосов подпрыгнул на сучке.

– Что?

– Оно…

Оно стояло и смотрело на нас. И хотя я не видел его лица, я даже фигуру его с трудом различал во всем этом иван-чае, но почему-то я знал, что оно смотрит на нас.

– Оно смотрит, – подтвердил мои опасения Гундосов.

Лосиха вдруг прижала уши и повернулась в сторону приближающегося типа в плаще. Потом она затряслась, замычала, забила задними копытами, цапнула за бок лосенка и погнала его к лесу.

Очень ее испугало приближающееся существо. Очень.

Гроза окружила нас со всех сторон. Но дождя не было. Гроза без дождя – худший вариант. Гроза без дождя – злая гроза.

– Уходим, лосиха убежала, – позвал я.

– Н-нет! – Гундосов полез вверх по стволу. – Я не буду спускаться!

– Гундосов! Еще немного – и мы никуда не сможем уже свалить!

– Он догонит нас в лесу! – заорал Гундосов. – Он нас убьет!

– Кто он?!

Существо двинулось к дереву. Тоска прижалась ко мне.

– Кто он?! – снова спросил я.

– Он!

Тень приближалась.

– Уберите его от меня! – завизжал Гундосов. – Уберите!

Тянуть было нечего.

– Давай, Тоска, покажи класс. Выдай!

Тоска набрала воздуху.

И ничего.

– Эй? – позвал Гундосов.

Тоска открывала рот, но звука не было. Я не выдержал и засмеялся – в самый ответственный момент Тоска лишилась голоса.

Тень остановилась возле дерева и положила руки на ствол.

– Чего она молчит?! – завизжал над моим ухом Гундосов. – Пусть кричит!

Тоска попробовала крикнуть, но получился только жалкий хрип.

– Он ползет сюда! – завопил Гундосов. – Он за мной ползет!

Существо действительно взбиралось по дереву. Я даже узнал его. Если можно так сказать. Это была та самая тварь, которая напала на меня сегодня ночью.

Кажется…

– Вверх! – крикнул я. – Лезем вверх!

Но Гундосова не надо было подстегивать. Он уже карабкался по сучьям к верхушке. Мы полезли за ним.

– Это та самая тварь, что приходила сегодня ночью! – крикнул я. – Она нас преследует! Тоска, может, ты крикнешь?!

Тоска захрипела. С криком была напряженка.

Мы взбирались выше и выше.

Ф-р–р! Метрах в двадцати от нас в поле ударила молния. Я ослеп. В башке был лишь какой-то синий свет и мельканье. К тому же этот болван Гундосов наступил мне прямо на голову.

Я скинул ногу Гундосова и полез вслепую. Постепенно глаза мои привыкли, и я снова смог видеть. Но ничего хорошего я не видел – дерево, Гундосова и Тоску вверху, неизвестное существо снизу.

А вокруг гроза.

Ф-р–р! Молния ударила еще ближе. Мы забрались уже совсем высоко, метров, наверное, на пятнадцать. Дальше нам лезть было некуда. А эта тварь приближалась. И хотя лезла она не очень проворно, зато надежно. Ползла. Старалась.

– Я буду прыгать! – заорал Гундосов. – Я не могу!

– Да прыгай! – Я знал, что Гундосов все равно не прыгнет.

И он не прыгнул. Он обхватил верхушку дерева и даже зубами в него вцепился. Я подумал, что, если бы у Гундосова был хвост, он и хвостом бы дерево еще обвил.

Тоска просто прижималась к стволу. Лицо у нее было какое-то больное. Именно больное, а не испуганное. Мне даже ее жалко стало.

– Держись, квакушка! – сказал я.

Она мигнула.

– Я сейчас прыгну! – истерично завопил Гундосов.

Тоска закрыла глаза. Я понял, что надо что-то делать. Поскольку почти ничего сделать было нельзя, я пополз вниз.

Не скажу, что я собирался пожертвовать собой или отмочить еще что-нибудь в этом духе. Наверное, просто мне не очень хотелось забираться выше и вступать в смертный бой с Гундосовым за свободное место на ветке. Это не очень красиво, это раз. И я побаиваюсь высоты, это два.

Я пополз вниз.

Тварь протянула руку и схватила меня за ногу. В этот раз она решила действовать по-другому. Схватила за ногу и повисла.

Она была довольно тяжеленькой. Я пополз вниз, обламывая ногти.

Тоска кашляла, пытаясь вызвать голос. И ничего у нее не получалось.

Метров за пять от земли я умудрился ухватиться за сучок. Но ненадолго. Тварь дернулась, руки мои оборвались, и я съехал по дереву вниз.

Я выхватил свой кинжал для резки бумаги, собираясь, как говорится, «дорого продать свою жизнь», но существо мною почему-то не заинтересовалось, а снова полезло на дерево.

– Оно за мной! – завопил Гундосов. – Оно лезет за мной! Я так и знал! Помоги мне, Куропяткин!

Теперь уже я решил схватить эту тварюку за ногу. И стал примериваться, как сделать это получше…

Но тут вдруг в верхушку дерева ударила молния. Меня молния миновала. Меня ударило чем-то другим. Но снова по голове.

Удачная неделька выдалась, насыщенная.

Глава 10 Мертвый дед

Потом начался дождь, и я пришел в себя. Только это был не совсем дождь. Это был Чугун. Он стоял надо мной и лизал меня в нос шершавым собачьим языком. А я-то думал, что это дождь.

Но дождь, видимо, прошел стороной – вокруг было сухо, светили звезды, светила луна, фонарь какой-то светил.

Я сунул руку в карман и нащупал Выключатор. Прибор был на месте.

Чугун увидел, что я открыл глаза, и радостно укнул. За всеми этими безобразиями про Чугуна мы как-то совсем забыли. А у Чугуна, то ли от страха, то ли от молний, снова проснулся ум, Чугун взял след, слетал к дому и привел Радиста.

Радист стоял прямо надо мной с фонарем в руке.

– Сознание вернулось. – Радист довольно болезненно пощупал меня за шею, затем рывком поднял на ноги.

Одной рукой.

Я отряхнулся от земли и от приставшего ко мне со всех сторон иван-чая, огляделся.

Тварюки видно не было. И Гундосова с Тоской тоже. Зато под деревом земля была разрыта, и виднелись два аккуратных холмика.

Мне стало нехорошо.

– Они что, того? – я указал пальцем в небо.

– Не понял.

– Где Тоска и Гундосов?

Радист указал пальцем на холмики.

– Умерли?!!

– Живы, – ответил Радист. – Но сильно поражены атмосферным электричеством. Поэтому для стечения остаточного электричества я погрузил их в почву.

– Ты их похоронил?! – у меня начинали шевелиться волосы.

– Закопал. Для их блага.

– Ты что, Радист! – Я стал разгребать ближайший холмик. – Это же суеверия! Закапывать никого нельзя, это давно доказано! Это смерть! Они же задохнутся!

В первой могиле оказалась Тоска. Тоска завыла, схватила меня за руки, и отодрал я ее с большим трудом. Девчонку трясло, зубы у нее стучали, а нижняя губа была искусана до крови. Я схватил ее за плечи и рывком вытащил из ямы.

Тоска перевалилась на бок и теперь дышала и плакала. Я подумал, что после получаса, проведенного в могиле, ее отношение к смерти несколько изменится. И теперь она не будет так беззаботно есть красные сыроежки, красить волосы в черный цвет и носить красно-белые носки.

Я принялся раскапывать холмик Гундосова. Вообще, мне не очень хотелось его раскапывать, после того как Гундосов наступил мне на голову своим выживательским ботинком, мне хотелось пристроить на его могилке красивый гранитный камень.

Но человеколюбие во мне победило.

Гундосова Радист закопал глубже, чем Тоску, видимо, степень поражения электрическим током у Гундосова была выше. Сначала я наткнулся на голову. Гундосов лежал лицом вниз, и мне показалось, что Гундосов уже откинул коньки – никаких признаков жизни у него не наблюдалось. Одни признаки смерти.

Особенно мне понравились волосы Гундосова. Они стояли у него дыбом и во все стороны, будто внутри гундосовской головы произошел небольшой взрыв. Волосы были жесткие и какие-то даже напряженные, пожалуй, сейчас из них можно было изготавливать щетки для чистки сапог.

Я ухватился за эти волосы и дернул.

Гундосов очнулся.

– Ы-ы–ы! – именно таким был его первый звук.

Я откопал его до уровня плеч, и Гундосов поднялся на корточки. И сказал:

– Ра-ра–ра.

Не знаю, что он хотел этим сказать, но «ра-ра–ра» мне понравилось больше, чем «ы-ы–ы». Я взял Гундосова за шкирку, уперся ногами в землю и принялся вытаскивать его наружу.

– Спасибо! – Гундосов завыл еще громче, едва оказавшись на поверхности.

Он схватил меня уже за ногу, обнял и прижался лицом к моему сапогу. И расплакался.

– Спасибо! – хныкал он. – Не забуду! Он ведь меня живым закопал! Это чудовище! Он пришел за мной и закопал меня живым! Я очнулся, а вокруг… а вокруг земля!

Я не стал открывать ему глаза. Я не стал говорить, что закопал их совсем не наш преследователь, а Радист. Зачем было портить отношения?

Гундосов же собрался обхватить и вторую мою ногу, чувство благодарности зашло в нем так далеко, что он даже пообещал мне подарить свой цифровой фотоаппарат. Тот, который достался ему за многочасовое сидение в холодильнике. Это было уже неплохо.

Глядя на Гундосова, Чугун тоже принялся зачем-то выражать мне свой восторг и лизать мой другой ботинок.

– Ладно, Гундосов, – я попытался остановить излияние этой преданности. – Пора нам идти домой…

Двигать домой действительно было пора. И мы двинули.

По пути я спросил у Радиста, не видел ли он чего-нибудь необычного возле дерева? Радист ответил, что ничего необычного, если не считать того, что Гундосов так вцепился в кору, что его пришлось выдирать вместе с корнями. Гундосова, а не дерево. А так ничего необычного.

Шагать самостоятельно Тоска не могла – коленки слишком сильно дрожали, и Радист взял ее на закорки.

Гундосов передвигался сам, но дергано и неуверенно. Все время оглядывался и старался держаться между мной и Радистом. Мне почему-то казалось, что после нашей поездки к Чертову омуту Гундосов перестанет быть выживателем и займется более мирным делом. Бабочек будет ловить или марки коллекционировать.

Радист шагал уверенно, видимо, встроенный в его голову компас показывал ему верную дорогу.

Оказалось, что заблудились мы изрядно. Даже умудрились перебраться на другой берег озера, причем на берег дальний. Так что пришлось обходить Чертов омут вокруг. На это ухлопалось почти три часа, так как берег оказался здорово заболоченным и мы то и дело углублялись в лес, чтобы обойти топи.

К тому же дождь все-таки зарядил. Сильный дождь, настоящий ливень, так что нам пришлось даже пережидать. В результате мы пришли к дому уже к вечеру, промокшие, усталые и злые. Даже равнодушный ко всему Радист и то как-то нервничал и скрипел зубами.

Дома нас ожидал сюрприз. Дома нас ожидал Доход.

Причем Доход ждал нас не на улице и даже не в гостиной. Каким-то чудом Доход умудрился забраться наверх, протиснуться в дыру в своей комнате и даже загородиться двумя койками. Забаррикадировался, короче.

Когда я заглянул в комнату, Доход размахнулся кроватью и чуть даже не запустил ею в меня.

– Ты чего? – успел спросить я, и Доход кровать опустил.

– Это ты? – Доход прижимал кровать к себе.

– Я.

– А он где?

– Кто он?

– Его здесь нет? – Доход попытался выглянуть в коридор.

– Мы тут одни. И мы, между прочим, весь день тебя искали. Нас молнией било! А ты где был?!

Доход вздохнул, перешел на самый тихий голос и принялся рассказывать.

Вечером он уснул на улице. Долго не мог заснуть, долго его жалили комары, и он пытался спрятаться от них под палаткой. Но комары были проворные, и даже палатка от них не спасала. А потом за озером еще птица какая-то дурацкая разоралась… Короче, уснул Доход где-то часов в одиннадцать. И снились ему тяжелые и малоприятные сны. Про каких-то мертвецов. Как он, Доход, с этими мертвецами воевал. И вот в самый разгар борьбы с этими мертвецами на него что-то упало.

Доход перепугался и побежал в лес. И, конечно же, в этом лесу заблудился, поскольку была темнота. Хорошенько стукнувшись в этой темноте о дерево, Доход подумал, что лучше не рыпаться, а сидеть спокойно, наступит утро – найдут.

И он стал сидеть спокойно. И сидел спокойно целых двадцать минут. Но через двадцать минут вокруг кто-то стал похаживать.

Сначала Доход думал, что это волки. Но из передачи «В мире животных» Доход знал, что волки, при всей своей продвинутости и злобности, не умеют мерзко похохатывать и греметь чем-то железным. Значит, это были не волки.

Кто это был, Доход понял, когда между облаками проскочила луна. Луна осветила странную костлявую фигуру в длинном черном плаще. Фигура стояла, прислонившись к дереву, и поблескивала выпуклыми глазищами. Более того – Доходу почудилось, что фигура не одна, что их много…

Тогда Доход и понял. Это были черти. Те самые черти, которые в изобилии водились в Чертовом омуте. И теперь эти черти решили по-серьезному взяться за него, Дохода. Показать ему, где крабы зимуют.

Доход испугался и для оказания сопротивления выломал небольшую сосну.

– Так всю ночь с сосной и просидел, – сказал Доход. – А черти вокруг плясали. А как стало светлеть, так я отправился обратно по своим следам, но опять заблудился. Устал и уснул. Проснулся от грома. И увидел его.

– Кого? – насторожился я.

– Мертвеца, – ответил Доход. – Это мне ночью показалось, что черти, а на самом деле это мертвецы.

– Хрен редьки не слаще, – сказал я.

– Вот и я говорю. Это был мертвец. Самый настоящий. Глаза провалены, ошметки кожи болтаются. Но потом в кустах что-то зашуршало, и он пошел в ту сторону. А потом еще и лоси побежали…

– Лоси?

– Лоси. Штук восемь лосей! Тут вообще, оказывается, лосей полно, не лес, а лосятник сплошной. Как ломанутся! Тогда и я побежал. От страха снова бегать научился. Только в другую сторону зачем-то подрапал. Бежал, бежал, катился кое-где, пока не вывалился к озеру. И не увидел дом. Пришел, а вас нет. И гроза разыгралась. И вот мне показалось, что эти самые жмурики из-за деревьев на меня и смотрят. Тогда я испугался и забрался к себе в комнату. Не помню, как забрался…

– Значит, мертвецы? – спросил я.

– Угу. Мертвецы. Тут полно мертвецов…

И Доход принялся боязливо озираться.

– Понятно, – сказал я. – Знаешь, Доход, ты прав. Мертвецы – они здесь. И только и ждут, как нас схватить. Так что ты будь осторожен. Враг – не спит.

Это я сказал, чтобы Доход больше никуда не удирал.

После чего я спустился в гостиную и снова попытался растопить камин. Хотелось погреться. В этот раз растопил. Подтащил к камину уцелевшее кресло-качалку и стал греться. Очень быстро меня разморило, и я уснул. И увидел весьма приятный сон.

По берегу озера шла Тоска с Чугуновым.

Чугун стал окончательно похож на волка. Он был мохнатый, перемещался на четвереньках, даже что-то вроде хвоста появилось. Тоска почесывала его по холке и дружелюбно пинала ботинком в брюхо. Чугун был счастлив. От человека на Чугуне осталась лишь тельняшка и часы на правой лапе.

Потом Тоска наклонилась, подняла палку и швырнула в озеро. Чугун прыгнул в воду и понес палку обратно. И почти уже доплыл до берега, как вдруг…

Как вдруг кто-то потряс меня за плечо.

Я проснулся.

Это был Гундосов.

– Надо нам отсюда сматываться, – сказал Гундосов. – Чем скорее, тем лучше.

– Не получится.

– Почему?

– Потому что в таком виде дома лучше не появляться. Потому что единственный, кто может нам помочь, – это Изобретатель. А когда он вернется – неизвестно. Поэтому нам надо ждать. К тому же нам не выйти к цивилизации без машины. Без машины мы как без рук.

Гундосов почесал голову, потом сказал:

– Просто все не так просто, как тебе кажется.

– Я уже понял, что все не так просто, как мне кажется. Я понял, что в наши посиделки вмешался еще кто-то. Ты не знаешь, кто?

Гундосов замялся.

– Гундосов, лучше тебе рассказать.

Гундосов вздрогнул.

– Чугун снова барсуков натаскал… – юлил Гундосов.

– Гундос! – строго сказал я.

– Ну да, да, – признался Гундосов. – Я тогда сказал, что ничего не загадывал…

– Ну? – вытягивал я.

– Это… это…

– Говори! – рявкнул я. – Чего ты пожелал?!

– Я…

Я подскочил к Гундосову, схватил его за грудки и хорошенько встряхнул.

– Ну?! – рявкнул я.

– Я пожелал увидеть прапрадедушку, – тихо сказал Гундосов.

– Кого?!

– Прапрадедушку, – уже прошептал Гундосов.

Я плюхнулся в кресло. Дождь молотил по крыше, дрова потрескивали в камине, а придурок Гундосов возжелал повидаться со своим мертвым дедушкой.

Гундосов принялся быстро рассказывать:

– Я в кружке занимался, мы изучали историю нашего края. И вот я совершенно случайно выяснил, что мой прапрадедушка не кто иной, как капитан Орлов.

– Капитан Орлов? – Я посмотрел на Гундосова с интересом.

Вот уж во что не мог поверить, так в то, что Гундосов благородных кровей. И что предводитель белого движения во всем нашем крае капитан Орлов – его предок.

– Да, предок по материнской линии, – кивнул Гундосов. – А я раньше и не знал. В тысяча девятьсот девятнадцатом году он в одиночку напал на баржу с красноармейцами и отбил у них дочь купца первой гильдии Федора Кузьбожева. Убил двадцать три человека и исчез где-то в тайге с реквизированным золотом. Ну и с купеческой дочерью тоже. С тех пор его никто не видел. Но сопротивление советской власти не затихало до самой войны. Крутой, короче, чувак был капитан Орлов. – Гундосов шмыгнул носом и продолжил: – Я так обрадовался, что у меня в роду есть герои! Так обрадовался, что стал изучать все, что было связано с капитаном Орловым. И само собой, мне здорово хотелось его увидеть, но даже фотографий капитана не сохранилось! А так хотелось…

– И ты вызвал своего дедушку!

– Прапрадедушку, – поправил Гундосов. – Я даже сам не понимаю, как это произошло, я подумал и решил… попросил… Решил вызвать капитана Орлова.

Я приложил ко лбу свои часы. Часы на лбу успокаивают – это легко проверить, положив часы на лоб перед сном. Но в этот раз часы не подействовали.

– Уже три дня вокруг нас ходит суперубийца капитан Орлов, – сказал я. – Он пытался меня достать, потом – на дереве безобразия. Это внушает мне эти… радужные надежды.

– Что же нам делать? – Гундосов оглядывался по сторонам. – Что делать? Может, попробовать еще нажать на эту кнопку?

Я достал из кармана Выключатор. Мне не хотелось экспериментировать с этой штукой. С другой стороны, хуже вряд ли будет…

Тут я вспомнил.

– Батареек нет, – сказал я. – Протекли. Так что опробовать все равно нельзя…

– У Тоски есть плеер, – напомнил Гундосов. – Можно вытащить оттуда. Я могу сбегать.

Гундосов собрался бежать уже за Тоской, но тут в дверь постучали.

Глава 11 Последняя песня Тоски

И тут в дверь постучали.

Я нацепил Выключатор на шнурок и спрятал его за пазуху.

Впрочем, постучали не в дверь, постучали в косяк – поскольку двери у нас не было.

Мы с Гундосовым дружно посмотрели на вход. На улице был дождь и темнота.

Постучали снова.

– Ну, войдите, – сказал я.

Половицы скрипнули, и в гостиную вошел капитан Орлов.

Я сразу понял, что это он. Не узнать было невозможно.

Капитан Орлов был похож на старую вешалку, на которой болтался драный черный плащ, забытый в фойе кинотеатра «Буревестник» в одна тысяча девятьсот тридцать втором году. Пыльный какой-то был капитан Орлов, хотя и мокрый.

А так ничего выдающегося, жмурик как жмурик. Мертвец в смысле. Я представлял легендарного вояку несколько по-другому. Сабля, эполеты, Георгиевские кресты. Благородный облик. Огонь во взоре. «Смирно, скотобаза, как стоишь перед офицером?!»

И по мордасам.

Оказалось все не так.

Кости, остатки хрящей, обрывки рубашки с кружевами, фуражка со сломанным околышем, кожаное галифе и почему-то совсем новые сапоги.

Еще волосы до пояса, придававшие капитану Орлову сходство с престарелым рок-музыкантом. Только без электрогитары. Засохшие глаза без век. На боку длинная деревянная кобура.

На героя мало похож. Скорее на объект интереса старьевщика. «Старые кости, тряпки, ветошь собираю!»

– Здравствуй, дедушка, – тупо сказал Гундосов.

– Мертвый человек, – выдал явившийся сверху Радист. – Порядка ста десяти лет, порядка сорока килограммов, порядка…

– Здравствуйте, ваше превосходительство! – сказал я. – Мы вас заждались, блин-с.

Тупо, да. Но тогда мне ничего в голову не пришло. А что еще можно было сказать капитану Орлову?

Капитан Орлов обвел немигающим взглядом всю нашу компанию. Остановился на Гундосове.

Гундосов дрожал. Капитан Орлов шагнул к нему и простер костлявые руки в родственном жесте. Он, судя по всему, был рад видеть потомка, пусть даже такого непрезентабельного, как Гундосов.

Пусть даже похожего на большого рыжего комара.

– Он меня опять похоронит… – тупо сказал Гундосов. – Закопает… я не хочу.

– Не тебя одного, – сказал я. – Не дергайся только, я попытаюсь что-нибудь придумать…

Капитан Орлов уже почти заключил своего правнука в объятия, но произошла одна неприятная штука – левая рука капитана Орлова не выдержала напора родственных чувств. Оторвалась и с доисторическим стуком упала на пол.

– У, – задумчиво выдал капитан.

Гундосов хлопнулся в обморок.

Радист принялся смеяться с лязгающим звуком. Примерно так:

– Гжха-гжха-гжха…

Совсем неуважительно он как-то смеялся, механически, так бы могла смеяться старая молотилка или камнедробильный станок. Такой смех даже меня бы обидел.

И уж тем более он обидел благородного белого офицера, хотя и пребывавшего в несколько потрепанном виде.

Капитан Орлов повернулся к Радисту. И хотя глаза капитана были совершенно мертвецкими, какое-то подобие ярости в них промелькнуло.

Натренированным движением лихой жмурик выхватил «маузер» и с костяным звуком нажал на курок.

«Маузер» рявкнул. Я никогда не предполагал, что пистолет может стрелять так громко. Особенно такой древний пистолет.

Тем не менее он стрелял.

Пуля попала Радисту прямо в лоб.

Раздался визжащий звук рикошета. Пуля отскочила ото лба Радиста и ушла в потолок. Сверху, со второго этажа, послышался протяжный стон, видимо, пуля попала точнехонько в разросшегося до размеров комнаты Дохода.

На лице капитана Орлова, вернее, на его остатках, проступило удивление. Он выстрелил еще.

На этот раз пуля попала точнехонько Радисту в сердце – даже в скелетном виде стрелял капитан Орлов хорошо. Впрочем, результат был точно такой же – на правом кармане рубашки образовалась изрядная дыра, через которую был виден блестящий металл и кровавые ошметки. Пуля отскочила и упала на пол.

– Испортил предмет одежды, – сказал Радист. – Починка займет порядка тридцати минут рабочего времени.

Капитан Орлов с удивлением посмотрел на свое оружие. Затем он щелкнул переключателем, перевел «маузер» в автоматический режим.

– Бегите! – крикнул я. – Сейчас будет очередь!

Но бежать было особо некому. Радист окончательно превратился в железного долдона, Гундосов валялся без чувств. А между мною и дверью стоял капитан Орлов.

И он снова нажал на курок.

«Маузер» оказался надежной машиной, даже невзирая на свой преклонный возраст, он выпустил длинную сочную очередь.

Очередь попала Радисту в живот. Звук был такой, будто в жестяное ведро сыплют крупную дробь.

Радист задергался, как законтаченный. Но на ногах устоял. Потом поглядел на образовавшуюся в животе дыру и сказал:

– Восемнадцать пулевых ранений калибром девять миллиметров. Пять смертельны, восемь смертельны условно. Временное поражение энергосистемы – шестьдесят пять процентов.

После чего Радист свалился на спину.

Капитан Орлов утратил интерес к Радисту и повернулся ко мне. И посмотрел на меня пристальным офицерским взглядом. Вернее, на мою футболку.

На ту самую, с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии и главным врагом белого движения.

Феликс Эдмундович Дзержинский, вооруженный мечами, вызвал у капитана Орлова приступ животной ненависти.

Капитан Орлов в ярости хрустнул кулаками, вернее, оставшимся кулаком.

Капитан Орлов топнул ножкой в блестящем яловом сапожке.

Капитан Орлов стал медленно поднимать «маузер».

И вот, как пишут в книжках, «прямо в душу мне уставился вороненый зрачок ствола». Скажу, что удовольствия это мне доставило мало – передо мной покачивался разваливающийся на части чувак и тыкал мне прямо в нос здоровенным автоматическим пистолетом.

Потом капитан Орлов нажал на курок. Но «маузер» только щелкнул. Патроны кончились. Все ушли в очередь, вспоровшую железное брюхо Радиста.

Капитан ловко спрятал «маузер» в кобуру, подхватил с пола свою отвалившуюся руку и двинулся ко мне.

В животе у меня стало противно. Капитан Орлов приближался, размахивая, как кистенем, своей отвалившейся конечностью. Он был уже близко, я чувствовал его скучный затхлый запах, похожий на запах заплесневелых огурцов, слышал, как трутся кости в ошметках суставов.

Когда до него оставалось шага два, откуда-то сбоку вылетел Чугун, сбил капитана с ног и жадно вцепился в его физиономию. Метил Чугун, видимо, в шею, но с непривычки попал в челюсть. Челюсть хрупнула, отделилась от головы и осталась в зубах у нашей храброй полусобаки.

Чугун скосил глаза на капитанскую челюсть, брезгливо сморщился и выплюнул ее на пол.

Лишенный челюсти жмурик стал похож на знак «Не влезай – убьет».

– Капитан, – сказал я, – вы похожи на «Не влезай – убьет-с».

Капитан Орлов выхватил «маузер», размахнулся и стукнул Чугуна рукояткой за ухом. Чугун завизжал и закатился под диван с барсуками. Капитан Орлов поднялся на ноги и подобрал с пола свою драгоценную челюсть. Стало тихо. Капитан Орлов вращал глазами и пытался приладить челюсть на место. Про меня и Феликса Дзержинского он, кажется, забыл.

Потом я услышал шаги на лестнице.

Тоска. Со второго этажа спускалась Тоска. Она показалась на лестнице.

Выглядела Тоска синюшно. То ли спала плохо, то ли голос выжимал из нее все жизненные силы.

Из-под дивана выкатился ушибленный Чугун. Чугун жалобно заскулил и пополз на брюхе к сестре.

Тоска стала прокашливаться.

– Не надо! – еще успел крикнуть я. – Молчи!

Но Тоска не стала молчать. Она открыла рот и завыла.

Я зажал голову руками.

Стены завибрировали. И не мелкой, нет, крупной тяжелой дрожью, будто за окном неслось стадо голодных слонов.

Дом трясся, как старый паралитик.

Зажмурившийся лет семьдесят назад капитан Орлов стоял прямо по курсу голоса Тоски. Секунд двадцать он еще держался, а затем будто взорвался изнутри. Пшикнул и осыпался серой пылью в собственные сапоги.

На пол с тяжелым стуком упал пистолет.

– Стой! – заорал я. – Тормози…

Но Тоска не могла остановиться. Она пела и пела. Кричала и кричала. Орала и орала.

И стены разваливались. Каминные кирпичи крошились в коричневую пыль, бревна выворачивались, черепица скатывалась с крыши.

Тоска пела.

Потом потолок разошелся, и я увидел огромную нижнюю часть Дохода, просунувшуюся в щель. Это было страшно.

А Тоска пела.

Последнее, что я увидел, – из-под пирамиды дохлых барсуков выглядывает Чугун. Глаза у Чугуна совершенно безумные и скошенные к переносице.

Я успел подумать, что всегда с недоверием относился к опере. А потом крыша рухнула.

Глава 12 Возвращение Изобретателя

В вышине снова стучала не очень умная птица дятел. Только в этот раз на меня не падали головы короедов. На меня ничего вообще не падало, надо мной было бесконечное синее небо и множество обломков черепицы вокруг. И птица дятел где-то наверху.

Я сел. Потом поднялся на коленки. Потом отряхнул с себя красную черепичную пыль и встал на ноги. На удивление, я чувствовал себя очень хорошо. Свежо. Как будто вечером на меня не обрушилась крыша с Доходом в придачу.

Вообще, крыша на меня обрушивалась в первый раз, и это было весьма примечательно. Надо, в конце концов, когда-то начинать. Обрушение крыши я мог тоже занести в свой жизненный актив. Вообще, путешествие к Чертову омуту здорово расширило мой кругозор.

Но надо было разгрести весь этот мусор и достать из-под него Дохода, Радиста, Гундосова. Ну и Чугуна с Тоской. Что было делать потом, я не знал. Машинально нащупал в кармане куртки Выключатор. На месте.

Тут я увидел, как из-под раздавленного кресла торчит рукоятка «маузера». Я наклонился и вытащил пистолет на свет.

Он был тяжелый и холодный. И серьезный.

– С этой штукой лучше поосторожнее, – сказал кто-то. – Опасная вещь.

Я оглянулся на голос. На полянке перед домом возле небольшого костерка сидел человек. Я его узнал – он был очень похож на Чугуна, только без тельняшки. И на Тоску тоже чем-то похож. Только безумия в глазах еще больше. Изобретатель, что поделаешь.

Изобретатель приветливо помахал мне рукой.

– Надо ребят выручить! – сказал я.

– Ничего с ними не будет, – отмахнулся Изобретатель. – Поверь мне, я знаю. Иди сюда.

Я пошел. Я думал, что сейчас Изобретатель будет ругаться, еще бы – мы разнесли его дом! Но Изобретатель не ругался. Мне вообще показалось, что ему по барабану. Видимо, он на самом деле был безумным гением.

Безумный гений сидел и колол камнем фундук.

Когда я подошел ближе, я обнаружил, что Изобретатель не так уж на Чугуна и похож. К тому же Изобретатель был староват, лет тридцать ему было, не меньше.

– Садись, – Изобретатель похлопал по песку рядом с собой.

Я присел.

Изобретатель протянул руку.

Я вздохнул и передал ему «маузер». Изобретатель стал им колоть орехи. Колол и ел.

– За своих друзей не волнуйся, – говорил брат Чугуна. – С ними ничего не случится…

Он посмотрел на часы.

– Во всяком случае, в ближайшее время. Я тебе хочу вот что показать.

Изобретатель воткнул «маузер» стволом в песок, схватил прутик и стал рисовать какую-то малопонятную схему. При этом он бормотал что-то про энергетические потоки, про расщепление какое-то и про какую-то инверсию континуума… Бред, короче.

– Вот так, – сказал Изобретатель, закончив свой чертеж. – Это вечный двигатель.

– Понятно, – сказал я. – Отличная штука. Его можно будет вставить в мотоцикл?

– Его можно будет вставлять куда угодно. Но не это главное. Главное, что мой вечный двигатель даст почти бесплатную энергию человечеству! Впрочем, над ним надо еще много работать, я только в начале пути…

– Мы думали, что вы… – начал я.

– Я в лес уходил, – пояснил Изобретатель. – За вдохновением. Я регулярно туда ухожу. На земле лежу, с деревьями обнимаюсь. Дает подпитку.

– Может быть, пора начать вытаскивать ребят из-под обломков? – предложил я.

Изобретатель помотал головой.

– Вокруг них энергетическая матрица… впрочем, это сложно. Если проще, то те, на кого подействовал вариатор, становятся неуязвимы для всяких повреждений.

– Кто подействовал?

– Вариатор, – сказал Изобретатель. – Та штука, которая у тебя в руке. Это вариатор.

– Мы его Выключатором назвали. – Я подошел поближе к костру.

– Выключатором? Отличное название, мне нравится! Пусть будет Выключатор. Хотя мне он не интересен больше. Он как-то не так выполняет желания, не совсем правильно. Схема недодумана. Представь себе, я как его собрал, первым делом заказал себе усиление мозговых функций. Функции, они, конечно, несколько усилились, но по этому поводу у меня голова разрослась! Почти в три раза. Пришлось на шею даже специальную пружину вешать…

– А чего с ними будет? – Я кивнул на развалины дома. – С выживателями? С ребятами? Они так и останутся… такими?

– Ну что ты. Скоро все пройдет. Они вернутся в свое обычное состояние.

– Как? – не понял я.

– Так. Само собой. Это ведь экспериментальный образец Выключатора. Я встроил в него специальный предохранитель, я его назвал возвратным модулем, так, на всякий случай. Смысл в том, что Выключатор действует на протяжении одной недели. Через неделю действие прекращается. И все возвращается назад. Что с вами произошло? Расскажи…

Но рассказывать не пришлось.

Крыша дома зашевелилась, потом приподнялась и отодвинулась в сторону.

На свет появился Доход. Вернее, его верхняя часть. Доход стал похож… мне даже трудно было представить, на кого был похож Доход. На расплющенный стог, пожалуй. Встать на ноги он уже не мог, просто появился над черепицей, и все.

– Это Доход, – сказал я. – Вернее, он раньше был Доход, а сейчас он… даже не знаю, как назвать. Супердоход! У вас голова разрослась, а у него для разрастания головы никаких предпосылок не было. Поэтому у него разрослись мышцы. В своем обычном состоянии он задохл, как колхозный кролик. А втайне, оказывается, желал стать большим и сильным…

Доход отбросил крышу в сторону и принялся, не сходя с места, ворочать бревна. Бревна он ворочал легко и непринужденно, как слон спички.

Затем показался Радист. Доход вытащил его из-под дивана, выволок и подтолкнул к ближайшей уцелевшей сосне. Сосна прогнулась. Радист открыл глаза и бессмысленным взглядом обвел пространство. Потрогал уши. Потрогал дыру в рубашке. Снова уши.

– А это Радист, – пояснил я. – Мы думали, что он хочет, чтобы у него уши уменьшились, а на самом деле оказалось, что он мечтал стать киборгом. Мечтал и домечтался. Теперь он внутри весь железный, и его можно легко использовать на погрузочно-разгрузочных работах в качестве крана. Только, кажется, у него сейчас замыкание.

Радист повернулся к сосне и теперь, по своему обыкновению, стучался об нее лбом.

– Это у него бывает, – сказал я. – Какое-то защемление в голове происходит – начинает биться о предметы. Или уши трогает. Или кресла ломает. Зато и польза есть – рыбу хорошо ловит.

– Забавно, – сказал Изобретатель. – Я бы его посмотрел, конечно, починил бы, но это все равно пройдет…

– Сосну жалко, – сказал я. – Он уже четыре штуки тут так повалил.

– Все равно много осталось, – легкомысленно заявил Изобретатель.

Доход тем временем продолжал разбирать руины.

– Он вашу сестру ищет, – сказал я. – Она тоже там…

– Антонина? – спросил Изобретатель. – Антонина тоже здесь?

– Ее зовут… Антонина?

– Угу. Тонька. Или Тоська, когда как. С ней что, тоже что-то стряслось?

– Антонина здесь, – кивнул я. – Она это… У нее голос прорезался.

– Голос?

– Ну да, голос. Радист деревья лбом сечет, а она голосом. Тоска хотела суперпевицей стать – и стала. Это она ваш дом, между прочим, обрушила. Своим пением.

– Ерунда, – сказал Изобретатель. – Поставим дом заново. А братец мой где? Тут?

Из-под обломков выскочил Чугун. Он тявкнул, понюхал воздух и снова юркнул под завалы.

– Вот и ваш брат, – сказал я. – Стал собакой. Хотел волком, а стал собакой. Забыл про байдарки.

Чугун появился с тушкой барсука. Он вынес ее на середину полянки, спрятал за поленом и снова вернулся под крышу. И тут же выскочил с очередным барсуком.

– Что это он делает? – поинтересовался Изобретатель. – Это нормально?

– Угу, – ответил я. – Все животные так делают, можете у Гундосова спросить.

Куча дохлых барсуков росла. Чугун действовал быстро и аккуратно. Вытащив всех барсуков, он принялся закапывать их с проворством дворняги. А закончив эту процедуру, поскакал к нам.

Он подбежал к Изобретателю и по-братски лизнул ему руку. От Чугуна тянуло свежей псиной и несвежей барсучатиной, в шерсти сидели многочисленные репьи и колючки, а морда у него стала окончательно собачье-волчьей, но при этом добродушной и веселой.

– А он мне нравится. – Изобретатель потрепал Чугуна по холке. – На байдарке он, конечно, не сможет теперь плавать, зато дом охранять – запросто. И шерсть хорошая, хоть носки вяжи. В этом, мне кажется, гораздо больше пользы, чем раньше. Впрочем, очень скоро все исправится. К сожалению.

Чугун улегся на травку, перевернулся на спину и стал елозить по траве.

– А все-таки он не до конца превратился! – Изобретатель схватил Чугуна за лапу. – Лапа не до конца трансформировалась, пальцы еще видны. И кости не вытянулись… Ну да ладно. Ты сам-то чего заказал? В смысле, сам чего хотел?

– А на мне батарейки уже растеклись, – сказал я. – Так что я ничего не успел пожелать. А вот Гундосов успел.

– Гундосов?

– Гундосов. Он тоже выживатель, ваш брат привез их всех тренироваться. Гундосов больше всех отличился. Он пожелал увидеть своего прапрадедушку – белогвардейца.

– Ну?

– Ну и это… Дедуля отряхнул червей и явился. Прямо как Сивка-Бурка, только с «маузером». И не в очень аппетитном виде. Характер в могиле у него не очень улучшился, и прапрадедушка взялся стрелять! Так здесь напроказничал, ужас… Ну и это…

Я указал в сторону разрушенного дома.

– Все так и получилось. Смешно.

– Как интересно! – восхитился Изобретатель. – Как необузданна в своих желаниях наша молодежь! Я и не подозревал! Все-таки стать киборгом хочет далеко не каждый мальчишка!

Я согласно кивнул. Хотя я на самом деле знал целую кучу людей, которые мечтали стать конкистадорами, звездными истребителями и даже трубочистами. Так что желание стать киборгом меня совершенно не удивляло.

– Какой забавный получился эксперимент! – радовался Изобретатель. – Как здорово!

– Нам было не так уж весело, – напомнил я.

– Понимаю, понимаю… Ты хочешь сказать мне об ответственности ученого перед человечеством?

– Ну…

Вообще-то ни о какой особой ответственности ученого я не собирался говорить, я собирался потихоньку разведать, кто будет возмещать мне мою тысячу…

– Ты прав! – сказал Изобретатель. – Ты совершенно прав! Выключатор может быть опасен! Его так легко использовать во зло! Он может стать идеальным оружием! Достаточно пролететь над территорией противника и выполнить все желания вражеских солдат! И вражеская армия будет уничтожена! А если поставить его на спутник!

Изобретатель замолчал. Он вытащил из песка «маузер» и принялся ожесточенно чесать им затылок.

– А давайте бросим его в Чертов омут, – предложил я.

– Что?

– Давайте бросим его в Чертов омут, – повторил я.

– Точно! – обрадовался Изобретатель. – Так и сделаем! Там в центре глубина до трехсот метров доходит, я как-то специально измерял…

– Его точно не достанут? – Я снял прибор с шеи.

– Точно. Ближайшие сто лет. А за сто лет он разрушится. Лучше его там держать, а то вокруг него и сами по себе всякие события происходят странные, я замечал. Оставлю его на одном месте, а обнаруживается он совсем в другом. Что-то я там напутал. Так что на дно его! На дно!

– А ребята?

– Сначала на дно!

И я двинулся к озеру.

– Эй! – крикнул Изобретатель мне вслед. – Это тоже выкини.

И Изобретатель швырнул мне «маузер».

Байдарка болталась на берегу. Я легко столкнул ее в воду, забрался внутрь и погреб к центру Чертова омута.

Центр легко угадывался по черной воде и неприятному холоду, исходившему от воды. Я немного подумал и первым отпустил в воду «маузер».

«Маузер» глухо булькнул, выпустил маленькое масляное облачко и ушел в глубину.

«Маузер» мне было жалко. Выключатор нет.

Игрушка безумного гения…

Я развернулся спиной к берегу, достал приборчик и бросил в воду.

Выключатор не тонул.

Такого я не ожидал.

Выключатор держался на воде как поплавок из бальзового дерева[3]. Это меня несколько озадачило. Я попытался утопить Выключатор еще, но он упорно не желал погружаться. Мне почему-то подумалось, что если бы я кинул его в печь, то и гореть особо он бы не стал. И вообще, видимо, справиться с ним было довольно сложно. Разве что раздробить.

Я стал обшаривать байдарку в поисках чего-то тяжелого. Но, как назло, ничего такого не было: байдарка – лодка легкая и не предполагающая наличия якорей и других тяжелых штукенций. Ничего, чем можно было бы затопить этот дурацкий Выключатор, не было. Я начал уже нервничать – надо было возвращаться на берег и искать груз, но тут что-то булькнуло совсем рядом с бортом.

Я поднял глаза и обнаружил, что Выключатора больше нет. Только по воде расходятся круги.

Не знаю, что это было. Скорее всего гигантский вдольполосный окунь всплыл из глубин, приняв Выключатор за плавающую вверх брюхом рыбину. И проглотил его. Скорее всего.

Впрочем, может быть, это был тот, в чью честь озеро было названо. Но все это мне не очень понравилось, я схватил весло и рванул к берегу.

Радист уже не стучался о сосну, просто сидел под ней с отсутствующим видом. Тоска постучала ему по лбу и, убедившись в железной природе получающегося звука, предложила сдать Радиста в металлолом. Мы отказались. Тогда Тоска в сто двадцать восьмой раз написала в блокнотике, что мы уродцы, и отправилась искать в обломках свой плеер.

Чугун вертелся возле горы протухающих барсуков и истекал слюной. Собаки обожают тухлятину, так, кажется, говорил Гундосов.

Доход уже почти освободился и пытался выкатиться на полянку.

Гундосов тоже выбрался из-под завала. Он сидел на уцелевшем крыльце и вертел в руках пожухлую фуражку со сломанным околышем. Гундосов был грустен.

То ли свет так падал, то ли воображение мое разыгралось, но на секунду мне даже показалось, что Гундосов чем-то напоминает своего боевого предка…

Капитана Орлова.

Хотя нет. Больше всего Гундосов был похож на большого рыжего комара.

Глава 13 Хочешь стать волком?

– А потом этот Выключатор свалился с книжной полки, – сказал Куропяткин. – И я решил его не выкидывать. Пусть лучше он у меня будет. Так надежнее.

И Куропяткин похлопал по карману.

– Твоя фамилия не Треплинский? – спросил № 10.

– Мне больше нравится, когда меня называют Куропяткиным, – сказал Куропяткин. – В крайнем случае, Эф Куропяткиным. Остальные наименования вызывают у меня… нервное напряжение.

И Куропяткин посмотрел на № 10 через мутные зеленые очки, и № 10 вдруг почувствовал, как неприятно зашевелились волосы у него на шее, а мочки ушей защипали острые холодные искорки. № 10 стал оглядываться в поисках поддержки.

– Эф? – выручил его № 12. – А что значит Эф?

– Эф значит Феликс, – терпеливо объяснил Куропяткин. – Феликс Куропяткин. Но мне больше нравится, когда Эф.

– Эф так Эф, – согласился № 12. – Мне по барабану.

– Просто я чего вот говорю. – Глаза № 10 бегали. – У тебя люди превращаются в черт-те кого и при этом ведут себя совершенно спокойно! Не впадают в панику. Так в таких ситуациях люди себя не ведут!

– А ты бывал в таких ситуациях? – усмехнулся Куропяткин.

– Я? – растерялся № 10. – Нет… но ведь можно предположить…

– Предположить все, что угодно, можно, – сказал Куропяткин. – А в таких ситуациях люди ведут себя по-разному. Сначала бесятся немного, а потом ничего, привыкают. К тому же это ведь рассказ, история, а не хроника событий…

– Город Волгин, – объявил водитель в микрофон. – Через пять минут прибываем.

Город начался неожиданно. За окном побежали старые купеческие особняки и небольшие церкви из красного кирпича. Все как-то притихли и стали смотреть по сторонам.

Куропяткин начал собираться. Он делал это спокойно и обстоятельно, даже как-то лениво.

Достал с полки шляпу, стряхнул с тульи пыль, надел на голову.

Достал перчатки и аккуратно, палец за пальцем, натянул их на руки.

Протер носовым платком небольшой стек с черепом.

Хрустнул кистями.

Соседи следили за его движениями внимательно и напряженно.

Автобус проскочил мимо белого кремля шестнадцатого века, поднялся на горку, спустился вниз и остановился возле здания автовокзала, судя по ветхому виду, построенного тоже где-то в конце Средневековья.

– Мне пора выходить, – сказал Куропяткин. – Я приехал.

– А где Волга? – спросил № 11.

Куропяткин указал стеком.

– Тут она почти километр, – сказал он. – Красиво.

– Над вечным, как говорится, спокоем, – вздохнул № 10.

– Это точно. – Куропяткин перекинул через руку плащ и двинулся к выходу.

– Стоянка пятнадцать минут, – объявил водитель и вывалился на улицу курить.

Куропяткин вышел из автобуса на привокзальную площадь.

Ребята, соседи Куропяткина, тоже вышли на воздух.

Куропяткин дышал воздухом со спокойным видом. Ребята окружили его. Куропяткин улыбнулся.

– Слушай, Эф Куропяткин, – спросил № 14. – Вот ты нам сказочку рассказал. Хорошая сказочка, интересная. Я ее даже на диктофон записал. Только я в такие сказки не верю совершенно…

Куропяткин полез за пазуху. И снова достал продолговатую коробочку из черного дерева. С красной кнопкой посередине.

– Исполнитель желаний… – № 10 почесал нос. – Смешно как-то…

– Если хочешь, он может исполнить твое желание, – сказал Куропяткин.

– Чушь, – ухмыльнулся № 10.

– Тогда попробуй. – Куропяткин направил на № 10 прибор.

№ 10 отступил в сторону.

– Я хочу попробовать, – неожиданно сказал № 14. – Я, например, тоже хотел стать волком. С детства.

Ребята засмеялись.

Потом как-то смолкли и посмотрели на Куропяткина.

Куропяткин пожал плечами, вставил в аппаратик две пальчиковые батарейки.

– Хочешь стать волком? – спросил он.

– Хочу, – повторил № 14, но уже менее уверенно.

Куропяткин снова улыбнулся. Сдвинул на нос зеленые очки.

Они стояли на вокзальной площади. День заканчивался. Закрывались палатки с пирожками и курицами-гриль, квасник прицеплял к грузовику свою желтую бочку, орешник собирал орешное хозяйство и рассыпал крошки голубям.

Начало обычного скучного вечера в провинциальном городе.

– Точно хочешь? – спросил Куропяткин.

№ 14 промолчал.

– Как знаешь. – Куропяткин навел на него приборчик и щелкнул переключателем. – Все. – Куропяткин вытащил батарейки, повесил прибор на шею.

№ 14 рассмеялся.

– Что-то я не чувствую себя волком, – сказал он. – Хотя нет, есть хочется…

– Это не сразу начинается, – Куропяткин посмотрел в небо. – Постепенно.

– Ага. – № 14 продолжал смеяться. – Постепенно…

Куропяткин кивнул. Затем стянул с правой руки перчатку и пожал всем руки.

– Ну, пока, ребята, – сказал он и побрел в сторону водокачки.

Потом неожиданно остановился и обернулся. Указал пальцем на № 14.

– На всякий случай, – сказал он, – если тебе что-то понадобится. Мой телефон…

– Я найду тебя в Интернете, – хихикнул № 14. – А потом прибегу к тебе ночью весь в шерсти…

– Отправляемся! – позвал водитель. – Три минуты!

Ребята поспешили занять свои места.

№ 14 смотрел в окно. Куропяткина уже не было видно. Народ с площади расходился. Автобус тронулся, и скоро город Волгин остался позади.

Ребята вокруг дремали. № 14 достал диктофон, вставил в ухо динамик. Нажал на «play».

Тишина. Шорох помех.

Тишина. № 14 посмотрел на дисплей. Ничего.

История Куропяткина не записалась.

Раздраженный № 14 спрятал диктофон в карман и попытался снова уснуть.

Но спалось плохо.

В открытую форточку влетали запахи ночи. Трава, хвоя, болото. И еще какой-то запах. Резкий, неприятный и раздражающий.

№ 14 долго пытался вспомнить, что это за знакомый запах. И все-таки вспомнил. И испугался.

Потому что именно так пах обитавший в живом уголке спортшколы барсук.

Стеклянная рука

Глава 1 Титановый Феликс

– Ну? – Я поглядел на Тоску.

Тоска открыла портфель из крокодиловой кожи – приз за лучшую публикацию в подростковом журнале «Жизнерадостные страницы».

– Прошу. – Тоска достала из портфельных глубин свежую, пахнущую краской газету и протянула мне.

Приложение к всероссийскому еженедельнику, рубрика «Персона». Круто.

– Ты мне приносишь удачу, – заявила Тоска. – Редактор сказал, что пошлет этот материал на областной конкурс юных журналистов. И еще, что шансы у меня велики.

– Поздравляю, – зевнул я. – Будешь великим журналистом.

– Журналисткой.

– Журналистом, – настоял я. – Слово «журналистка» мне не нравится, оно убогое.

Тоска задумалась, потом согласилась, что убогое.

– Читай статью, – сказала она. – Мне важно твое мнение.

– Сие есть крупная ошибка. – Я стал разворачивать газету. – Настоящему журналисту должно быть плевать на чье-либо мнение. Ибо, как говорили братья Гонкуры[4], писатель не отражает мир, он его делает.

– Какие братья? – заинтересовалась Тоска.

– Потом, – отмахнулся я и стал изучать статью.

Тоска достала из портфеля толстую самодельную папку в красной обложке. Затем небольшую зеленую бутылочку и набор салфеток. Папку Тоска положила на стол, выдавила из бутылочки на салфетку зеленый гель и принялась аккуратно протирать крокодилью кожу портфеля. Тоска очень гордилась этим портфелем, любила его и всюду с ним ходила. Даже в школу. Даже за молоком.

Тоска холила свой портфель, я читал.

Материал назывался «Титановый Феликс: портрет последнего романтика». Титановый Феликс разместился на полполосы. Большая статья, с фотографией. На фото я был не очень похож на самого себя, уши оттопырены больше, чем надо. А так ничего, героически выгляжу.

И текст мне понравился. Приятно написано, с фантазией.

«Феликс Куропяткин снимает со стены томагавк. Это не простой томагавк. Этот томагавк подарил ему вождь племени могаук, посетивший наш город по программе народного культурного обмена. История чрезвычайно загадочная. Вождь выступал в университете. Рассказывал про жизнь индейцев в резервациях, про их борьбу за свои права, про индейские обычаи. Потом он вдруг замолчал. Тишина продолжалась минуты три, затем индеец вышел из-за кафедры, спустился в зал, подошел к сидящему в восьмом ряду пареньку и вручил ему сверток. И, ничего не объяснив, вернулся за кафедру и продолжил лекцию.

Пареньком был Феликс Куропяткин, а в свертке был томагавк.

Сам Куропяткин утверждает, что этот томагавк имеет магическую силу. Он начинает вибрировать в зонах с паранормальной активностью. Потому что томагавк выкован из куска металла, взятого из потерпевшего крушения НЛО. Куропяткину виднее – с томагавком он на «ты»: с сорока метров срубает березку.

Вообще Феликс Куропяткин – весьма необычный молодой человек. Он не катается на скейтборде, не играет на компьютере и не ходит по ночным клубам. Он верит в привидения, в леших, вампиров и оборотней. Если вы очень попросите и если у Куропяткина будет хорошее настроение, он покажет вам свои трофеи. Томагавк из металла НЛО – не самый необычный предмет в комнате у Куропяткина. Есть еще лапа, отрубленная у оборотня, несколько штук вампирских клыков, белый порошок в трехлитровой банке – Куропяткин уверяет, что это разложившаяся субстанция призрака из коровника совхоза «Веселая Заря». Много чего. Небольшой магазинчик ужасов.

Но самое интересное Куропяткин прячет в тумбочке. В тумбочке под двумя замками хранится красная папка. В красной папке – отчет о приключениях Куропяткина за последние пять лет. Если усыпить бдительность Куропяткина и отправить его на кухню за кофе и бутербродами, можно прочитать секретные записки.

Так я и делаю. Открываю и листаю наугад.

«Инцидент девятнадцать.

Необычное происшествие.

Если вампир укусит слона, станет ли слон вампиром? Станет.

Отправился ночью сторожить зоопарк. Сначала все было хорошо, потом появились вампиры. Источник заражения: морская свинка – вампир из Южной Америки. Вампирами стали все. Удавы, волки, бегемот и т. п. Мой приятель Семафоров тоже. Пришлось всех замочить. Шутка, Семафорова во имя идеалов человеколюбия оставил».

Продолжаю читать.

«Инцидент двадцать два.

Необычное происшествие.

Будь осторожен в своих желаниях – они сбываются.

Каникулы у Чертова Омута в компании учеников школы выживания в экстремальных условиях. Я в качестве кока. Случайно обнаружен прибор неизвестного назначения. Необдуманно испытан. Как результат, руководитель экспедиции превратился в собаку. Участник по кличке Доход неожиданно начал набирать мышечную массу и чуть этой самой массой не был раздавлен. Участник по кличке Радист трансформировался в киборга. Участница по имени Кармен обрела разрушительный голос. Плюс воскрешение вооруженного маузером мертвеца. Пришлось всех замочить. Шутка. Пришлось уничтожить прибор».

Человек в здравом уме посмеется. Я не посмеюсь. Потому что мой брат был в той экспедиции руководителем. До экспедиции он очень любил кошек, после – просто их ненавидел. Не могу сказать, что он превратился в собаку, но что-то такое в нем появилось…

Листаю дальше.

«Инцидент двадцать четыре.

Необычное происшествие.

Никогда не гуляй по помойкам. Очень легко не вернуться.

Поход на помойку. Задача: спасти мир. Мир спасти не получилось. Зато я, мой брат, его друг и один физкультурник попали в лапы к помоечным мутантам. Нас едва не съели. Пришлось всех замочить. Шутка».

Любой сочинитель романов ужасов выложил бы за красную папку приличные деньги. Но деньги Куропяткина не очень интересуют. Его интересуют приключения. Если грива на вашей колли по ночам заплетается в косички, можете позвонить Куропяткину. Он наденет свой кожаный плащ, водрузит на нос очки и приедет. Он разберется.

И красная папка пополнится инцидентом тридцать четыре».

– Нормально, – сказал я. – Кое-где невыдержанно, но это можно списать на стиль. Почти все правда, это хорошо. Про кожаный плащ и очки с зелеными стеклами ты, конечно, придумала – их у меня давно нет. И про себя ты немножко приврала. Кармен? Интересно… Кармен, в Инциденте двадцать два ты ведь тоже поучаствовала. У тебя там, кажется, что-то с горлом было? Деревья голосом могла валить, если я не ошибаюсь?

– Это неэтично, писать о себе, – ответила Тоска. – К тому же это было давно.

– А как же правда?

– Правда – это то, во что верят, – отбрила меня Тоска. – Так говорили братья Гонкуры.

– Один – один, – сказал я. – Молодец, Тоска. А чего ты про красную папку принаплела? Красная папка – это ведь у тебя, а не у меня.

– Это не принаплетанье, это художественный вымысел. С красной папкой ты гораздо загадочней.

– Ты тоже. А почему «Титановый Феликс»?

– А почему нет?

Действительно, почему нет?

В красной папке Тоска хранила материалы для своей научной работы. Раньше она хотела написать книжку, но потом передумала. Решила, что книжка для нее – слишком жидко. Теперь Тоска собирала детский фольклор и думала на его основании провести настоящее исследование – про то, как менялись детские страхи на протяжении последних пятидесяти лет. В библиотеках сидела, взрослых опрашивала, детей. Искала разные истории, обрабатывала материал.

Старалась, короче. Серьезной такой стала, даже удивительно. И даже музыку почти перестала слушать, что на Тоску было совершенно не похоже.

Я ей даже завидовал. Мы вообще с ней теперь часто встречались, я был у Тоски чем-то вроде консультанта. Она раскапывала очередную дурацкую историю, затем шла ко мне, и я говорил ей, настоящая это история или нет.

Обычно все истории, что обнаруживала Тоска, были фуфловыми. Безжалостные котлеты-расчленители, летающая голова, крохотные зеленые человечки, разумные крысы-убийцы. А в конце появляется воин добра с мечом-кладенцом наперевес. Но иногда все-таки среди историй выдуманных попадались и настоящие. Их Тоска документировала, производила с ними какой-то анализ… ну, меня это, короче, не очень интересовало, мое дело было маленькое – слушать и делать выводы.

Вот и сегодня. Тоска позвонила часов в девять и сообщила, что раскопала кое-что весьма интересное. Я сказал, что сейчас занят, но потом, часа в два, вполне смогу ее принять.

Тоска сказала, что к двум обязательно будет, и приехала к одиннадцати, когда я, как всякий чистопородный джентльмен, еще лежал в креслах и грезил о будущем.

– Вставай, Куропяткин! – Тоска бесцеремонно стала цапать меня за пятки. – Ты не поверишь, что я нашла! Отличная вещь!

Тоска была взволнована. Наверное, и в самом деле что-то интересное раскопала.

– Ну? – Я поглядел на Тоску со скукой смертельной тональности.

– Слушай! – Тоска развинтила свою красную папку и достала диктофон.

Диктофон – худшее изобретение человечества. После мобильника и телевизора.

– Совсем свежая! – Тоска нажала на кнопку. – Послушай! Все-таки, это роскошно!

Сначала было тихо. Традиционный хруст, помехи какие-то, потом через помехи проклюнулся голос. Говорил мальчишка, лет десяти.

– … болото. А раньше пруд был, караси плавали. Мы в этом клубе долго жили, там Егор и научился рисовать. На стенах были герои разные, вот Егор их и срисовывал. А потом мать его в художественный кружок записала. Кружок был на первом этаже, а наша квартира – на втором, только вниз спуститься – и все, хорошо очень, удобно. Так вот, Егор стал здорово рисовать…

Я показал Тоске палец, и она остановила рассказ.

– Егор – это, случайно, не Паровозов? – спросил я.

– Угу, – кивнула Тоска. – Паровозов. Тот самый.

Это было уже интереснее.

Егор Паровозов был известным в нашем городе и за его пределами молодым художником. Он разрабатывал какую-то свою хитрую технику живописи, и его прочили в Пабло Пикассо и Сальвадоры Дали[5], но совершенно неожиданно он исчез. Просто так. Говорили, что он отправился в лес за клюквой и погиб на болоте. Искали, но не нашли. Кажется…

– Давай дальше слушать. – Тоска снова включила диктофон.

Мальчишеский голос продолжил свое повествование:

– Он должен был в июле поступать в Москве в какое-то училище, где на художников учат. А потом эта история случилась. Знаете, ну эта история…

Мальчишка замолчал. Но я сразу понял, что за история такая.

История с пропавшими туристами.

В апреле в Белом лесу пропала группа туристов. Ну, не совсем пропала и не совсем туристов… Пять человек отправились за подснежниками в Белый лес. Там были весьма необычные подснежники, с золотистой прожилкой, редкие очень. Такие подснежники хорошо раскупались пассажирами проезжающих поездов, только вот ходить в Белый лес никто не решался, поскольку о Белом лесе ходила дурная слава, люди там частенько пропадали, хотя пропадать особо было и негде – мох, высоченные осины – и все. Говорили, что там есть непонятные подземные ямы, куда люди проваливаются, и потом корни осин высасывают из них кровь, да вообще много чего говорили. Я как-то видел Белый лес издалека, мы с классом ездили на базу отдыха, это по пути. Лес выглядел довольно страшно – белые палки, как кости, торчат из земли. Листья действительно красные, хотя и лето. А у нормальных осин листья краснеют только по осени…

Так вот, пять человек отправились в Белый лес за подснежниками. Через три дня их нашли. Они сидели под деревьями. Все мертвые. И никаких признаков насильственной смерти.

Мальчишка продолжил рассказ.

– Так вот, Егору эта история очень понравилась. И он решил нарисовать картину и поехать с ней в это самое художническое училище поступать. А картина должна была быть такая: Белый лес, солнце светит, и под осинами сидят мертвые люди. С первого взгляда кажется, что они живые, но на самом деле ясно, что все они мертвые. Он придумал эту картину и отправился в лес набраться вдохновения, этюды сделать. И исчез. Отец тогда собрал своих друзей-охотников и отправился искать брата. Они прочесали все эти белые осины, но так ничего и не нашли. Вернее, никого не нашли. Только альбом Егора и сапог…

Мальчишка замолчал. Мне показалось, что он всхлипывал.

– Лучше бы он оставил альбом в лесу. Но там еще милиция была, участковый и мужик с собакой. Так вот, когда нашли этот альбом, собака стала кидаться на людей, никого к альбому не подпускала. Но они все равно его взяли, собаку отогнали. Отец хотел на альбом взглянуть, но ему повезло, он не успел – с ним приступ случился, так что его пришлось из леса самого вывозить. А поисковая группа, прежде чем передать в милицию, альбом просмотрела. Только они никому не рассказывали, что там, они слово дали друг другу. Альбом лежал в милиции, его должны были изучать какие-то эксперты, их из самой Москвы выписали. Но они не успели: в здании милиции начался пожар, потом там газовые баллоны рванули – и все. Восемь человек погибли.

А те, что этот альбом в Белом лесу нашли, долго молчали. Потом один проговорился, он рассказал своему брату, что там было нарисовано. И в этот же день они оба расшиблись на мотоцикле. А потом и другие тоже померли по-разному. Ну, те, кто альбом этот смотрел. Кто на охоте застрелился, кто на рыбалке утонул, кто в бане угорел. Один остался. Он понял, что происходит что-то ненормальное, взял да и уехал куда-то на Север. А потом нам дали квартиру в городе, и мы переехали из клуба. А клуб тот скоро закрыли и поселок тоже закрыли – завод-то разорился, никто там больше не живет. Это было три года назад. А в прошлом месяце, в июне, я поехал на АРЗ…

– ОРЗ? – переспросил я.

– АРЗ, – поправила Тоска. – Авторемонтный завод. Ну, слушай дальше…

– Да и так, в общем-то, понятно…

– Не, давай дослушаем, – настояла Тоска.

И мы стали дослушивать.

– Я поехал на АРЗ, хотел взять удочки, я там все свои удочки забыл, а они телескопические, дорогие. Клуб был открыт, но растащено ничего не было, я нашел нашу квартиру, нашел удочки. А потом решил в комнату Егора зайти, у него на двери был автопортрет, не знаю зачем… Я зашел в нее и вдруг гляжу, на столе альбом лежит. Тот самый. Я его сразу узнал. Он даже не запылился ничуть, лежал, как новенький. Но подходить к нему я не стал, убежал сразу.

Мальчишка замолчал. Ненадолго.

– Никто не знает, что было в этом альбоме. Говорят, что там наброски к той самой картине, которую он не успел нарисовать. К «Осиновой роще». Но такие страшные, что от них все вокруг разрушается…

Больше на диктофоне ничего не было.

– Это все. – Тоска выключила свой аппарат. – Как история?

– Ничего, – сказал я. – Пойдет. Я, кстати, что-то подобное про картины Паровозова слышал. Он хотел, чтобы изображение сразу на психику воздействовало, минуя мозг. Такие эксперименты давно уже проводились военными.

– Зачем?

– Все очень просто. Страшную картинку печатают в количестве двести миллионов экземпляров и разбрасывают над страной потенциального противника. Противники разглядывают эти картинки, дружно сходят с ума и выбрасываются из окон, и вот уже наши доблестные войска маршируют по покоренным странам. Красота. Потом эти эксперименты запретили.

Я посмотрел в потолок.

– Ты понимаешь, что мы там можем найти?!! – Тоска перешла на шепот. – В этом клубе… Ты понимаешь?

– Ничего хорошего мы там не найдем, – сказал я. – Неприятностей себе разве что найдем…

– Почему неприятностей?!!

– Ты веришь в эту историю?

Тоска кивнула. Потом добавила:

– Такие истории случаются…

– Я знаю, что такие истории случаются. Я говорю, что неужели ты веришь: подобный альбом лежит себе спокойненько в заброшенном Доме культуры авторемонтного завода?

Тоска пожала плечами.

– Это, во-первых, – сказал я. – А во-вторых, если этот альбом действительно существует, то лучше держаться от него подальше. Откуда у тебя эта запись?

– Полгода назад в городе была выставка Паровозова. Одна девчонка из редакции, она в Германию сейчас уехала, ходила туда и встретила его брата. Брат рассказал эту историю.

– История поганая, – сказал я. – Поганенькая…

– Но ты же любишь такие!

Я действительно любил такие истории. Такие истории украшали жизнь. Честно говоря, у меня тоже были кое-какие литературные планы. Я ждал по-настоящему страшную историю, чтобы в будущем переписать ее в роман ужасов. Только Тоске я об этом не рассказывал. Стеснялся и опасался конкуренции с ее стороны, она ведь на самом деле интересно писала.

И еще меня немножко смущало то, что эта история попахивала опасностью, причем опасностью реальной. Не хотел бы я общаться со всякими художниками, художник всегда имеет дело с чертовщиной.

– Ты же любишь приключения! – Тоска пыталась меня уговорить.

– Приключения я люблю, только вот ничего не выйдет, – сказал я.

– Почему?

– На такие мероприятия вдвоем не ходят. Надо идти как минимум втроем. Для подстраховки. А у нас третьего нет. Так что лучше нам отдохнуть.

– Ты просто отговорки ищешь!

Я накрылся пледом и повернулся к стенке.

Тогда Тоска прибегла к другим аргументам. Тогда Тоска стала давить на мою жадность. Достала из своего портфеля интернетовскую распечатку и сунула мне под нос. Это была страничка с посмертного сайта Паровозова. Там были его разные картинки и упоминание о «Белом альбоме» – ну, о том самом, утерянном. Говорилось, что «Белый альбом» – вершина творчества Паровозова. Говорилось, что утерян он при мистических обстоятельствах. Что многие коллекционеры, западные в том числе, хотели бы приобрести альбом за хорошие деньги. Размер этих «хороших денег» тоже был указан. Хватит, чтобы скромно, но со вкусом провести остаток дней на ортопедическом курорте в Солигаличе[6].

Я внимательно изучил распечатку, затем, не оборачиваясь, вернул ее Тоске.

– Предложение заманчивое, – сказал я. – Но сегодня мне лень. Сегодня я отдыхаю. Уикенд, Тоска, ты же знаешь, это для меня святое время…

– Ну ладно, – надулась Тоска. – Если ты не хочешь мне помочь… если ты не хочешь мне помочь – я поеду одна!

Я немножко испугался – характер у Тоски был упертый, и она на самом деле могла отправиться в этот Дом культуры. В одиночку. Но показывать, что испугался, я не мог, нечего девчонкам свои страхи демонстрировать. Поэтому я продемонстрировал спиной полную холодность и равнодушие. Но при этом словесно попытался Тоску урезонить.

– Не дури! – сказал я. – С некоторыми вещицами лучше не играть…

– Знаешь. – Тоска прищурилась, я даже спиной это почувствовал. – Знаешь, у меня был план! Я хотела организовать такое агентство, по борьбе со всякими странными вещами! Охотники на ведьм, типа «Куропяткин и То», ты и я. Это могло быть наше первое дело! А ты… ты просто свинопис!

Я промолчал. Я редко ругаюсь с девчонками. С ними бесполезно ругаться.

– Ну… – Тоска аж покраснела от злобы, и это тоже ощущалось даже спиной. – Ну и сиди здесь! Лежи здесь!

Она вскочила, схватила свой крокодиловый портфель и убежала. Я повернулся.

Тоска забыла на столе диктофон. Но возвращаться не стала – это же плохая примета. А те, кто охотится на ведьм, те верят в плохие приметы. К тому же она слишком гордая – это раз, и у нее есть второй диктофон – это два.

Я лежал на диване и думал о том, что произошло. Тоска – упрямая девица. Скорее всего она отправится в тот самый клуб искать тот самый альбом. И наверняка влипнет в какую-нибудь дурную историю. Хорошо, если там на самом деле этот страшный альбом – тогда в этот заброшенный клуб никто и не сунется. А если это все сказки? Тогда там точно какие-нибудь бомжи обретаются. Это гораздо хуже любого дурацкого альбома-убийцы.

Я уже собрался звонить Тоске на мобильник и уговаривать ее вернуться, как вдруг мне в голову пришла одна интересная мысль.

Глава 2 Может быть, кошка?

Через полчаса я уже трясся в старом, раздолбанном такси по еще более раздолбанной дороге, представляющей собой уложенные в две колеи бетонные плиты. Раньше из таких плит частенько дороги строили. Все плиты были в прорехах. Из некоторых даже торчала арматура, так что такси двигалось крайне медленно, километров сорок, не больше.

Вернее, это было даже не такси, это был дед на старом салатовом «Москвиче», я еле уговорил его довезти меня до АРЗ за сто рублей. Дед еще долго не соглашался. Сидел на капоте своей развалюхи, делал внучонку свистульки из акаций и слушал, как я повышаю цену. Я догнал уже до шестидесяти рублей, а дед все ломался, упертый попался. Тогда я сходил к ларьку и купил его внуку шоколадку. После чего дед согласился на стольник.

Всю дорогу я с помощью мобильника и наладонного компьютера (завел-таки себе после случая с Мусормэном) продолжал изучение случая с художником Паровозовым. И этот случай мне нравился все меньше и меньше. Выяснилось, что по крайней мере пять человек пытались разыскать Белый альбом и все пятеро каким-то чудным образом пропали. Ну и еще много чего интересного выяснилось. Интернет – настоящее кладбище слухов и сплетен, особенно про всякую гадость там полно.

Когда справа от дороги показался покосившийся столб с табличкой «Авторемонтный завод», связь пропала. С нею всегда так. Я по дурацкой привычке поднял трубку под крышу машины, поводил туда-сюда, но все бесполезно – связь ушла прочно. Впрочем, в таких ситуациях так и должно происходить. Никакой связи, связь кирдык.

– Вот из-за этого мы так плохо живем! – неожиданно очнулся дед и ткнул своим заскорузлым пальцем в мою трубку.

– Почему это? – спросил я и спрятал трубку и компьютер в специальный карманчик. Мало ли какие психи обитают на окраинах города?

– Потому что аппараты эти ваши – радиоактивные!

Старая песня. Одна девочка купила сотовый телефон, и через месяц у нее начали выпадать волосы. На ладонях.

– Радиоактивные, – повторил дед. – А радиация мозг разрушает. А вы эти аппараты все время к мозгу прижимаете. И ребятишки совсем, и взрослые. От этого у нас люди думать разучились, вот и нарушилось все в нашей стране. Ты, парень, со своей трубкой поосторожней будь, а то мозги начнут через уши выплескиваться.

Дед с удовольствием раскурил самосад, умудряясь рулить коленями. Самосад был хорош, мозги у меня действительно стали выплескиваться через уши и другие места. Потом спросил:

– Куда едешь-то?

– Так… – Я ткнул пальцем в стекло. – Туда. В поселок.

– В поселок? – Дед яростно бибикнул. – Нету никакого поселка! И завода нету! А какой завод был! Даже вертолет однажды отремонтировали! А клуб! Все развалили… Тебе что там надо?

– Я опрос произвожу, – соврал я, – по поводу переселения народов. Меня фонд один послал…

Дед даванул по тормозам, я стукнулся лбом о потрескавшееся стекло, довольно больно стукнулся.

– Заяц, – пояснил дед. – Тут их много развелось в последнее время. Скачут везде… Знаешь, к чему много зайцев?

– К войне? – предположил я, обычно всякая тварь разводится к войне.

– К волкам. Зайцы, они к волкам скоро разводятся. А волки в свою очередь…

Мы влетели в ухаб, и дед не договорил, к чему разводится много волков.

– Меня к клубу подвезите, – сказал я, поскольку «Москвич» вылетел на Водонапорную – судя по всему, главную улицу поселка. – Сфотографировать велели. Для оценки ущерба.

– Не могу к клубу. – Дед окончательно остановился. – Там дорога разбита. Заяц через дорогу – плохая примета, хуже не бывает…

Пришлось дать ему еще двадцатку.

Клуб действительно был хорош. Настоящий греческий храм. Колонны, крыша треугольная. Остальные домики рядом с ним выглядели вполне лачужно. Но все крыши и стекла на них были целы. Я спросил, почему их никто до сих пор не разобрал, на что дед ответил:

– Дураков нету. Тут ничего брать нельзя.

– Почему это? – спросил я.

– Место проклято, – вывалил дед. – Место тут проклято.

Место тут проклято – ну, как всегда, все по плану.

– Кого-то убили тут, что ли? – спросил я.

– Лучше бы убили. А тут хуже… Если кто берет отсюда какую-то вещь, всякое плохое начинает происходить. Скотина мрет, ну, и так далее… А ты чем фотографировать собираешься, фотоаппарата у тебя не вижу?

Бдительный дедушка оказался. Наверное, раньше в СМЕРШе[7] служил. Но я тоже лопушком давно не был, с детского сада, – предъявил ему телефон с фотиком.

– Нельзя тут фотографировать, – продолжал гнуть дед. – В некоторых местах нельзя фотографировать, это к плохому… Ну, да твое дело.

– Угу, – я расплатился с извозчиком. – Мое дело.

– Ты говоришь, опрос приехал делать? – Дед прищурился. – А кого опрашивать-то собираешься? Собак? Тут ведь не живет никто.

Я растерялся и подумал о том, что надо, пожалуй, поработать над своим искусством вранья. Утратил форму, а таких досадных сбоев в будущем должно избегать.

– Ну, ладно, опрашивай, – усмехнулся дед.

Он пожелал мне всяческих успехов и укатил. Я остался один в заброшенном рабочем поселке.

Клуб. За клубом парк, из-за елей торчит погнутая какой-то грандиозной силой карусель. Тихо. Лягушки, кажется, квакают, видимо, на пруду или болоте, что еще там.

Я огляделся, плюнул через левое плечо и направился к клубу.

Дверь была открыта. Внутри темно. Но темнота проблемой не была – у меня в рюкзаке лежали электрический фонарь и фонарь керосиновый. Я шагнул в темноту.

Ничего страшного внутри не было. И темноты особой тоже не было, фонарь можно и не доставать. Обширное фойе. Люстра большущая, даже подвески кое-где сохранились. Шторы бархатные. Пыль на паркете. Вдоль стен – картины. Порядок, будто все собрались и ушли отсюда только вчера.

Я устроился возле окна, чуть отогнул пыльную бархатную штору, спрятался и стал ждать Тоску.

Тоска, приди ко мне, приди, томлюсь в томленьи одиноком. Ха-ха.

Тоска была моя подружка, вернее, друг. Единственный мой друг. Вообще я всегда верил, что мальчики с девочками дружить не могут, но случилось так, что моим единственным другом стала именно девчонка.

На самом деле Тоску звали совсем не так. Тоску звали Антонина. Тяжелое имя, и она его не любила. Предпочитала, чтобы ее называли Тоска.

Сначала я думал, что эта кличка возникла из-за того, что Тоска хотела стать оперной певицей и вечно слушала ужасно тоскливую оперную музыку. И одевалась тоже угрюмо – во все черное и синюшное.

Потом, когда я сам пристрастился к классике, я стал думать, что Тоска, она на самом деле с ударением на «о», а не на «а». Как опера Дж. Пуччини[8]. Но с ударением на «о» ее никто не называл. А Тоска не настаивала. Как-то раз я так, для прикола, решил ее поддразнить и стал называть с ударением на первый слог, но Тоска рассвирепела и чуть не прибила меня своим портфелем.

Вообще ссорились мы довольно часто. Но обычно так, по мелочам. Поэтому я и насторожился, когда Тоска сегодня психанула. А в распсихованном состоянии человек всякое может натворить. Надо было ее подстраховать.

Вот я и страховал. По моим расчетам, Тоска должна была вот-вот сюда прибыть. Скорее всего она тоже взяла такси, все люди думают одинаково.

Но Тоска не взяла такси, Тоска оказалась девчонкой оригинальной, как всегда. Со стороны города послышался мерзкий трескучий звук, и по уровню мерзости этого звука я опознал в нем худшее из транспортных средств – велик с моторчиком. Хуже велика с моторчиком может быть только велик с моторчиком от бензопилы. На таких бензопильных великах ездили ушедшие на покой маньяки и учителя из коррекционных школ. Однажды я сел на такой дырчик и едва не свернул себе шею, поскольку оказалось, что тормоза на подобной конструкции не предусмотрены и тормозить надо собственными подошвами. Что, согласитесь, неудобно.

Такой велик у меня никак не вязался с Тоской.

Заслышав треск, я хотел было подняться на второй этаж, но не успел. Водитель велика прибавил газу, бензопила с колесами взревела еще громче. Я спрятался за штору поглубже и стал ждать. Примерно через пару минут со стороны Водонапорной показался оранжевый драндулет. Драндулет дребезжал, ковылялся и вообще перемещался с большим трудом, на последнем издыхании.

За рулем сидел незнакомый мне чувак во взрослом мотоциклетном шлеме. Чувак был обряжен весьма легкомысленно – в длинные пляжные шорты, оранжевую футболку и ослепительно белоснежные кроссовки. Жлобсковато одет.

На багажнике в позе переносного холодильника сидела Тоска. На ней шлема не было, зато была вязаная черная шапочка, которая удивительно Тоске шла. И вообще Тоска была обряжена во все черное, что напомнило мне о лучших временах. Выглядела она здорово, как настоящая девушка-спецназовец.

Драндулет остановился прямо напротив дверей. Водитель снял шлем. Под шлемом у него была точно такая же шапочка, как и у Тоски. Я его не знал. Видимо, какой-то тосковский знакомый. Ну ладно, посмотрим…

– Хороша развалюха! – сказал этот тип и указал на клуб. – Выглядит зловеще. В таких местах водятся призраки.

– Точно, Паш, – кивнула Тоска. – Развалюха что надо…

Он был еще и Пашей. На моем пути все время встречались одни Паши, и это было удручающе. Вообще, встретить Пашу на пути – дурное предзнаменование. Лучше пусть через дорогу перебегут восемь зайцев, три черные кошки и один хромой енот, чем дорогу эту перейдет Паша. Во всяком случае, для меня.

– Хотя, с другой стороны… – Этот самый Паша достал из рюкзака фотоаппарат со здоровенным объективом, дорогой фотик. – Это даже интересно… Серия снимков «Город Мертвых»!

И Паша принялся безжалостно фотографировать клуб и все вокруг, будто у него было в пальцах чесоточное жжение. Тоска же доставала из своего рюкзака многочисленные фонари.

– Ты бы поосторожнее тут снимал, – сказала она. – Все-таки…

– Ты что, действительно веришь в эти сказки про альбом Паровозова?

– Верю, – кивнула Тоска. – В страшные сказки легко поверить.

– Ерунда. – Паша спрятал фотоаппарат. – Альбом как альбом, только стоит до фига. И хорошо бы нам его найти поскорее.

– Поскорее так поскорее. – Тоска посмотрела на руку. – Сверим часы.

Паша задрал рукав и тоже посмотрел на часы. Часы были большие, настоящий будильник. Я как-то видел такие в одном сельском магазине, сделаны в пятидесятом году на Минском минометном заводе, настоящий раритет. Но Паша сразу же принялся врать, что эти часы его дед изготовил в сорок третьем, лежа под подбитым немецким танком, и не просто так изготовил, а из хвостового оперения собственноручно сбитого им немецкого бомбардировщика.

Тоска восхитилась, а Паша добавил еще, что за эти часы сам маршал Жуков предлагал его деду настоящий немецкий граммофон, а сейчас за такие часы можно не граммофон купить, а немецкую машину.

Я подумал, что этот Паша – изрядный враль и лапшист, причем лапшист довольно невысокой категории, не то что я.

– Кстати, – продолжал этот Паша. – У меня дома есть еще одни часы, только поменьше, они не из бомбардировщика сделаны, а из истребителя, на нем один немецкий ас летал…

– Ладно, – сказала Тоска. – Часы из истребителя потом, а сейчас посмотрим, что там внутри…

Тоска включила фонарик, вошла в клуб, и мне не стало ее видно. Паша привязал мотоцикл цепью к фонарю, постоял, потом достал мобильник и кому-то позвонил. Звонил, звонил, только ничего не вызвонил – связи-то не было. Паша разозлился, спрятал трубку в дурацкий чехол на поясе и тоже вошел в клуб.

Дальше я подглядывал уже через дырку в портьерах.

– А тут светло, – сказала Тоска и выключила фонарь. – Удачно придумано, свет через крышу падает…

– Ну, и где этот альбом? – спросил Паша.

Жадный был какой-то этот Паша, впрочем, все Паши – ребята такие, своего не упустят. Сразу к делу приступают.

– А там, на стене, кто? – Тоска не ответила Паше, указала пальцем вверх. – На лошади?

– Не знаю, – ответил Паша. – Илья Муромец, наверное. Видишь, какая сабля!

– Как живой… Странно, Илья Муромец вроде бы должен еще с этими быть, как их… Алеша Попович и Никита Кожемяка.

– Добрыня Никитич, – поправил Паша. – Но тут только Илья Муромец.

– Откуда ты знаешь? – спросила Тоска. – А может, это не Илья Муромец, может, это Семен Буденный?

– Не, – откликнулся Паша. – У Муромца лошадь другая, толстая такая. А вообще на самом деле как живой, нарисован очень необычно. Понятно, почему Паровозов художником стал. В окружении таких картин… А вон там погляди!

Парочка отправилась вдоль стены и принялась рассматривать картины, будто они сюда на выставку приехали, а не в поисках альбома-убийцы.

– А в том углу что? – Паша принялся смотреть в дальний угол. – Картина какая-то странная, не видно…

– Темно стало. – Тоска сняла с шеи фонарь.

Вспыхнул свет и тут же погас: Тоска ойкнула, выпустила фонарь, и он грохнулся об пол. Разбился.

– Гадость какая, – негромко сказала Тоска. – Кто только эту картину нарисовал? Псих какой-то…

– Ты поняла, что там нарисовано?! – шепотом спросил Паша.

– Не дура. Оно отсюда вылезает?

– Кажется, да… Вряд ли такую картину стали бы держать в клубе, я бы ни за что не стал. И в клуб такой бы точно не ходил…

– Ты думаешь, что она уже потом появилась, после? – спросила Тоска. – После того, как все произошло?

– Ничего я не думаю. Вернее, я думаю, что надо нам этот альбом идти искать. Пока не поздно. Щас только…

И этот Паша снова принялся фотографировать. Кадров двадцать, наверное, сделал. И рожа у него при этом была такая довольная.

– Тебе не кажется, что за нами кто-то наблюдает? – спросила Тоска, и я подивился ее интуиции.

Паша насторожился, отпустил фотоаппарат и выхватил из-за спины короткий и жесткий кусок шланга.

– Я всегда чувствую, когда за мной кто-нибудь наблюдает, – повторила Тоска. – У меня…

– Ерунда, – сказал Паша. – Никого тут нет. Но, если хочешь, могу проверить.

Он достал еще одну дубинку, затем надел мотоциклетный шлем и двинул ко мне. Герой какой…

– Света все-таки маловато, – говорил Паша, приближаясь. – Шторы надо открыть, хочу тут все сфотографировать…

Он приближался, шаги его бумкали в пустом здании, а я думал, что мне сказать Паше при встрече. Но ничего не придумывалось, хотелось просто рявкнуть на него и треснуть по носу. И плевать на его дубинки. Вообще-то у меня было «кое-что» покруче этих дубинок, но пока я не собирался это кое-что использовать.

Когда Паша преодолел полпути, мне все-таки пришла в голову одна штука. Я осторожно достал фонарь и направил на лицо. Когда он отдернет штору, я включу свет, громко завоплю и оскалюсь. И этот Паша обделается. Как миленький обделается, от такого кто угодно обделается, проверено.

Он приближался, приближался и почти уже протянул руку и коснулся портьеры, и я уже набрал воздуха для чудовищного вопля, как в глубине клуба что-то горякнулось.

Паша остановился.

– Что это? – спросил он.

– Не знаю. – Тоска пнула разбитый фонарь. – Может, обезьяна.

Фонарь пролетел через весь вестибюль и закатился под лавку.

– Какая обезьяна?

– Я слышала, тут раньше был зоологический уголок, а когда народ сбежал, так все и бросили. У них здесь обезьяна жила, может, это она? Может, она тут до сих пор обитает? Сошла с ума, питается крысами, ну, и вообще, чем придется…

Я поморщился. Обезьян я не любил. Особенно таких. Диких. Которые чем придется питаются. Что касается звуков, в таких старых зданиях вечно что-то падает, отваливается и шуршит. Кстати, именно поэтому о старых домах ходит такая дурная слава. А на самом деле все просто: это не привидения, это падающая штукатурка.

– А может, что-то упало… Там, кажется, зрительный зал.

Паша отступил от окна, спрятал за пояс свои дубины.

– Ладно, – сказал он. – Нам действительно пора идти…

И они вышли из вестибюля через высоченную, метра в три, дверь.

Я вылез из-за штор. Подошел, посмотрел на картины.

На одной был нарисован богатырь. Но не Илья Муромец и не Семен Буденный, а богатырь неизвестный. Остролицый, с длинной бородой. Похож на Ивана Грозного. Богатырь не улыбался, не хмурил грозно брови и не вытаскивал из ножен меч. Богатырь испуганно оглядывался, будто его кто-то догонял.

Остальные картины тоже изображали разных героев и военачальников, а вот картина в углу была совсем другая.

Она была мерзкой на самом деле. Дом культуры, прямо на его крышу опускается страшное красное солнце. А из двери вылезают толстенные черные щупальца.

Глава 3 Вампиры и рояль

Они стояли возле широкой парадной лестницы.

Лестница вела на второй этаж и являлась настоящим произведением искусства: на ступеньках болтались обрывки роскошного ковра, вдоль перил торчали статуи разнообразных рабочих и колхозников, все со своими рабоче-крестьянскими инструментами: косами, пилами, лопатами, отбойными молотками. Статуи были хорошие, и я подумал, почему их отсюда до сих пор не вывезли: ни завод, ни охотники за цветными металлами?

Видимо, и в самом деле проклятие.

– Квартира Паровозова была на втором этаже, – сказала Тоска. – Пойдем поскорее, мне тут как-то это… не по себе.

– Слушай, Тонька, – остановился Паша. – Я тут подумал и решил: давай немножко побродим туда-сюда…

– Зачем? – насторожилась Тоска.

– Затем, что я хочу здесь чуть-чуть пофотографировать. Одни статуи чего стоят, ведь такое сейчас фиг где найдешь! На самом деле сделаю книжку такую – «Мертвые города». У меня и знакомые есть на полиграфическом комбинате, помогут, если что. Давай тут все обсмотрим, а альбом этот никуда не денется.

– А ты не боишься? – спросила Тоска.

– Не-а, – быстро ответил Паша. – Чего тут бояться?

И они пошли вверх по лестнице. Я медленно крался за ними, тихо, как настоящий ниндзя, не зря надел обрезанные валенки. Поднялся на второй этаж. Прокрался мимо статуй.

Паши и Тоски не было видно. В зрительный зал, наверное, забрались.

Где-то тут должна была быть дверь, ведущая за кулисы. Я двинулся вправо и очень скоро эту самую дверь обнаружил. На ней была предупреждающая табличка – хода, мол, нет, только для персонала. Я плюнул на табличку и проник внутрь.

За дверью оказались всевозможные театральные подсобные помещения: гардероб, гримерки, реквизиторская, костюмерная. В костюмерную я заглянул.

Костюмов было много. Разных. От новогодних смешных до карнавальных и серьезных. Из серьезных мне понравился один костюм – мужик, состоящий из многочисленных каменных обломков. Видимо, это была статуя Командора. Каменный гость или что-то в этом роде. Я сначала собрался обрядиться именно в эту самую статую, но потом увидел еще более подходящий костюм. Прямо напротив статуи Командора на вешалке красовалась белая хламида, заляпанная видными кровавыми пятнами. Не знаю, для какого спектакля предназначалась эта простыня, наверное, для японской оперы, но выглядела она мрачно. Я без колебаний ее напялил, затем измазал лицо белым гримом и прокрался к сцене.

Тоска и Паша стояли на краю сцены, из-за кулис мне их было прекрасно видно. На сцене возвышалось неприятное суковатое дерево, похожее на карликовый баобаб. Сначала я было подумал, что это декорация, но потом присмотрелся и обнаружил, что вроде бы дерево выросло здесь само – корни его пробивались через сцену и уходили вглубь. Это было необычно, я не видел раньше таких деревьев.

– Зал! – восхищалась Тоска. – Какой огромный зал! Даже больше, чем в нашем театре! Умели раньше строить. Хочу посмотреть, какая здесь акустика…

Тоска подбоченилась, набрала воздуха и выдала длинную ноту.

– А-а–а-а…

Конечно, в этом пении не было той мощи, что демонстрировала Тоска на Чертовом Омуте, но все равно было громко. У меня даже ухо слегка заложило, и я подумал, что, пожалуй, в лице Тоски мировое оперное искусство многое потеряло.

Паша принялся ее фотографировать, а Тоска кривлялась, кривлялась, потом взяла и спела что-то уже со словами, кажется, по-итальянски.

Паша восхитился, заорал «браво, браво» и стал хлопать в ладоши. Момент был более чем подходящий. Я отдернул занавес и выдвинулся из-за кулис.

Вообще, приличные люди в таких обстоятельствах должны падать в обморок или с ними должен разрыв сердца случаться. Но эти типы совершенно не обращали внимания, будто меня и не было вовсе. Паша вдохновился вокальным талантом Тоски и принялся распевать какую-то песню в стиле рэп. С соответствующими телодвижениями. Я пришел от этого в ярость, поскольку рэп и все эти ужимки я искренне ненавижу. Тогда я вылез из-за кулис уже окончательно. И заклекотал горлом.

Паша повернулся в мою сторону. И остекленел. Видимо, я на самом деле выглядел страшно: дружелюбности во мне было маловато. Совсем почти не было дружелюбности.

– А-а–а! – заорал Паша.

Не так, конечно, громко, как Тоска, но все равно. Тоска замолчала и посмотрела на него с удивлением.

– Ты чего? – спросила она.

– Там! – заорал Паша и невоспитанно показал на меня пальцем. – Там мертвец!

– Какой мертвец? – Тоска сощурилась на меня. – Какой еще мертвец?

– Самый настоящий! В простынях! С кровью!

Я подумал, что неплохо было бы напугать их еще сильнее. Как самые настоящие мертвецы, я вытянул перед собой руки и заклекотал горлом еще сильнее. А потом прыгнул вперед и каркнул:

– Крови!!!

– А-а–а! – Паша шагнул назад.

Шагнул назад, прямо к оркестровой яме, потерял равновесие, замахал руками и обрушился вниз. Послышался громкий струнный звук.

Бам-м–м…

Тоска посмотрела в яму, потом на меня.

– Привет, Куропяткин, – сказала она. – Так и знала, что ты притащишься. Зачем человека напугал? Он, может, ноги переломал?

В подтверждение этой версии из оркестровой ямы послышался стон. Я заглянул туда и обнаружил, что Паша лежит в большущем, как дредноут, черном рояле.

Это было очень красиво, я еще никогда не видел, чтобы народец лежал так в роялях. Лежать в рояле было по-благородному, я бы сам полежал…

– Ты жив? – спросила Тоска.

– Кто это? – просипел снизу фотограф. – Кто этот мертвец?

– Держатель Южного Сегмента Мирового Яйца и Высший Прозектор Сущего Феликс Аполлинариевич Куропяткин, – отрекомендовался я. – А вы кем, сударь, будете?

– Павел Иванович Воблин, – представился Паша. – Мещанин… тьфу ты, в школе я учусь. Рад сделать знакомство. Хотя обстоятельства несколько не располагают…

– Вылезай, Пашка, – позвала Тоска. – В роялях водятся рояльные мыши. Весьма свирепая разновидность, вызывают бруцеллез[9].

– Что такое бруцеллез? – испугался Паша.

– Не время разбираться, вылезай.

Но самостоятельно Пашка вылезти не смог – застрял в струнах. Пришлось спуститься по лесенке и прийти на помощь этому придурочному фотографу. Я достал из рюкзака кусачки, покусал струны, позвал Тоску, и с помощью оной Воблин был извлечен.

– Странно, – сказал Паша, отряхнув с себя рояльный прах. – Тут такое дело… Я, пока лежал в рояле, одну штуку увидел. Смотрите.

Паша указал вверх.

Мы задрали головы. На потолке были нарисованы глаза. По кругу купола сплошная дружба народов с виноградом и планерами, а прямо посредине глаза. Красные такие. А из правого слеза кровавая капает.

– Мерзкое дело, – сказал я.

– Почему? – спросила Тоска.

– С какого фига там глаза? Это очень нехорошее предзнаменование, я в этом разбираюсь. Просто так такие глаза не рисуют. Пойдемте лучше отсюда.

Паша задрал свой фотик и снял глаза.

– «Город Мертвых», – сказал он. – Страшно…

– Выбираемся…

Но выбраться из ямы просто так у нас не получилось.

Лесенки не оказалось.

Пока мы выручали из рояля этого фотографического дурачка, кто-то спер лесенку.

– Что это значит? – задергался Паша. – Что это значит?!

– Это значит, мы тут не одни, – сказал я. – Все, как всегда…

– А кто это может быть? – Паша нервно озирался. – Кто может украсть лесенку?

Я сел на крутящийся рояльный стульчик и принялся размышлять вслух:

– Это может быть гигантский скарабей, он же жук-навозник. Или маньяк, хотя это довольно заурядно. Или дух этого места, этакий призрак клуба. Или дух самого Паровозова. Или дух болот, на которых построен этот клуб. Или морозная жуть. Вы знаете, что такое морозная жуть? Это когда вода, заключенная в человеческих клетках, начинает замерзать и взрываться…

– Он хочет нашей смерти? – глупо спросил Паша. – Этот призрак клуба?

– Не, – успокоил я. – Не сразу. Если бы хотел, то уже бы прибил нас. Ему просто скучно. Хочется поиграть…

Я попробовал подпрыгнуть и подтянуться, однако не получилось.

И с рояля тоже не получилось, рояль оказался слишком скользким. Не обиженный ростом Паша тоже прыгал, но так и не выпрыгнул. Я попытался вылезти из ямы по контрабасу, но у меня снова ничего не вышло.

– Мы что, тут все-таки застряли? – тупо спросила Тоска, после того как я в очередной раз свалился с контрабаса.

– На какое-то время, – согласился я.

– Это похоже на могилу, – брякнула Тоска. – Мне тут не нравится.

Паша вздрогнул.

– На какую еще могилу? – спросил он. – Вы что?

– На братскую, – принялся объяснять я. – Понимаешь, когда приходят трудные времена, то всех хоронят в одной могиле…

– Что будем делать? – перебила меня Тоска.

Вечный вопрос.

– Думать, – сказал я. – Прежде всего надо хорошенько подумать. В таких случаях нельзя впадать в панику.

Я потянулся, зевнул, взял какую-то балалайку и залез в рояль. И убедился – в рояле думалось необыкновенно хорошо. Особенно если лежать и бряцать на балалайке. Но сейчас почему-то в голову мне ничего не приходило. И спать хотелось. Тоска ведь так и не дала мне выспаться.

Я лежал и лежал в рояле, перебирал балалаечные струны, а эта парочка вовсю ругалась. Паша обвинял Тоску в том, что она затащила его в этот дебильный клуб, в котором так явственно попахивает чертовщиной, а Тоска говорила, что Паша сам из жадности поперся, так что нечего ее винить. Паша же кричал, что он совсем не думал, что тут какой-то дурацкий придурок (это он про меня) в белой простыне бегает. Из-за которого мы сейчас сидим в траншее со старой рухлядью, и еще глаза какие-то смотрят. Красные.

– Глаза, между прочим, исчезли, – сказал я.

Они разом замолчали и уставились на потолок.

– Они же на месте! – Паша укоризненно посмотрел на меня.

Я ударил по балалаечным струнам и дурацки расхохотался.

– Хватит шутить. – Тоска посмотрела на меня со злобой. – Мы и так тут все запуганы! Лучше ты подумай о том, как нам выбраться! Мне здесь совсем не нравится…

– Да он не может ничего придумать! – начал психовать Паша. – Он только болтать может! Он трепло…

– Паша… – Тоска попыталась схватить Пашу за руку, но он отпрыгнул.

– Знаешь, что про него рассказывают? – Паша подошел к моему роялю и поглядел на меня сверху вниз.

– Ну, и что про меня рассказывают? – Мне даже стало интересно, я поднялся на локте, и из рояля снова выскочил громкий басистый звук.

Бум-м–м.

– Знаешь, что про него рассказывают?! – Паша указал на меня пальцем.

– Ну, и что про меня рассказывают?

Паша замолчал, собираясь с духом, потом выдал:

– Однажды он и еще четверо чуваков отправились на остров, на рыбалку. А на остров выбросило сундук. Они стали его открывать, а когда открыли, то из этого сундука вырвался вампир!

Это было уже довольно интересно. Я первый раз в своей жизни слышал слух про себя самого. Я стал знаменит.

Если про тебя начинают сочинять истории, значит, ты знаменит. Значит, ты – народный герой.

– Это был вампир-карлик, – продолжал рассказывать Паша. – Он напрыгнул на всех и стал их терзать. И этот остров превратился в остров крови и смерти! Потому что, когда их нашли через неделю, на этом острове никого не было, кроме вот этого типа! Он их всех прикончил! Там даже вампира не нашли. Почему? Потому что он сам стал вампиром! Он и сейчас вампир!

Я захихикал и сказал:

– Знаешь, Тоска, вампиры – ужасные типы. Такие зануды, что свет просто не видел. И фантазии у них такие – башку просто себе отхохочешь. Если вампир, к примеру, на рояле играет, то он будет обязательно спать в рояле, это давно доказано…

– Видишь, он сам подтверждает, что он вампир! – вставил Паша. – Зачем он в этот рояль забрался?

– Какой тупой… – вздохнул я.

– А ты вампир!

И Паша снова указал на меня пальцем. Тогда я взял и треснул его балалайкой. По пальцу. Не пристало, чтобы в народного героя тыкали пальцем всякие гады. К тому же еще по имени Паша.

– Ай-ай–ай! – заверещал Паша. – Он мне палец сломал!

– Не желаете ли выслушать народную неаполитанскую песню про страдания одинокого шарманщика, умирающего от голода на бескрайних просторах Италии? – спросил я.

И задолбал пальцем по струнам и запел:

– Ходи-и–ил-ходи-и–ил я по свету туда-сюда, туда-сюда…

Паша взвизгнул и неумело стукнул меня кулаком.

– Видимо, это надо воспринимать как вызов, – сказал я. – Тоска, он хочет биться? Ты хочешь биться?

– Да, – неуверенно кивнул Паша. – Наверное…

– Предлагаю дуэль на клавесинах, – сказал я. – Это так экстравагантно!

– Тут нет клавесинов, – сказала Тоска. – И вообще, хватит дурью маяться, давайте лучше думайте, как выбираться.

– Надо построить дристолет, – сказал я. – В качестве же движущей силы выступит наш друг Паша…

– Я его сейчас поколочу!

Паша схватил меня за грудки и принялся грубо вытаскивать из рояля.

– Как это подло! – сказал я. – Вытаскивать человека из его рояля…

Но Паша был силен и из рояля меня все-таки вытащил. И мы собрались было немножко подраться, но подраться не получилось. Что-то щелкнуло сверху, сначала справа, потом слева. Я прыгнул на Тоску и повалил ее на пол – мало ли что здесь может свалиться с потолка? Но это был всего лишь занавес с серпом и молотом.

Занавес упал, и стало темно и пыльно.

Глава 4 Призрак хочет жертвы

– Ладно, мои героические друзья, – сказал я. – Надо признать, мы тут действительно не одни.

– Призрак филармонии? – предположила Тоска.

Я не ответил. На моем лице лежало несколько растрепанных позолоченных кистей с бахромы занавеса, они лезли в глаза и в нос, воняли старой пылью и занавесными вредителями, что отнюдь не способствовало продолжению беседы.

– Может, выберемся отсюда? – промычал откуда-то справа Паша. – И свалим подальше…

– Это не призрак филармонии, – ответил я Тоске. – Это призрак дохлого художника Паровозова. Скорее всего, он заключен в его альбоме. Знаете, как это бывает, – Смертельный альбом со смертельными призраками. Послушайте, о други, пока мы тут тухнем, я поведаю вам одну жесточайшую историю, которую я выяснил, пока ехал сюда на такси. Так вот. За этим альбомом гонялись пять человек, все они бесследно пропали. Каждый отправлялся в этот Дом культуры, но никто не вернулся. Значит, они где-то здесь. В подвале, наверное, в бетон закатаны. Пятый охотник за альбомом вел дневник, вернее, не дневник, а в записной книжке все записывал и перед тем, как исчезнуть, отправил ее своей подружке. Эту записную книжку даже к публикации запретили, в Интернете только последняя страница лежит – чтобы никто не мог узнать, где этот Дом культуры…

– И что там было написано? – спросил Паша. – На этой последней странице?

– На самой последней странице было написано: «…сбереги нас от зла, сбереги, никогда не касайся этого, никогда не смотри…».

– Ясно, – сказал Паша. – Я уже устал от этих сказок. Сейчас достану мобильник и позвоню друзьям…

– Бесполезно, – сказал я. – Я пробовал. Сети нет. Тут же все умерло. Так что спрячь свою трубу до лучших дней.

– Мы думаем отсюда выбираться? – спросила Тоска.

– Это вопрос чрезвычайно интересный… – начал я.

На занавес что-то упало.

– Что это? – зашипела сбоку Тоска.

– Тихо! – громко зашептал я. – Тишина.

По накрывшему оркестровую яму занавесу кто-то шагал. Занавес прогибался под этими шагами, но не сильно, шагавший весил не очень много. Я принялся доставать из рюкзака свой томагавк и чуть не вывихнул себе плечо. Шаги прошли надо мной, потом над Тоской.

– Он остановился рядом! – в ужасе зашептал Паша. – Он стоит совсем рядом, я слышу, как от него пахнет…

– Чем? – спросила Тоска.

– Он… оно, кажется, нюхает! – продолжал Паша. – Оно вынюхивает!

Паша замолчал, и снова стало тихо. Я слышал, как стучит сердце и бежит кровь, как она бьется мне в виски. И мне тоже было страшно. Потому что мне показалось, что я тоже слышу запах. Непонятный, я так и не мог определить, что именно это за запах. Но то, что запах нехороший, я понял сразу.

Вообще, запах – один из основных признаков того, что происходит что-то неладное. Любое появление дурного постороннего запаха в тех местах, где его быть не может, должно вас насторожить. Потому что зло пахнет скверно.

– Он меня щупает, – захныкал Паша. – Он трогает меня!

Я не удержался и сказал:

– Не дергайся, Паша, наверное, ты ему просто нравишься. Он сейчас тебя пощупает немножко и успокоится.

– Сам не дергайся! – крикнул Паша. – Баран…

И дернулся. Послышался звук падающих музыкальных инструментов, бубен покатился, звякнули тарелки, и еще какой-то свист послышался. Негромкий, но тем не менее весьма отчетливый. Потом свист стих, и напряжение на занавесе исчезло.

– Он меня отпустил! – крикнул Паша. – Он куда-то подевался…

– Так всегда бывает, Паша, – успокоил его я. – Сначала нюхает, потом цапает, а потом бац – и смылся в кусты. У тебя, Паша, кстати, брат есть?

– Ну, есть… – попался Паша.

– Тогда тебе нечего волноваться, он вступится за твою честь.

Тоска обидно захохотала, а Паша рассвирепел и попытался меня достать через занавес. Но не получилось.

– Обычно любой призрак хочет лишь одного, – сказал я и принялся повторно пытаться вытащить из-за спины топорик. – И Паровозов, как типичный призрак, тоже хочет лишь одного…

– С чего ты взял, что это Паровозов? – спросила Тоска.

– А кто еще? Вряд ли здесь будет призрак Петрова-Водкина[10]. Тут Паровозов. И этот Паровозов хочет…

– Чего? – спросили Тоска и Паша вместе.

– Жертвы, – сказал я. – Обычно призраки мечтают только об одном – о жертве. Достаточно одной жертвы, и он уймется…

– И кто может стать жертвой? – Паша заворочался.

– Я не могу стать, – сказал я. – У меня на плече защитная татуировка, призрак меня не возьмет. Мне ее один индеец сделал, он приезжал на фестиваль народных культур, мы с ним вместе томагавк метали. Тоска знает.

Про томагавк было правдой, про защитную татуировку нет. Кстати, томагавк стоил мне почти целого бивня мамонта, а бивень мамонта я, в свою очередь, выменял на настоящую поддельную саблю с Куликовского поля. А иначе нельзя – если тебе делают столь ценный подарок, нужно ответить чем-то достойным. Вот я и подарил индейцу бивень.

– А я… – начала Тоска.

– А ей я уже давно талисман подарил, – сказал я. – Ее тоже не возьмет. Вот такие дела. Кстати, Паша Воблин, ты знаешь, как призраки выбирают себе жертву?

– Как? – Голос у Паши дрогнул.

– Они ее нюхают. Если ты лег спать и вдруг слышишь, что рядом кто-то потихонечку втягивает воздух, знай, это призрак тебя вынюхивает.

– Уберите этот чертов занавес! – забился Паша.

– Куропяткин! – крикнула Тоска. – Прекрати немедленно! Нам тут еще истерик не хватало!

Я лежа пожал плечами, сбросил все-таки рюкзак, нащупал наконец рукоятку томагавка и вытащил его. Лезвие было достаточно острым, и я в два приема прорезал занавес. Выбрался наружу.

Быстро огляделся. Никого вокруг. Но вмятины на плюше занавеса остались. Сам занавес был большой, он накрыл и сцену, и оркестровую яму, и почти половину зрительного зала. В воздухе кружилась пыль так густо, что можно было рукой рассечь. Или томагавк повесить. Треугольные солнечные лучи пробивались откуда-то сверху, и я подумал, что интересно было бы взглянуть, как устроена тут система светопередачи. Наверняка сделана весьма талантливым инженером. Как и все здесь.

– Эй, Куропяткин, – зашевелилась под занавесом Тоска, – может, все-таки ты собираешься нас отсюда вытащить? А то я в пыли задохнусь…

– Собираюсь, – сказал я. – Если вы не будете вопить, орать и паниковать.

После чего я определил, где под занавесом находится рояль, забрался на него и вырубил в плюше квадрат метр на метр. И из этого квадрата вылезли Тоска и Паша. Тоска протянула мне рюкзак.

– Этот придурок все специально подстроил. – Паша сразу на меня наехал. – Он отцепил занавес, чтобы он на нас свалился! А теперь спасителем хочет выглядеть! Он тут все подстроил! Это ловушка!

– Кто на кого свалился? – Я стал привязывать к рукоятке томагавка шнур. – Ты уточняй…

– Не удивлюсь, если он сюда еще своих приятелей притащил! – орал Паша.

– Тех, что я на острове загрыз? – усмехнулся я.

Тогда этот тип навел на меня свой фотик и цыкнул прямо в лицо фотовспышкой.

Тогда я взял и швырнул томагавк. Паша ойкнул и присел, томагавк просвистел в воздухе и воткнулся в дерево. Попал, как всегда. Лезвие глубоко врубилось в стол, дерево оказалось не бутафорским, настоящим. Я перехватился за веревку и легко вскарабкался на сцену. Вытащил Тоску и Пашу. Хотя Пашу, конечно, следовало оставить.

– Мы с тобой еще разберемся. – Паша кивнул в сторону томагавка. – Ты у меня еще заработаешь. Мой брат, кстати, боксер, первый взрослый разряд. И он не обо мне позаботится, он о тебе позаботится. А пока… пока вы как хотите, а я потихоньку отваливаю…

И Паша направился к выходу из зрительного зала.

– Паша, лучше не надо… – Тоска попробовала схватить Пашу за рукав. – Давай лучше вместе…

– А пускай идет, – сказал я. – Ты его не держи. Ты, Тоска, фильмы ужасов любишь? Любишь, я же знаю. Самая главная ошибка всех героев фильмов ужасов состоит в том, что они расходятся. Одна негритянка идет купаться, другой чувак отправляется свет включать, а какой-нибудь долговязый тип с удивительными часами слышит странный стук… И их чикают поодиночке. Пусть идет, я его родителям на Новый год открытку пришлю…

Паша остановился. Я подошел к карликовому баобабу, в котором завяз мой томагавк, дернул. Топорик сидел крепко, просто так и не выдернешь. Я даже ногой уперся. Дернул. Топорик со стоном вышел из древесины. По стволу потекла вязкая красная жидкость.

– Кровь… – прошептал Паша. – Из дерева кровь течет…

– Действительно, кровь? – спросила Тоска.

– Не знаю… – сказал я. – Надо попробовать…

И я протянул палец, чтобы попробовать. Нет, на самом деле я совершенно не собирался лизать эту дрянь, к тому же, судя по цвету и вязкости, она совсем не была кровью. Кровь так не течет. Из дерева сочилось что-то вроде вываренного кленового сока.

– Не надо, – попросила Тоска. – Лучше не трогай…

Я пожал плечами, вытер лезвие о занавес и направился к выходу из зала. Тоска и Паша двинулись за мной. Молча.

Мы вышли в вестибюль со страшными картинами. Здесь было темно, по полу тянулись бледные полоски пробивающегося из-за портьер света, что придавало Дому культуры еще больше загадочности.

– Вот, – указал я томагавком, – вторая лестница. Лестница ведет на галерею. По идее, где-то там и жил Паровозов. Наверное…

Я подошел к лестнице и стал подниматься по ступенькам. Ступеньки хрипло скрипели, даже не скрипели, а как-то завывали. Томагавк я держал на плече, на всякий случай. Тоска и Паша не отставали.

Галерея оказалась в гораздо худшем состоянии, чем я предполагал. В полу красовались здоровенные дырки, в некоторых местах не хватало одной, а то и двух досок. Приходилось прыгать. Тоска прыгала легко, она находилась в прекрасной спортивной форме, молодец. Этот долговязый Паша тоже спокойно справлялся с затруднениями – он просто перешагивал дыры. Я тоже сначала попрыгал, но мне это быстро надоело, я оторвал от стены длинную доску и клал ее перед собой, а потом переходил по ней дырки в полу.

Вообще, мне казалось несколько странным, что галерея так сильно повреждена. С какой это радости пол был раздолбан?

И как только я начал думать об этом, я понял, что здесь что-то не так. И когда Паша ступил на большой сохранившийся фрагмент пола, я крикнул:

– Стой!

Паша был самолюбив и на мой окрик никакого внимания не обратил. И провалился. С хрустом и каким-то неприличным звуком.

Впрочем, Паше повезло – он успел раскинуть руки. И застрял в дыре.

– Тонька! – позвал Паша.

Тоска шагнула было к нему, но я рявкнул:

– Стоять!

Тоска замерла.

– Сама провалишься, – сказал я. – Не двигайся, сейчас чего-нибудь придумаю…

Я достал из рюкзака плетеный капроновый шнур и кинул Паше, я всегда ношу веревку на такие мероприятия. На всякий случай.

– Намотай на руку, – велел я Паше.

Он послушно намотал.

– Теперь потихоньку просовывайся в дырку, не спеши – сорвешься, плечо вывихнешь. Это очень больно, поверь мне.

– Как это просовывайся?! – испугался Паша. – Вниз, что ли?

Тоска хихикнула и сказала:

– Просовываться вверх в твоем случае тяжело.

– К тому же наверх нам тебя не вытащить, – сказал я. – Слишком опасно. Мы опустим тебя вниз.

– Я не хочу вниз! – задергался Паша. – Там внизу…

– Там внизу ничего нет, – сказал я. – Прекрати дергаться, а то сорвешься. С четырех метров грохнешься – мозгов не соберешь! Так что нечего трепыхаться! Тоска, держи веревку.

Тоска взялась за веревку. Я сел на пол, уперся ногами в выломанную дощечку и напряг спину.

– Я скажу «три» – и ты выдохнешь, – сказал я. – Раз, два, три.

Паша громко вдохнул, потом выдохнул. Пол хрустнул, и Паша тут же провалился под галерею.

– А! – заорал он откуда-то снизу.

– Трави потихонечку, – велел я Тоске.

Она кивнула, и мы стали Пашу опускать. Он оказался тяжелым типом, хотя по его виду предположить это было сложно. Видимо, в нем было много костей. Я еще кое-как держался, Тоска же кривилась вовсю.

– Что это?! – снизу послышался Пашкин голос. – Кто тут?!

– Пашка, хватит придуриваться, – сказала Тоска. – Это не смешно…

– Тут в углу кто-то есть! – завизжал Пашка. – Он смотрит…

– Я знаю, кто там, – засмеялся я. – Там призрак-убийца без вести пропавшего столяра-станочника!

Тоска тоже засмеялась.

– Это не шутка! – вопил Паша. – Он идет ко мне!

– У тебя дубинки! – напомнил я. – Достань их!

Веревка начала раскачиваться, видимо, Паша задергался.

– Он идет! – снова завопил Паша. – Он близко!

– Посмотри, там у него бензопилы не видно? – спросил я.

– У него глаза! – Паша заверещал. – Глаза!!!

Заверещал страшно, как придавленный лисой заяц. Потом на пол грохнулись дубинки, они глухо стукнули по паркету. Мне стало как-то не по себе, и я крикнул Тоске:

– Тащим вверх!

И я потянул веревку на себя.

Веревка не шла. Паша орал из-под пола, орал жутко, я пытался его выволочь, но бесполезно. Веревка уползала в дыру, срывала кожу с ладоней – я, как идиот, забыл надеть перчатки.

Тоска вскрикнула и разжала руки, с ее ладоней капала кровь. Я понял, что и я через секунду отпущу эту дурацкую веревку, руки жгло нестерпимо. Но я не успел. Веревка неожиданно ослабла, я хлопнулся на пол.

Паша замолчал. Я сел, подтянул шнур. Веревка была оборвана.

– Лопнула? – предположила Тоска.

– Таким шнуром можно машину из грязи выволочь, – сказал я. – К тому же она не лопнула, она обрезана. Или обкушена.

– Как обкушена? – спросила Тоска.

– Зубами. – Я вертел обрывок шнура. – Или ножницами, по-разному может быть…

– Надо спуститься! – Тоска двинулась обратно вдоль по галерее. – Надо его достать…

– Лучше не надо. – Я принялся аккуратно сворачивать шнур в бухту.

– Почему? – удивилась Тоска.

– Потому что… Если Пашу действительно утащили, то тот, кто его утащил, наверняка будет ждать, что мы пойдем его выручать. И встречу нам подготовит. А если твой Паша прикалывается, то мы на эти приколы не поведемся. Все очень просто. Пока он там бултыхается, мы лучше этот альбом дурацкий найдем. Мы за ним сюда пришли в конце концов. А всякие Паши…

Я наклонился и посмотрел в дыру. В дыре было темно. Хотя должно было быть светло. Но свет в этом клубе распределялся весьма причудливым образом. Я плюнул в дыру, ответа не последовало.

– А всякие Паши – это расходный материал, – закончил я.

– Как это расходный материал? Мне его еще сдавать родителям! А ты тут плюешься и веревки сворачиваешь!

– Паша что, твой брат?

– При чем здесь брат…

– Ну, тем более. А веревка нам еще пригодится. Может, повесить кого придется или со второго этажа прыгать…

– А если его это, – Тоска провела ладонью по шею, – если его там того? А мы тут сидим…

– Если его того, мы ему уже тем более не поможем. Потом заберем останки…

– Какие останки? – испугалась Тоска.

– Ну, если там действительно бензопила, то окровавленная. Я же говорил – пошлю открытку его родителям…

Тоска хмыкнула. Я двинулся дальше. Тоска сказала мне, что я придурок, и пошла за мной.

Галерея привела нас к библиотеке. Ведь в каждом уважающем себя Доме культуры должна быть библиотека. Книг, правда, тут особо никаких не было, одни журналы «Здоровье» и «Семья и Школа», зато в большом количестве.

– Там. – Я указал пальцем через читальный зал. – Там квартира Паровозова.

– Почему там?

– Потому что библиотека в Доме культуры – самое тихое место. Если где и устраивать квартиру, то только там. В тишине. Художники любят тишину, они такие неженки. Так что вперед.

Я подобрал с пола «Семью и Школу» и двинул через библиотеку, по пути зачитывая статью про преимущества стоячего обучения. Оказалось, что учиться надо стоя. В том смысле, что информация гораздо лучше усваивается, если ты стоишь. В Японии уже целые стоячие школы организованы, и все ученики показывают прекрасные результаты как в разных предметах, так и в традиционном японском искусстве владения бамбуковым мечом.

– А есть искусство владения томагавком? – спросила Тоска.

– Конечно, – ответил я. – Сейчас я тебе покажу. Вон видишь дверь?

– Ну?

– Иди, стань к ней.

Тоска подошла к двери.

– У тебя яблока нет? – спросил я.

– Нет, а что?

– Ничего. Придется так. Настоящий индеец может метнуть томагавк на расстоянии волоса от головы добровольца.

– А кто доброволец?

– Ты.

И я размахнулся томагавком.

Глава 5 Легенда об осиновой пуле

Конечно, это была просто шутка. Я не собирался метать в Тоску топор, я же не идиот. К тому же попасть на расстояние волоса невозможно, такие штуки проделывал лишь старина Чингачгук, а он давным-давно помер в своей Оклахоме.

Дверь, к которой прислонилась Тоска, была нужной нам дверью, я срубил петли, и мы вошли внутрь.

Квартира Паровозовых была похожа на музей. Не тот музей, в котором хранятся окаменевшие трилобиты, наконечники стрел древних людей или, к примеру, чучела речных крыс и бобров. А на музей, в котором краеведы-любители собирают старые лапти, утюги и дверные ручки, до которых дотрагивался поэт Бальмонт проездом из города Шуи в город Париж.

Мы стояли в большой прихожей, заваленной пыльными ширмами с японскими журавлями, раструбами от граммофонов, пластмассовыми слониками, горшками и другой ерундой, которую так охотно собирают пожилые домохозяйки.

В углу маленький сверлильный станок. На стене на штыре настоящий немецкий автомат времен Второй мировой – вещь дорогая и редкая. Я подошел, дернул, но автомат оказался приваренным к этому самому штырю.

– Оригинально. – Я дернул посильнее, но ничего не получилось, крепко приварили.

Я подумал, что надо будет как-нибудь на досуге наведаться сюда и автомат срезать, но потом заметил, что он не только приварен к штырю, но и ствол у него залит каким-то металлом. А жаль.

– Вот комната Паровозова! – Тоска указала на дверь справа. – Нам туда…

На двери была нарисована картина голландского художника Ван Гога, на которой он изобразил самого себя с отрезанным ухом. Только на этой картине был совсем не Ван Гог, а парень лет двадцати и с ухом. Вернее с ушами. С большими заячьими ушами. Довольно оригинально. А глаза у него были зарисованы черными крестиками, как будто зашиты. Только я заметил еще кое-что.

Между плечом этого ненастоящего Ван Гога и его правым ухом виднелась небольшая осинка с красными листьями.

– Ты никогда не слышала историю про осиновую пулю? – спросил я и достал из рюкзака жестяную коробочку с тормозком.

Тоска рассмеялась.

– Что? – спросил я, устраивая коробочку на журнальном столике.

– Это у тебя что? – Тоска указала на коробочку.

– Тормозок, – пояснил я. – В смысле, небольшой перекус.

– Да, – протянула Тоска. – Раньше ты безо всякого перекуса…

– Чем старше становишься, тем больше ценишь радости жизни, – сказал я. – Яйца всмятку, удобное кресло, теплые носки из собачьей шерсти…

– Куропяткин, тебе же всего…

– Возраст тут абсолютно ни при чем, – оборвал я. – А в жизни надо находить приятные стороны. Везде. Даже здесь.

– Как ты можешь что-то есть?! – возмутилась Тоска.

– Садись. – Я придвинул стульчик. – Перекуси. Война войной, обед обедом.

Тоска поморщилась.

– Ты не понимаешь. – Я открыл коробочку. – Настоящий боец заботится в первую очередь о своем желудке. Только хорошо перекусив, можно охотиться за вампирами, оборотнями и альбомами-убийцами. Я это понял совсем недавно. Знаешь, Тоска, я ведь почти профессиональный повар, меня обучил один старый китаец еще в первом классе, но я никогда этого не ценил…

– Ты хотел что-то про осиновую пулю рассказать, – напомнила Тоска.

– Ах да. Это изумительная история…

Я достал из коробочки два внушительных бутерброда с курятиной, достал маринованные огурчики, пузырек с соусом ткемали, который я сам сделал, по своему рецепту, достал блинчики с медом. Собрался откушать, как всякий нормальный джентльмен.

– Будешь? – предложил я Тоске.

Так и знал, что Тоска не удержится. Она впилась в бутер, как голодный бультерьер, аж за ушами треснуло. Но щелкнуть кнопкой диктофона не забыла, она записывала все мои рассказы.

– Так вот, баллада про осиновую пулю, – стал рассказывать я. – В одном небольшом городке жили три брата. А отец у них был охотником, белку бил, бобра бил, по морде кому, если надо, бил… А матери у них вообще не было. И вот однажды отец пошел в лес по грибы, ну, и на охоту тоже. И не вернулся. Его искали-искали, но так и не смогли найти, решили, что в болоте утонул. А через год один охотник сказал, что видел отца в лесу. Что будто он шел, никого не замечая, по лесной тропинке. Тогда старший брат собрался и отправился в лес искать отца. И тоже пропал. И его тоже искали, но уже меньше. Все чего-то боялись, говорили, что в лесу поселилось какое-то чудище. Через год все повторилось. В лес теперь отправился средний брат. Конечно, он тоже не вернулся. Но в этот раз нашли его ружье. Оно было согнуто, руками так не согнуть. Последний брат хотел в лес пойти, но заболел. И через год он тоже не пошел, а пошел только через два года…

В глубине Дома культуры снова что-то свалилось. Тоска поежилась.

– Так вот, – продолжил я. – Третий брат отправился в лес. Шел-шел, целый день никого не встретил. Лег спать. И стали ему какие-то сны сниться, будто он не в лесу лежит, а на лугу. И через него ползут муравьи. Ползут, ползут, и каждый оставляет на нем песчинку. А муравьев так много, просто миллионы какие-то, и на нем постепенно растет гора этого самого песка. Гора все больше и больше, уже трудно дышать, а муравьи ползут и ползут. Он стал задыхаться и проснулся. Глядит по сторонам, а вокруг уже утро. И рядом сидит его отец. Молча сидит, только смотрит. А потом встает и уходит в лес. Ну, третий брат вскочил на ноги, глядь, а отца и нет. И тропинки нет, хотя вчера он точно возле тропинки ложился.

Ну, третий брат пожал плечами, не испугался, думает, по солнцу сориентируюсь, глядь в небо, а солнца-то и не видно. Нет солнца, облака низкие клубятся. И других примет тоже нет, по которым можно выбраться. Ну, он не расстроился, потопаю, думает, а там видно будет. И потопал. Идет-идет, а лес никак не меняется, все такой же. Долго брел, а потом бах, на тропинку выскочил. Даже не на тропинку, а на какую-то звериную тропу – сколько этот чувак на эту тропинку ни смотрел, каких-то следов найти не мог. Людских следов в смысле. Одни звериные. Ну, он подумал-подумал и решил все-таки по этой тропе двинуть, звериные тропы – они всегда к воде идут, а ему пить сильно хотелось. Вот он и двинул. Идет, стучит палкой по деревьям, это чтобы, значит, встречных животных отпугнуть.

Потом глядит – возле тропы на пеньке сидит старушка. Так, обычная старушка, ничего вроде особенного. Сидит себе, а рядом корзина стоит с земляникой. Причем земляника такая крупная, такая сочная, так пахнет здорово, что этому третьему брату жутко захотелось ее попробовать. «Дай, – говорит, – бабушка, мне землянички».

А старуха ему и отвечает: «Нельзя тебе, сынок, этой землянички, не та эта земляничка, которую есть можно. Ты посторожи ее немножко, а я отойду, мне на озеро надо сходить».

И старуха ушла. А парень остался сторожить. Сторожил-сторожил, не выдержал – потянулся к землянике, хотел попробовать, да не стал все-таки. То ли голос ему внутренний подсказал, то ли еще что, но он как будто услышал: «Не бери эту землянику, не бери!» Перетерпел парень, ягод не тронул. Тут и старуха эта, откуда ни возьмись, появилась. Говорит: «Молодец, что не взял землянику. Твой отец взял. И братья взяли».

Старуха расхохоталась, и этот чувак увидел, что все зубы у нее очень белые и очень молодые.

«Они взяли мою землянику, – сказала старуха, – и у них пропала память. Они ничего не помнят: ни себя, ни дороги домой. Поэтому будут они вечно ходить по лесу, и никто не сможет им помочь. А тебе за то, что ты не взял чужого, я подарок сделаю». И дает ему патрон для ружья. Только патрон этот не простой, а патрон с осиновой пулей.

«Если тебя когда-нибудь кто-нибудь очень сильно обидит, – старуха парню говорит, – ты потихоньку выстрели в него этим патроном. А теперь уходи, а то скоро по этой тропке пойдут». «Кто пойдет?» – удивился чувак. «Пойдут, знаю, – уверенно ответила старуха, – а кто пойдет, тебе лучше не видеть. Шагай справа от тропинки, скоро дома будешь».

Чувак глядит, а у бабки этой из-под юбки копыто выглядывает. Ну, тогда он все и понял. Взял парень этот патрон и пошел. Шел-шел, вышел в конце концов к своей деревне. И стал жить…

– А что же с братьями стало? – перебила меня Тоска. – Так и не вернулись?

– Не, – сказал я. – Пропали совсем. Лес – странная штука, ну, да ты ведь знаешь… Хотя потом, один раз, уже несколько лет прошло, третий брат их увидел. Ночью. Они стояли возле окна и скребли по стеклу пальцами. Но он их не пустил – понял, что они мертвые были. А сам он очень долго прожил. А потом сосед у него улей украл. Этот чувак разозлился очень, просто рассвирепел. Схватил патрон с осиновой пулей, зарядил ружье, подкараулил соседа и нажал на курок. Выстрела не последовало. То ли порох отсырел, то ли капсюль, то ли еще что. Но выстрела не было. Этот чувак в ярости разломал ружье и убежал, а на следующий день укравший улей сосед свалился в колодец и утонул. А потом и сам третий брат исчез. Не прошло и месяца, как он пошел в лес на охоту и больше никогда не возвращался.

Тоска выключила диктофон.

– А почему осиновая пуля? – спросила она. – При чем тут осина?

– Фольклор надо изучать, – сказал я. – Кругозор развивать, это полезно. Видишь ли, Тоска, у многих народов осина – дурное, черное дерево. Ничего из осины нельзя делать: ни дом рубить, ни печь топить. А если на кого-то хотели порчу навести, ему подмешивали толченую осиновую кору-пищу. Так что почему осиновая пуля, это понятно.

– Грустная история, – вздохнула Тоска.

– Нормальная, – сказал я. – К тому же все могло быть гораздо хуже, гораздо грустнее. Жизнь вообще печальна.

После чего я закончил со своим бутербродом, вытер руки о салфетку, а салфетку нагло бросил на пол.

– Чистота тут ни к чему, – сказал я. – Да и вообще, нам пора. Обед закончен, пора взять развитие событий в свои руки.

Мы стояли перед дверью комнаты, в которой когда-то жил и работал художник Паровозов.

– Ну? – спросила Тоска. – Будем заходить? Или в балду перекинемся…

– Будем.

Я шагнул к двери с ушастым художником Паровозовым, толкнул. Дверь была заперта. Тогда я вытащил из угла кресло. Старомодное такое кресло, тяжелое, с большими завитушками.

– Отдохнуть собрался? – спросила Тоска.

– Не…

Я поднял кресло, размахнулся и жахнул им по двери. Дверь раскололась. Я зажег фонарь и вошел в комнату Паровозова.

Тут было темно и пахло красками. Но не свежими, а давнишними. И шкурой какой-то еще пахло, причем так сильно, что мне сразу захотелось чихнуть. Я посветил фонариком, нашел шторы, отдернул.

Комната Паровозова была пуста. Ни картин, ни какой-то мебели. Несколько колченогих табуреток – и все. На стене огромная, от пола до потолка, карта мира.

– И где же альбом? – разочарованно спросила Тоска.

– Нету, – сказал я. – Нет альбома, утащил кто-то. До нас кто-то тут уже поработал. Я тебя сразу предупреждал, что мы ничего не найдем, такие вещицы долго не залеживаются на белом месте.

– Блин! – Тоска в ярости пнула стену. – Блин!

– Не переживай, – сказал я. – Повезло кому-то другому, на наш век еще хватит, первый блин всегда комом, еще двадцать пять пословиц и поговорок на тему, что не фиг расстраиваться…

Тоска пнула стену еще раз и успокоилась.

– Пойдем за Пашкой, – сказала она. – Надо его все-таки разыскать…

– Я бы его бросил, но из уважения к тебе я им займусь. Только сейчас вот картину сниму, тьфу ты, эту, карту. Таких карт сейчас не найдешь, только по Интернету можно заказать, а там она почти две тысячи стоит.

Я подошел к стене и стал снимать карту. Карта была хорошо закреплена, снималась плохо. Я разозлился, дернул, карта разорвалась по Латинской Америке. Под картой неровными черными буквами было написано: «УХОДИТЕ»

– Вот те на. – Я ободрал остатки бумаги. – Вот тебе и послание…

– Может, это здесь раньше было?

– Ага. – Я потрогал пальцем буквы. – Как Дом культуры построили, так сразу на всех стенах и начали писать! Нет, старушка, это сделано недавно. Может быть, даже сегодня…

Я продемонстрировал черный палец.

– Смотри, краска совсем свежая. Что ж, последуем совету и уйдем.

И, подхватив Тоску под локоть, я потащил ее в библиотеку. Там усадил на табуретку, сунул в руки «Здоровье», статью про лечение грибом чагой, и сказал:

– Погоди-ка! Посиди тут немножко, я кое-что забыл. Сейчас сбегаю…

Я вернулся в квартиру. Дверь в комнату Паровозова была заперта, и никаких следов недавнего взлома на ней не было. Кресло снова стояло в углу. Я прекрасно помнил, что не запирал дверь. Но на всякий случай пнул ее ногой. Действительно, закрыта.

Я прислушился. Там, за дверью, что-то двигалось. Шуршала бумага, скрипели половицы. Иногда посвистывало.

– Эй! – Тоска позвала меня из библиотеки. – Долго еще ты там торчать собираешься?

– Три минуты! – Я стащил с плеча рюкзак. – Три минуты, Тоска!

За три минуты я успел. Я успел сделать то, что надо было сделать.

– Я иду к тебе, мне надоело читать «Здоровье»! – крикнула Тоска.

– Не надо! – Я поднялся с пола и побежал в библиотеку.

Тоска читала уже другой номер журнала, про лечение всего с помощью японских морских моллюсков.

– Тебя как за смертью посылать, – сказала она.

– Плохая поговорка, – поморщился я. – Пойдем отсюда, у нас мало времени…

– Мало времени? – переспросила Тоска. – Да у нас целый вагон времени, и даже два вагона!

– Нет. – Я посмотрел на часы. – Не так уж много. Часа полтора, может быть, два. Так что пошли.

– Куда пошли?

– Держись меня, старушка, и все будет чики-пыки.

На этот раз я выбрал другой путь. Мы не стали возвращаться по галерее, я отыскал верхний вход в зрительный зал, и через пятнадцать минут мы снова были на центральной лестнице с дурацкими фигурами рабочих и колхозников.

– Тоска, – шепотом позвал я.

– Ну, что?

– Ты ничего не замечаешь?

– Нет. Пахнет вроде бы чем-то горелым, на яичницу с помидорами похоже…

– Ты на статуи лучше посмотри.

Я показал пальцем.

Тоска смотрела почти минуту, потом сказала:

– Ну и что?

– Кузнеца видишь? – Я ткнул пальцем в статую.

– Ну, вижу…

– В прошлый раз никакого кузнеца здесь не было.

Глава 6 Стеклянная рука

Мы стояли на лестнице и смотрели на статую кузнеца. Кузнец был обряжен в какую-то кузнецкую робу, в кузнецкие очки, нес на плече кузнецкий молот или кувалду, я в этом инструментарии не очень хорошо разбираюсь.

– Ну, кузнец появился. – Тоска принялась оглядываться. – Ну и что? Ты что, хочешь сказать, что он сам сюда пришел? Типа живая статуя-убийца? Или ты думаешь, что они все туда-сюда шастают?

Я усмехнулся.

– Чего усмехаешься?

– Ты, Тоска, собираешься открывать агентство по охоте на ведьм, а ничего не видишь. Я, например, сразу заметил. Вглядись получше. Глазом профессионала.

Тоска снова принялась глядеть на кузнеца.

– Не вижу.

– Ты на руку его посмотри, – сказал я. – На руку.

Тоска поглядела еще.

– И чего с этой рукой? Волосатая, что ли?

– Волосатая рука у твоего братика, – сказал я. – Я слышал, он на конкурсе выживания первое место занял. А все потому, что ваш дядя – руководитель спортивного департамента. Но сейчас я про другую руку. Ты посмотри на левую руку кузнеца, на запястье.

Тоска сощурилась и вздрогнула.

– Это что? – шепотом спросила она. – Это же…

– Часы, построенные из бомбардировщика, – сказал я. – Вот так-то…

У Тоски отвисла челюсть.

– Это что, Паша? – спросила она. – Это Паша?

– Трудно сказать. Но если в этом доме был еще один чувак с часами, сделанными из хвостового оперения немецкого бомбардировщика…

– Он что, живой? – У Тоски нервно задергался нос.

– Сейчас проверим. Ты стой здесь, а я пойду посмотрю. Не шевелись только.

Я достал томагавк.

Кузнец стоял на второй ступени, долго добираться до него не пришлось. Вообще, кузнец мало отличался от других статуй, такой же черный и блестящий. С кувалдой. Но кое-что меня в нем сразу насторожило: черная краска на правой руке облезла, и я заметил, как потрескалось вещество, из которого отлита статуя.

Я постучал топориком кузнецу по голове. Звук был пустой и звонкий.

– Ну?! – испуганно спросила Тоска. – Ну что?

– В старые времена в Древнем Риме использовали такой способ изготовления статуй. Брали пленника-варвара, дохлого обычно, чтобы не рыпался, заливали его с головой расплавленным стеклом, потом остужали. Затем сверлили дырочку, а в дырочку заливали соляную кислоту. Кислота растворяла труп, и через некоторое время эту жижу сливали. А в стеклянном массиве оставалась идеальная форма. Тогда форму заполняли расплавленной бронзой. И все – статуя готова…

– Сейчас меня вырвет, – сказала Тоска.

– Крепись. Зато Паша будет увековечен. Вот представь, Земля столкнется с кометой, вся биологическая жизнь исчезнет, даже инфузории-туфельки. Потом уже, когда нашу планету заселят разумные осьминоги с Альфы Центавра, совершенно случайно среди руин заброшенного Дома культуры обнаружат мумифицированного Пашу Воблина. Тогда его достанут, выскоблят из стекла и клонируют. А потом его клонами населят всю Землю. И даже девчонки будут похожи на Воблина – чудесный мир…

– Так это все-таки Паша?! – спросила Тоска уже несколько истерически.

– Он, – сказал я. – Паша с Сибсельмаша… Его залили жидким стеклом. Видимо, заживо…

Я оттянул очки кузнеца.

– Моргает, – сказал я. – Видимо, еще жив…

– Жив?! – ойкнула Тоска.

– Жив. Но долго не протянет. Стеклом, сама понимаешь, не в холодном состоянии заливают. Так что у него стопроцентный ожог поверхности тела. И болевой шок, возможно, даже паралич. Только глаза и остались.

– Надо его скорее вытаскивать!

– Поздно. Теперь мы можем лишь облегчить его страдания. Проявить человеколюбие. Не знаю, как ты, а я большой человеколюб, меня в прошлом году даже хотели сделать председателям регионального объединения «Гуманизм и гамбургеры без границ»… – сказал я и, как следует размахнувшись, огрел статую томагавком. Голова кузнеца треснула и рассыпалась на мелкие кусочки.

Тоска закричала и закрыла глаза руками. Так в детских книжках закрывают глаза поросята, испугавшиеся серого волка. Для закрепления эффекта я долбанул кузнеца по руке. Рука отвалилась и хлопнулась об пол. Я нагнулся, поднял конечность и подошел к Тоске.

– На, – я протянул ей руку. – Возьми.

Тоска отвернулась к стене.

– Передашь родителям, они похоронят. Будет хоть куда на могилку прийти, пшенку накрошить, конфетку развернуть. Часы еще тут, хорошие, дорогие.

Часы, кстати, были настоящими. Тот, кто уволок Пашу, снял с него часы и пристроил их на руку этого кузнеца. Зачем-то…

Тоска всхлипнула.

– Странно это от тебя слышать, – сказал я. – Ты такая продвинутая девчонка, а боишься какой-то оторванной руки. Не бойся, Тоска, крови больше нет…

Я снял часы и спрятал их в карман как трофей, трофей мне полагался в качестве небольшого возмещения морального ущерба.

Затем положил ей на плечо оторванную кузнецкую руку.

Тоска вздрогнула уже всем телом, стукнулась лбом о стену, но потом все-таки собралась и взяла руку.

– Что это? – Она посмотрела на руку.

– Рука.

– Она же ненастоящая! Она же стеклянная!

– А тебе все настоящее подавай! – усмехнулся я. – Если руку, так сразу оторванную! Если замуж, так сразу за Гагарина! Что за жлобские повадки, Тоска! Ты же раздумала быть оперной певицей, пора бросить эти замашки!

– Уродец! – крикнула Тоска и треснула меня стеклянной рукой по голове.

Рука была достаточно крепкой и не разбилась. Я не обиделся на Тоску, я бы сам треснул за такие шутки, да только некого было. Поэтому я просто потер вздувшуюся шишку и сказал:

– Смешная ты девчонка, Тоска. Хочешь свою фирму открыть, хочешь за ведьмами охотиться, а наблюдательность не развиваешь. Я тебя обманул по методу Штирлица.

– Как это?

– Самая выдающаяся деталь в твоем Паше – это его бомбардировщицкие часы. Ты запомнила часы, и я на этом сыграл…

– Ты что, полигон тут решил устроить? – разозлилась Тоска. – По отработке своего остроумия?

– Век живи, век учись, старушка. Перенимай, так сказать, опыт.

– Ладно, перенимаю, – кивнула Тоска. – Как будем Пашу искать, клуб-то здоровенный…

– Это не проблема, – ответил я. – Мы его легко найдем.

– Как?

Я достал из рюкзака пластиковую коробочку. В этой коробочке у меня хранился набор всевозможных интересных вещичек.

Кости, выточенные из зуба настоящего динозавра, с их помощью можно было предсказывать погоду, правда, не всегда, а почему-то только по пятницам. Наверное, динозавр помер как раз в пятницу, хотя тогда никаких пятниц не было.

Пуля из чистого серебра, вытащенная из черепа настоящего вампира. Так, во всяком случае, утверждал чувак, который мне ее подарил. Будто бы эту пулю вытащил его дедушка, а вампиром был, кстати, его прадедушка. Пуля особой ценностью не обладала, но с ее помощью почему-то было можно убирать головную боль.

Чешуя. Чешуя была непонятно какого происхождения, то ли с хвоста русалки, то ли с носа дракона, мне уточнять не очень хотелось. Зато от чешуи была прямая польза: в метре от нее все молочные продукты в течение трех часов превращались в настоящий йогурт.

Обломок вечного двигателя. Прибор почти бесполезный, но если на него поставить, к примеру, батарейку, то он начинал издавать тягучий звук, под который было легко и приятно засыпать.

Пригоршня сушеных цветков чертополоха, ну, это понятно для чего – пугать всякую вредоносную активность.

Отдельно в коробочке лежал небольшой медный конус с привязанной леской. Его-то я и достал.

– Что это? – спросила Тоска.

– Навозомер. Он находит навоз в радиусе километра. Я думаю, что твой друг сейчас устанавливает рекорды по производству навоза…

– А по-настоящему? Что это по-настоящему?

– Ведьмаковский компас, – пояснил я.

– Как?

– Ведьмаковский компас. Его выковали из меди, найденной в сердце метеорита, упавшего тысячу лет назад в пустыне Гоби. А остудили в крови настоящего татаромонгольского шамана. Так что теперь этот конус может определять любого колдуна в радиусе километра.

Я привязал к пальцу веревку и отпустил. Секунду конус висел неподвижно, затем медленно отклонился в сторону.

– Нам туда, – сказал я и отправился вниз по лестнице.

Мы спустились на первый этаж, свернули в узенький коридорчик, в котором, судя по табличкам на дверях, раньше помещались всякие драмкружки и секции хорового пения. Конус упорно отклонялся в сторону, мы шли за ним. Иногда я открывал двери по сторонам, так, ради интереса. Но ничего интересного за этими дверями не обнаруживалось, просто какая-то старая рухлядь.

Потом коридор начал загибаться вправо, видимо, он шел вокруг главного зрительного зала. Продвигаться стало гораздо труднее – потолок в этом месте здорово проседал, так что приходилось шагать согнувшись. Все-таки дом был уже старый и потихоньку разваливался.

Тем лучше.

– Это какая-то пещера, – сказала Тоска. – Ты уверен, что нам идти в ту сторону?

– Конечно. Как раз в пещерах и обитают все чудовища. Читай классику про борьбу с чудовищами, Тоска.

– Какую классику?

– «Беовульфа»[11] хотя бы…

– Я кино смотрела.

– Кино – это… это совсем не то, что нужно. Изучай первоисточники, в них мудрость. И все написано: зло обитает в омутах, пещерах, старых мусорных баках и других малоприятных местах. Как это.

Потолок стал еще ниже. Даже мне, человеку невысокого роста, приходилось идти уже на четвереньках, что мне не очень нравилось. Что это за борец с мировым злом, передвигающийся полуползком?

Но делать было нечего, и мы передвигались.

– Скоро спортзал, – сказал я. – Видимо, нам туда…

– С чего ты решил, что скоро спортзал? – спросила Тоска.

– А ты разве не чувствуешь? Раздевалкой до сих пор пахнет.

Тоска поморщилась.

– Знаешь, Тоска. – Я перешел почти на гусиный шаг. – Ты вот собираешь всякий детский народный фольклор, а я могу тебе рассказать на спор двадцать страшных историй, связанных с раздевалками. И каждая из них будет… Ну все, пришли.

Ведьмовский маятник остановился. Я указал пальцем вперед.

Впереди была дверь.

Двустворчатая дверь, какая всегда бывает в спортзалах. На двери была надпись.

Глава 7 Смер…

На двери было написано «Смер…»

Черными дрожащими буквами.

– Что это означает? – спросила Тоска.

– Ну, может, тут написано «смерч». Или «смерд». Или «смеркается»…

– Там написано «смерть», – сказала Тоска. – Вот и все. Это предупреждение. Предупреждение о том, что входить не стоит.

– Интересно… – сказал я. – Весьма и весьма интересно. Хотя несколько примитивно. Может отпугнуть робкого первоклассника или старушку с задержками в развитии…

– Я бы не стала входить в такие двери. Точно не стала бы.

– А я бы стал. Те двери, в которые не стоит входить, обычно никак не обозначаются. И напротив, подобные надписи на дверях свидетельствуют о том, что кто-то очень не хочет, чтобы мы сюда входили.

– Мне все-таки страшно…

Тоска оглянулась и поежилась.

– Стой тут, – сказал я ей. – Я скоро вернусь. Если что – кричи громко.

Я крутанул томагавк.

– Ты же сам говорил, что в таких ситуациях ни в коем случае нельзя расходиться! – сказала Тоска. – Что по одному почикают…

– Это верно. Молодец, Тоска, быстро учишься. Только вот тут что…

– Что?

– Ты уверена, что не разочаруешься? – Я постучал пальцем по слову «смерть».

– В чем? – Тоска посмотрела на дверь. – В чем я не разочаруюсь? В смерти?

– В охоте на ведьм. Во всем этом нашем мероприятии.

Тоска задумалась. Сняла шапочку и принялась чесать голову.

– Нет, – сказала она через минуту. – Не разочаруюсь.

– Ну, гляди.

Я отошел от угрожающей двери и ударил ногой чуть выше замка.

И, конечно же, замок не выдержал.

Я вошел внутрь.

Так все и оказалось – раньше тут размещался спортзал. Это хорошо было видно по высоким потолкам, болтающимся обрезанным канатам и ободранным баскетбольным щитам, как будто в зале тренировалась сборная США, состоящая преимущественно из негров не последнего размера. И по большим окнам от пола до потолка.

Все пространство от двери до окна и от правой до левой стены было заставлено мольбертами. Штук, наверное, двести мольбертов, а может, и больше. Мольберты стояли друг к другу впритык, даже непонятно, как на них можно было рисовать. На каждом мольберте одна и та же картина – белый мох, белые, чуть с желтоватым отливом осины, синий дрожащий воздух. Вдалеке между соснами размытое красноватое пятно. Ничего особенного. На первый взгляд. Но потом…

Я смотрел в эти осины, смотрел и почему-то не мог оторваться. Голова у меня начала кружиться, картина будто тянула в себя. И в какой-то момент я вдруг даже не почувствовал, я просто понял: сейчас из-за этих осин появится что-то кошмарное…

Тоска положила руку мне на плечо. Я вздрогнул, затем потряс головой, выбрасывая из мозгов обрывки этого наваждения. Паровозов добился того, чего хотел. Картина на самом деле дырявила голову. Детям и беременным женщинам лучше не смотреть.

– Тебе не кажется, что здесь что-то не так? – Тоска оглядывала спортзал. – Что-то не так, только я никак не могу понять, что именно… В этом зале чего-то не хватает.

– Знаю я, чего тут не хватает. Тут не хватает физкультурника. Этакого бодрого-пребодрого физкультурника со свистком. А еще лучше дохлого физкультурника. Чтобы висел на баскетбольном щите, а в волосах у него ласточки свили бы гнездо. Дохлый физкультурник на баскетбольном щите – вот картина, способная излечить раны моего сердца…

– Хватит шутить, – остановила меня Тоска. – Здесь чего-то не хватает на самом деле. Слушай, а почему этой картины так много? Зачем кому-то столько «Осиновых рощ»?

– Знаешь, Тоска, художник Саврасов рисовал «Грачи прилетели» целую кучу раз, не сосчитаешь даже. К нему приходят и говорят: Саврасов, дружбан, не будь медузой, нарисуй «Грачей», а он им – чуваки, да ради бога! Бац-бац – и готово, грачи прилетели. Чувакам – грачи, Саврасову – бабульки. Здесь, мне кажется, то же самое происходит… Примерно. Кто-то усиленно копирует эту легендарную «Осиновую рощу», чтобы потом продать ее за биг бабки. Может, уже и заказы получены.

– Да уж…

– Поэтому я и говорил, что не стоило тебе сюда заглядывать. Разочаруешься…

Я пнул ближайший мольберт, и он грохнулся на пол.

– Вообще-то считалось, что эта картина производит жуткое впечатление. – Тоска разглядывала полотно на соседнем мольберте. – А она не производит. Странное, пожалуй, да. А жуткое – нет. Слухи. Нельзя верить слухам.

– Жуткой была картина в альбоме, – сказал я. – То есть не картина, а набросок. Говорят, что люди хлопались в обморок, когда его видели. А с некоторыми начинали происходить удивительные вещи…

– Знаю, знаю, ты уже тысячу раз рассказывал.

Я пожал плечами.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Давай искать этого придуркоида, он наверняка где-то поблизости.

– Ты думаешь, Паша здесь? – тихонько спросила Тоска.

– Больше негде. Без сомнения, это логово, без сомнения, я чувствую. А потом, у меня есть одна особенность организма: когда поблизости находится тип с именем Паша, пупырышки начинают по коже идти. И сейчас это такие пупырышки, что за ними может спрятаться божья коровка средних размеров. Так что надо хорошенько здесь все осмотреть, и мы его непременно найдем. Идем туда.

И я двинулся налево, вдоль стены. Тут вообще можно было ходить только вдоль стен, все остальное место занимали картины, я уже говорил. Я продвигался медленно и не торопясь, ожидая какого-нибудь дурацкого подвоха, ловушки какой-нибудь. Растяжки с гранатой, волчьей ямы, наковальни под потолком.

Но ничего не происходило. Все было тихо, все было в порядке. Вот только ни с того ни с сего я упорно ощущал в этом спортзале чье-то неприятное присутствие. Я давно имел дело с разной пакостью, поэтому чувствам своим доверял.

В этом зале кто-то был. И этот кто-то не был человеком. От человека так страшно не бывает.

И про пупырышки. Про пупырышки я не соврал.

Мы двигались вдоль стены медленно, будто по карнизу на большой высоте. Правой рукой я сжимал томагавк, ругая себя за то, что позабыл надеть перчатки – пот щипал ободранные ладони, рукоятка томагавка скользила. Тоска двигалась за мной на расстоянии метра. Левой рукой я осторожно отодвигал мольберты.

Шагов через двадцать я отодвинул последний мольберт.

– Ой! – Тоска больно вцепилась мне в руку.

– Тише ты!

Мы остановились. Я задержал дыхание и прислушался.

Вроде тихо. Значит, показалось. Показалось, что кто-то мычал. Или стонал. Но нет, вроде на самом деле тихо…

– Все в порядке, – сказал я.

– Паши не видно?

– Вдоль этой стены не видно, тут только груша, надо обойти весь зал.

В углу на специальном кронштейне была укреплена здоровенная боксерская груша. Коричневая, иностранного производства, о чем свидетельствовала надпись «Kick me», что в приблизительном переводе означало «чувак, ударь меня покрепче».

– Предлагает ударить, – сказал я. – Не могу пройти мимо, отказаться от такого заманчивого предложения.

– Почему тут груша сохранилась? – спросила Тоска. – Тут что, художник-боксер живет?

Я не ответил. Всегда хотел иметь дома такую грушу. Большую. Чтобы можно было бить руками, ногами, головой, а если разбежаться, то и всей тушкой.

Эта груша была как раз из таких. Я напряг шею, разбежался и как следует ее боднул.

Груша оказалась хорошая, нужной консистенции, в меру твердая, в меру упругая. Это меня вдохновило, и я как следует ее обработал. И руками, и ногами.

– Хорошо? – спросила Тоска.

– Хорошо, – ответил я. – Весьма бодрит. Жалко палки нет. Я палкой хорошо работаю. И нунчаками.

– Ну-ка. – Тоска подошла к груше и тоже от души ее пнула.

– Сильнее надо!

Тоска ударила сильнее. Потом еще пару раз.

– У меня странное ощущение, – сказала она. – Будто тут… будто здесь… Слушай, а чего мы с этой грушей возимся? Нам надо Пашку искать и уходить! Может, ты достанешь этот свой ведьмин маятник и пойдем уже?

Тоска была права. С грушей мы чего-то и в самом деле завозились. Но такое случается, такое в природе человека, это знают даже дети. Мир готов рухнуть, а чуваки во дворе никак не могут закончить партию в домино.

– Сейчас хлопну ее томагавком – и пойдем дальше! – сказал я.

И как следует размахнулся своим холодным индейским оружием.

Груша дрыгнулась.

Мы с Тоской переглягнулись. Груша дрыгнулась еще раз.

– Полтергейст? – предположила Тоска.

Груша забилась и замычала.

– Мне кажется… – Я приложил ухо к груше. – Мне кажется, там кто-то есть…

– Призрак?!

– Вряд ли… Мне кажется, там этот твой дурацкий Паша.

Для подтверждения своих слов я пнул грушу посильнее, и груша замычала с болью и радостью одновременно.

– Точно! – сказала Тоска. – Он там…

Я приставил лезвие томагавка к коже, надавил, потянул вниз. Кожа разошлась. Я быстро вспорол грушу – и из нее вывалился перемотанный скотчем Паша. Перемотан он был хорошо, с ног до головы, как настоящая мумия.

– Нашли, – сказала Тоска. – Мы его нашли! А это что?

Тоска указала пальцем. На уровне груди под скотчем выделялся большой выпуклый бугор.

– Я думаю, что это дух, – сказал я.

– Как дух?

– Знаешь, у индейцев, когда в человека вселялся дух, то он помещался в такой гигантской бородавке. И эта бородавка все росла и росла, пока не поглощала человека целиком. Тогда из нее выходил дух и начинал мочить всех направо-налево.

– У Паши теперь такая бородавка? – ужаснулась Тоска.

– Тоска, Тоска, – улыбнулся я. – Ты легковерная особа. Все всегда гораздо проще, чем ты думаешь. Это не бородавка, это хуже. Это фотоаппарат!

– Дурак! – Тоска попыталась треснуть меня по голове, но я ловко уклонился.

В противоположном углу зала подпрыгнул мольберт.

– Что это? – спросила Тоска.

– Потом. – Я отклеил скотч с того места, где, по моим расчетам, находился Пашин рот.

– Это он! – заорал Паша. – Он идет сюда! Он убьет нас!

– На некоторых загородные прогулки влияют просто отвратно, – сказал я.

– Он нас убьет!!!

Я размахнулся и влепил Паше пощечину. Даже, скорее, затрещину. И, наверное, перестарался: левый глаз Паши начал стремительно закрываться. И Паша замолчал.

– Рассказывай быстро, но четко, – приказал я. – Времени нет совсем.

– Я провалился, – заговорил Паша. – Он меня оторвал с веревки и потащил! И потащил. Я не помню, он схватил меня…

– Кто он?

– Он! – завопил Паша. – Он! Он! Он! Он хотел замуровать меня в стену, но потом передумал и зашил в грушу! Это еще хуже, быть зашитым в грушу…

Я заклеил Пашину квакалку обратно.

Подпрыгнул еще один мольберт. Глаза у Паши вылезли из орбит, скосились к переносице, и он потерял сознание.

– Какой чувствительный. – Я уронил мумию на пол.

– Тут что-то не в порядке… – Тоска подергала меня за рукав. – Ты не слышишь, как кто-то шевелится?

– Не слышу. Далеко?

– В противоположном углу.

– Не в противоположном углу, а сколько метров?

– Метров тридцать.

– Нормально.

Я схватил Пашу за ноги и потащил к выходу из зала. Тоска взялась было помогать, но я ее оттолкнул.

– Пока не надо. Я сам. Смотри по сторонам.

Тащить Пашу по полу было нелегко – скотч, которым он был обмотан, нагрелся и расплавился, и мумия Паши приставала к полу. Чтобы его сдвинуть, приходилось напрягаться.

В глубине зала подпрыгнул еще один мольберт.

– Около двадцати, – сказала Тоска. – Гораздо ближе…

Паша прилип. Я рванул мумию Паши изо всех сил.

Мольберт свалился возле окна. Потом еще один. Будто кто-то толкал их. Я схватил Пашу за ноги и перевалил на бок. Тащить его было тяжело, катить гораздо проще – сопротивление меньше. И я Пашу покатил. Это было хоть легче, но медленней.

– Пятнадцать метров, – сказала Тоска.

На этот раз мольберт подпрыгнул гораздо ближе, я даже почувствовал, как пошла от него воздушная волна. Это движение воздуха меня подбодрило, и я смог несколько увеличить скорость перекатывания Паши.

– Может, разрежем? – спросила Тоска. – Давай, ты же умеешь томагавком работать!

– Времени нет, надо катить.

И я катил. Но до выхода докатить у меня так и не получилось, мольберты стали подпрыгивать по всему залу. И это подпрыгивание постепенно приближалось к нам.

Времени совсем не осталось. Я, оторвал скотч от пола, пнул Пашу и крикнул:

– Отталкивайся ногами, придурок! Или нам всем хана!

Паша принялся отталкиваться. Я перехватил томагавк и крикнул уже Тоске:

– Все! Уходите! Тащи его к мотоциклу! Ждите меня там!

– Но…

– Тащи!

Повторять Тоске было не надо, она схватила Пашку за шиворот и с трудом поволокла его к выходу из спортзала. Паша, впрочем, тоже старался.

Мольберты падали в разные стороны, разваливались, рассыпались, будто их крушила здоровенная злобная рука.

Тоска и Паша скрылись за дверью, я крепче сжал томагавк и шагнул навстречу разлетавшимся мольбертам. Потом что-то схватило меня, сжало, привалило к стене и поволокло вверх.

Глава 8 Гусята-убийцы

– И как ты догадался? – спросила Тоска.

– Просто. По этим глазам под потолком. Я подумал, что если это на самом деле дух, ну, в смысле если дух нарисовал эти глаза, то он не стал бы пририсовывать пошляцкую кровавую слезу. Кровавая слеза все портит. А нарисовано на самом деле здорово. Настоящим художником нарисовано, я это сразу почувствовал. А как лестница из оркестровой ямы пропала, так я еще больше подозревать стал, что дело тут совсем в не духе. Не в призраке. Ну, а потом ты сама все видела.

Тоска кивнула.

– Видела, – сказала она. – Почему все так тупо получилось? Почему все неправда?

– Потому что девяносто процентов историй про привидений – сказки. Еще пять процентов – подставы всякие…

– Как это?

– Ну, когда чувак покупает замок где-нибудь в Англии, протягивает в стенах трубы, по трубам пускает киношный туман, а туристам рассказывает, что это привидения. Как наш Паровозов. Ты бы видела его костюм – дрожь по телу. Так что вот, подруга, такие дела. А оставшиеся пять процентов – это реальные случаи. Иногда смешные, типа полтергейста, иногда страшные. Но это все редко…

– Да уж… – Тоска загрустила. – Все скучно, все неинтересно.

– Я тебе сразу говорил, что не стоит туда лезть, – напомнил я. – А ты не послушалась…

Тоска надулась.

– А картина эта смертельная? – спросила она через минуту. – Правда или нет?

– Картина… Никаких смертельных картин не бывает. Если хочешь, можешь в этом убедиться.

И я достал из-под кровати альбом.

– Тот самый? – Тоска округлила глаза.

– Угу.

– Я думала… я думала, он больше. Это не альбом, это какая-то записная книжка просто…

Альбом на самом деле был невелик. Чуть больше ладони. И легкий, почти невесомый: казалось, если его подкинуть, он легко зависнет в воздухе.

– А почему ты его раньше не показывал? – спросила Тоска.

Я сделал задумчивое выражение лица.

– Незачем было. К тому же, сдается мне, что твой друг Паша собирался сам умыкнуть альбом.

– С чего ты взял?

– Нельзя доверять человеку с именем Паша – это мой личный опыт. К тому же он названивал кому-то по мобильнику, только не дозвонился. Непростой тип этот твой Паша. Ну, да хватит о нем. Хочешь заценить тот ужас, за которым мы весь день гонялись?

И я щелкнул по обложке.

– Откуда он у тебя? – Тоска покосилась на альбом.

– Оттуда, – ответил я. – Прихватил на память. Так хочешь посмотреть или нет?

Тоска насторожилась. Ее этот альбом, видимо, здорово пугал.

– Не бойся, – усмехнулся я. – Там нет никаких чудовищ, никаких страхов, я уже заглядывал.

Я расстегнул застежки обложки и пролистал несколько первых страниц.

– Что это? – Тоска оторопело смотрела в книжку. – Утята?

– Утята. – Я захлопнул альбом. – Именно утята. И гусята…

– Гусята-убийцы?

– Гусята-гусята. Двадцать восемь страниц классной итальянской бумаги и почти все изрисованы гусятами и утятами. Утята у пруда, утята на лугу, утята делят червячка. Утята и гусята. Есть еще поросята, но мало. Красота. Вполне можно детские книжки иллюстрировать. Вот тебе и альбом смерти.

Тоска скривилась. Достала свой диктофон.

– А ты вроде как сказал, что эта история настоящая. – Она смотрела на меня с недоверием. – Что она правдивая, вроде как…

– Любая истина проверяется опытом, – выдал я. – Мы попытались проверить, настоящая эта история или нет. И убедились в том, что история эта… настоящая. Настоящая, но не совсем такая, как мы ожидали. По-другому. Так что вот.

Тоска вздохнула. Подняла диктофон и нажала на кнопку «Del». История, рассказанная братом якобы пропавшего без вести художника Паровозова, стремительно размагничивалась.

Через минуту все было кончено.

Тоска выглядела разочарованно.

– Не расстраивайся, – утешил ее я. – В следующий раз история будет настоящей. И страшной.

– Надеюсь. Одного не пойму, для чего он все это затеял? Весь этот клуб дурацкий? Паровозов в смысле?

– Эх очень просто. Для рекламы. Во-первых, исчезнувший художник – всегда здорово. Культово, что ли. К тому же все мертвые художники ценятся в несколько раз дороже, чем художники живые, и это всем известно. Вечером живописец пуляет себе в рот из револьверта, а утром его шедевры начинают расти в цене. Вот Паровозов и решил загадочно исчезнуть, помереть типа. Загадочная смерть – она еще лучше обыкновенной. Он помер, и его картины действительно здорово подорожали. Раз в десять, наверное. Но картин было мало, и Паровозов втихаря начал их пририсовывать. А потом отправлял по почте, продавал по каким-то своим каналам. Денюжку копил. А от скуки этот клуб разрисовывал, ну, и по ночам завывал, чтобы местный народец пугался. Я там, кстати, в одной кладовке обнаружил картины. Их было штук сорок, все упакованы и готовы к продаже. Во-вторых, я думаю, что загадочное воскрешение – это даже лучше, чем трагическая кончина.

– Но теперь же мы все знаем! – воскликнула Тоска. – Теперь у него ничего не получится!

– Получится. Я думаю, Паровозов и сам собирался скоро объявиться. Он чувак умный, придумает что-нибудь оригинальное. Вот! Его отыщут в том же Белом лесу! И он будет в беспамятстве. Будто три года отсутствовал неизвестно где. Все хитро. А клуб этот, главная улика, сгорел. Молодец.

– Как сгорел?! – удивилась Тоска.

– Как обычно. Старая проводка, короткое замыкание, трухлявые стены вспыхнули как порох. И все сгорело. А жаль, хороший был клуб.

Тоска покивала.

– А почему он в этом клубе жил? – спросила она.

– Надо же ему было где-то жить. А обычный дом не подходит – мастерская ведь нужна. Отсюда и клуб. Кстати, не удивлюсь, если клуб этот был застрахован на имя какого-нибудь давнего родственника Паровозова. Так что, история вполне заурядная.

– Молодец он вообще-то, – покачала головой Тоска. – Такого понапридумывать…

– Художник, – объяснил я. – Художники что только не выдумают. Я знал одного художника, он раскрашивался в цвета американского флага и голым бегал по площади перед мэрией. Его посадят на пятнадцать суток, а он выйдет и опять бегает – и ничего ему сделать нельзя, поскольку у него справка, что он псих настоящий. Тогда милиционеры придумали такую штуку – они стали в него из пневматических винтовок стрелять. А это весьма болезненно. Так что Паровозов еще ничего.

Тоска рассмеялась. Осторожно заглянула в холодильник и достала из него замороженный арбуз. Отрезала кусочек, стала жевать с хрустом.

– А чего Пашке про Паровозова не сказал? Он, наверное, сейчас дома от страха весь трясется, ссадины залечивает. Он же весь в синяках был, ты видел?

– Если бы тебя использовали как грушу, – усмехнулся я, – ты бы тоже была в синяках. А возможно, что и в переломах. Паше еще повезло… Знаешь, мне его даже немного жаль. Когда его разматывали от скотча, он все выл: «Глаза, глаза, он идет, он идет»… Очень смешно. Впрочем, так ему и надо. Я думаю, что после такого приключения у него не будет больше охоты к нам липнуть…

– Это точно. Я просто боюсь, как бы это ему на мозг не повлияло…

– Не бойся, Тоска. Ему это ни на что не повлияет. А если даже и повлияет… Пускай потрясется, это ему будет полезно. Потрясется-потрясется, да и успокоится. Если хочешь, у меня есть один знакомый, он приставляет к вискам отличных пиявок – любую трясучку снимает как рукой! Я могу ему позвонить…

Тоска хихикнула.

– А сам Паровозов? – спросила она. – Ты его видел?

– Видел, конечно. Как вы из зала вытащились, так он сразу показался. У него там целая система блоков в спортзале, чтобы мольберты подскакивали. И рельсы везде. С выдумкой, короче, чувак. Так что видел я Паровозова. И имел разговор. Когда ты как самая настоящая сестра милосердия вытаскивала из под огня этого дурацкого Пашку-кашку к его велосипеду, я как раз с ним беседовал. Паровозов угощал меня чаем, жаловался на сквозняки и торговался. Знаешь, так хорошо только бабки на рынках торгуются. Он мне говорит, слушай, чувак, ты это, меня раньше времени не закладывай, я тут хочу еще с десяток картинок нарисовать. Я говорю, лады, лады. Только мне нужно отступное. Чтобы не потерять лица перед своими дружбанами. А сам гляжу, у него на столе этот альбомчик лежит. Ну, Паровозов не дурак, все понял и мне его подарил. А я поклялся ему… Молчать поклялся.

Тоска вздохнула и поглядела на меня с разочарованием. С этаким легким разочарованием. Потом спросила:

– А зачем он Пашку в грушу зашил?

– Попугать хотел. Знаешь, я бы твоего Пашу сам бы куда-нибудь зашил. Когда я вижу Пашу, я сразу его хочу пришить… или пришить, не знаю. Но тут все просто. Он провалился сквозь пол, художник долбанул его по башке, оттащил в свой зал и зашил в грушу. Висит груша – нельзя скушать.

– Слушай, а как же маятник? Ну, этот, ведьмин маятник? Который нас к спортзалу привел?

Я рассмеялся.

– Опять меня надул?! – посуровела Тоска.

– Ну, немного… Но только для того, чтобы ты была повнимательней. Это, так сказать, обучающее надувательство. Надувательство во благо. Видишь ли, моя дорогая Тоска, для того чтобы держать фирму, занимающуюся поиском и разоблачением странных происшествий, надо иметь широкие знания в различных областях, я это уже говорил. Вот ты, например, знаешь, что все общественные строения строятся строго по линии «север – юг»? И в любой уважающей себя школе, в любом уважающем себя Доме культуры спортзал всегда будет находиться на севере. А столовая на юге. Цилиндр же на веревочке всего лишь… Всего лишь отвес. Он у меня в ящике с инструментами валялся, вот и намагнитился. Когда я его оттуда вытащил, он стал отклоняться к северу. Все просто.

Тоска засмеялась. Засмеялась несколько напряженно, я бы даже сказал, что злобно этак засмеялась. Спросила:

– А как же те пять человек, что отправились искать альбом, да и сгинули?

– Дружки его, – объяснил я. – Тоже художники. Только не местные, а из других городов. Приезжает, значит, такой товарищ, трубит направо-налево, что он собирается отправиться на поиски великого художника Паровозова, а потом потихоньку сматывается. Вот и все. Вот так делаются легенды. И деньги…

– Да… Хорошо, что ты у него хоть этот альбом на память взял…

– Альбом – ценная вещь. Я думаю, этот альбом станет началом нашей коллекции.

– Какой коллекции?

– Обширной. Коллекции необычных вещей. Чего ты там говорила про охотников за ведьмами?

– А так… – Тоска отвернулась, но я заметил, что ей приятен мой интерес.

– Да нет, расскажи. Это на самом деле идея.

Тоска принялась ходить туда-сюда по комнате.

– Понимаешь, – говорила она, – у нас накоплен некоторый опыт общения со всякими непонятными явлениями. А целой куче народа кажется, что их преследуют всевозможные вредоносные существа, хотя на самом деле эти существа – либо в их воображении, либо это просто осиное гнездо на чердаке. Ну, ты же знаешь – в трубе ветер воет, а им кажется, что это мертвецы!

И Тоска изобразила, как именно воют мертвецы и как их боятся обитатели небольших пригородных особняков.

– И статья моя тут как тут. Рекламка нам будет…

– Ага, «Титановый Феликс»… – Мы посмеялись.

– Кстати, – сказал я, – если тебе уж так хочется по-настоящему гоняться за призраками, то у меня для тебя есть одно дело. Один предприниматель средней руки измучен кикиморами. Он занимается тем, что скупает у поселян грибы и делает из них консервы. Маринованные рыжики, ну и все в том же духе. Так вот, к нему повадились кикиморы. Залазят в грибоварню, безобразничают, вредят по-всякому. И ничего не помогает. А он хорошие деньги предлагает, между прочим.

– Я с кикиморами не знакома. А ты?

– Нет, – честно признался я, – не очень. Но это ничего. Все эти кикиморы – они довольно обычные твари. Мы с ними справимся.

– Уверен? – спросила Тоска.

– Вполне, – сказал я. – Вполне уверен. Да и вообще, искусство, оно приходит с опытом. Кстати, я все хотел тебя спросить: ты с этим Пашей давно знакома?

– Не очень.

– Где он живет, знаешь?

– Нет, – покачала головой Тоска. – У меня только мобильник его… Он сам всегда фотографии в газету приносил.

– Какие фотографии?

– К Дню железнодорожника, про хлебокомбинат, про восковые фигуры. С выставки Паровозова тоже он фотки делал. А что?

– Ничего, – улыбнулся я. – Ничего. Слушай, Тоска, надо отметить наше будущее предприятие, сходи-ка на кухню и свари нам кофе. Выпьем за успех.

Тоска хмыкнула, затем отправилась на кухню и сразу же загремела там всяким кофейным инструментом.

Молодец. Она молодец, хотя еще совсем ничего-ничего не понимает. У нее пока нет опыта. Она почувствовала, что во всей этой мастерской имеется одно большое противоречие, но в чем оно заключается, понять так и не смогла. Она не смогла сделать выводов. А я понял. Сразу почти понял. И выводы сделал.

Кругом было полно картин, некоторые из них были совсем свежими.

А запаха краски не было. И самой краски – тоже. Нельзя рисовать картины так, чтобы не пахло краской.

А дальше…

Дальше я соврал Тоске. Я не видел никакого художника Паровозова. Потому что его не было в том спортивном зале.

Потому, что художник Паровозов исчез три года назад в осиновой роще, осина же у некоторых народов – черное дерево…

Я соврал Тоске, потому что то, что я увидел, мне чрезвычайно не понравилось. Тоска выволокла в коридор перемотанного скотчем Пашу. Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что по стене поползли мелкие трещины.

Я взмахнул томагавком перед собой и крикнул, как настоящий герой фильмов ужасов:

– Ну, тварь, иди ко мне!

Хотел добавить еще что-нибудь обидное, но не успел придумать.

Потом что-то сжало мне горло до хруста шейных позвонков и поволокло по стене вверх, к трубе вентиляции. В одном из окон треснуло стекло. Затем еще одно. Стекла начали лопаться, зал наполнился неприятным свистом, мольберты продолжали подпрыгивать. Они все подпрыгивали, все. А мольберты были тяжелые, каждый, наверное, килограммов в двадцать.

Я болтался в нескольких метрах над полом и задыхался. Старался пнуть в это невидимое, но не получалось, оно было неуловимо, но душило здорово.

И я уже начинал потихоньку задыхаться и ловить цветные круги. Запахло горелой пластмассой, что было дурным признаком: горелая пластмасса – это обонятельные галлюцинации, я в одной книжке читал. Горелым пластиком всегда пахнет перед отбросом коньков.

И пахло все сильнее и сильнее, бензиновые круги делались все пронзительнее, в ушах начало шуметь. Я напряг шею, стараясь удержать последнее дыхание, но не удержал.

Вдруг хватка ослабла, и я грохнулся на пол. Я кашлял, горло ломило, по губам текла кровь. Запах гари был все отчетливей. И я понял, что это не галлюцинация. Я задрал голову и обнаружил, что из вентиляционной трубы валит жирный серый дым.

Мольберты успокоились, стекла перестали трескаться, я увидел, как что-то невидимое, неуловимое, какое-то мельтешение воздуха замерло перед ближайшим ко мне мольбертом. А потом по натянутой до звона мешковине поползли корявые черные буквы. Медленные буквы.

«Смерть».

«Смерть».

Потом стало тихо.

И я ушел. И молчу. Выдумал историю про жадного художника, который решил устроить себе небольшую рекламу – и молчу. Так, на всякий случай. На всякий случай потому, что я позаботился о том, чтобы написавший на стене эти буквы больше никогда нас не беспокоил.

Тогда, в библиотеке, я оставил Тоску одну с журналом «Здоровье», а сам вернулся в квартиру Паровозова. Вернулся не только для того, чтобы послушать, что делается за дверью.

Я сел на пол, распаковал рюкзак. Достал бутылку со смолой, полил все вокруг: стены, шторы, мебель. Протянул от штор ручеек. Вытряхнул берестяную коробочку с порохом, насыпал горку. Самое главное – бикфордов шнур, изготовленный мной собственноручно по старинным рецептам. Горит от пятидесяти минут до часа, даже под водой. Отличная вещь, шедевр убойной технологии. Воткнул в горку, поджег. Шнур зашипел, приятно запахло порохом.

Примерно через час шнур прогорит. Порох вспыхнет и разогреет смолу. А когда смола разгорится, потушить ее будет трудно. Очень трудно. Разве что специальным огнетушителем.

Так все и случилось.

Бродячих призраков не бывает. Любому уважающему себя призраку нужен дом, а дома у него больше нет.

Об этом Тоске я не рассказал, не хотелось ее пугать. В конце концов это наше первое, можно сказать, совместное дело. Пусть у нее останутся о нем хорошие воспоминания. К тому же, когда по чуть сероватому холсту поползли неровные черные буквы, я понял. Понял, что в это дело нам лучше не ввязываться. Потому что это дело – серьезное. И опасное. Не детское это дело.

Я не сказал Тоске и еще кое-что.

Моя верная подруга гремела на кухне посудой, а я разглядывал альбом. Веселые утята, поросята и гусята. Поросята, гусята, утята, поросята, гусята, утята… До семнадцатой страницы. И после семнадцатой страницы.

На странице номер семнадцать гусят и поросят нет. Страница номер семнадцать густо замазана черной краской. Но с правого нижнего края краска слегка облупилась. И видно.

Белый мох. Чуть желтоватые стволы осин. Краешек размытого красного пятна.

Да, еще. Еще кое-что забыл прояснить. Откуда у меня все-таки этот альбом. Я обнаружил его в своем рюкзаке. На самом дне бокового кармана. Потом уже, когда все закончилось.

Когда и как он туда попал? За весь этот день я расставался с рюкзаком один раз, когда валялся под занавесом вместе с Пашей и Тоской. Я тогда прорезал дыру и выбрался наверх, а Паша и Тоска какое-то время оставались внизу.

Это Паша. Точно, это он.

Логическая цепочка такова. Запись, сделанная на выставке картин Паровозова, попадает Тоске – Тоска любопытна. Тоска – моя подружка, и это известно многим. Она прокручивает мне запись. Я загораюсь желанием отправиться на поиски ужасного альбома. Мы едем в клуб, там здорово пугаемся – и в итоге…

В итоге, ко мне попадает этот альбом. Паша сделал все, чтобы он ко мне попал. И чтобы я хорошенько испугался.

Кто тогда этот Паша?

У меня несколько версий. Но больше всего нравится слудующая. Паша – младший брат художника Паровозова. Тот самый, который рассказал девочке на выставке его историю. Он хотел разобраться с альбомом самостоятельно, но у него не получилось. Может, он испугался, может, еще что…

Только зачем ему понадобилось, чтобы альбом попал именно ко мне? Да еще таким необычным образом?

Зачем?

Кажется, я знаю. Паша оказался не таким уж глупым, как мне казалось. Ведь я единственный, кто никогда не возьмет бритву и не начнет отковыривать черную краску со страницы семнадцать. И кто не уничтожит альбом вовсе, кто будет его хранить. Надежно хранить. Вместе с лапой оборотня, зубами вампира и устройством, способным выполнять желания.


Примечания

1

Дайверы – ныряльщики.

(обратно)

2

Вильгельм Телль – великий стрелок.

(обратно)

3

Дерево, растущее в Южной Америке. В высушенном виде его древесина становится легче пробки. Поэтому из нее делают плоты и челноки.

(обратно)

4

Эдмон и Жюль Гонкуры – французские писатели.

(обратно)

5

Пабло Руис Пикассо, Сальвадор Дали – всемирно известные художники.

(обратно)

6

Небольшой город в Костромской области, известный источниками целебной минеральной воды.

(обратно)

7

СМЕРШ – от «смерть шпионам» – военная контрразведка времен Второй мировой войны.

(обратно)

8

Джакомо Пуччини – итальянский композитор ХIX – нач. XX в.

(обратно)

9

Инфекционная болезнь домашних животных, которая может передаваться от них человеку.

(обратно)

10

Петров-Водкин Кузьма Сергеевич – русский художник начала XX в.

(обратно)

11

«Беовульф» – англосаксонская поэма, написанная в VII в., повествует о сражении великого воина Беовульфа с чудовищем по имени Грендель.

(обратно)

Оглавление

  • Вампир на тонких ножках
  •   Глава 1 Палец Куропяткина
  •   Глава 2 Каменный остров
  •   Глава 3 Железная посылка
  •   Глава 4 Каюк утконосу
  •   Глава 5 Вампир из Мексики
  •   Глава 6 Саблезубый бегемот
  •   Глава 7 Анаконда Аля
  •   Глава 8 Густав под потолком
  •   Глава 9 Семафор погас
  •   Глава 10 Свинячья схватка
  •   Глава 11 Хватит сказок!
  • Жмурик-проказник
  •   Глава 1 Коробочка с красной кнопкой
  •   Глава 2 Тоскливая Тоска
  •   Глава 3 Выключатор
  •   Глава 4 Отрицательная плавучесть
  •   Глава 5 Внутренний Бобик
  •   Глава 6 Тухлые выживатели
  •   Глава 7 Окончательное особачивание
  •   Глава 8 К жмурику
  •   Глава 9 Лосиные бега
  •   Глава 10 Мертвый дед
  •   Глава 11 Последняя песня Тоски
  •   Глава 12 Возвращение Изобретателя
  •   Глава 13 Хочешь стать волком?
  • Стеклянная рука
  •   Глава 1 Титановый Феликс
  •   Глава 2 Может быть, кошка?
  •   Глава 3 Вампиры и рояль
  •   Глава 4 Призрак хочет жертвы
  •   Глава 5 Легенда об осиновой пуле
  •   Глава 6 Стеклянная рука
  •   Глава 7 Смер…
  •   Глава 8 Гусята-убийцы