КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412270 томов
Объем библиотеки - 551 Гб.
Всего авторов - 151132
Пользователей - 93968

Впечатления

PhilippS про Корниенко: Ремонт японского автомобиля (Технические науки)

Кто мне объяснит, почему эта книга наичастейшая в "случайных книгах"?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вихрев: Третья сила. Сорвать Блицкриг! (сборник) (Боевая фантастика)

неплохо, но в начале много повторов, одно и тоже от разных героев

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Стрeльникoва: Мой лед, твое пламя (СИ) (Любовная фантастика)

пишет эта дама стрельникова уже лет 10. по крайней мере жена столько про неё слышала. пишет много, и до сих пор у неё САПОЖКИ и ЗАЛА! люди воют, плюются, матерятся: НЕТ таких слов!!! есть «сапоги», а сапожки - только для детей. и есть «ЗАЛ»!
люди взрослеют, растут, приобретают образование, ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ, ЧИТАЮТ. мозги себе вправляют. ну, это нормальные люди.
а что это за зверь – «центральная парадная зала»? а есть нецентральная? и много-много непарадных? ДЛЯ ЧЕГО в частном доме? не дворец ведь! какая «центральная парадная зала»???
а сожрать в ванной БЛЮДО пирожных с кремом за полтора (!) часа перед приёмом, ты как в платье-то влезла, лишенка?
и на праздник, к многим-многим гостям, на твой первый бал (ты только из пансиона), ты надела «драгоценность» - кулон с топазом!
взяла ггня в руки коробочку с подарком мужчине - брошью (!) и, не подарив, пошла с ним танцевать. где брошь? куда она её сунула?? и что за подарок МУЖЧИНЕ – брошь??!
дальше. брошь из серебра, но с АЛМАЗОМ!! знаете, слов вот нет. какое серебро с алмазом? кто этот дурак, что оправил АЛМАЗ в СЕРЕБРО??
ладно, в подарок – алмаз в серебре, а себе, на ПЕРВЫЙ бал – ТОПАЗ??
бал не кончился, пошла ггня к себе. дом полон гостей. одела она халат поверх ночнухи, тапки и вышла. за-чем? к гостям? покрасоваться перед толпой народа?
утром закуталась в шаль и пошла завтракать. стральникова, ты сама-то когда-нибудь, в шали завтракала? а когда за приборами потянулась, куда шаль делась? а там ещё, когда завтракаешь, руками и двигать надо. не с ложки же тебя завтраком кормили. а поспешив на вкусные запахи КУХНИ, перешагнула порог «просторной СТОЛОВОЙ»!
теперь вопросы. почему, зная, что воспитанница приезжает, ей не предоставили камеристку? приезжает к балу, у неё нет бального платья, и она пешком, за пару часов, идет САМА покупать? почему из всех слуг, вокруг ггни вертится только экономка? и встречает, и на бал собирает? причёску делает? э-ко-ном-ка! причёску делает!
и как это: "от нервного волнения показалось"? от чего?? это – по-русски?
гг - ледяной маг, Страж Гор, лорд, не последний человек государства, который выплачивал «приличные суммы» на счёт ггни. пансион, дающий «отличное» образование и «отличное» воспитание, после которого на первый бал надевается топаз, натягивается халат и выходится в полный дом гостей, и - шаль на завтрак! почему имея приличный счёт, зная, что прибываешь прямо к празднику, ты бального платья не заказала?? почему прёшься в «парадную залу» ОДНА? без сопровождения?
и – нытьё, и заикание, и трясущиеся губы, руки, сопли ггни.
это – прочитанная одна глава. после чего я сунул вот это жене, она проглядела полторы главы и сказала: видимо писала дэвушка давно, из черновиков, что-то разобрала в «служанку двух господ», что-то ещё куда, а денег-то хочется, сладко жрать пирожные с кремом блюдами привыкла, вот и вытащила старьё на свет божий.
в общем, моё впечатление: мерзкая, мерзкая вещь от тётки, которая УЧИТ! «КАК СТАТЬ АРИСТОКРАТКОЙ»! необразованная, невоспитанная тётка УЧИТ! тётка, которая НЕ ПРОЧИТАЛА НИ ОДНОЙ книги из классики. тётка, которая права на такое учение не имеет, но имеет, от необразованности и бескультурья огромные хамские претензии на «инженера человеческих душ».
не читайте её, девушки. а если читаете, не берите НИЧЕГО на веру. пишет бред, откровенный, безграмотный и вредный.
хотя бы просто потому, что когда имеешь ОБРАЗОВАНИЕ спокойно и чётко пошлёшь кого угодно, куда угодно и запросто. никакого «бе-бе-бе» с заиканием НЕТ!
а вот за десятилетия попыток представить людей образованных и воспитанных неприспособленными к жизни дураками, такие, как стральникова&Ко и их последовательницы—копировщицы поплатились. жёстко, чётко и самым страшным для них – безденежьем. НИКТО НЕ ПОКУПАЕТ.
вас ПЕРЕСТАЛИ ПОКУПАТЬ! и, как следствие, издавать. так вам и надо.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
кирилл789 про Сорокина: Отбор без шанса на победу (Любовная фантастика)

попытался почитать, не пошло. после хороших вещей наивный тухляк с претензией не прокатил.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Человек из двух времен. Дворец вечности. Миллион завтра (fb2)

- Человек из двух времен. Дворец вечности. Миллион завтра (пер. И. Невструев) (и.с. Клуб «Золотое перо»: Любителям фантастики-13) 1.98 Мб, 453с. (скачать fb2) - Боб Шоу

Настройки текста:



Боб Шоу Человек из двух времен. Дворец вечности. Миллион завтра






Человек из двух времен

I

Для смертельно скучавшего Бретона телефонный звонок показался чуть ли не даром небес. Он встал, пересек столовую и направился в холл.

— Кто бы это мог быть, дорогой? — спросила Кэт, обозленная тем, что им кто-то помешал.

Бретон перебрал в уме саркастические ответы, которые так и просились на язык, и, принимая во внимание присутствие гостей, выбрал наименее опасный.

— Прости, но я не могу узнать по звонку, — ответил он спокойно, отметив, как посинели молочно-розовые губы Кэт. Она, разумеется, использует это против него, скорее всего, около трех утра, когда он будет силиться заснуть.

— Честный Джон, всегда острый, как бритва, — поспешно заявил Гордон Пэлфри тоном «я не вмешиваюсь», а Мириам Пэлфри ответила на это своей сладкой ацтекской улыбкой, мелькнувшей в ее напоминающих головки спичек глазах. Пэлфри были последним приобретением его супруги, и их присутствие обычно вызывало у Бретона ощущение болезненного беспокойства в желудке. Вяло улыбаясь, он закрыл за собой дверь столовой и поднял трубку.

— Слушаю, Джон Бретон у телефона.

— Что, твое имя теперь Джон? Раньше ты был Джеком. — В мужском голосе, отозвавшемся в телефонной трубке, ощущалась нотка напряжения, как если бы говоривший старался скрыть какое-то сильное чувство — страх, а может быть, триумф.

— Кто говорит? — Бретон безуспешно старался установить личность человека, разговаривающего с ним, особенно отчетливо сознавая, что телефонная линия становится воротами, через которые практически каждый, независимо от того, где он находится, может вторгнуться в его дом. Открывая таким путем доступ чужим мыслям, он ставил себя в невыгодное положение, разве что разговаривающий представился бы; все это в сумме казалось не очень-то честным. — Так кто говорит?

— Как же это? Значит, ты и вправду не знаешь? А ведь это интересно!

Эти слова почему-то заставили Бретона ощутить странную, непреодолимую панику.

— Я попрошу вас либо сказать, что вам нужно, — отрезал он коротко, — либо повесить трубку.

— Но у тебя нет повода злиться, Джон. Я охотно сделаю и первое и второе. Я позвонил просто для того, чтобы убедиться, дома ли ты и Кэт, так как намереваюсь зайти А теперь я кладу трубку.

— Минутку, — буркнул Бретон, сознавая, что незнакомец все сильнее действует ему на нервы. — Вы так и не сказали мне, о чем идет речь.

— О моей жене, разумеется, — вежливо ответил голос. — Ты живешь с моей женой уже почти девять лет, вот я и пришел, чтобы забрать ее.

В трубке послышался щелчок, а за ним издевательские гудки. Бретон несколько раз стукнул по рычагу и только спустя минуту осознал, что действует соответственно привитому старыми фильмами избитому стереотипу и что, если уж звонивший прервал связь, никакие операции с рычагом не восстановят ее. Выругавшись шепотом, он положил трубку, а потом несколько секунд стоял в нерешительности.

Кто-то глупо шутит, но кто?

Собственно, он знал только одного такого завзятого шутника: это был Карл Тоуджер, геолог из инженерного бюро Бретона. Но когда он видел Тоуджера в последний раз а это имело место после полудня в бюро, геолог уныло корпел над проблемой, возникшей в процессе замеров, которые проводило их бюро, по определению территории для закладки цементного завода в окрестностях Силверстрима. Пожалуй, Бретон никогда не видел его более озабоченным и менее склонным к шуткам.

Сам разговор, конечно, не имел значения, принимая во внимание особенности мышления телефонных шутников, но был в нем какой-то беспокоящий подтекст. Например, странная реакция, когда этот тип узнал, что Бретона уже не зовут Джеком. Он начал пользоваться официальным вариантом своего имени из престижных соображений в тот период, когда раскручивал дело, и было это уже много лет назад, а вообще… — при одной мысли об этом его охватила ярость, — в конце концов это его дело. Но где-то в потаенных закоулках души он не был доволен этим изменением; кроме того, у него сложилось впечатление, что незнакомый собеседник поразил его и сумел коснуться чувствительной струны.

Бретон задержался у дверей столовой, прекрасно сознавая, что реагирует именно так, как тот мог бы пожелать: вместо того, чтобы махнуть на это дело рукой, он снова и снова проигрывал в мыслях происшедшее. Он посмотрел по сторонам и вдруг совершенно неожиданно пожалел, что они не переехали в прошлом году в более просторный и современный дом, как хотела Кэт. Он вырос из своего старого дома и должен был уже давно без сожаления порвать с ним. «Живешь с моей женой уже почти девять лет…» Бретон наморщил лоб, вспомнив эти слова. Этот тип не утверждал, что он был до него мужем Кэт, поскольку Бретон и Кэт были женаты одиннадцать лет, но это число девять должно было иметь какое-то особое значение, как если бы вмещало многослойное беспокойство, а какая-то часть его подсознания, снова и снова преломляя смысл этих слов, со страхом ждала дальнейшего развития событий.

— К черту! — громко выругался Бретон. — Я такой же идиот, как и он.

Он открыл дверь и вошел в столовую. За время его отсутствия Кэт пригасила свет и придвинула маленький передвижной столик к Мириам Пэлфри. На столике лежал блокнот и авторучка, а толстые, короткие пальцы Мириам совершали над ними неопределенные плавные движения. Бретон тихо застонал: значит, несмотря ни на что, сеанс состоится. Пэлфри как раз вернулись из трехмесячного путешествия по Европе, и болтовня на эту тему продолжалась весь вечер, так что Бретон уже надеялся, что они обойдутся без сеанса. И эта надежда позволяла ему вежливо выслушивать их излияния о путевых впечатлениях.

— Кто звонил, дорогой?

— Не знаю. — У него не было охоты говорить об этом телефонном происшествии.

— Набрали не тот номер?

— Да.

Взгляд Кэт пробежал по его лицу.

— Тогда почему ты провел там так много времени? А кроме того, я слышала, как ты кричал.

— Ну, ладно, — ответил Бретон нетерпеливо. — Номер верный, только особа скверная.

Гордон Пэлфри прыснул, и огонек интереса в глазах Кэт угас, сменившись холодным блеском разочарования, как будто Бретон выключил два миниатюрных телевизора. Еще один номер на еженощной «пост мортем», отбываемой регулярно тогда, когда все нормальные люди погружены в глубокий сон и даже занавески на окнах в их комнатах мерно покачиваются от дуновения ветра. Почему, подумал он с ощущением вины, я доставляю неприятности Кэт в присутствии ее знакомых? А она постоянно позволяет себе пренебрежительно высказываться о моей профессии и устраивает публичные сцены с этим дурацким телефоном? Бретон тяжело сел, машинально потянулся за стаканчиком с виски и, посмотрев по сторонам, одарил Пэлфри одной из своих доброжелательных улыбок.

Гордон Пэлфри мял в пальцах квадратный кусок черного бархата в серебряных звездах, которым его жена всегда прикрывала лицо во время сеансов, но было видно, что он предпочел бы продолжить разговор о впечатлениях, оставленных поездкой по Европе. Он завяз в длинном рассказе, сопровождаемом театральными жестами, на что Бретон отвечал многократно повторенной до него фразой: «У французов капитальное чувство вкуса». Испытывая убийственную скуку, Бретон крутился в кресле, размышляя, как бы ему продержаться этот вечер, который он вообще-то должен был бы провести в бюро, помогая Карлу Тоуджеру разобраться в проблеме с территорией этого цементного предприятия. Гладко и бессодержательно, со сноровкой прирожденного зануды Пэлфри изменил тему и перешел к повествованию о старом слепом селянине, которого он встретил в Шотландии, и его домотканых клетчатых пледах, когда внезапно Мириам начала проявлять признаки беспокойства, предшествующие каждому переходу в транс.

— О чем ты говоришь, Гордон? — Мириам откинулась на спинку кресла, а ее правая рука, повисшая над блокнотом, начала дрожать, как лист на ветру.

— Я рассказываю Кэт и Джону о старом Хамише.

— О, мы были в таком восторге от Хамиша.

Голос Мириам, тихий и монотонный, показался Бретону бесконечно банальным подражанием чему-то, что он помнил еще из фильмов Бели Люгосьего. Видя на лице Кэт выражение экстатического восторга, он решился на фронтальную атаку в защиту здравого смысла.

— Итак, вы восторгались стариком Хамишем, — сказал он неестественно громко и воодушевленно. — Что за чудесная картинка: я так и вижу старого Хамиша, сидящего в пледе собственного изготовления, словно пустая, высохшая скорлупка; уж он-то, я думаю, познал цель жизни!

Но Кэт сделала ему знак, чтобы он замолчал, а Гордон Пэлфри развернул черный бархат и прикрыл им обращенное вверх лицо жены. Сразу же после этого пухлая рука сжала авторучку и начала водить ею по бумаге, покрывая страницу ровными строками. Гордон опустился на колени возле столика, придерживая его, чтобы не качался, тогда как Кэт убирала очередные исписанные листы с молитвенным выражением, которое казалось Бретону наиболее беспокоящим, чем что-либо другое во всем этом ритуале. Если даже его жена интересуется так называемым автоматическим письмом, то почему бы, черт побери, ей не проявлять при этом крупицу здравого смысла? Он и сам охотно помог бы ей в исследовании этого явления, если бы только она не втягивала его в группу поклонников Посланий с того света.

— Не долить ли вам еще капельку? — Бретон встал и подошел к зеркальному бару. Капельку, подумал он. Раны Христовы, что они со мной вытворяют? Он налил себе изрядную порцию виски, слегка разбавил спиртное содовой и, опершись о бар, стал наблюдать за сценой, разыгрывающейся в другом конце комнаты.

Тело Мириам как бы обвисло в кресле, но ее рука писала так быстро, как только это было возможно, если исключить стенографирование: со скоростью тридцати и даже более слов в минуту. То, что выходило из-под ее пера, было обычной старомодной прозой, испещренной такими словами, как «Прекрасно» и «Любовь», всегда написанными большими буквами. Пэлфри утверждали, что тексты эти продиктованы духами умерших писателей, которых они пытались идентифицировать по их стилю. Бретон имел на этот счет свой взгляд, а некритичное отношение к тому, что казалось Джону приятной забавой, живьем перенесенной из салонов викторианской эпохи, пугало его больше, чем он признавался самому себе.

Медленно потягивая виски, он смотрел, как Кэт собирает исписанные листы, нумерует их в уголках и аккуратно складывает на столике. За одиннадцать лет супружества в ней, собственно, не произошло ни одного физического изменения: как и раньше, она, высокая и худощавая, носила яркие шелковые платья, напоминающие естественное оперение великолепной экзотической птицы; только глаза, пожалуй, стали старше. Типичный для предместий невроз, подумал он, вот что это такое. Влияние семьи, которое так меняет женщину. Достаточно отдать себе в этом отчет, чтобы забыть об этом. Мешанина сиротства с матримониальной конторой. Решительно, я слишком много пью…

Тихий, возбужденный возглас Кэт снова обратил его внимание на группу возле столика. Рука Мириам Пэлфри начала вырисовывать нечто, что с такого расстояния походило на сложный кругообразный узор, что-то вроде рисунка распустившейся гвоздики. Он подошел ближе и убедился, что рисуемое ею напоминает по форме медленно разворачивающуюся туго скрученную спираль и что Мириам при этом тихо стонет и дрожит — все сильнее по мере того, как узор растет. Край черной ткани, наброшенной на ее обращенное вверх лицо, то прилегал к нему, то вздымался, словно орган дыхания какого-то морского создания.

— Что это? — спросил Бретон, немного помедлив; он не хотел проявлять слишком большую заинтересованность, но одновременно сознавал, что это нечто новое сравнительно с другими сеансами. Мириам неуверенно выпрямилась, когда он заговорил, а Гордон обнял ее за плечи.

— Не знаю, — ответила Кэт, вертя лист в длинных пальцах. — То есть… это стихи.

— Может быть, мы послушаем их? — предложил Бретон с умеренной шутливостью, слегка обеспокоенный тем, что его втягивают в это, но в то же время завороженный прямо-таки необычной способностью руки Мириам.

Кэт откашлялась и начала читать:

Я ждал тебя, ждал тысячи ночей,
Оплакивал тебя с тоскою горькой,
Следя за мерным ходом стрелки часовой.
Но вкуса слез моих тебе не ощутить.

Эта строфа наполнила Бретона каким-то странным беспокойством, причины которого он не сумел бы определить. Он возвратился к бару и, пока другие анализировали стихотворение, мрачно стоял, всматриваясь в повторяющуюся в зеркале батарею бутылок и рюмок. Потягивая пощипывающий язык холодный напиток, он вглядывался в свои глаза, отраженные в хрустальном микрокосмосе, а потом — совершенно неожиданно понял, что могли означать слова «почти девять лет». Если он не ошибается, то собака зарыта именно здесь, отсюда и этот телефонный звонок — психологическая глубинная бомба, идеально нацеленная, с запальным устройством, настроенным на большую глубину.

Потому что именно девять лет назад, с точностью до месяца, полиция нашла Кэт, которая брела в темноте по Пятидесятой улице с частичками человеческой мозговой ткани, забрызгавшей ее волосы…

Бретон вздрогнул при звуке телефона, зазвонившего в холле. Он резко поставил стакан и пошел к аппарату.

— Слушаю. Это Бретон, — проговорил он. — Кто говорит?

— Как дела, Джон? Что-нибудь случилось? — На этот раз он сразу узнал голос Карла Тоуджера.

— Карл! — Бретон опустился в кресло и протянул руку за сигаретой. — Вы звонили мне раньше? С полчаса назад?

— Нет… я был слишком занят.

— Это точно?

— Но о чем, собственно, идет речь, Джон? Я ведь сказал, что был занят, эти проклятые хлопоты с Силверстримом.

— Не сходятся замеры?

— Именно. Я сделал сегодня утром на указанной территории серию из восьми случайных отсчетов, а после ленча проверил ее другим гравиметром. Из того, что я знаю, следует, что те замеры, которые мы выполнили в прошедшем месяце, ни к черту не годятся. Эти новые значения приблизительно на двадцать миллигалов ниже, чем должны быть.

— На двадцать? Но это же означает, что грунт имеет плотность ниже, чем мы предполагали. А это могло бы означать, что…

— Просто соль, — прервал его Карл. — Могли бы мы убедить клиента соорудить соляную шахту вместо цементного завода?

Бретон сунул сигарету в рот и, раскуривая ее, размышлял о том, почему мир выбрал именно этот вечер, чтобы встать на голову.

— Послушайте, Карл, эти неувязки могут быть интерпретированы двояко. Либо, как вы говорите, известняк, залегающий там, в течение ночи превратился в соль, а это — не знаю, согласитесь ли вы со мной, — мы можем исключить сразу, либо оба наши гравиметра не скомпонованы. Так?

— Ну, пожалуй, так, — ответил Тоуджер устало.

— И нам не остается ничего другого, как только одолжить завтра два новых инструмента и повторить измерения.

— Я предполагал, что вы это скажете. А вы представляете себе, Джон, сколько квадратных миль я обежал сегодня? Я чувствую себя так, как будто обошел пешком весь штат Монтана.

— Я пойду с вами, — сказал Бретон. — Сообщу вам немного подвижности. Держитесь, Карл! До завтра.

— До завтра. Но, Джон, вы забыли о третьей возможности.

— То есть?

— Что со вчерашнего дня изменилась сила притяжения.

— Вы бы немного отдохнули, Карл. Даже ваши шутки сегодня звучат слишком уж вымученно.

Бретон положил трубку с улыбкой — молодой геолог никогда не нервничал и не впадал в депрессию. Если бы телефонный шутник уподобился Тоуджеру, коса нашла бы на камень, но в этом случае единственным подозреваемым, пришедшим Бретону на ум, был именно Тоуджер. Его шутки вообще-то не превышали армейского уровня, но как-то два года назад Карл, например, выложил пятнадцать долларов за канистру бензина, содержимое которой он потихоньку переливал в бак автомобиля сторожа бюро. Значительно позже он очень дельно объяснил, что его интересовала реакция сторожа, когда тот обнаружит, что его автомобиль вместо того, чтобы расходовать бензин, продуцирует его. Было ли это выходкой вроде «Живешь уже почти девять лет с моей женой»? Бретон не знал, что об этом думать; он прошел через застеленный ковром горчичного цвета холл, машинально касаясь на каждом шагу стены кончиками пальцев, чтобы не наэлектризоваться в сухом воздухе.

Кэт не подняла глаз, когда он вошел в комнату, и Бретон ощутил легкий укол совести, вспомнив свое ироничное поведение.

— Это был Карл, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Он еще работает.

Она равнодушно кивнула, и его чувство вины немедленно сменилось обидой — даже в присутствии друзей она не старалась хотя бы внешне произвести впечатление, что интересуется его работой. «В этом вся Кэт как таковая, — подумал он с бешенством. — Никогда не уступит. Живет себе с этой работы, прямо скажем, неплохо, но одновременно считает, что имеет право пренебрежительно относиться и к ней, и ко всем связанным с ней людям».

Бретон хмуро посмотрел на жену и на Пэлфри, которые как раз читали то, что напродуцировала Мириам, и вдруг осознал, что начинает слегка покачиваться. Он поднял стакан, допил виски одним глотком и налил себе еще. «А я выношу все это…» В нем снова ожила старая злость, навещающая его через определенные промежутки времени. Ну сколько же можно выдержать? Моя жена непрерывно упрекает меня за то, что я подолгу просиживаю в бюро, но как только я устрою себе свободный вечер, он проходит именно так. Какие-то горе-спириты, а с ее стороны очередная порция этого проклятого равнодушия. И подумать только, что я плакал — да, буквально плакал, — узнав, что она осталась цела и невредима в ту ночь, когда ее обнаружили с забрызганными мозгом Спидела волосами. Он не отдавал себе тогда отчета в том, что ведь Спидел хотел оказать ему услугу. Теперь он это знал. Если бы он только мог…

Но было уже слишком поздно.

Притушенные оранжевые лампы и выложенное белым мрамором устье камина, не уменьшаясь в размерах, начали удаляться на планетные, звездные, галактические расстояния. Он хотел что-то сказать, но язык его лишь перемещался по поверхности действительности, отбирая у существительных их значение и делая невозможным использование глаголов. Перспективы комнаты начали подчиняться странной геометрии, мучительно перебрасывая его с одного полюса на другой. К нему обернулось какое-то лицо из группы сидящих — бледное, лишенное характерных черт и форм — мужчина, женщина, друг или, может, враг? Тяжело и безвольно переступил он границу…


Бретон так сильно хлопнул капотом «бьюика», что огромный автомобиль вздрогнул, как вспугнутый зверь. Внутри в темноте ждала Кэт, неподвижная, как мадонна, а поскольку она не выказывала злости, в Бретона словно фурии вселились.

— Сел аккумулятор. Это решает дело: мы не можем ехать.

— Не глупи, Джек. — Кэт вышла из автомобиля. — Ведь Мейджеры на нас рассчитывают, мы можем позвонить и вызвать такси. — Ее платье для коктейля выглядело совершенно несоответственно на холодном ветру октября, и Кэт куталась в шаль с каким-то отчаянным достоинством.

— Не будь такой настырной, Кэт. Мы уже и так опоздали на час, а я не имею намерения идти на вечеринку с такими руками. Мы возвращаемся домой.

— Ты ведешь себя как ребенок.

— Очень тебе благодарен. — Бретон запер автомобиль и небрежно вытер измазанные маслом руки о голубой кузов.

— Я иду к Мейджерам, — заявила Кэт. — А ты можешь возвращаться домой и дуться, если тебе так хочется.

— Не будь дурой, ведь ты не пройдешь такой кусок пути одна.

— Это почему же? Я могу идти одна и одна вернуться, я годами делала это, прежде чем познакомилась с тобой.

— Знаю, дорогая, что ты вела себя достаточно свободно, но я просто был слишком тактичен, чтобы вспоминать об этом.

— Очень тебе благодарна. По крайней мере ты избавишь себя от такой неприятности, как появление в моем обществе сегодня вечером.

Слыша в ее голосе ноту беспомощности, Бретон ощутил злую радость.

— Интересно, как ты намереваешься добраться туда? У тебя есть деньги?

Поколебавшись, она протянула руку.

— Дай мне на такси, Джек.

— Исключено. Я ведь ребенок, ты же не забыла? — С минуту он наслаждался ее беспомощностью, отыгрываясь за все выходки с ее стороны. «Скверная ситуация, — подумал он, — даже для меня. Скажем, я приду на вечеринку с лицом и руками, измазанными смазкой, — это мелочь, каждый нормальный человек подумает, что я выкинул номер в стиле Эла Джолсона; значительно хуже то, что достаточно, чтобы она попросила меня еще раз, и я сломаюсь и пойду с ней к Мейджерам».

Однако вместо того, чтобы попросить его, Кэт только бросила короткое резкое слово, болезненно ранившее его, и зашагала по улице мимо ярко освещенных витрин магазинов. Закутанная в серебристую шаль, в воздушном платье, с длинными ногами, которые благодаря туфелькам на шпильках казались еще более стройными, она выглядела как классическая подружка гангстера из криминального фильма. Некоторое время он ощущал ее физическое присутствие значительно сильнее, чем обычно, как если бы к глазам его приставили давно не используемый оптический прибор. В ярких полосах света, бьющих из витрин, ее силуэт запечатлелся в его сознании резко, как драгоценный камень. И Бретон пришел к совершенно новому открытию — он заметил под ее коленями две тоненькие голубые жилки. Его охватил прилив нежности. Ведь он не может отпустить ее в таком виде одну, да еще ночью, — настойчиво предостерегал его какой-то внутренний голос. Но не будет же он перед ней пресмыкаться и унижаться. Он заколебался, а потом повернул в противоположную сторону, охваченный порывом отвращения к самому себе, тихо бормоча проклятия.

Примерно через два часа перед его домом остановилась полицейская машина.

Бретон, который стоял у окна, с тяжелым сердцем подбежал к двери. За двумя агентами с суровыми лицами маячили двое полицейских в форме.

Один из агентов в штатском показал ему служебный значок.

— Мистер Джон Бретон?

Бретон кивнул; он не мог произнести ни звука. «Прошу тебя, Кэт, — подумал он, — ты только вернись, и мы сейчас же пойдем на эту вечеринку». Но одновременно он отдавал себе отчет в том, что в нем происходит совершенно невероятный процесс, что где-то в потаенных закоулках его души зреет ощущение облегчения. Если Кэт нет в живых, то ее нет в живых. Если она мертва, это конец. Значит, он свободен…

— Лейтенант Конвери. Из отдела убийств. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас, — ответил Бретон глухо. — Может быть, вы войдете? — Он провел их в столовую и с трудом преодолел желание поправить подушки на диване движением смущенного хозяина.

— Вы не выглядите удивленным нашим визитом, — медленно произнес Конвери. У него было полное, загорелое лицо и маленький нос, едва заметный между широко расставленными голубыми глазами.

— Чем могу вам служить, лейтенант?

— У вас есть оружие?

— А… да. — Бретон стоял как громом пораженный.

— А вы можете нам его показать?

— Пожалуйста, — сказал Бретон громко. — Но в чем, собственно, дело?

Глаза Конвери были быстрыми, внимательными.

— Один из полицейских пойдет с вами.

Бретон пожал плечами и отправился в подвал, где находилась его мастерская. Когда они сошли по деревянной лестнице на бетонный пол, он ощутил напряжение полицейского. Остановившись, он указал на высокий шкаф, в котором держал разную рухлядь: всяческие инструменты, удочки, снаряжение лучника и ружье. Полицейский быстро протиснулся вперед, открыл шкаф и вытащил штуцер. Подергал его, потом отцепил ремень ружья от вертушки спиннинга, за которую тот зацепился.

Когда они вернулись в столовую, Конвери взял штуцер и провел пальцем по толстому слою пыли, покрывавшему приклад.

— Вы пользуетесь им не слишком часто?

— Нет. Последний раз года два назад. Еще до брака.

— Хм-м-м… Это скорострельное оружие, правда?

— Да. — Бретон ощущал нарастающее в нем ошеломление почти как физическое давление. — Что произошло?

— Неприятное оружие, — сказал Конвери как бы невзначай. — Разрывает животное. Я задумывался над тем, зачем люди его используют.

— Это просто хорошее ружье, и все, — ответил Бретон. — А я люблю хорошие вещи. Но я совсем забыл, ружье неисправно.

— А что случилось?

— Когда-то я уронил замок, и боек покривился.

— Хм-м… — Конвери вынул замок, исследовал его, понюхал зарядную камеру, при свете торшера заглянул в ствол и вернул штуцер полицейскому. — Это единственное ваше оружие?

— Да. Лейтенант, вам не кажется, что все это длится слишком уж долго? Зачем вы пришли сюда? — Бретон заколебался. — Или что-то случилось с моей женой?

— Я уже думал, что вы об этом не спросите. — Голубые глаза Конвери исследовали лицо Бретона. — С вашей женой ничего не произошло. Она была настолько легкомысленна, что пошла одна ночью через парк и подверглась нападению, но с ней ничего не произошло.

— Не понимаю… Каким образом… каким образом с ней ничего не произошло, коль скоро на нее напали?

— Ей посчастливилось. Какой-то мужчина, удивительно похожий на вас, вышел из-за дерева и разнес голову бандита выстрелом из штуцера в лоб.

— Что? Не хотите же вы сказать… Где теперь этот мужчина?

Конвери усмехнулся.

— Вот этого мы до сих пор не знаем. Он исчез…


Ощущение болезненной безмерности, перемещение плоскостей и параллаксов, невообразимые перемещения, в которых кривизна пространства-времени осциллирует между негативом и позитивом, а в середине зияет бесконечность — магическая, обманчивая, могущественная…


— Вы только взгляните, как этот парень пьет. — Это были последние слова Гордона Пэлфри. — Он сегодня действительно вышел на орбиту.

Все смотрели на Бретона, который, отчаянно силясь перестроиться, со слабой улыбкой опустился в глубокое кресло. Заметив внимательный взгляд Кэт, он подумал, что случайный наблюдатель мог заметить, что он отсутствовал некоторое время. Фускиарди, известный психоаналитик, после бесплодных исследований заверил его, что эти перерывы заметить невозможно. Но Бретону было трудно в это поверить, поскольку путешествия забирали часто по нескольку часов субъективного времени. Фускиарди объяснял это тем, что Бретон отличается редкой, если не уникальной способностью к молниеносному возвращению, занимающему доли секунды объективного времени. Он даже советовал ему обратиться с этим делом к университетскому объединению психологов, но тогда вся эта проблема уже перестала Бретона интересовать.

Бретон погрузился еще глубже в большое старое кресло, восторгаясь его удобством. Этот эпизод с Кэт в последнее время возвращался все чаще, что очень угнетало Бретона, несмотря на предостережение Фускиарди относительно того, что ключевые моменты жизни — исключая те, которые связаны со стрессами эмоционального типа, — возвращаются чаще всего. Сегодняшнее путешествие во времени было особенно долгим, а интенсивность переживания тем больше, что все началось почти без предупреждений. У него не было никаких расстройств зрения, которые, как сказал ему Фускиарди, предшествуют обычно приступам мигрени у других людей.

Пребывая под неприятным впечатлением встречи с прошлым, Бретон лихорадочно искал опоры в настоящем, но Кэт и Пэлфри все еще были поглощены исследованием необычного результата автоматического письма. Некоторое время он прислушивался к их разговору — они все еще пытались идентифицировать автора, подчиняясь обычному ритуалу подобных поисков, — после чего позволил парам алкоголя понести себя. Так много произошло в течение одного этого вечера, начавшегося в атмосфере чистой скуки. Он должен был остаться в бюро с Карлом, подумал Бретон. Замеры для цементной компании Бленделла следовало закончить до конца недели, а они шли страшно медленно еще до того, как выплыло это странное расхождение в двадцать миллигалов между результатами гравиметрических измерений. Может, просто не были внесены соответствующие поправки. Карл — очень хороший специалист, но ведь существует столько факторов, которые надлежит учитывать при гравиметрических измерениях: положение Солнца и Луны; приливы, деформацию земной коры и т. д. Каждый может ошибиться, даже Карл. Так же как каждый может анонимно позвонить или, наоборот, получить анонимный вызов. Было бы идиотством подводить под это какой-то старательно заготовленный контекст, просто это случилось в момент ослабления психического равновесия, не больше. Этот телефонный звонок был той психологической коркой банана, на которой он поскользнулся. Отличное определение… и виски тоже отличное. Даже Пэлфри в порядке, если смотреть на них с соответствующей точки зрения, особенно Мириам. Прекрасная фигура. Очень жаль, что она допустила, чтобы всю ее жизнь отягощал тот факт, что она родилась с лицом индейской женщины или древней египетской жрицы родом из голливудских фильмов М. Г. М. Если бы она выглядела как Элизабет Тейлор, то могла бы приходить каждый вечер…

Ощущая, что его обволакивает сладкое, как сироп, облако доброжелательности, Бретон снова настроился на прием идущего в другом конце комнаты разговора. Кэт как раз говорила что-то на тему об Оскаре Уайльде.

— Только не Оскар Уайльд, — запротестовал Бретон мягко. — Хватит уж об Оскаре Уайльде.

Кэт игнорировала его слова, а Мириам ответила на них своей странной улыбкой, но Гордон Пэлфри был более разговорчивым.

— Но ведь мы не говорим, что именно Оскар Уайльд передал эти слова, Джон. Это сделал кто-то, чей стиль местами идентичен стилю ранней прозы Уайльда.

— Вот именно, его ранней прозы, — прервал его Бретон, — в том-то и дело. Сейчас посмотрим: Уайльд умер около тысяча девятисотого года, так? А теперь у нас тысяча девятьсот восемьдесят первый[1], то есть получается, что за восемьдесят лет, проведенных по другую сторону, или за занавесом, или как там вы, спириты, обычно говорите, он не только не развился как писатель, но даже вернулся назад, к юношескому периоду.

— Да, но…

— И это не может быть связано с утратой навыков, так как в соответствии с тем, что я вычитал в книгах, которые вы одолжили Кэт, после смерти он является одним из выдающихся «автоматических писателей», или как там это называется. Уайльд, должно быть, единственный в истории писатель, книги которого приобрели высшую оценку после смерти автора. — Бретон засмеялся, довольный тем, что пребывает в той чудесной мимолетной сладости опьянения, в которой всегда думал и говорил в два раза быстрее, чем в трезвом состоянии.

— Ты основываешься на том, что связь между нашим и каким-нибудь другим измерением происходит в отношении один к одному, — сказал Пэлфри. — А может, это и не так.

— Может, и не так. Из данных, которыми я располагаю относительно другого измерения, можно сделать вывод, что оно населено писателями, которые не пользуются ни бумагой, ни пером и которые проводят время в пересылке этого своего вздора в наше измерение телепатическим путем. А Оскар Уайльд стал среди них стахановцем[2]; может, это кара за то, что он написал «Де профундис»…

Пэлфри усмехнулся с состраданием.

— Но ведь мы не говорим, что они…

— Не спорь с ним, — сказала Кэт. — Он вбил себе это в голову. Он профессиональный атеист, а кроме того, начинает слишком много говорить. — Она послала ему полный презрения взгляд, но переусердствовала и какую-то минуту выглядела как маленькая девочка. Странно, что именно такое чувство подействовало на нее омолаживающе.

— Она права, — сказал он. — Скелет моей веры сломался, когда я был еще ребенком. Первым потрясением было открытие, что Ф. В. Вулворт не является местным бизнесменом.

Кэт закурила сигарету.

— Ты выпил много виски. Ты всегда после этого выдаешь этот перл остроумия.

«А ты всегда выдаешь свой, о выпивке, — подумал Бретон. — Ты, лишенная чувства юмора сука, делаешь из меня робота на алкогольном приводе». Однако он остался разговорчивым и шутливым, отдавая себе отчет в том, что это лишь реакция на переживание, каким было путешествие. Ему удалось сохранять хорошее настроение во время кофе и бутербродов, после чего они вместе проводили гостей до двери, а Кэт прошла с ними до автомобиля.

Это была свежая ночь позднего октября, и зимние созвездия уже начали подниматься над восточным краем горизонта, напоминая, что вскоре холод принесет сюда снег из Канады. Ощущая тепло и раскованность, Бретон стоял в дверях и, куря последнюю в этот день сигарету, смотрел на Кэт, которая разговаривала с уже усевшимися в автомобиль Пэлфри. Когда он стоял так, с сигаретой, небо прорезали два метеорита. «Конец пути, — подумал он, — встречай, Земля». Наконец автомобиль тронулся; скрежеща и подскакивая на усыпанной гравием площадке, он пробил светом фар мрачную аллею вязов. Кэт помахала Пэлфри на прощание, после чего вернулась в дом, слегка дрожа от холода. Бретон попытался обнять ее за плечи, когда она переступала порог, но она решительно прошествовала мимо, а он припомнил ее язвительность. Очевидно, его ожидает «пост мортем» в бледном свете, когда занавески на окнах дышат мягко, как во сне.

Он встряхнулся, чтобы доказать самому себе, как мало это его трогает, а затем швырнул окурок сигареты на газон, где его погасила роса. Еще раз втянул в легкие пахнущий листьями воздух и вошел в дом.

— Не запирай, Джон. — Голос донесся из темного туннеля кустов, тянущегося вдоль подъезда. — Я пришел за моей женой. Ты уже забыл?

— Кто это? — Бретон бросил свой вопрос в тот момент, когда высокая мужская фигура приблизилась к свету, но он уже успел узнать голос. Анонимный телефонный собеседник. Он ощутил волну приправленной замешательством злости.

— Ты еще не знаешь, Джон?

Незнакомец приблизился и начал подниматься по лестнице. Лампочка над дверью осветила его. Бретон, остолбеневший от жуткого, необъяснимого страха, убедился, что смотрит в собственное лицо.

II

Джек Бретон, приближаясь по лестнице к человеку по имени Джон Бретон, ощущал легкую дрожь в ногах.

Может быть, решил он, это потому, что он больше часа сидел на корточках в темной, все скрывающей чаще кустов; но значительно более правдоподобным объяснением было то, что он боялся встречи с Кэт. Он пришел к выводу, что ни детальное обдумывание дела, ни попытка подготовить себя психологически не амортизируют силу столкновения. Звук ее голоса, когда она прощалась с гостями, отозвался в его нервной системе могучей симфонией, пробуждающей отклик как во всем его существе, так и в каждом отдельном атоме. Люблю тебя, — шептала каждая частица его тела, передавая это послание миллионам энергетических каналов. Люблю тебя, Кэт.

— Кто вы? — бесцеремонно спросил его Джон Бретон. — И чего вы хотите?

Он стоял на пути Джека Бретона, а лицо его в свете висевшей над головой лампочки напоминало потемневшую грозную маску.

Джек Бретон нащупал в кармане плаща автоматический пистолет, но, уловив нотку неуверенности в голосе стоящего перед ним мужчины, не спустил предохранитель. Не было оснований отступать от разработанного ранее плана.

— Я уже сказал тебе, чего я хочу, — ответил он вежливо. — И не сомневаюсь, что к этому времени ты успел сообразить, кто я такой. Или ты никогда не смотрел в зеркало?

— Но ведь вы выглядите как… — Джон Бретон не договорил фразу, боясь идти туда, куда привели бы его эти слова.

— Войдем в дом, — сказал Джек с нетерпением. — Я замерз.

Он двинулся вперед и с удовлетворением убедился, что Джон неуверенно отступает. «Боится меня, — подумал он, слегка удивленный. — Это существо, созданное по моему подобию, это существо, сменившее мое имя на имя „Джон“, боится своего создателя». Входя в столь хорошо знакомый, залитый оранжевым светом холл, Джек заметил дорогой ковер на полу и почти осязаемо ощутил атмосферу богатства в старом доме. Огромная работа, которую он выполнил в этот день, просматривая адресные книги и комплекты местных газет, выявила факт, что Джон Бретон преуспевает значительно лучше, чем девять лет назад, но то, что он увидел, превзошло все его ожидания. Ты хорошо показал себя, верный слуга…

— Ну, хватит, — сказал Джон Бретон, когда они вошли в просторную столовую. — Пожалуй, я могу претендовать на какие-то объяснения.

— Вижу, что с делами ты справляешься, Джон.

Говоря это, Джек разглядывал комнату. Мебель была совершенно новой, он вспомнил только старые часы и несколько мелких украшений. Особенно ему пришлись по вкусу кресла с высокими спинками; выбиравший их явно заботился об удобстве. У него возникло ощущение, что кресла эти доброжелательно приветствуют его. Нужно отметить это в памяти, подумал он. Независимо от того, что путешествующий во времени испытывает нулевое перемещение в пространстве, он подвергается значительному психическому воздействию, которое может проявиться в склонности к персонификации неодушевленных предметов, как, например, в этом случае ему показалось, что кресла с симпатией приветствуют его. Будь внимателен, Джек!

Теперь, когда он начал приспосабливаться к чудесной действительности существования Кэт, в нем снова проснулось любопытство, и он обратил внимание на Джона Бретона. Его второе воплощение было сложено, казалось, несколько массивней. Джон Бретон носил сшитые на заказ брюки, красную спортивную рубашку и кашемировый свитер. Эти девять лет, девять лет, в течение которых они плыли совершенно разными путями, создали известные отличия, подумал Джек. Я не такой пижон, и я не так хорошо откормлен, — но пришел мой час. Мой час!

— Я жду, — сказал Джон Бретон.

Джек пожал плечами.

— Я хотел бы, чтобы Кэт присутствовала, когда я буду говорить то, что намерен сказать, но мне кажется, что она пошла наверх.

— Моя жена пошла наверх.

Джон слегка выделил голосом два первых слова.

— Ладно, Джон. Может, это смешно, но это единственная недоработка в моем плане, как я тебе скажу. Пойми, Джон, что я… я являюсь тобой.

— То есть, — ответил Джон с напускной наивностью, — ты хочешь сказать, что я собой не являюсь?

— Нет. — «До него начинает доходить, — подумал Джек Бретон, — однако следует дотянуться до самых начал». Он напряг память. — Джон! Когда тебе было тринадцать лет, у нас почти все лето гостила двоюродная сестра Луиза. Ей было восемнадцать лет, и она была отлично сложена. А кроме того, регулярно, как часы, каждую пятницу вечером принимала ванну. Как-то после полудня, примерно спустя три недели после ее приезда, ты вытащил из гаража ручную дрель, вставил в нее сверло 3,3 и провертел дыру в потолке ванной. Причем ты проделал ее в самой широкой части большого украшения в форме буквы У.

Отец настелил пол в средней части чердака и устроил там что-то вроде кладовки, он даже поставил боковую стену. Но ты отодвинул одну из угловых плиток, так, чтобы добраться до ванной. В то лето, Джон, ты очень интересовался фотографией, а на чердаке была просто идеальная темнота. И каждую пятницу, когда Луиза принимала ванну, ты скрывался в насыщенной рыжей пылью темноте. Устраивался как раз над ванной и…

— Хватит! — Джон Бретон сделал шаг вперед.

— Не нервничай, Джон. Это просто мои верительные грамоты. Никто на свете, кроме меня, не знает этих фактов. А единственной причиной, по которой я их знаю, является та, которую я тебе уже назвал: я являюсь тобой. Это я делал все эти вещи и хотел бы, чтобы ты меня выслушал.

— И именно теперь я должен выслушивать тебя, не так ли? — сказал Джон глухо. — Весь этот вечер — это какой-то сплошной кошмар.

— Ты начинаешь говорить разумно. — Джек Бретон несколько расслабился. — Позволишь мне сесть?

— Прошу. А ты позволишь мне налить себе что-нибудь выпить?

— Будь моим гостем.

Джек произнес эти слова спокойно и естественно, взвешивая мысленно их значение. Джон был его гостем девять лет, но все это должно было скоро кончиться. Когда они оба уселись, он немного подался вперед в кресле, стараясь говорить холодно, спокойно и логично. Многое зависело от того, как он справится с правдоподобным представлением того, что неправдоподобно.

— Что ты думаешь о путешествии во времени, Джон?

Джон Бретон отпил глоток из своего стакана.

— Считаю, что это невозможно. Никто не был в состоянии перенестись из прошлого в настоящее, потому что если современная техника не в состоянии создать машину времени, то тем более никто в прошлом не мог этого добиться. Точно так же не было случая, чтобы кто-нибудь из будущего шагнул в настоящее время, поскольку прошлое неизменно. Таково мое мнение о путешествии во времени.

— А что ты скажешь о другом направлении?

— О каком другом направлении?

— Поперек. Перпендикулярно наблюдаемому.

— А, этим способом. — Джон Бретон снова отхлебнул из своего стакана; создавалось впечатление, что он немного отошел. — В тот период, когда я читал научную фантастику, это не считали настоящим путешествием во времени. Это называли параллельными мирами.

— Пусть будет так, — ответил Джек примирительно. — Так что же ты думаешь о путешествии в параллельные миры?

— Не хочешь ли ты сказать, что прибыл из иного настоящего? Из другого потока времени?

— Да, Джон.

— Но как? Если бы это было правдой, ты был бы доставлен сюда на чем-то… — Джон Бретон поднес стакан к губам, но пить не стал. — Девять лет, говоришь ты? Имеет ли это что-то общее с…

— Я слышу чей-то голос, Джон. — В дверях стояла Кэт. — К нам кто-то… Ох!

Джек Бретон встал, когда она вошла в комнату. Ее присутствие заполнило его глаза совсем так, как в тот вечер, когда он в последний раз видел Кэт живой; ее образ вторгся в его сознание, трехмерный, резкий, совершенный. На миг их глаза встретились, после чего Кэт отвела взгляд, а в его голове вспыхнул фейерверк счастья. Он поразил ее. Поразил без слов.

— Джон? — Ее голос был неуверенным, дрожащим. — Джон?

— Лучше сядь, Кэт, — сказал Джон Бретон высоким, холодным, звучащим на одном тоне голосом. — Наш друг хочет нам что-то сказать.

— А может, Кэт тоже выпила бы чего-нибудь? — предложил Джек Бретон. — Все это, вероятно, займет некоторое время.

Кэт не спускала с него глаз, и это было для него наслаждением; Джек должен был сделать над собой усилие, чтобы овладеть своим голосом. Она знает, она знает. За то время, когда его второе воплощение наливало ей бесцветный напиток, Джек убедился, что ему не угрожает непреднамеренное путешествие. Он исследовал свое поле зрения и удостоверился, что оно чисто — никаких светящихся точек, медленно опускающихся черных звезд, никаких зигзагов.

Медленно, обстоятельно начал он напоминать им факты, возвращая к жизни усилием своей напряженной памяти прошедшие девять лет.

III

Кэт удалялась по улице, шагая мимо ярко освещенных витрин магазинов. Закутанная в серебристую шаль, в воздушном платье, с длинными ногами, которые благодаря туфелькам на шпильках казались еще более стройными, она выглядела как классическая подружка гангстера из криминального фильма. В ярких полосах света, бьющих из витрин, ее силуэт запечатлелся в его сознании резко, как драгоценный камень, и Бретон — как если бы совершил новое открытие — заметил под ее коленями две тоненькие голубые жилки. Его охватил прилив нежности.

Ведь он не может отпустить ее в таком виде одну, да еще ночью, — настойчиво предостерегал его какой-то внутренний голос. Но не будет же он перед ней пресмыкаться и унижаться. Он заколебался, а потом повернул в противоположную сторону, охваченный порывом отвращения в самому себе, тихо бормоча проклятья.

Примерно через два часа перед его домом остановилась полицейская машина. Бретон, который стоял у окна, с тяжелым сердцем подбежал к двери. За двумя агентами с суровыми лицами маячили двое полицейских в форме.

Один из агентов в штатском показал ему служебный значок.

— Мистер Джон Бретон?

Бретон кивнул; он не мог произнести ни звука. «Прошу тебя, Кэт, — подумал он, — ты только вернись, и мы сейчас же пойдем на эту вечеринку».

— Лейтенант Конвери. Из отдела убийств. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Можно войти?

— Прошу вас, — ответил Бретон глухо.

Он провел их в столовую и с трудом преодолел желание поправить подушки на диване движением смущенного хозяина.

— Не знаю, как и сказать вам это, мистер Бретон, — медленно начал Конвери. У него было полное, загорелое лицо и маленький нос, едва заметный между широко расставленными голубыми глазами.

— В чем дело, лейтенант?

— Ваша жена, мистер. Она шла одна ночью через парк и подверглась нападению.

— Нападению? — Бретон почувствовал, как подгибаются ноги. — Но где она теперь? С ней ничего не случилось?

Конвери покачал головой.

— Мне очень жаль, мистер Бретон, но ваша жена мертва.

Бретон упал в кресло, а Вселенная вокруг него начала сжиматься и расширяться, как камера огромного, внезапно обнажившегося сердца. «Это моя вина, — подумал он. — Это я убил свою жену…» Он видел, как второй агент отвел Конвери в сторону и что-то прошептал ему на ухо. Минутой позже лейтенант сказал:

— Мой коллега обратил мое внимание, мистер Бретон, на то, что я проявил излишнюю поспешность. Официально я должен был уведомить вас, что обнаружено тело женщины, которая, судя по документам, может быть вашей женой, но в делах очевидных я не люблю болтовни. Однако, чтобы соблюсти формальности, я задам один вопрос: есть ли у вас основания полагать, что тело женщины лет двадцати пяти, высокой, с черными волосами, в серебристо-голубом платье для коктейлей, которое мы обнаружили поблизости от входа в городской парк со стороны Пятидесятой улицы, не является телом вашей жены?

— У меня нет оснований так полагать. Сегодня вечером она ушла из дома, одетая именно так. — Бретон закрыл глаза. — Это моя вина; это я убил мою жену. Я отпустил ее одну.

— Несмотря на это, необходима формальная идентификация. Если вы пожелаете, один из сотрудников отвезет вас в морг.

— Не нужно, — ответил Бретон. — Это я могу сделать сам.


Выдвижной ящик холодильника легко скользнул на хорошо смазанных подшипниках, и Бретону при виде этого пришла в голову совершенно неподходящая мысль: хорошее приспособление. Он взглянул на холодное, скованное сном смерти лицо Кэт и на кристаллики льда, поблескивающие на ее бровях и ресницах. Совершенно помимо воли, он протянул правую руку, чтобы коснуться ее, но заметил черные ободки смазки под своими ногтями и отдернул руку, не завершив движения. Ты должна быть без изъяна, Кэт.

Лейтенант Конвери маячил где-то на краю поля его зрения, так близко и одновременно отдаленный от него на бесконечное число лет, отделенный безмерностью пульсирующего, флюоресцирующего света.

— Это ваша жена?

— А кто бы это еще мог быть? — ответил Бретон надтреснутым голосом. — Кто другой?


Спустя некоторое время он узнал, что Кэт была оглушена, изнасилована и заколота. Сотрудник, сведущий в судебной медицине, добавил, что он не в состоянии установить последовательность, в которой были совершены эти три акта. В течение нескольких дней улаживания бессмысленных формальностей Бретон достаточно успешно подавлял в себе ощущение вины, отдавая себе, однако, отчет в том, что он сейчас бомба, запал которой подожжен, что его теперешняя жизнь — это наносекунды, предшествующие взрыву.

Когда наконец дошло до этого взрыва — это случилось на следующий день после погребения Кэт, — он напоминал взрыв, наблюдаемый на киноленте, движущейся замедленно. Бретон находился тогда в северной части города и брел без цели по улице мимо обветшалых домов. Было холодно; хотя дождя не было, тротуары почему-то были мокрыми. Вблизи от одного из перекрестков он нашел чистое, свежее перышко и наклонился, чтобы поднять его. Оно было полосатым, с чередующимися серо-перламутровыми и белыми полосками. Потерянное, видимо, птицей в поспешном полете, оно напомнило ему, что Кэт тоже носила одежду так, как если бы это было ее природное оперение. Он посмотрел по сторонам в поисках какого-нибудь подоконника, чтобы положить на него перышко, словно найденную перчатку, и увидел мужчину в изношенных рабочих штанах, который стоял у ворот и, усмехаясь, смотрел на него. Он отпустил перо, позволив ему упасть на грязный бетон, и накрыл его ногой.

Следующее его осознанное действие произошло пятью неделями позже: лежащий в больнице Бретон открыл глаза.

Отрезок времени, предшествующий этому событию, нельзя было бы назвать выпавшим, даже с его точки зрения, однако он был так смят и деформирован, что казался картиной, рассматриваемой через заиндевевшее стекло, потому что все это время Бретон пил, обезболивая душу чистым спиртом и суживая этим путем границы сознания. Но где-то в тумане этого меняющегося, как в калейдоскопе, мира зародилась мысль, которая его возбужденному мозгу показалась гениально простой.

Полиция сказала ему, что психопата, совершившего убийство, будет трудно обнаружить. В таких случаях надежда на удачу особенно ничтожна. Ему дали понять, что если пускать женщин одних ночью в парк, то на что, собственно, надеяться?

Бретон убедился, что ему становится не по себе в их обществе. Он открыл удивительную вещь, касающуюся образа мышления полицейских: общаясь так много с уголовниками, они приняли в свое сознание существование совершенно особого морального кодекса. Не соглашаясь с ним, они начали, однако, до определенной степени понимать его, в результате их собственный моральный кодекс подвергся легкому изменению. Зная величину этого изменения, можно, конечно, в дальнейшем соответственно настроить свой инструмент, но Бретон чувствовал себя среди них игроком, который не знает правил игры. Поэтому они и смотрели на него оскорбленно, когда он спрашивал их о результатах расследования, а потому в какой-то момент этих последних недель он решил ввести свои собственные правила.

Не было свидетеля убийства Кэт, а поскольку не существовало ни одного мотива к совершению этого преступления, его ничто в физическом смысле не связывало с этим преступлением. Но, размышлял он, есть другие связи. Он, Бретон, не может знать убийцу, но убийца должен знать его. И местная пресса, и телевидение широко освещали это дело, причем публиковали и фотографии Бретона. Не может быть, чтобы убийца не заинтересовался человеком, которому он так жутко поломал жизнь. Бретон пришел к убеждению, что если бы он увидел убийцу на улице, в парке или в баре, то, несомненно, узнал бы его по глазам.

Город этот не так уж велик, и вполне возможно, что за время своей жизни он видел, пусть мимолетно, каждого жителя хотя бы раз. Разумеется, он должен ходить по улицам, двигаться, показываться везде, где бывают люди, сравнивать их лица с тем, что запечатлелось в его сознании, как на пленке, до того дня, когда он заглянет в глаза какого-то человека и будет знать… А когда это случится…

Бледный огонек надежды маячил в течение пяти недель, пока, наконец, не потух, погашенный алкогольным отравлением и недоеданием.

Бретон открыл глаза и по особому оттенку света на потолке понял, что уже выпал снег. Он ощущал голодное посасывание в желудке, и ему вдруг захотелось густого домашнего супа. Он сел на постели, огляделся и убедился, что находится один в комнате, выглядевшей совершенно безлично, если бы не несколько темно-красных роз. Он узнал любимые цветы своей секретарши Хетти Кэлдер. В нем ожило воспоминание о ее некрасивом, лошадином лице, склонившемся над ним с выражением беспокойства и сочувствия. Он чуть заметно улыбнулся. Раньше каждый раз, когда ему случалось хватить лишнего, она расстраивалась и чуть ли не худела; интересно, как она выносила его поведение в течение последних пяти недель?

Голод давал о себе знать все настойчивей, и Бретон потянулся к звонку.


Пятью днями позже та самая Хетти отвезла Джека домой на собственном автомобиле.

— Послушайте, Джек, — сказала она, доведенная до крайности, — вы в самом деле должны пожить у нас какое-то время. Нам с Гарри будет очень приятно, а коль скоро у вас нет близких родственников…

— Я справлюсь, Хетти, — ответил он. — Еще раз благодарю вас за приглашение, но для меня сейчас самое время вернуться домой и, наконец, как-то собраться.

— А вы действительно справитесь? — Хетти великолепно вела машину по улицам. Со старым большим автомобилем она управлялась не хуже мужчины. И все время затягивалась сигаретой, с которой на пол падали пушистые комочки пепла. Ее бледное лицо потемнело от огорчения.

— Я в самом деле отлично справлюсь с собой, — заверил он ее с признательностью. — Во всяком случае, я уже могу думать о Кэт. Конечно, это ужасно больно, но я уже как-то согласился с этим. А до того не мог. Мне трудно это объяснить, но я не мог отказаться от мысли, что должно существовать какое-то официальное учреждение, вроде Департамента Смертей, куда я мог бы пойти и объяснить, что произошла ошибка. Что Кэт не могла оказаться убитой. Я болтаю вздор, Хетти.

Хетти взглянула на него краем глаза.

— Вы говорите теперь просто как человек, Джек. В этом нет ничего странного.

— А как я говорю обычно?

— В течение последних пяти недель дела шли вполне хорошо, — перевела разговор Хетти. — Нужно будет принять много людей.

Она начала отчитываться перед ним о новых контрактах и о выполнении уже заключенных.

Постепенно Джек осознал, что все это не интересует его так, как должно было бы интересовать. Прирожденный мастер на все руки, он без усилий овладел своей специальностью, поскольку она казалась великолепной с экономической точки зрения, после чего начал работать в геологической фирме, которую затем и возглавил, когда владелец ее ушел на пенсию. Все было так просто, так неотвратимо, но в то же время почему-то не давало настоящего удовлетворения. Он всегда так любил мастерить, работать руками, которые, казалось, обладали собственным умом, а теперь оказалось, что у него нет на это времени.

Бретон ежился в своем плаще, глядя с тоской на черные, мокрые улицы, напоминающие каналы, вырытые в сугробах грязного снега. Когда автомобиль ускорил ход, белые воздушные хлопья начали срываться с капота; они беззвучно ударялись о стекло, а затем уносились назад, где таяли и исчезали. Он старался сосредоточиться на том, что говорила Хетти, но вдруг со страхом заметил, что в воздухе перед ним появилась цветная мигающая точка. Не теперь, только не теперь, подумал он, протирая глаза, но мерцающая маленькая искорка уже начала увеличиваться. Не прошло и минуты, а она уже сверкала и вращалась, как новенькая монета, оставаясь все время в середине поля зрения правого глаза, независимо от того, куда он поворачивал голову.

— Я была у вас сегодня утром и включила обогрев, — сказала Хетти. — По крайней мере будете в тепле.

— Благодарю, — пробормотал он. — Я доставляю вам слишком много хлопот.

Мерцание, вначале довольно медленное, ускорялось, блокируя все большую часть поля зрения и создавая знакомые узоры: подвижные радужные геометрические фигуры, которые дергались и перемещались, открывая окна в незнакомые измерения. «Не теперь! — молил он в душе. — Я не хочу сейчас отправляться в путешествие!» Эти расстройства зрения были знакомы ему с детства. Они случались с ним с промежутками от трех месяцев до нескольких дней — в зависимости от стрессов, — обычно предвосхищаемые ощущением удовлетворения. Когда эйфория проходила, появлялись мигающие зигзаги в поле зрения правого глаза, влекущие за собой необъяснимые, пугающие путешествия в прошлое. Сознание, что такое путешествие длится ничтожную долю секунды действительного времени и что это должно быть каким-то фокусом памяти, не приносило облегчения, поскольку заново переживаемые сцены, как правило, не были приятными. Они касались фрагментов жизни, о которых он охотно забыл бы, моментов критических. Нетрудно было догадаться, какой кошмар будет следующим. Когда автомобиль остановился перед его домом, Бретон был уже совершенно слеп на правый глаз; распростертый перед ним прекрасный цветной занавес, дрожащий, текучий, сотканный из светящихся геометрических фигур, не давал возможности что-либо увидеть. Он уговорил Хетти, чтобы она не выходила из машины, помахал ей рукой, когда она отъезжала, и начал отпирать парадную дверь. Оказавшись в доме, он быстро прошел в столовую и сел в глубокое кресло. Мерцание достигло высшей точки; это означало, что вот-вот наступит момент неистовства, когда Земля исчезнет и начнется путешествие бог-знает-куда. Бретон ждал. Поле зрения правого глаза начало очищаться, а он сидел в напряжении и смотрел, как комната уплывает, деформируется, приобретая странные перспективы. Тягостно, безвольно переступаемый порог…


Кэт удалялась по улице, шагая мимо ярко освещенных витрин магазинов. Закутанная в серебристую шаль, в воздушном платье, с длинными ногами, которые благодаря туфелькам на шпильках казались еще более стройными, она выглядела как классическая подружка гангстера из криминального фильма. В ярких полосах света, бивших из витрин, ее силуэт вырисовывался в его сознании четко, как драгоценный камень, и тогда Бретон, ощущая, что что-то здесь не в порядке, заметил позади нее на середине улицы, буквально на проезжей части ее, там, где никогда ничего не росло, три дерева. Это были вязы, почти совершенно сбросившие листву, и что-то в расположении их ветвей наполнило его неприязнью и отвращением. В то же время их стволы, как он убедился, были нематериальны — фары автомобилей просвечивали их насквозь.

Эта группа деревьев будила в нем страх, но одновременно и странно притягивала его.

И все это время Кэт удалялась, а внутренний голос говорил ему, что он не должен отпускать ее в таком виде ночью в город. Он боролся с этой мыслью, пока не повернул и не пошел в противоположном направлении, охваченный отвращением к самому себе, тихо бормоча проклятия…


Ощущение болезненной безмерности, перемещение плоскостей и параллаксов, невообразимые перемещения, в которых кривизна пространства-времени осциллирует между негативом и позитивом, а в середине зияет бесконечность — магическая, обманчивая, могущественная…


Вцепившись в поручни кресла, Бретон судорожно сжимал их, пока отзвук его дыхания не утонул в тишине комнаты. Тогда он поднялся, подошел к камину, завел старые часы в дубовом корпусе и ощутил в своей руке тяжелый холодный ключ, холодный и материальный. За окнами снова начал падать снег — маленькими пушистыми хлопьями, а автомобили, как призраки, мелькали в просветах за деревьями. Тяжелые, коричневые тени заполнили дом.

Потом он пошел на кухню, и, пока варил себе кофе его разум медленно пробуждался от того состояния оцепе нения, которое всегда вызывало в нем путешествие во времени. Наступающий обычно после путешествия отлив энергии, хотя был хорошо знаком ему, на этот раз, однако, приобрел значительно более острую форму. Ожидая, когда закипит вода, Бретон с опозданием осознал, что во многих отношениях это путешествие было другим — речь шла прежде всего об элементе фантазии. Эти вязы, растущие посреди Четырнадцатой улицы, удивили его, но не только: в их воздействии на него было нечто большее, нежели сознание, что они здесь совершенно не на месте; они казались прозрачными, как картинки, отброшенные на какой-то реальный фон — и, однако, обтрепанный свод их крон был действительным. Он уже видел его где-то, и свод этот что-то обозначал — но что?

Поставив кофе отстаиваться, он открыл холодильник и убедился, что там нет ни молока, ни сливок. Его желудок подступил к самому горлу при одной мысли о черном кофе, но поиски в пустой кухне выявили, что единственной, кроме кофе, жидкостью является уксус в банке из-под пикулей, где, словно в микстуре, плавали какие-то хлопья. Бретон налил себе черного напитка, над поверхностью которого вились плоские серые спирали пара, и вернулся в столовую. Отхлебнув кофе, он старался сосредоточиться на своих личных делах, но комнату заполнил полумрак, и Бретон почувствовал себя измученным. Оказалось, что недельное лечение и отдых — это слишком мало, чтобы компенсировать потери, понесенные им за период долгого пьянства.

Он проснулся спустя несколько часов в почти полной темноте. Сквозь окно пробивался анемичный лиловый свет уличного фонаря, а по стене в глубине комнаты перемещались неопределенные тени. Сдерживая дрожь и прилив слезливости, Бретон выпрямился в кресле. Он решил выйти в город, чтобы съесть что-нибудь. Когда он встал, то заметил колеблющуюся тень ветви на мертвой серой поверхности телевизионного экрана и вдруг вспомнил, где он видел эти три вяза.

Одна из местных телевизионных станций во время передачи новостей показывала фотографию места, где было обнаружено тело Кэт, — как раз возле этих трех вязов.

Единственная проблема состояла в том, что вязы, которые он видел в своем путешествии, не были неподвижными; их как бы нарисованные линии ветвей меняли положение соответственно капризам ночного ветра. Они были — Бретон вздрогнул, используя это определение, — реальными. А это в свою очередь означало изменение его отношения к путешествиям; он должен был признать, что какая-то часть его сознания сочла возможным верить, что фактически сегодня он видел Кэт. Возможно ли, рассуждал он холодно, что его одинокое, отягченное чувством вины подсознание, пренебрегая всеми законами природы, совершило путешествие в прошлое? Неужели вековое стремление человечества к овладению невозможным, к возвращению в минувшее с целью исправления совершенных ошибок делало психическую силу двигателем всех его совершаемых до сего времени путешествий? Это объяснило бы тот факт, что во время таких путешествий он переживал заново критические моменты своей жизни, которые, как правило, имели какие-нибудь трагические последствия. Возможно ли, что он, Бретон, является незрелым путешественником во времени, обреченным на неподвижность своей материальной оболочки, но способным, однако, выслать в прошлое какой-то нематериальный элемент своей личности? А если, не дай бог, это так, то он до самой смерти будет возвращаться к той кошмарной сцене с Кэт. И эти три вяза, которые снова начинают маячить…

«Нет, нужно двигать отсюда, — подумал он. — Я должен пойти поужинать в какой-нибудь шумный ресторан с музыкальным автоматом, с клетчатыми скатертями, с большими, грубо изготовленными пластиковыми помидорами на столиках и нормальными людьми, болтающими о вещах, о которых нормальные люди обычно болтают».

Он зажег лампы во всем доме, немного освежился, переоделся и как раз выходил, когда слегка обшарпанный автомобиль въехал в ворота и приблизился к дому по заснеженной подъездной дорожке. Отворилась дверца рядом с водителем, и вышла Хетти Кэлдер. С явным неудовольствием она посмотрела на снег и мстительно стряхнула на него пепел с сигареты.

— Выходите? Я приехала с Гарри, чтобы узнать, не нужно ли вам чего.

— Отлично. — Бретон был удивлен тем, какое большое удовольствие доставил ему вид этой крепкой, одетой в твид фигуры. — Я хотел пригласить вас на ужин. Мне было бы очень приятно поужинать в вашей компании.

Он уселся сзади и коротко поздоровался с Гарри Кэлдером, лысеющим книгоедом лет пятидесяти. Широкое заднее сиденье, заваленное сумками с покупками и журналами, вернуло Бретону ощущение безопасности — видимо, сказывалось то, что он оказался в нормальном окружении. Когда они ехали через город, он разглядывал предпраздничные витрины магазинов, обращая внимание на мельчайшие детали, чтобы не осталось места для мыслей о Кэт.

— Как вы теперь чувствуете себя, Джек? — Хетти оглянулась на свалку, где царил Джек Бретон. — Вы не выглядели лучшим образом, когда остались одни.

— Да, я действительно чувствовал себя тогда не лучшим образом, но теперь все в порядке.

— А что с вами было? — настаивала Хетти.

Бретон поколебался, а потом решил для пробы сказать правду.

— Если быть честным, то у меня были неприятности со зрением. Перед правым глазом летали какие-то цветные огоньки.

Совершенно неожиданно Гарри Кэлдер обернулся и сочувственно причмокнул.

— Радужные зигзаги, да? Ну, я-то знаю, что за этим следует.

— Что следует? Что вы хотите этим сказать, Гарри?

— То, что это есть и у меня. А потом начинаются боли, — объяснил Гарри Кэлдер. — Это обычный симптом, предшествующий мигрени.

— Мигрень! — Бретон почувствовал, как что-то конвульсивно шевельнулось в его подсознании. — Но у меня никогда не болит голова.

— Нет? Ну, это ваше счастье. Потому что со мной после этого парада красок происходит что-то ужасное. Вы не поверили бы.

— Я не знал, что существует такая связь между этими штуками и мигренью, — сказал Бретон. — Видимо, я действительно счастливчик.


Вера Бретона в возможность совершать путешествия во времени рождалась в муках многие месяцы.

Правда, он вернулся к работе, но был не в состоянии решать даже простейшие проблемы административного характера, не говоря уже о принятии решений по существу. С помощью трех инженеров Хетти поддерживала бюро в состоянии близком к нормальному. Вначале Бретон просиживал часами за письменным столом, вглядываясь в лишенные всякого смысла рисунки и чувствуя, что он не способен думать ни о чем другом, кроме Кэт и роли, которую он сыграл в ее смерти. Временами он пытался даже писать стихи, чтобы как-то выразить свое отношение к Кэт и придать ему менее острый характер. Обильные зимние снега окутали Монтану саваном тишины, и Бретон подолгу смотрел, как снег укрывает ряды припаркованных перед домом автомобилей. Тишина, казалось, окутывала и его тело до такой степени, что он чуть ли не слышал круговорот жизненных соков в своем организме, проникновение воздуха в легкие, неустанную подпитку артерий капельками холестерина…

И почти каждые шесть-семь дней он совершал путешествие во времени, всегда заканчивающееся той сценой с Кэт. Эти вязы то были так призрачны, как если бы вообще не существовали, то вновь вздымались, черные и осязаемые, усугубляя ощущение, что, если бы не сильный слепящий свет, бьющий из витрин магазинов и автомобильных фар, он мог бы увидеть возле их стволов две движущиеся фигуры.

По мере того, как он становился все более независимым от окружающего мира, Бретон все более ясно ощущал признаки, предшествующие путешествию во времени. Прежде всего он чувствовал сильное нервное возбуждение, которое заканчивалось состоянием эйфории, — оно наступало всегда внезапно и, по крайней мере внешне, освобождало его от ощущения отчаяния; сразу же после этого появлялись первые признаки расстройства зрения: сначала незначительное мигание, распространяющееся постепенно на все поле зрения правого глаза. Когда это явление начинало отступать, следовало смещение действительности, и Бретон уносился в прошлое.

Открытие того, что подобные расстройства зрения случаются и с другими, удивило Бретона, который в детстве пытался описать это явление товарищам и не нашел у них понимания. Даже родители проявили к его рассказам лишь снисходительный, приправленный иронией интерес, и ему так и не удалось убедить их, что это вовсе не пятна, возникающие после того, как посмотришь на яркий свет. Он научился вообще не говорить о своих путешествиях во времени и обо всем, что было связано с ними; он пришел к убеждению, что это явление уникальное, свойственное только ему, Джеку Бретону. Но случайный разговор с Гарри Кэлдером изменил его взгляд, а интерес, который в нем этот разговор пробудил, явился единственным светлым моментом в горькой, унылой действительности.

Бретон начал проводить послеполуденное время в публичной библиотеке, сознавая, что в нем созревает идея, сравнительно с которой предшествующее фантазирование по поводу убийцы Кэт было всего лишь рабочим наброском; однако, несмотря на это, он не мог игнорировать настойчивость, с которой эта мысль врывалась в его сознание. Он перечитал уйму литературы, касающейся мигрени, потом перешел к общим медицинским трудам, к биографиям известных людей, страдающих мигренью, и, наконец, проштудировал все, что подсовывала ему интуиция как важное для достижения цели, к которой он стремился. Никогда ранее не связывая своего случая с мигренью, он полагал, что это относительно свежие последствия стрессов высокоразвитой цивилизации. Однако из книг он узнал, что мигрень была известна уже в древности. В частности грекам, которые называли ее гемикранией, болью половины головы. В большинстве случаев после расстройства зрения следовали сильные боли, охватывающие только половину черепной коробки, а затем тошнота. Были люди, которым удавалось избежать одного из этих двух симптомов, существовала даже немногочисленная группа таких, которые избежали обоих. Этот последний случай называли «гемикрания сине долоре»[3].Сильнее всего Бретона интриговала приводящая в изумление точность, с какой его собственные зрительные расстройства были описаны другими людьми в иные времена. Медицинские термины, которыми они определялись, были разными — тейхопсия, танцующие точки в поле зрения, но Бретону наиболее удачным казалось определение «зигзаги». В первый раз эту формулировку использовал восемнадцатилетний врач Джон Фотерджилл, который писал: «…особый вид мигания в глазах, предметы быстро меняют свое положение, возникают блестящие ломаные линии, напоминающие зигзаги».

Фотерджилл относил это на счет поедания за завтраком слишком больших количеств гренков с маслом. Это объяснение показалось Бретону столь же мало стоящим, как и новейшая теория, гласящая достаточно неопределенно о временном поражении центров зрения. В один пасмурный день, когда Бретон сосредоточенно работал в старом здании библиотеки среди других читателей, он, листая страницы какого-то незнакомого журнала, посвященного проблемам здоровья, вдруг с удивлением обнаружил очень точные рисунки — не зигзагов, конечно, с этим не справился бы ни один художник, а только черной звезды, которая временами появлялась на их месте.

Один из рисунков был выполнен французским философом Блезом Паскалем, второй же был произведением настоятельницы монастыря Хильдегарды из Бингена, двенадцатый век.

«Я видела большую звезду, — писала настоятельница, — великолепную и прекрасную, которая среди неисчислимого множества ярких искр двигалась на юг… Внезапно все исчезло, сменившись угольной чернотой, я была брошена в бездну, где уже ничего не могла увидеть».

Бретон начал быстро читать дальше, но, как и во всех подобного рода записках, там не было никаких упоминаний о последовавшем визите в прошлое. По крайней мере это еще раз указывало, что его способность действительно была уникальной.


Годом позже Бретон педантично записал в записной книжке:

«Теперь я все более склоняюсь к мнению, что все страдающие мигренью — это несозревшие путешественники во времени. Движущей силой в данном случае является желание вернуться в прошлое — частично для того, чтобы еще раз пережить счастье, но прежде всего чтобы исправить ошибку, которая, как видно в перспективе времени, имела губительное влияние на ход событий.

Перед смертью Кэт я констатировал случай довольно нетипичный: мне немногого не хватало, чтобы я мог совершить путешествие во времени без какой-либо важной мотивации, просто в результате случайного состояния, в котором находилась тогда моя нервная система. (Неполадки со зрением могут быть вызваны временным нарушением сетчатки, которая как-никак является продолжением мозга, частью органа чувств, теснейшим образом связанного с центральной нервной системой.)

Со времени смерти Кэт мой потенциал сил, отбрасывающих меня назад, достиг ненормально высокого уровня, следствием чего были частые путешествия. Если оставить в стороне проблему построения философской конструкции, охватывающей физическое объяснение явления, остается еще вопрос использования теории на практике. Эрготамин, метилсергид, диуретики — все эти средства имеют целью смягчение страданий, вызываемых мигренью, но ведь не о мигрени идет речь…»


И пятью годами позже:

«Сегодня пришел ежемесячный чек от Хетти, причем на большую сумму, чем обычно, что поможет мне урегулировать мои расчеты с Научным обществом Клермонта, — большое для меня облегчение. Я не хотел бы на этом этапе утратить их доверие, хотя я еще имею в резерве дом, стоимость которого за эти годы значительно возросла. (Что за великолепная идея доверить формальное руководство предприятием Хетти и тому новому парню, Тоуджеру. Единственным моим огорчением являются все сильнее овладевающие мной подозрения, что Хетти временами платит мне из собственного кармана.)

Сегодня великий день. Моя работа окончательно перешла из стадии предварительных изысканий в стадию конструктивного эксперимента. Я мог бы достичь этой стадии значительно раньше, если бы не определенные ложные предпосылки. Все они были внушены мне доктором Гарнетом из клиники, где занимаются мигренью, но, к счастью, я вовремя порвал с ним отношения. Продромальные явления, нарушение кровоснабжения мозга, реакция на разные лекарства — все это вздор. (По крайней мере, если речь идет о моей работе. А в остальном я несправедлив в отношении Гарнета.)

Подумать только, великий перелом в моей работе произошел благодаря использованию скверно сконструированной отвертки!

Не знаю, что меня подтолкнуло на то, чтобы вытянуть жидкость из большого волдыря, который я натер упомянутой отверткой на правой ладони, разве только то, что в последнее время я много думал о том, чтобы использовать боль, сопровождающую мигрень, как движущий механизм, служащий усилению хрономобильных импульсов. Проведенные в клинике исследования показали, что у людей, мигрень которых, к сожалению, нельзя отнести к типу „гемикрания сине долоре“, во время приступов в артериальных сосудах головы выделяются вещества, называемые кининами.

Жидкость, заключенная в пузырях, сама по себе боль не вызывает, однако мне удалось доказать, что при соприкосновении со стеклом в ней продуцируются кинины; вновь введенная в пузырь жидкость вызывает боль, вне всякого сомнения. Так вот, когда во время первых нарушений зрения, предшествовавших трем моим последним путешествиям во времени, я впрыскивал себе кинин, то начинался приступ настоящей мигрени — и в первый раз я услышал, как те три вяза шелестят на ветру!

Этот этап моей работы закончен, и теперь я стою перед проблемой перемещения во времени определенной солидной массы, то есть моего собственного тела. Для достижения этой цели нужно будет, разумеется, значительно усилить нервные импульсы, и у меня есть неясное предчувствие, что я должен поискать какие-то бреши в законе Кирхгофа.

Несмотря на это, я не теряю надежды. Однако я должен быть спокойным, чтобы не провоцировать путешествия во времени. Как известно, возбуждение является одним из факторов, вызывающих приступ мигрени. Я записал когда-то слова известного французского патриота, доктора Эдварда Ливейнжа, который в 1873 году сказал: „Все мы знаем, что не каждый может позволить себе безнаказанно участвовать в определенных торжествах, где слава Франции священнодействует с превеликим шумом…“»


И снова после следующих трех лет:

«Подорвать закон Кирхгофа оказалось легче, чем я предполагал, предпосылка существования четвертого измерения разрешает так много проблем, но я и представить себе не мог, каких финансовых затрат это потребует. Продажа дома вместе с обстановкой покрыла лишь незначительную часть моих нужд. К счастью, мне удалось убедить Хетти и Карла Тоуджера разорвать заключенное с ними на восемь лет соглашение и попросту продать им фирму. Они очень за меня огорчились, особенно Хетти, но я, пожалуй, сумел убедить их, что пребываю в здравом уме и в хорошем физическом состоянии. Кстати сказать, Хетти заметно постарела и слишком много курит.

Кэт, дорогая моя Кэт, в последний раз я обращаюсь к тебе посредством этого дневника. Близится момент, когда мы сможем с тобой вместе листать его страницы. До свидания, любимая, до свидания…»


Бретон подождал, пока сгустятся сумерки, и только тогда отправился в парк.

Он припарковал свой старый «бьюик» в нескольких сотнях метров от его входа со стороны Пятидесятой улицы, после чего в течение нескольких минут проверял, в порядке ли оборудование. Итак, прежде всего шляпа. Она лежала на заднем сиденье, ничем не отличаясь от любой слегка поношенной шляпы, разве что тем, что из-под ее полей кое-где поблескивал оранжевый свет. Бретон потянулся за шляпой, аккуратно надел ее на голову, а затем соединил провода, свисающие из-под внутренней ленты, с проводами, выступающими из-под воротника рубашки. Справившись с этим, он поднял воротник непромокаемого плаща и для пробы пошевелил руками и ногами. Сеть проводов, оплетающая все его тело, болезненно стягивала кожу, но он все же сохранил полную свободу движений.

Теперь в порядке очередности он занялся штуцером. Когда он забирал из дома свои личные вещи, то нашел его в шкафу в подвале, покрытым толстым слоем пыли, и увез в свое новое жилище, снятое в восточной части города. Проверяя, в порядке ли ружье, он установил, что в результате какого-то давно забытого случая боек ружья искривлен, после чего тщательно починил боек. Красивая форма штуцера была теперь обезображена выпуклостью ноктовизора, которым Бретон оснастил ружье, чтобы оружием можно было пользоваться в темноте. Он зарядил магазин холодными латунными патронами, которые вынул из кармана, после чего вставил магазин в штуцер. Не исключено, что будет лишь не более двух секунд на то, чтобы прицелиться и выстрелить, так что он не мог позволить себе даже малейшую трату драгоценного времени.

В течение нескольких минут он сидел неподвижно, ожидая, чтобы улица обезлюдела. Последнее путешествие произошло примерно неделю назад, и он понял, что выбрал подходящее время. Бретон почувствовал, как от возбуждения сжимаются его кровеносные сосуды — существенный фактор, вызывающий приступ мигрени, — а электрические импульсы в его мозгу, более быстрые, чем обычно, обусловили состояние полного напряжения, необходимое для перехода в прошлое. Почти психопатическая смена ощущений, так хорошо знакомая страдающим мигренью как симптом приближающегося приступа, воздействовала на его сознание, окружая обычные предметы подвижным ореолом грозной неизбежности, надвигающейся опасности. Как только улица опустела, Бретон вылез из автомобиля, вытащил штуцер, сунул его под непромокаемый плащ, удерживая через карман. Порывы ночного ветра налетали на него со всех сторон, ощупывая его, как пальцы слепого, когда он неуверенно шел со спрятанным грузом.

Когда он подошел ко входу в парк со стороны Пятидесятой улицы, у него появились первые признаки расстройства зрения. Робкое мелькание расширялось быстрее и быстрее по полю зрения правого глаза, рассыпаясь феерией радужных искр. Бретону это напомнило рой водяных жуков, в блестящих коричневых покровах которых отражается, расщепляясь, солнечный свет. Он был доволен, что это не опускающаяся черная звезда; зигзаги формировались дольше, обеспечивая ему какой-то резерв времени.

Войдя в парк, он направился к центру дорожками, на которых металлически шелестели сухие листья. Редкие посетители, главным образом парочки, сидели на скамейках вблизи освещенных дорожек, но Бретон свернул в сторону, к широкому газону посреди парка, где в течение нескольких секунд его поглотила мягкая темнота. Он вынул из-под плаща оружие и неуверенно поднес его к лицу, чтобы откорректировать ноктовизор, но его правый глаз был совершенно ослеплен кавалькадой перемещающихся перед ним цветных зигзагов. Он понял, что ему остается только довериться предшествующей настройке. Подвижный красочный занавес достиг максимальных размеров, когда Бретон нашел три вяза.

Он приблизился на расстояние тридцати ярдов к образованному деревьями треугольнику, перебросил через левое плечо широкий кожаный ремень штуцера и опустился на одно колено, приняв классическую позу стрелка. Подмокшая почва отпечатала на его ноге холодный влажный овал. Должно быть, я помешался, подумал он, осознав, что снова и снова повторяет шепотом имя Кэт. Он коснулся края шляпы, результатом чего был низкий бренчащий звук, источником которого были мощные батареи, размещенные в разных точках его тела. В этот момент присоединенный к цепи инъектор выстрелил дозой кинина в выбритое место над правым виском. Бретон ощутил леденящий укол, а затем чудовищную боль, медленно расползающуюся по мере того, как химическое соединение распространялось по сосудам мозга. Он заметил совершенно абстрагировано, что поблизости нет людей, что все меры, которые он принял, чтобы не привлечь к себе внимание, оказались совершенно излишними. В следующее мгновение радужный сияющий занавес начал неистово сжиматься. Да, пришло время!

— Кэт! — выкрикнул он. — Кэт!


Она приближалась, неуверенно двигаясь в темноте, а ее бледно-голубое платье и серебристая шаль светились, как будто они были покрыты фосфоресцирующим составом. Из-под растрепанного свода вязов появилась черная фигура, нечто похожее на отвратительную хищную птицу. Вытянув вперед руки, мужчина бросился на Кэт, у которой вырвался вопль ужаса. Бретон прицелился в черный силуэт, но его палец задержался на спуске. Эти два тела сплелись так тесно, что пуля могла поразить обоих — и что тогда? Он чуть приподнял левое плечо и, когда на какой-то миг мушка штуцера совместилась с головой мужчины, инстинктивно выстрелил. Штуцер ударил его в плечо, а темная голова перестала быть головой…


Долгое время Бретон лежал, вжимая лицо в микрокосмос травы и корней деревьев. Под левой рукой он ощущал тепло разогревшегося от этого единственного выстрела штуцера, чувствовал, как ствол остывает, и все это время был не в состоянии шевельнуться. Его охватила опустошенность, настолько лишившая его способности действовать, что даже додумывание до конца мысли требовало величайшего усилия. «Интересно, как долго я буду здесь лежать?» — размышлял он. Страх, что кто-нибудь найдет его, не давал ему покоя, постепенно переходя в панику, но Бретон чувствовал себя так, как будто был заключен в мертвое тело.

Его разум также вел себя совершенно иначе. Напряжение отступило, накопленная энергия разрядилась в противоестественном психическом оргазме путешествия. Великое путешествие! Наконец-то он совершил его, подумал Бретон с удовлетворением: восемь лет неустанной работы принесли плоды — минуту успеха. Он задержал неумолимый ход времени и…

Кэт!

Внезапное сознание того, что произошло, подействовало на него, как шок: помимо воли Бретон шевельнулся и разогнул руку. Процесс вставания был долгим: вначале силой плеч он оторвал тело от земли, затем подтянул ноги, сперва одну, потом другую, и только тогда перенес на них тяжесть тела. Снял с плеч оружие, спрятал его под плащ и сделал первый шаг. Поблизости от вязов никого не было, но это его не особенно удивило. Мужчину, которого он убил, обнаружили и забрали восемь лет назад, а Кэт наверняка дома. «Место женщины в доме», — пришла в голову идиотская мысль. Он пустился бежать, двигаясь гротескно, так как ноги отказывались ему служить. Этот бессознательный порыв длился до того момента, когда он, приблизившись к выходу, увидел два молочно-белых шара, укрепленных на ближайших столбах, и вновь обрел способность мыслить.

Внезапно какой-то голос шепнул ему: «Если Кэт дома, то что ты делаешь здесь, в парке, с ружьем?»

«Если Кэт жива, то как ты можешь помнить ее похороны?»


Несколько позже Бретон, пользуясь состоянием полной вменяемости, проехал мимо своего дома. Новые хозяева еще не вселились туда, и табличка с надписью «Продается» еще висела, отражая случайные лучи уличного фонаря. Бретон внезапно ощутил желание войти в дом и убедиться, но вместо этого он сильно нажал на акселератор. Старый «бьюик» вздрогнул и помчался по тихой улице. Во всех других домах горел свет.

Бретон подъехал к бару, расположенному в северной части города почти на краю прерии, где метелки сорняков терлись о дверь, как изголодавшиеся собачонки. Усевшись за длинной стойкой, он заказал виски в первый раз со времени того кошмарного запоя восемь лет назад и глянул в янтарную глубину напитка. Как он мог не догадаться о том, что неизбежно? Почему его разум, ушедший так далеко своей одинокой дорогой, отступил перед последним, столь очевидным выводом?

Он вернулся к тому моменту, когда застрелил этого человека, но ведь это не могло изменить реальность, в которой Кэт постигла смерть. Бретон обмакнул палец в виски и начертил на гладкой пластиковой поверхности стойки прямую линию. Некоторое время он всматривался в нее, после чего нарисовал ответвление. Если первая линия представляла его поток времени, тот, в котором ничто не изменилось, то эти несколько секунд, вырванные у прошлого, заставили время пойти по другому пути. Когда минул короткий момент убийства, он вернулся в настоящее, в свой собственный поток времени. Вместо того, чтобы в нем вернуть жизнь Кэт, он предотвратил ее смерть в том, другом.

Бретон отхлебнул виски, стараясь освоиться с мыслью, что Кэт живет где-то. Взглянул на часы. Почти полночь. Может быть, Кэт уже в постели или же пьет последнюю чашку кофе со своим мужем — другим Джеком Бретоном. Поскольку путешествие Бретона в прошлое дало начало новому потоку времени и сотворило другую Вселенную, в которой существовал дубликат Джека Бретона, эта Вселенная должны была иметь свои города, материки и океаны, планеты, звезды и разбегающиеся Галактики, но ничто из этого не имело никакого значения в сравнении с тем фактом, что он одарил Кэт другой жизнью, которую она должна делить с другим мужчиной. Конечно, было бы заблуждением утверждать, что этот мужчина — он сам, поскольку человека создает сумма его опыта, а ведь тот, другой Бретон не смотрел на лицо мертвой Кэт, не познал угрызений совести и не посвятил восемь лет жизни непрерывным усилиям, направленным на возвращение Кэт Бретон.

Ответвившаяся линия, которую он нарисовал, бежала дальше, исчезая где-то за стойкой. Бретон мрачно всматривался в нее. Он чувствовал, что исчерпал что-то в нем заключавшееся, что он уже никогда не будет в состоянии мобилизовать ту великую силу, которая бросила его вспять, преодолев барьер времени. Но если так…

Он снова намочил палец и поставил точку на линии, представляющей главный поток времени, обозначив тем самым настоящее, а затем нанес соответствующую точку на параллельный участок ответвления. После минутного размышления он соединил обе точки толстой черточкой.

Внезапно он понял, почему глубоко укрытая, но бдящая часть его сознания, управляющая всем этим, позволила ему двигаться выбранным путем в течение восьми лет. Он бросил вызов времени, чтобы вызвать к жизни другую Кэт, что было значительно более трудным заданием, нежели то, которое еще стояло перед ним. Поскольку теперь можно было бы дотянуться до нее.

IV

Было уже далеко за полночь, когда Джек Бретон умолк; он видел, что они почти убеждены.

С определенного момента Джон Бретон и Кэт начали ему верить, и поэтому, чтобы не утратить их доверия, ему надлежало быть очень осторожным. До сих пор все, что он им сказал, было правдой, но теперь он начнет лгать, и ему следует быть очень внимательным, чтобы не попасть в собственные сети. Он сидел в глубоком кресле и всматривался в Кэт. За последние девять лет она почти не изменилась, за исключением, может быть, глаз и того, что теперь она сознавала свою красоту.

— Это, должно быть, какой-то трюк, — сказала она с напряжением, не желая без боя отказываться от доводов здравого разума. — У каждого есть двойник.

— Откуда ты знаешь? — Оба мужчины спросили одновременно, идеально синхронно, и взглянули друг на друга. Кэт побледнела, как будто случившееся явилось для нее каким-то доказательством.

— Я об этом читала…

— Кэт штудирует странные журналы, — прервал ее Джон. — Если какая-то вещь приключится, независимо, с суперменом или Диком Трейси, это значит, что она достоверна. Логично.

— Не отзывайся так о ней, — сказал Джек спокойно, с трудом сдерживая внезапный порыв злости к своему второму воплощению. — Не так легко поверить в такое без доказательств. Ты должен знать об этом, Джон.

— Без доказательств? — Кэт сразу же ожила. — А о каких доказательствах может идти речь?

— Например, отпечатки пальцев, — ответил Джек. — Но для этого нужно иметь соответствующее оборудование. Воспоминания — это значительно легче. Я рассказал Джону кое-что. Такое, о чем, кроме него, не знает никто на свете.

— Ага. Это значит, что я должна подвергнуть тебя такому же испытанию?

— Да. — В его голосе прозвучала нотка сомнения.

— Ладно. Так вот, мы с Джоном ездили в свадебное путешествие в Лейк-Луи. В тот день, когда мы оттуда уезжали, мы пошли в индейскую лавку и купили несколько ковриков.

— Разумеется. Мы покупали там коврики. — Джек мягко выделил слово «мы». — Там, возле окна, как раз висит один из них.

— Но это не все. Старая хозяйка лавки что-то дала мне в подарок, потому что мы были в свадебном путешествии. Что это было? — Лицо Кэт было напряженно.

— Нет… — Джек заколебался. Что-то должно было подгадить. Она победила его, причем без малейших усилий. — Я не помню, но это ничего не доказывает.

— Не доказывает? — Кэт смотрела на него с триумфом. — Действительно, не доказывает?

— Нет, не доказывает, — вмешался Джон Бретон. — Я тоже не помню этой детали, дорогая. Не могу припомнить, чтобы эта старая ведьма что-нибудь давала нам. — В его голосе прозвучало сожаление.

— Джон! — обратилась к нему Кэт. — А та пара маленьких детских мокасинов?

— Ничего подобного не могу вспомнить, дорогая, я никогда их здесь не видел.

— Потому что у нас нет ребенка!

— Это следствие планирования семьи. — Джон глупо улыбнулся, глядя на виски в стакане. — Что его у нас нет.

— Всегда ты со своими безнадежными остротами! — сказала Кэт с горечью.

Джек слушал все это со странным чувством замешательства. Он сотворил этих людей, сотворил столь же несомненно, как если бы он, бродя по Земле среди библейских молний, вдохнул жизнь в два комочка глины, а они жили независимо от него. «Девять лет, — подумал он, — они жили, не ведая того, что были обмануты». Он коснулся пальцем гладкой металлической поверхности пистолета в кармане.

Джон Бретон провел пальцем по краю бокала и извлек из него серебристый вибрирующий звук.

— Проблема состоит в том, что мы не знаем, говорит ли этот человек правду. Я вижу самого себя, сидящего напротив, и ты видишь меня, сидящего напротив. Взгляни на эту запонку для галстука — голову отдаю на отсечение, что эта та самая, которую ты собственноручно изготовила на тех курсах ювелирного дела, на которые мы ходили перед браком. Правда… Джек?

Джек Бретон кивнул. Он вытащил потертую запонку и протянул ее Кэт. Она поколебалась, а потом взяла ее так, чтобы их руки не встретились. Поднося запонку к свету, она прищурила глаза, а у него от волнения перехватило дыхание. Потом она резко встала и вышла из комнаты, оставив их одних — двоих мужчин, которые смотрели друг на друга, сидя у камина, полного белеющих поленьев.

— Но это еще не все, правда? — сказал Джон Бретон, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно.

— Да. Я потратил еще один год на модифицирование хрономобиля, чтобы совершить путешествие во времени. Для этой цели необходимо ничтожное количество энергии. Например, чтобы попасть сюда, я совершил путешествие, которое заняло, скажем, одну миллионную долю секунды. Ты скажешь, что это невозможно…

— Не о том речь, — прервал его Джон. — Речь идет о том, каковы твои планы. Что будет теперь?

— А что, по-твоему, должно быть? Как я уже сказал, ты живешь с моей женой, которую я хочу вернуть. — Джек Бретон внимательно наблюдал за реакцией своего второго воплощения и убедился, что она до изумления слаба.

— Но ведь Кэт моя жена. Ты сам говорил, что отпустил свою жену одну, без защиты, и из-за тебя она была убита.

— В той же мере и из-за тебя, Джон. Но это я посвятил девять лет жизни, чтобы получить возможность возвратиться и исправить свою ошибку. Не забывай об этом, приятель.

Губы Джона Бретона упрямо сжались.

— В самой основе твоих рассуждений есть нечто несоответствующее, но я, несмотря ни на что, хочу знать, что ты намерен делать дальше. У тебя в кармане оружие?

— Разумеется, нет, — ответил Джек быстро. — Как мог я хотя бы подумать об умерщвлении самого себя, ведь это было бы равносильно самоубийству. — Он замолчал, вслушиваясь, как Кэт наверху отпирает и запирает ящики. — Нет, мы имеем дело с вечной проблемой треугольника, и единственный разумный выход из этой ситуации — это предоставить заинтересованной даме выбор одного из нас.

— Вот так выбор!

— Разумеется, это выбор, Джон. За девять лет мы оба изменились. Сейчас мы — двое разных мужчин, каждый из которых считает, что имеет права на Кэт. Я хотел бы остаться здесь, скажем, на неделю, чтобы она успела освоиться с этой мыслью, а потом…

— Ты с ума спятил! Ты не можешь так просто втиснуться между нами!

Внезапный взрыв злости Джона Бретона удивил Джека.

— А почему бы и нет? Я считаю это совершенно нормальным.

— Нормальным?! Являешься неведомо откуда…

— Я уже один раз явился неведомо откуда, и тогда Кэт была этим вполне удовлетворена, — прервал его Джек. — Может быть, я еще могу кое-чем помочь ей. Мне что-то не кажется, что ваша совместная жизнь очень счастливая.

— Это наше дело.

— Согласен. Твое, Кэт и мое. Наше дело, Джон.

Джон Бретон сорвался с кресла, но, прежде чем он успел что-либо сказать, вошла Кэт. Он повернулся к ней спиной и, остановившись у камина, пнул носком туфли догорающее полено, которое взорвалось в темной глубине камина фейерверком топазовых искр.

— Нашла, — сказала спокойно Кэт. В протянутых руках она держала две идентичные золотые запонки для галстука. — Они одинаковые! Джон. А свою работу я всегда узнаю.

— Как тебе это понравится? — сказал с горечью Джон Бретон, обращаясь к цветным искрам камина. — Ее убедила запонка для галстука. Первый попавшийся тип мог подделаться под меня, и это для нее ничего не значит, но зато она уверена, что никто не подделает такую штуку, как ее проклятая запонка.

— Здесь не место для ребячества.

Кэт смотрела на спину Джона, в результате чего один из ее преувеличенно презрительных взглядов пропал зря.

— Все мы утомлены, — сказал Джек. — Я бы охотно лег.

Кэт неуверенно подошла к нему, чтобы возвратить запонку. Их пальцы на миг соприкоснулись, пробудив в нем горячее желание обнять ее до боли близкое тело, обтянутое шелком. Их глаза встретились, создав ось, вокруг которой остальной мир, казалось, вращался, как клубы туч, разорванные смерчем. После того, как она отвернулась, у него осталось впечатление, что он заметил в ее лице те сочувствие и прощение, которых он так отчаянно желал в течение девяти минувших лет.


Позже он стоял у окна комнаты для гостей, вслушиваясь в голоса старого дома, который готовился ко сну на ту небольшую часть ночи, которая им еще осталась. Неделя, подумал он. Столько я могу подождать. По прошествии недели он будет в состоянии занять место Джона Бретона, и никто, кроме Кэт, не заметит разницу.

Когда он уже собирался отойти от окна, ночное небо вдруг распалось на миллионы звездных обломков в ливне вспыхивающих метеоритов. Он лег и постарался уснуть, но с чувством странного беспокойства убедился, что ожидает дальнейших взрывов звезд.

В конце концов он встал, задернул шторы и лишь после этого погрузился в теплый, черный океан сна.

V

Джон Бретон медленно открыл глаза и, напрягая зрение в слабом янтарном свете, ожидал возвращающееся волнами ощущение собственного «я». Прямоугольник слабого света… что это может быть? Окно спальни во мраке? Или облик какого-то духа, освободившегося от тела? Или киноэкран? Дверь в какое-нибудь другое измерение? Временами ему казалось, что каждый сон вызывает некий распад его личности и что ее новое формирование на следующее утро полностью зависит от того, находится ли он среди соответствующих реалий. Если бы он, например, пробудился в другом окружении, среди других предметов, он мог бы начать совершенно иную жизнь с легким, однако, подозрением, что здесь что-то не в порядке.

Он почувствовал движение рядом с собой в кровати и обернулся в ту сторону. Спящее лицо Кэт…

Он пробудился окончательно, вспоминая вечер и появление Джека Бретона. Это было более худое, хуже одетое, более упрямое воплощение его самого. Безнадежный тип, какое-то чокнутое существо, которое не видит ничего плохого в том, чтобы влезть к человеку и его жене в дом, предложить им совершенно нелепый план.

Так, значит, Кэт должна выбрать одного из них!

Бретон силился осознать, почему он не приложил свой кулак к этим столь знакомым губам. Он, конечно, был пьян, но дело не только в этом. Может, потому, что Кэт, притворяясь, что не принимает этого дела всерьез, все же согласилась с ситуацией?

А может быть, потому, что этот фантастический вымысел каким-то образом обнажил слабые стороны их супружества? Они вместе одиннадцать лет, и все это время они не только вместе пережили хорошее и плохое, но и, что куда хуже, постоянно отдалялись друг от друга. Собственно, теперь они вечно на ножах. Чем больше денег он зарабатывал, тем быстрее росли потребности Кэт; он работал все больше и больше, а она становилась все более равнодушной. Эскалация холода и отчуждения.

Появление Джека Бретона могло означать легкое, не отягченное чувством вины бегство. Джек с Кэт могли бы куда-нибудь уехать, или, холодно подумал Джон, он мог бы оставить их одних, прекрасно тем самым выпутавшись из этой ситуации. Он возьмет немного денег и поедет куда-нибудь — в Европу, в Южную Америку, даже на Луну. Бэз Сильвера сообщает в своих последних письмах из Флориды, что возьмет любого хорошего инженера-практика, который согласится.

Бретон лежал в своем теплом, мягком туннеле, в полусознании, размышляя над этой идеей, когда, наконец, с опозданием трезво уяснил себе, что этот дубликат его личности не был сном. Он должен будет сопротивляться ему весь день и многие следующие дни. Слегка нервничая, он встал, набросил халат и пошел завтракать.


Кэт Бретон не открывала глаз, пока Джон не вышел из комнаты, не вставая, она начала делать ногами такие движения, как будто шла, пока простыня не сбилась в комок в ногах постели; потом полежала некоторое время неподвижно. Лежа так, параллельно серо-белой плоскости потолка, она размышляла о том, принимает ли Джон душ, или он пошел вниз. Он мог в любую минуту вернуться в комнату и увидеть, как она лежит нагая, но это не произвело бы на него никакого впечатления. (С антропологической точки зрения, ее нельзя назвать правильно сложенной, — сказал он ей раздумчиво не далее как месяц назад. — Сложение женщины характеризуется конусообразными формами, а у тебя они несколько расползлись.)

«Джек Бретон никогда бы не сказал ничего такого», — подумала Кэт, вспоминая худую, довольно обшарпанную фигуру с глазами Суинберна в последние дни его жизни. Этот человек излучал чувства, как экран немого кино; несмотря на то, что Кэт не ощущала психической связи с ним, она отдавала себе отчет в том, что начинает реагировать на него, реагировать остро, неудержимо. Джек Бретон был почти классическим типом романтического героя, способного посвятить жизнь недосягаемому идеалу. Это лицо, отмеченное печатью боли, скрывало нечто, что велело ему бросить вызов самому Времени — для нее, для Кэт. «Я в определенном смысле уникальна», — подумала она с удовлетворением.

Атмосфера восхищения, сгущающаяся вокруг нее, нарастала, как циклон чувств, усиливая волнение в груди. Кэт встала и задумчиво посмотрела на себя в высоком зеркале.

Джек Бретон стоял у окна комнаты для гостей, глядя на мир, одетый в утреннюю серость. Мир Времени В. Ему пришло в голову, что кроме главной разницы, заключающейся в существовании Кэт, эти два потока времени могли иметь между собой и другие отличия. В этом мире убийца-психопат погиб при странных обстоятельствах, которые могли многое изменить, — особенно если иметь в виду его «несостоявшиеся» жертвы. Кроме того, во Времени В инженерная фирма Бретона процветала, открывая перед Джоном разнообразные возможности. Джек Бретон понимал, что должен выявить эти отличия и поскорее приспособиться к ним, чтобы в соответствующий момент занять место Джона Бретона по возможности без шума.

Размышляя о том, как следует ликвидировать тело, он поморщился при виде темных, равнодушных силуэтов буков в глубине сада. Кроме технических проблем, оставалась проблема куда более деликатная: реакция Кэт. Если бы она хоть на мгновение заподозрила, что он убил Джона, то это было бы концом всего. Она должна верить, что Джон согласился исчезнуть из ее жизни или, если это не удастся, что он погиб в результате несчастного случая.

Внезапно взгляд Джека остановился на маленьком серебристом куполе, который виднелся за линией буков. Ага, это значит, что Джон все-таки построил в саду приличную обсерваторию; Джек всегда намеревался это сделать, но не имел на это времени. А другое его воплощение осуществило это. Его другое воплощение продолжало жить с Кэт и делать многие другие вещи.

Усталый и одинокий, Джек Бретон еще некоторое время постоял у окна, после чего осознал, что в доме началось движение. В воздухе разнесся приятный запах кофе и жареной ветчины. Он вышел из спальни и спустился по длинной лестнице в кухню. Несмотря на раннее время, Кэт была уже полностью одета и «обработана». На ней был свитер с начесом из шерсти цвета кофе с молоком и белая юбка. Когда он вошел, она расставляла на столе тарелки. При виде ее сердце Джека замерло, а потом лихорадочно забилось.

— Привет, Кэт, — сказал он. — Могу ли я чем-нибудь помочь тебе?

— О… привет. Нет, благодарю. — Джек увидел, как на ее скулах вспыхнули розовые пятна.

— Ты не должна тратить время на домашние дела, — заявил он с шутливой галантностью.

— В этом отношении ты можешь быть совершенно спокоен, — заговорил стоявший поблизости от окна Джон Бретон, и только тут Джек осознал, что в комнате присутствует фигура в халате. — У нас есть прислуга, которая выполняет в отношении Кэт роль волнореза в этих делах. Кстати, в котором часу приходит миссис Фиц?

— Она не придет вообще, — ответила Кэт коротко. — Я позвонила ей и сказала, что в течение нескольких дней она не будет нам нужна.

Казалось, Джон не слышал ее слов. Опершись о подоконник и приблизив ухо к радиоприемнику, он явно чего-то ждал. Джек, игнорируя его, обратился к Кэт.

— Вот именно! — улыбнулся он. — Ты не сделала бы этого, если бы меня здесь не было. Я имею право помочь.

— Когда все уже готово. Давайте садитесь.

Их глаза встретились, и Джек чуть было не потянулся и не взял то, что должно было принадлежать ему. Однако он послушно сел, хотя все его чувства восставали против этого. Опустошенность предшествующего вечера отступила, и его еще раз захлестнуло чудо существования Кэт. Она была живая, теплая, реальная, окруженная ореолом эмоциональной значимости, более великолепная, чем все звезды безмерности Вселенной Времени В…

Джон Бретон вдруг подкрутил радиоприемник, и голос диктора, читающего последние известия, зазвучал неожиданно громко, вызвав тучку на лице Кэт.

— Радио должно говорить так громко?

— Сейчас будет тихо.

— Не понимаю, зачем…

— Тихо! — Джон включил радио на полную громкость, и голос диктора загремел, искажаемый помехами:

«…теперь пришла очередь восточного полушария. Сотрудник обсерватории Моунт Пэлмар заявил, что это великолепнейший метеоритный дождь в истории и что он не проявляет никакой тенденции к ослаблению. Телерепортаж из Токио, где в настоящее время это явление достигло кульминации, будет передан всеми крупными станциями, как только будут устранены неполадки, связанные со спутниками-ретрансляторами, появившимися несколько часов назад.

Мистер К. Дз. Окстоби из „Астла“, одной из крупнейших компаний, обслуживающих спутники связи, опроверг переданное ранее сообщение, в котором говорилось, что спутники сошли с синхронизированных орбит. Другим, более вероятным объяснением помех в передачах прошлого вечера, явившихся поводом к многочисленным жалобам телезрителей, является повреждение спутников метеоритами.

А теперь о делах местных. Предложение ввести на ряде улиц одностороннее движение натолкнулось на яростные протесты…»

Джон Бретон приглушил звук.

— А жизнь течет дальше, — сказал он чуточку вызывающе, как бы оправдываясь, что он не может сказать ничего важного касательно треугольника Джон — Кэт — Джек. Джек с минуту размышлял, для кого предназначались эти оправдания.

— Разумеется, течет. Мир идет вперед. Съешь что-нибудь и не думай об этом слишком много.

Джек усмехнулся с некоторым превосходством, видя, какой вес придает его другое воплощение мелочам.

— Не нравятся мне эти метеориты, — сказал Джон, усаживаясь. — Вчерашний день — это был какой-то сплошной кошмар. Гравиметрические замеры не удались, притащились Пэлфри, я выпил космическое количество виски, не имея к тому ни малейшей охоты, совершил длиннейшее в жизни путешествие, и даже небо вздумало пошутить, а в придачу…

— Как будто всего этого было мало, появился я, — докончил Джек. — Понимаю, что для тебя это трудная ситуация, но я имею все права на то, чтобы быть здесь, как мы установили вчера вечером.

— Ты установил, — буркнул Джон грубо. — Я даже представить себе не могу, как мне обсудить это дело с Кэт, коль скоро ты все время торчишь с нами.

— А что тут нужно обсуждать? — ответил Джек Бретон, не переставая жевать и демонстрируя отличное настроение.

Вилка Джона звякнула о тарелку. Некоторое время он сидел, опустив голову и разглядывая содержимое своей тарелки, после чего поднял глаза на Кэт с выражением неудовольствия.

— Значит, так? Ты уже оценила все наши достоинства и недостатки?

— Не смотри на меня так. — Голос Кэт звучал напряженно и раздраженно. — Ты хозяин дома. Если присутствие Джека тебе не нравится, то почему ты ничего не сделаешь?

— Почему не сделаю? Потому что ты — единственная особа, которая могла бы что-то сделать. Достаточно тебе сказать, чтобы он ушел, потому что ты хочешь быть со мной. Что может быть проще?

— Я вижу, что ты делаешь все, чтобы усложнить дело, — сказала Кэт медленно. — Это умышленно?

— Отлично, Кэт, — ответил Джон, обретая какую-то уверенность в себе. — Ты здорово умеешь сваливать с больной головы на здоровую. Ты меня удивляешь.

Губы Кэт беззвучно шевельнулись, когда она поднесла к губам кофе в чашке бутылочного цвета, бросив на Джона поверх ее края один из своих преувеличенно презрительных, ребяческих взглядов. «Как это странно, — подумал Джек, — что такое неприятное чувство, как презрение, может действовать на нее столь омолаживающе».

Джон Бретон отодвинул тарелку и встал.

— Сожалею, что должен прервать разговор, но кто-то ведь должен и работать.

— Но ты вроде бы не собирался в бюро! — В голосе Кэт было слышно возбуждение.

— Я должен идти, а, кроме того, вам, наверное, о многом нужно переговорить.

Джек скрыл свое изумление, вызванное открытием по меньшей мере внешнего равнодушия Джона относительно близкой перспективы утраты Кэт.

— Ты действительно должен идти? Разве Хетти не может заменить тебя на несколько дней?

Джон наморщил лоб.

— Хетти? Какая Хетти?

— Хетти Кэлдер, разумеется. — Видя выражение растерянности на лице Джона, Джек ощутил беспокойство в области сердца. Ведь этот мир должен был быть параллельным, идентичным в каждой детали, так как же Джон Бретон может иметь какие-либо сомнения относительно того, кто такая Хетти Кэлдер?

— А, Хетти! Но с той поры прошло уже столько времени, что я почти забыл. Ведь Хетти нет в живых уже семь или восемь лет.

— Как это?

— Рак легких. Думаю, что это был именно рак.

— Но ведь я виделся с ней всего неделю назад. Она чувствовала себя великолепно и продолжала выкуривать по две пачки сигарет ежедневно.

— Может, в твоем мире она сменила сорт сигарет.

Джон равнодушно пожал плечами, и в этот момент Джек почувствовал, что ненавидит его.

— Разве это не странно? — спросила Кэт голосом удивленного ребенка. — То, что эта забавная бедная женщина где-то живет, занята своими делами и понятия не имеет, что мы были на ее похоронах… но она же вправду умерла…

Джек Бретон ощущал неистовую потребность поправить Кэт, но не нашел ни одного логичного довода. Потому что если Кэт действительно жила, то Хетти действительно должна была умереть — это вытекало из всей системы. Он пил горячий кофе, удивленный сильнейшим ощущением жалости, вызванным воспоминаниями о некрасивом, умном лице Хетти, которая, казалось, могла дышать только через воткнутую в рот сигарету.

— Иду одеваться.

В дверях Джон Бретон заколебался, как будто хотел еще что-то сказать, но, отказавшись от этой мысли, вышел из кухни, в первый раз оставив Джека наедине с Кэт. Через шторы падали косые расщепленные лучи бледного солнца. Кухню наполнила пульсирующая тишина, а Кэт, которая отчаянно притворялась, что ест, производила впечатление растерянной — она казалась совершенно не на месте на фоне уютного домашнего интерьера. Она потянулась за сигаретой и закурила. Бретон так сильно ощущал ее присутствие, что почти слышал, как тлеют табак и рисовая бумага ее сигареты, когда она затягивается.

— Мне кажется, что я пришел в самую пору, — сказал он наконец.

— Это почему? — Кэт избегала его взгляда.

— Потому что вы с Джоном близки к разрыву, правда?

— Это явное преувеличение.

— Кэт, — настаивал Джек, — ведь я видел вас вместе. Между нами никогда так не было.

Кэт смотрела на него в упор, и Бретон заметил неуверенность в ее глазах.

— Нет? Я должна признаться, что не очень хорошо понимаю всю эту историю с мирами А и В, но ведь до того вечера в парке ты и Джон были одним лицом, да?

— Да.

— Но ведь иногда между нами тоже случались ссоры и стычки. Я имею в виду, что это ты — в такой же мере в конце концов, как и Джон, — отказал мне в деньгах на такси и…

— Кэт, погоди! — Бретон силился осмыслить то, что сказала Кэт. Она, разумеется, была права, но в течение этих последних девяти лет он избегал определенных воспоминаний и не имел желания к ним теперь возвращаться. Мечта не выдержала испытания на разрыв.

— Извини меня, Джек, это было не честно. — Кэт старалась улыбнуться. — Но ни один из нас не может стряхнуть с себя воспоминания об этом. Ну и тот лейтенант Конвери…

— Конвери? А это еще кто? — Бретон стал внимателен.

— Мужчину, который напал на меня, звали Спидел. Лейтенант вел расследование в связи с его смертью. — Кэт хмуро посмотрела на Джека. — А ты знаешь, что в ту ночь тебя там видели?

— Я не думал об этом.

— Тебя видели. Группа подростков, которые скопом занимались любовью в траве; они рассказали полиции, что внезапно над ними вырос мужчина с ружьем и так же быстро исчез. Словесный портрет, составленный по их рассказу, полностью подходил к Джону. Искренне говоря, я до самого вчерашнего вечера имела какое-то иррациональное убеждение, что это был Джон, хотя его и освободили от всяких подозрений. Наши соседи видели его — он в то время стоял у окна, а кроме того, его штуцер как раз был испорчен.

Бретон задумчиво кивнул головой, осознав внезапно, как мало надо было сделать, чтобы, спасая Кэт, заодно избавиться и от Бретона из Времени В. Ага, стало быть, полиция старалась свалить вину на Джона! Как жаль, что в соответствии с законами хрономобильной физики и оружие, и пуля вместе с человеком, убившим Спидела, должны были вернуться во Время А. Следы нарезов на пуле идеально соответствовали бы нарезке ствола испорченного, но использованного штуцера Джона Бретона. Эксперту по баллистике это дало бы повод для долгих размышлений.

— Я все еще не понимаю, что ты имеешь в виду, говоря о Конвери, — сказал он вслух. — Ведь ты сказала, что с Джона были сняты все подозрения.

— Конечно, но лейтенант Конвери не перестал здесь кружиться. Он заглядывает к нам каждый раз, когда появляется в этом районе. Забегает выпить кофе и завязывает с Джоном разговоры о геологии и окаменелостях.

— Не вижу в этом ничего особенного.

— И правильно. Джон даже любит его, но мне он напоминает то, что я предпочла бы забыть.

Бретон потянулся через стол и взял Кэт за руку.

— А что я тебе напоминаю?

Кэт вздрогнула, но не освободила свою руку.

— Может быть, что-то, о чем я хотела бы помнить…

— Ты моя жена, Кэт, и я должен тебя вернуть.

Он почувствовал, как ее пальцы переплелись с его пальцами. Кэт стискивала его руку, как будто хотела помериться с ним силой. Ее лицо напоминало лицо женщины во время родов. Так они сидели какое-то время в молчании, пока не услышали за дверью шаги Джона Бретона. Джон, одетый в костюм пепельного цвета, вошел и сразу же направился к радиоприемнику.

— Я хотел бы еще раз перед уходом послушать последние известия.

— А я займусь уборкой, — сказала Кэт и начала убирать со стола.

Джек Бретон встал, чувствуя, что присутствие его второго воплощения чем дальше, тем больше действует ему на нервы. Он медленно прошел по всему дому и задержался только в тихой обособленности столовой. Кэт наконец отреагировала на его близость, и только это было важно. Именно поэтому он должен уладить эти дела надлежащим образом.

Самое разумное и практичное, чтобы сохранить в тайне свое существование во Времени В, — убить Джона, избавиться от тела и спокойно продолжать его жизнь. Но тогда у него всегда было бы чувство, что он обманул Кэт, тогда как сейчас он был полностью оправдан: он знал наверняка, что Кэт желает его как мужчину, которым Бретон стал во Времени В. Это имело принципиальное значение, так что теперь ему оставалось только тщательно разработать следующий маневр — ликвидировать Джона Бретона.

Джек Бретон сосредоточенно шагал по столовой, машинально брал в руки книга и разные безделушки, разглядывал их и затем аккуратно возвращал на место.

Его внимание привлекла пачка исписанных листов белой бумаги — особенно верхний лист, отличавшийся сложным круговым узором. Он взял этот лист и увидел, что то, что он принял за узор, было строкой, написанной от руки в форме правильной спирали. Поворачивая лист, он прочел строфу стихотворения:

Я ждал тебя, ждал тысячи ночей.
Оплакивал тебя с тоскою горькой,
Следя за мерным ходом стрелки часовой.
Но вкуса слез моих тебе не ощутить.

Он положил лист на место и уже поворачивался, чтобы отойти от стола, когда вспомнил эту строфу. Прошло несколько секунд, прежде чем небеса памяти разверзлись. Лоб Бретона покрылся холодным потом: он написал это стихотворение в тот период, когда был близок к безумию после смерти Кэт, но никогда никому его не показывал.

А кроме того, это было в другом мире, в другом потоке времени.

VI

Джон Бретон совершил несколько напрасных попыток отправиться в бюро, но каждый раз возвращался за какой-нибудь мелочью: то за документами, то за сигаретами или блокнотом. Джек не смог выдержать все нарастающего напряжения; буркнув под нос что-то вроде извинения, он встал из-за стола и в поисках уединения поднялся в свою спальню. Присев на край кровати, он ждал, когда шины «линкольна» заскрежещут на покрытой гравием дорожке.

Услышав наконец этот звук, он спустился до середины лестницы, но задержался, погруженный в темно-коричневую тишину большого дома, словно щука, обдуманно выбирающая соответствующий уровень в мрачных водах. Девять лет, подумал он. Умереть… Коснуться ее и умереть.

Он спустился вниз, крадучись помимо воли, и проскользнул в кухню. Кэт стояла возле окна и мыла яблоки. Она даже не обернулась, продолжая полоскать фрукты в холодной воде. Эта обычная домашняя работа показалась ему неуместной.

— Кэт, — сказал он, — зачем ты это делаешь?

— Эти фрукты опрысканы инсектицидами. — Она все еще не хотела повернуть голову. — Я всегда мою яблоки.

— Понимаю. И ты должна делать это именно сегодня утром. Это ужасно срочно, верно?

— Я хочу положить их в холодильник…

— Но ведь это не срочно, правда?

— Нет. — Ее голос звучал жестко, как будто он заставил ее признаться в чем-то постыдном.

Бретон ощутил угрызения совести — ни к чему так мучить ее.

— Ты замечала, что смоченные водой фрукты приобретают блеск и живые краски?

— Нет.

— Да. И никто не знает почему. Кэт!

Она обернулась к нему, и тогда Джек схватил ее за руки. Они были мокрые, холодные и пробудили в нем кошмарные, далекие воспоминания. Он поцеловал эти ледяные пальцы, охваченный жаждой искупления.

— Не делай этого. — Она старалась вырвать свои руки, но он не отпускал их.

— Кэт, — сказал он настойчиво. — Я потерял тебя девять лет назад, но и ты ведь кое-что потеряла. Джон не любит тебя, а я тебя люблю. Все очень просто.

— Ты не должен судить Джона слишком поспешно.

— Я могу себе это позволить. Но взгляни на факты: он пошел сегодня на работу, как если бы ничего не произошло. И оставил нас одних. Как ты думаешь, я оставил бы тебя наедине с соперником, который сам объявил о своих намерениях? Я бы… — Он оборвал фразу, не закончив ее. Он намеревался сказать, что убил бы соперника.

По мере того, как Бретон приближал ее к себе, она говорила все быстрее, все отчаяннее. Он осторожно провел пальцами по ее шее, погрузил руку в ее волосы и прижал к себе. Несколько секунд она пыталась отстраниться от него, а потом — совершенно неожиданно — подставила приоткрытые губы. Бретон не закрыл глаза во время этого первого поцелуя; он желал, чтобы этот поцелуй печатью оттиснулся в его сознании, чтобы он вознесся над временем.


Позже, когда они лежали в пергаментном свете спальни при спущенных жалюзи, он изумленно смотрел в потолок. А ведь это, подумал он, значит быть в здравом рассудке. Он насыщал свое сознание ощущением разрядки и удовлетворения, омывающим каждую клетку его тела. В таком настроении все, что связывает с фактом бытия, прекрасно. В эти минуты он мог испытать необыкновенную радость от тысячи обычных, забытых когда-то вещей, таких, как хождение по горам, рубка дров, вкус пива во рту или создание стихов.

Он положил руку на прохладное бедро Кэт.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. — Ее голос был сонным.

Бретон кивнул и осмотрел комнату совершенно по-новому. В притененном солнечном свете было что-то средиземноморское — он был мягким, но совершенно чистым. И не выявлял никаких изъянов во Вселенной В. Ему вспомнилась удивительно подходящая к обстоятельствам строфа одного стихотворения.

Когда работал кистью Каналетто[4],
Казалось, вовсе он не пишет стену,
Но страсти силой заставляет камни,
В раствор одевшись, на свое лечь место.

Он приподнялся, опершись на локоть, и взглянул на Кэт.

— Я должен называться Каналетто, — сказал он.

Она посмотрела на него с несмелой улыбкой, а потом отвернула лицо. И Джек знал, что сейчас она думает о Джоне. Он опустился на подушку и рассеянно провел пальцем под ремешком часов, коснувшись скрытой под кожей выпуклости хрономобиля. Единственным изъяном во Вселенной В было существование Джона Бретона.

Но это положение вещей было, разумеется, преходящим.

VII

Джек Лармур скучающе смотрел через полукруглое стекло вездехода на плоскую, монотонную поверхность Луны. Двигатель вездехода работал на самых больших оборотах, но западный берег Моря Спокойствия, к которому он направлялся, казался таким же далеким, как и в начале пути. Время от времени Джек широко зевал и насвистывал унылый мотивчик. Он скучал.

В Пайн-Ридже, в Висконсине, перспектива работы в радарной службе Луны казалась неслыханно захватывающей и интересной. Теперь, после трех месяцев патрулирования трансляционных станций, он достиг состояния, когда начал вычеркивать дни в специально для этой цели изготовленном календаре. Он знал, что Луна безжизненна, но не представлял, однако, как плохо будет переносить полное отсутствие жизни.

«Если бы только, — подумал он уже в тысячный раз за время этого путешествия, — если бы только хоть что-нибудь шевельнулось».

Он откинулся назад, зевая особенно широко и поводя плечами, насколько ему позволяли скромные размеры кабины вездехода, когда внезапно что-то мелькнуло и сразу же исчезло на поверхности кратера, находившегося перед ним на расстоянии какой-то сотни ярдов. Инстинктивно он нажал на тормоз, и вездеход остановился с противным писком. Лармур выпрямился в кресле, рассматривая раскинувшееся перед ним пространство и размышляя, не шутит ли с ним воображение. Минуло несколько невыносимо долгих секунд, во время которых лунный пейзаж оставался в блаженном спокойствии. Лармур уже хотел двинуться дальше, когда снова что-то мелькнуло, на этот раз левее, но немного ближе.

Он нервно проглотил слюну. На этот раз его взгляд наконец уловил это движение: какой-то пушистый, черный предмет величиной примерно в футбольный мяч, на миг подскочил над поверхностью Луны, чтобы немедленно снова спрятаться. Это явление повторилось по меньшей мере трижды, и каждый раз в другом месте.

— К черту! — сказал Лармур громко. — Если окажется, что я открыл лунных сусликов, то мое имя войдет в историю.

Рукой, которая чуточку дрожала, он потянулся к тумблеру радиопередатчика, но в ту же минуту осознал, что от Третьей базы его отделяет значительная выпуклость лунной поверхности, так что он не сможет установить контакт.

Перед лобовым стеклом вездехода вновь нахально высунулся пушистый шар и исчез. Лармур колебался не долее секунды, после чего быстро отсоединил отводную трубу, загерметизировал скафандр и приступил к необходимым для выхода из лунного вездехода приготовлениям. Спустя несколько минут он, с трудом подавляя ощущение нереальности, вылез из вездехода и стал неуверенно приближаться к месту, где в последний раз заметил движение. Продвигаясь вперед, он все время высматривал, нет ли вокруг чего-нибудь вроде нор сусликов, но многовековой слой лунной пыли был идеально гладким, если исключить беспорядочные следы его собственных ног.

Вдруг несколько пушистых шариков выпрыгнуло вблизи в радиусе пятидесяти шагов. Затаив дыхание и сосредоточив внимание, он постарался зафиксировать взглядом точку появления ближайшего. Шагая неуверенно в условиях низкой гравитации, он приблизился к этому месту и насупил свои рыжие брови, убедившись в отсутствии какой-либо ямки, которая могла бы быть связана с таинственным явлением.

Он опустился на колени, чтобы изменить направление световых лучей, отражающихся от поверхности Луны, и тогда заметил напоминающее тарелку углубление с маленькой дырочкой посредине. Заинтригованный еще больше, он осторожно разгреб пыль, обнажив находящуюся на глубине трех дюймов скальную породу. Показалось правильное округлое отверстие диаметром около дюйма, как бы прорубленное сверлом. Лармур сунул в нее палец, но немедленно выдернул его, поскольку жар проник даже через перчатку. Скала в отверстии была раскалена буквально докрасна.

Лармур сидел на корточках и с беспокойством всматривался в черное отверстие. Он безрезультатно ломал голову над решением этой проблемы, когда на расстоянии всего нескольких футов молниеносно выскочил очередной серый шарик. На этот раз он почувствовал, как вздрогнул под его ногами лунный грунт. Это внезапно подсказало ему ответ — и это был такой простой ответ!

На Луне, где нет воздуха, в котором могли бы висеть распыленные частицы, пыль приобретает форму небольшого компактного твердого тела, которое падает на грунт быстрее, чем успевает заметить человеческий глаз. А единственной силой, которая могла бы оторвать от поверхности такие штуки, было падение метеорита!

А он, Лармур, покинул безопасное убежище вездехода, чтобы прогуливаться без всякой защиты в метеоритном ливне невиданной до сих пор интенсивности, среди снарядов, выпущенных миллиарды лет назад. Готовый рвать на себе волосы от собственной глупости и отсутствия опыта, он вскочил и неуклюжими прыжками помчался к ожидавшему его вездеходу.

Старый четырехмоторный самолет тяжело тащился в ночном небе над северной Гренландией. Внутри его цилиндрического ворчащего брюха Денис Содерман заботливо склонился над своей аппаратурой, время от времени подкручивая ручки настройки. Он работал четко и сноровисто, но с пренебрежительным видом человека, который, хотя и убежден, что выполняемая им работа полезна, знает, что он создан для более высоких целей.

Рядом с Содерманом доктор Косгроу пропускал через пальцы серую бумажную ленту, как портной, отмеряющий материю. В нездоровом свете висящей над ним лампочки его еще не старое лицо производило впечатление осунувшегося и усталого.

— Вообще мы не должны ждать, пока наш компьютер переработает этот комплекс данных, Денис, — сказал Косгроу. — Поток частиц, выброшенных Солнцем, значительно выше нормы. Мы никогда не сталкивались с такими результатами, даже во время появления пятен на Солнце. Пояса Ван-Аллена пропитаны этим свинством, как губка, а кроме того, сообщение о колебаниях солнечных характеристик из Массачусетского Технологического института, похоже, указывает на то, что…

Денис Содерман перестал слушать. Он довел до совершенства искусство отключения и невосприятия монотонного голоса старшего коллеги, но на сей раз это было нечто большее, чем действие механизма самозащиты от последствий неукротимого педантизма. Что-то странное происходило с самолетом. Сидевший далеко от его центра тяжести, Содерман ощутил мимолетное, слабое, как бы спиральное движение. Длилось это не дольше полусекунды, но Содерман был неплохим пилотом-любителем, и факт, что стотонный самолет начинает помахивать хвостом, как лосось, обеспокоил его не на шутку. Он напряг все свои чувства. В течение нескольких секунд он не чувствовал ничего, кроме типичных для нормального полета ощущений, а потом история повторилась: молниеносный рывок и разворот. Содерман почувствовал, как от страха у него свело желудок.

— Там, впереди, какие-то нелады, — сказал он. — Не нравится мне, как вздрагивает эта старая рухлядь.

Косгроу взглянул на него поверх перфорированной ленты.

— Я ничего не заметил. — В его голосе прозвучало порицание в адрес Содермана по поводу недостаточной сосредоточенности последнего на выполняемой работе.

— Доктор, я нахожусь дальше в хвосте и поэтому чувствую…

Он не договорил, потому что самолет внезапно завалился набок, затрясся, выровнялся, а затем зловеще умолкли, как будто их одновременно выключили, все четыре двигателя. Содерман, которого сорвало с кресла и швырнуло на приборы, поднялся и побежал вперед мимо доктора Косгроу, удачно избежав столкновения с ним. Проход между сиденьями стал заметно наклонным; это свидетельствовало о том, что нос самолета направлен вниз. Второй офицер с посеревшим лицом столкнулся с ним у двери в кабину пилота.

— Быстро в хвост и упритесь во что-нибудь покрепче!

Мы летим вниз! — Офицер даже не пытался скрыть паники, заметно звучавшей в его голосе.

— Летим вниз?! Куда вниз? В радиусе трехсот миль нет ни одного аэродрома!

— Это ты мне будешь говорить, что здесь нет аэродромов?

Даже в такой отчаянной ситуации летчик ревностно охранял свое превосходство над обычными смертными и не захотел унизиться до разговора на темы, связанные с его воздушным доменом, с каким-то профаном.

— Мы делаем все, что в наших силах, чтобы заставить работать двигатели, но капитан Айзекс не очень-то на это надеется. Похоже на то, что мы будем вынуждены сесть на снег. А теперь будьте так любезны и идите в хвост.

— Но ведь сейчас совсем темно! Никто не приземлится…

— А это уж наше дело. — Офицер подтолкнул Содермана в направлении наклоненного прохода, а сам вернулся в кабину пилота. Содерман, идущий за спотыкающимся Косгроу, почувствовал, что во рту у него пересохло.

Наконец они оказались в конусообразной части хвоста и сели на пол, упираясь спинами в стенку. На таком большом расстоянии от центра тяжести самолета каждое движение рулей ощущалось как тяжелое колыхание, что убеждало Содермана в приближении катастрофы. Молчавшие моторы не заглушали других звуков, поэтому трение корпуса о воздух казалось громким, неровным, зловещим — радостный хохот небес, довольных тем, что неприятель обречен на смерть.

Содерман старался примириться с мыслью, что в течение нескольких ближайших минут умрет, он отдавал себе отчет в том, что ни одна комбинация везения, мастерства пилота и прочности конструкции машины не спасут их при ударе о землю. При свете Солнца или хотя бы Луны они еще имели бы какой-то шанс, но в этой непроницаемой тьме результат вынужденной посадки мог быть только один.

Он стиснул зубы, клянясь себе, что по крайней мере погибнет с достоинством, какое проявлял доктор Косгроу, но когда произошло столкновение, он не мог удержать крик. Его голос, однако, был заглушен ужасным металлическим грохотом, длившимся, казалось, бесконечно. Ударившись о снег, самолет подскочил и тяжело запрыгал по земле. Эта безумная скачка увенчалась еще более невероятным грохотом, усиленным дребезжанием предметов, летящих по всей длине корпуса. Казалось, этот кошмар длился вечность; к тому же все лампы внутри самолета погасли. Когда все кончилось — сразу и неожиданно, — Содерман, к своему безграничному удивлению, убедился, что продолжает дышать, что каким-то чудом он остался жив.

Спустя несколько минут он стоял в аварийном выходе, глядя в ночное небо и потное лицо своего спасителя.

Рифленые вуали красного и зеленого цвета мигали и танцевали от горизонта до горизонта, отбрасывая на снежный пейзаж нереальные, театральные отблески. Это было северное сияние невиданной, просто сверхъестественной интенсивности.

— Это великолепная иллюстрация к тому, что я говорил о поясах Ван-Аллена, — заговорил безмятежно доктор Косгроу за спиной Содермана. — Солнечные потоки заливают верхнюю часть атмосферы заряженными частицами, которые убегают к магнитным полюсам. Скопление этих частиц, которому мы, несомненно, обязаны жизнью, является только одним из факторов…

Но Содерман перестал его слушать; его поглотило удовольствие, вызванное самим фактом жизни.


Доктор Фергус Рафаэл неподвижно сидел за рулем своего автомобиля, глядя на заляпанный маслом бетон университетского паркинга.

Он просто направит автомобиль с обрыва в море, и больше о нем никогда не услышат в академических кругах. Было время, когда он отдавался своей работе с великим энтузиазмом, не омрачаемым сознанием, что он, в сущности, никогда не познает удовлетворенности, которая была уделом работающих в других областях. Но годы сделали свое, и теперь доктор Рафаэл чувствовал себя измученным и усталым.

Он перестал притворяться, как привык это делать, что в любую минуту может уйти от своей навязчивой идеи, и вылез из машины. Небо было затянуто тучами, а коричневые листья каштанов шумно бежали от холодного, пронизывающего ветра. Подняв воротник, он зашагал в направлении безвкусного здания университета. Впереди еще один из многих очень обычных дней.

Спустя полчаса Рафаэл начал свой первый за это утро эксперимент. Добровольцем был Джо Уэшберн, молодой студент-негр, который оказался обещающим объектом.

Рафаэл поднес к губам микрофон.

— Готов, Джо?

Уэшберн кивнул и помахал ему в окошке звуконепроницаемой кабины. Рафаэл щелкнул выключателем, а потом связался со своей ассистенткой, Джин Эрд, которая сидела в такой же кабине в противоположной стороне лаборатории, и проверил, все ли в порядке. Она помахала ему с деланным оживлением; Рафаэл счел его за доказательство того, что она чем-то угнетена. Он включил звукозапись, а сам устроился поудобнее в кресле и, закурив сигару, стал внимательно следить за экраном монитора.

«Интересно, как долго этот фарс будет длиться? — подумал он не в первый раз. — Какие еще доказательства потребуются, чтобы признать телепатический контакт невозможным?»

Джин Эрд отстучала свой первый символ, и на ее мониторе появился треугольник. За толстым стеклом кабины ее лицо казалось совершенно равнодушным, и Рафаэл задумался над тем, действительно ли Джин сосредоточенно посылает сигналы или просто сидит, нажимает кнопки и думает о вечернем свидании. Чуть позже засветился монитор Уэшберна: треугольник. Рафаэл, закурив сигару, ждал, когда можно будет сделать перерыв и выпить кофе. На мониторе Джин появился квадрат, и сразу же после этого такой же квадрат выдал Уэшберн. Девушка снова повторила треугольник, Уэшберн ответил ей той же фигурой. Потом были круг и звезда у Джин, круг и звезда у Уэшберна. Рафаэл почувствовал, как у него помимо воли учащается пульс. К нему вернулось давнее нервное возбуждение, которое могло быть причиной того, что он стал бы азартным игроком, если бы не нашел себя в научной работе. Он внимательно следил за тем, как Джин нажимает клавиши пяти абстрактных символов, используемых при проведении телепатических экспериментов. Восемью минутами позже она закончила тест, состоящий из пятидесяти сигналов.

И все пятьдесят сигналов были повторены Джо Уэшберном.

Рафаэл дрожащей рукой погасил окурок сигары. Поднимая микрофон, он чувствовал, как покрывается холодным потом, но постарался, чтобы голос его звучал по возможности равнодушно, дабы ни в коей степени не повлиять на ход эксперимента.

— Джин и Джо, это была разминка, а теперь перейдем к следующему тесту. — Они кивнули головами. Рафаэл отключил Джо и обратился уже только к Джин. — Я хотел бы, чтобы на этот раз ты использовала в равной мере как абстрактные, так и конкретные знаки.

Он склонился над пультом, следя за монитором взглядом человека, играющего в русскую рулетку. Пять дополнительных конкретных символов — дерево, автомобиль, собака, стул и человек — дополняли совокупность до десяти, делая тем самым и так уже капризное счастье еще менее достижимым.

В следующей серии из пятидесяти тестов Уэшберн сделал одну ошибку, а в трех очередных — ни одной. Рафаэл решил дать выход своим эмоциям и отпустить все сдерживающие его до сих пор тормоза.

— Послушайте, — сказал он полным напряжения голосом, — я не знаю, как вы это делаете, но с начала сегодняшнего эксперимента согласованность между вами стопроцентная, а ведь не мне говорить вам, что это значит. Пойдем дальше, посмотрим, куда это нас приведет.

В следующем комплексе тестов Уэшберн совершил четыре ошибки, потом две и ни одной из пяти очередных, которые подбросил ему Рафаэл, прежде чем выключить аппаратуру. И Джин и Уэшберн должны были лично сопоставить свои результаты, прежде чем поверили, что это не какой-нибудь новый трюк, введенный Рафаэлом как дополнительный элемент эксперимента. Когда, наконец, истина дошла до них, они долго смотрели друг на друга — испытующе, недоверчиво.

— Я считаю, что мы должны выпить кофе, Джин, — сказал Рафаэл. — Все это следует обмозговать.

Пока Джин варила кофе, Уэшберн ходил по лаборатории, улыбаясь, тряся головой, сжимая и разжимая кулаки. Рафаэл закурил следующую сигару и почти тут же погасил ее. Он осознал, что ему просто необходимо рассказать кому-нибудь о том, что произошло. И в тот самый момент, когда он протянул руку к трубке, телефон зазвонил.

— Междугородный разговор, доктор, — сказала телефонистка с университетской подстанции. — Звонит профессор Моррисон из Кливленда.

— Благодарю, — ответил Рафаэл глухо, потрясенный совпадением. Ведь он как раз собирался звонить Моррисону, своему лучшему другу среди немногочисленной группы ученых, занимающихся немодной сейчас проблемой парапсихологии и экстрасенсорного восприятия. Рафаэл наперед знал, почему Моррисон позвонил, и его предчувствие нашло подтверждение в полном возбуждения тоне приятеля.

— Фергус? Благодарение богу, наконец-то я тебя поймал! Я должен тебе все это выложить, иначе я просто взорвусь. Ты представить себе не можешь, что тут происходит.

— Почему же, я представляю, — ответил Рафаэл.

— Ну и что же, интересно?

— В телепатическом эксперименте получен стопроцентный успех.

Изумление Моррисона было почти слышимым.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Может быть, — ответил Рафаэл уныло, — и я обладаю телепатическими способностями.

VIII

Почти целый день Джек Бретон не мог освободиться от впечатления, которое произвело на него обнаруженное им стихотворение.

Он расспрашивал Кэт с такой обстоятельностью, на какую только осмелился, о том, каким образом эта строфа была написана, и проявил живейший интерес к вопросу об автоматическом письме. Кэт это было приятно, она чувствовала себя польщенной его интересом и рассказала ему все относительно способностей Мириам Пэлфри.

Чувствуя, что ему становится все более не по себе, Джек Бретон исследовал результаты сотни опытов с автоматическим письмом и пришел к выводу, что та строфа была единственным подобного рода произведением, вышедшим из-под пера Мириам. Более того, это произошло уже после внедрения Бретона во Время В, и это ни в коей мере нельзя было считать случайностью. Единственным объяснением этого явления, пришедшим ему в голову, без учета того, как он располагал факты, была телепатия. А он не имел ни малейшего желания, чтобы кто-нибудь читал его мысли.

На следующее утро эта идея, казавшаяся совершенно безумной, подтвердилась совершенно неожиданным образом. И так уже натянутые отношения между Джоном Бретоном и Кэт заметно ухудшились после появления Джека. Джон стал еще более сухим и язвительным, если вообще говорил с ней. И все время, как если бы хотел подчеркнуть собственные права на независимое существование в своей Вселенной, непрестанно ходил по дому с приемником под мышкой, запуская его во время передачи последних новостей на полную мощность.

А новости, которые Джек случайно услышал и усвоил частью своего сознания, говорили о необычайных событиях, но Джек был слишком занят своими личными делами и размышлениями над собственным будущим, чтобы обращать внимание на сообщения о делах научных. Если бы он не сделал открытие, что Мириам Пэлфри буквально выкрала что-то прямо из его разума, известие, что телепатические эксперименты сразу в нескольких университетах начали давать сенсационные результаты, вообще не дошло бы него. В свете этого сообщения, однако, Мириам перестала представлять собой необъяснимую угрозу, став просто одним из второстепенных явлений.

С удивлением он убедился, что его отношения с Джоном не испортились. Большой дом был наполнен почти осязаемым эмоциональным напряжением, так как Джон и Кэт все время лавировали, стараясь выбраться из тупика, в котором они находились. Но время от времени случались спокойные минуты, и тогда они с Джоном начинали разговаривать как близнецы, которые давно не видели друг друга. Не без удивления Джек открывал, что Джон значительно лучше и более детально помнит факты их общего детства. Сколько раз он спорил с ним, подвергая сомнению подлинность отдельных деталей, но каждый раз в конце концов соответствующая перегородка в его памяти рушилась, картина приобретала краски, и Джек убеждался, что Джон прав.

Он объяснил себе все это в порядке рабочей гипотезы частым возвращением к воспоминаниям, которые хранила их память: ведь в течение последних девяти лет Джон Бретон жил прошлым. Отсутствие удовлетворения жизнью во Времени В склоняло его ко все более частым проникновениям в хранилище старого опыта.

За короткое время с момента своего прибытия Джек заметил, что Джон безудержно интересуется старыми журналами и сравнивает всех с актерами и актрисами былых времен. Вся его мастерская в подвале была увешана фотографиями автомобилей тридцатых годов с их большими защитными стеклами спереди. («Хотел бы я поездить на такой старой близорукой колымаге, — сказал как-то Джон. В этих больших, крытых тканью сиденьях ты не чувствуешь запах пыли?») А если Джеку удавалось оторвать его от прошлого, он избегал дел сегодняшнего дня, стараясь перевести разговор на темы, касающиеся кинофильмов.

Джек Бретон впитывал все сведения, связанные с Джоном: они могли пригодиться ему, когда он перехватит фирму. А кроме того, это привело к установлению определенного факта, имеющего принципиальное значение для его планов.

— Гравиметрические замеры стали, разумеется, невозможными, — говорил Джон после ленча. — Международное бюро мер и весов вполне определенно объявило сегодня, что сила тяжести уменьшается. Вообще-то она всегда была переменной, но бьюсь об заклад, что на этот раз мы имеем дело со значительно более серьезным отклонением, чем обычно, что мы летим вниз, а между тем в сообщениях, передаваемых по радио, дело трактуется легкомысленно. Ведь нет ничего более важного, чем сила тяжести. Разве что давление.

— Сомневаюсь, — сказал Джек равнодушно, думая о Кэт, которая там, наверху, может быть, как раз занимается в спальне своим туалетом.

— По крайней мере, гравиметры в порядке. А то уж мы с Карлом были готовы рвать на себе волосы. Он был в твоей действительности? Карл Тоуджер?

— Да. Он и Хетти вместе приняли мою фирму. — «Может, теперь Кэт расхаживает нагая в интимном полумраке комнаты с опущенными жалюзи?»

— Гравиметры, к счастью, не так уж важны. Было время, когда все мое оборудование составляли гравиметр, теодолит и еще кое-какое старье, списанное военными. Это было прежде, чем я начал заключать контракты на бурение и использовать при выполнении важнейших работ буровую установку.

Интерес Джека внезапно пробудился.

— А как обстоит дело с этими новыми бурильными установками? С этими новыми аппаратами, основанными на процессе пульверизации материи? Ты их используешь?

— У меня их три, — ответил Джон с увлечением. — Я их использую для бурения всех скважин большого диаметра. Карл их не любит, потому что они не дают колонок грунта, но работают они быстро и чисто. Можно высверлить дыру диаметром в два фута в каком угодно грунте и получить буквально микропыль.

— Никогда не видел такое устройство в действии, — сказал Джек с притворным сожалением. — У тебя проводятся такие работы где-нибудь поблизости от города?

— Самое близкое — около двадцати миль к северу отсюда, по дороге к Силверстриму. — Голос Джона зазвучал неуверенно. — Но я не представляю, как бы ты мог там показаться. Что сказали бы люди, если бы увидели нас вдвоем?

— Но ситуация вскоре прояснится.

— Прояснится? — Джон Бретон сразу же стал подозрительным.

«Догадывается ли он хоть в какой-то мере о том, какая судьба его ожидает?»— подумал Джек.

— Разумеется, — ответил он быстро. — Мы должны в ближайшее время прийти к какому-то соглашению с Кэт. Я понять не могу, почему ты с этим так тянешь. Почему не хочешь признать, что вы смертельно устали друг от друга? И почему вы не покончите со всем этим?

— Кэт тебе что-нибудь говорила?

— Нет, — ответил Джек осторожно, не желая заострять вопрос, пока Джон не будет подготовлен к этому окончательно.

— Как только Кэт решится сказать, что она обо всем этом думает, я готов ее выслушать. — Выражение щенячьей свирепости промелькнуло на широком лице Джона, и Джек убедился, что он не ошибся в своих чувствах. Ни один мужчина не отказался бы добровольно от такого сокровища, как Кэт. Единственное решение проблемы этого треугольника он усматривал только в пистолете, спрятанном в комнате наверху, и в пульверизирующей буровой установке, находившейся где-то по автостраде на Силверстрим.

— Это для тебя так важно, чтобы именно Кэт сделала первый шаг?

— Если ты перестанешь раскладывать меня на сомножители, то и я не буду тебя анализировать, — сказал Джон многозначительно.

Джек мягко улыбнулся ему. Это упоминание о разложении на сомножители вызвало в его мозгу мысль о теле Джона, превращенном в микропыль, совершенно анонимное, недоступное какому-либо опознанию.

Наконец Джон уехал в бюро, а Джек стал нетерпеливо ждать Кэт, но та появилась в твидовом костюме с вязаным пояском и высоким меховым воротником.

— Уходишь? — Он старался скрыть разочарование.

— За покупками, — ответила она официальным тоном, который почему-то задел его.

— Не уходи.

— Но ведь мы должны что-то есть. — Он ощутил в ее голосе враждебность и вдруг осознал, что со времени их близости Кэт его избегает. Мысль, что из-за него у Кэт могло возникнуть чувство вины, привела его в состояние бессмысленной паники.

— Джон говорил что-то насчет того, что собирается убраться. — Как влюбленный сопляк, он не мог удержаться от лжи, а ведь он отдавал себе отчет в том, что должен как можно осторожнее подготовить ее к исчезновению Джона. Кэт приостановилась у двери. Пушок на ее щеках блеснул в солнечном свете инеем, и Джек глазами памяти увидел Кэт, лежащую в морге, в том отлично придуманном ящике. Он испугался.

— Джон имеет право убраться, если захочет, — сказала она наконец и вышла.

Минутой позже он услышал урчание двигателя ее машины в гараже. Он ждал у окна, чтобы увидеть, как она будет проезжать, но верх был опущен, и лицо Кэт выглядело безличным пятном за поднятыми стеклами.

Бретон, взбешенный, отвернулся. Оба его творения, люди, которых он одарил жизнью способом столь же несомненным, как если бы он, бродя по Земле среди библейских молний, вдохнул жизнь в мертвую глину, жили совершенно независимо от него девять лет. И теперь, вопреки всему, что узнали, они игнорируют его, когда им это на руку, оставляют его в доме, в котором он ненавидит быть в одиночестве. Он метался со стиснутыми кулаками по пустым комнатам. Он был готов к тому, что это продлится с неделю, но ситуация подверглась изменению, она будет изменяться и дальше, а потому он решил действовать более решительно.

Из окна тыльной стороны дома он увидел серебристый купол обсерватории, укрытый за буками, и ощутил ревнивый интерес. С момента его появления они инстинктивно, словно по молчаливому согласию, принимали, что никто из чужих не должен даже подумать о существовании двух Бретонов, а потому его выход из дома ни в какой мере не был разумным. Но задняя часть сада была хорошо прикрыта со стороны соседних домов, а до обсерватории он доберется за несколько минут.

Он спустился в кухню, выглянул через завешанную портьерой дверь и вышел во внутренний дворик. Лимонное послеполуденное солнце позднего октября просвечивало сквозь ветви деревьев, еще сохранивших желтую листву; издалека доносился неустанный, мерный шум машинки для стрижки газонов.

— Эй, вы сегодня не работаете?

Бретон обернулся, поскольку голос прозвучал позади него. Он увидел высокого мужчину лет сорока, который только что вышел из-за угла дома. На мужчине был красивый спортивный костюм, который он носил так, как будто это была рабочая одежда, а его вьющиеся волосы уже начали седеть на висках. На широком загорелом лице удивлял маленький нос, который был едва заметен между широко расставленными голубыми глазами.

Бретона охватил почти суеверный страх, когда он узнал в нем лейтенанта Конвери, того самого, который в другом потоке времени приходил уведомить его о смерти Кэт, однако постарался не выдать себя.

— Сегодня нет, — ответил он с улыбкой. — Нужно время от времени устраивать себе разрядку.

— С этой стороны я как-то не знал вас, Джон.

— Наверное, потому, что это случается со мной редко.

Бретон заметил, что мужчина обращается к нему по имени, и безуспешно силился вспомнить имя Конвери. Это невероятно, подумал он. Надо же, чтобы так не повезло!

Конвери усмехнулся, показав очень белые зубы.

— Мне приятно слышать, что вы не надрываетесь на работе, Джон. Я сам не чувствую себя тогда таким лентяем.

«Снова „Джон“, — подумал Бретон. — Ведь не могу же я обращаться к нему „лейтенант“, коль скоро мы зовем друг друга по имени».

— Откуда вы здесь взялись?

— А, просто шел мимо. Мне здесь нужно побывать в нескольких местах, — Конвери сунул руку в карман. — На всякий случай прихватил с собой это…

Он вынул бурый, напоминающий камень предмет и вручил его Бретону.

— О! — Бретон осмотрел предмет; он имел форму спирали и состоял вроде бы из сегментов. — Откуда это?

— Мой парнишка достал у кого-то из школьных приятелей. Я обещал ему, что покажу вам и спрошу… — Он понизил голос и выжидающе посмотрел на Бретона.

Бретон смотрел на закрученный спиралью камень, отчаянно думая, что бы ему сказать. Он вспомнил, как Кэт говорила, что Конвери временами вторгается к Джону на кофе и что они часто болтают об окаменелостях. Вероятно, потому, что Джон в силу своей профессии кое-что знал о геологии. Но охватывали ли его знания окаменелости? Он силился вспомнить те времена, когда, больше чем девять лет назад, он интересовался этими обращенными заклятием в камень путешественниками во времени.

— Это вполне приличный экземпляр аммонита, — сказал он, молясь в душе, чтобы Конвери было достаточно столь поверхностной идентификации образца.

Конвери кивнул головой.

— Возраст?

— Что-то около двухсот пятидесяти миллионов лет. Трудно сказать точно: я не знаю, где был найден этот экземпляр.

— Благодарю. — Конвери взял у него окаменелость и спрятал в карман. Его умные голубые глаза замигали, и Бретон внезапно понял, что взаимоотношения Конвери с тем другим Джоном сложные и нелегкие. — Знаете что, Джон?

— Мм?.. — «Интересно, — размышлял Бретон, — почему он с таким упорством пользуется моим именем?»

— Сдается мне, что вы худеете.

— Это очень мило с вашей стороны, что заметили. Здорово отбивает охоту, когда человек неделями голодает без каких-либо видимых эффектов.

— На глаз вы потеряли семь-восемь фунтов.

— Действительно, почти столько, и чувствую себя значительно лучше.

— А мне кажется, что вы лучше выглядели прежде, — задумчиво сказал Конвери. — Теперь у вас такое усталое лицо.

— Потому что я устал. Вот и устроил себе свободный день, — засмеялся Бретон, и Конвери засмеялся тоже.

Внезапно Джек вспомнил о кофе.

— А может, вы рискнете выпить чашку кофе моего приготовления? Кэт пошла за покупками.

— А где миссис Фиц?

Бретон ощутил пустоту в голове, но сразу же понял, что миссис Фиц ведет в доме хозяйство.

— Мы дали ей несколько дней отпуска, — сказал он небрежно. — Она тоже имеет право иногда отдохнуть.

— А из этого следует, что я должен буду рискнуть!

Конвери толкнул дверь, ведущую в кухню, и пропустил Бретона вперед. Готовя кофе, Джек думал о том, что если они в приятельских отношениях, то должны взаимно знать свое отношение к сливкам и сахару, поэтому он схитрил, поставив на стол и то и другое. Обычные домашние дела подействовали на него успокаивающе. Может, он напрасно так испугался этого визита? Даже если бы в эту минуту вернулась Кэт, не произошло бы ничего, что могло бы показаться Конвери странным, а Джон Бретон должен был отсутствовать еще минимум три часа.

Бретон пил черный кофе, такой горячий, что его поверхность покрывала серая дымка пара. Конвери добавил в чашку сливок, а сахар не положил; отхлебывая кофе с выражением видимого удовольствия, он говорил о метеоритном дожде, который превратил ночное небо в парад фейерверков. Удовлетворенный тем, что предмет дискуссии дает ему равные шансы со всеми другими жителями Времени В, Бретон активно поддерживал эту тему.

— Ну, к делу, — сказал наконец Конвери, покончив со второй чашкой кофе. — Мы, слуги закона, не можем болтаться без дела. — Он встал и положил свою чашку в раковину.

— Такова жизнь, — не стишком оригинально заметил Бретон.

Он попрощался с Конвери в патио и вернулся в дом с окрыляющим чувством удовлетворения. Теперь не было ничего, что удерживало бы его от реализации плана вживания в роль Джона Бретона. Единственное, что его беспокоило, это перспектива встречи с людьми, которые знали Джона, и пребывание в их обществе без возбуждения подозрений, даже излишнего интереса к нему. Но ведь свидание с лейтенантом Конвери прошло вполне прилично, и Бретон убедился, что оттяжки не принесут ему пользы, особенно в отношении эмоциональных реакций Кэт, которые, казалось, чем дольше, тем все более усложнялись.

Он поднялся наверх, в комнату для гостей, вынул пистолет, спрятанный глубоко в шкафу, и прижал к губам холодный, блестящий металл.

IX

Когда лейтенанту Блейзу Конвери было четыре года, мать как-то сказала ему, что глухонемые обычно «говорят с помощью рук». Он решил тогда, что такая способность может быть полезна и интересна даже для тех, кто ничем не обделен. В течение трех лет маленький Блейз изо дня в день закрывался в своей комнате и вглядывался в кисть правой руки, которую выворачивал самым странным образом в надежде, что в конце концов наткнется на соответствующую комбинацию движений, которая пробудит в ней голос. Когда, наконец, он открыл — тоже благодаря какому-то случайному упоминанию, — что мать имела в виду язык знаков, он сразу же прекратил свои опыты, и без сожаления. Он узнал истину, и этого ему было достаточно.

Когда лейтенанту Блейзу Конвери было семь лет, отец показал ему диаграмму, представляющую вписанный в круг квадрат, противоположные вершины которого были накрест соединены прямыми. Можно, сказал отец, нарисовать такую штуку, не отрывая карандаша от бумаги и не повторяя ни одну из линий. Конвери работал над решением этой задачи почти шесть лет.

По прошествии первого месяца он был, собственно говоря, уверен, что это невозможно, но отец, который успел к тому времени умереть, утверждал, что видел, как кто-то это сделал, и Блейз продолжал ломать над этим голову. Как-то он наткнулся в одном из журналов на биографию швейцарского математика восемнадцатого века Леонарда Эйлера, основоположника ряда математических теорий. В статье упоминалось о решении Эйлером задачи о семи мостах Парижа: ученый доказал, что невозможно пройти по ним всем, не пересекая хотя бы один из них дважды. Автор мимоходом упоминал, что то же самое доказательство справедливо и для всяческих головоломок — следует лишь сосчитать линии, проходящие через каждую точку пересечения диаграммы: если при этом более чем для двух точек будут найдены нечетные числа, то такую диаграмму невозможно нарисовать, не отрывая карандаша, без повторения какой-нибудь из линий.

Снова захлопнулась какая-то перегородка в разуме Конвери. Удовлетворенный тем, что он пришел к конкретному выводу, Конвери обосновал свой способ мышления, в результате чего стал полицейским особого рода.

Он поступил в полицию почти автоматически, но, несмотря на университетскую подготовку, не продвигался по службе так, как этого можно было бы ожидать. Хороший сотрудник полиции опирается на статистику своей профессии. Он соглашается с фактом, что раскрываются только некоторые преступления, большинство же остаются нераскрытыми, и соответственно этому так распределяет свою энергию, чтобы обеспечить максимальную эффективность при минимальных затратах.

Но Блейз Конвери был известен в полиции как «пила»— человек, который никогда не отступает, если из-за чего-то заупрямится. Сотрудники, которые были старше его, и коллеги-агенты того же возраста уважали его за успехи, однако местные остряки утверждали, что шеф архива часто совершает тайные налеты на письменный стол Конвери, чтобы отыскать отсутствующие дела.

Конвери понимал свои странности и то, что они мешают ему делать карьеру. Часто он принимал решение изменить свое отношение к профессиональным делам, но обычно в моменты, когда казалось, что он уже одержал над собой победу, его подсознание бросало новый свет на какое-нибудь дело трехлетней давности, и в желудке Конвери начинала подниматься холодная, эгоистичная радость. Он знал, что эта минута экстаза — его частный вариант переживаний, которые из других людей делают великих религиозных вождей, бессмертных артистов или гибнущих в молодости героев. Он никогда не пренебрегал мистическими результатами этой минуты, никогда не чувствовал себя разочарованным успехами или их отсутствием.

Когда, покинув Бретона, он ехал по обсаженной деревьями аллее, он чувствовал, как холодное волнение распространяется по его телу, проникая в каждый мельчайший нерв.

Он вел свой старый, но ухоженный «плимут» среди зелени газонов и все время ревизовал в мыслях дело Бретона — Спидола, возвращаясь в памяти к событиям девятилетней давности. Дело было записано в его сознании как единственное в своем роде, но не потому, что он не сумел раскрыть его — в конце концов он имел на своем счету немало неудач, — но потому, что он так здорово ошибся, расследуя его. Конвери как раз был в комиссариате, когда туда внесли Кэт Бретон, и почти всю историю он узнал из ее собственных уст в тот первый момент ошеломления, когда женщина, работавшая в полиции, смывала с ее волос частицы человеческого мозга.

Ее рассказ можно было свести к нескольким основным взаимосвязанным фактам: она поссорилась с мужем, собираясь с ним на вечеринку, самым идиотским образом пошла пешком одна через парк, желая сократить путь, и там подверглась нападению. И в этот момент как из-под земли вырос какой-то мужчина, выстрелил бандиту в лоб и исчез в темноте. Кэт Бретон как сумасшедшая бросилась бежать и бежала, пока не свалилась, выбившись из сил.

Основываясь на этих голых фактах, Конвери допустил два правдоподобных объяснения. Прежде всего он исключил случайность появления таинственного незнакомца именно в ту минуту в том месте и к тому же еще со штуцером. Однако все могло быть иначе: убийца знал бандита, подозревал, что он — психопат со склонностями к убийству, и с какого-то времени следил за ним, а убедившись в справедливости своих подозрений, расправился с ним. Эту гипотезу Конвери, однако, отбросил инстинктивно, хотя для порядка решил ее проверить.

Его мысли неустанно кружили вокруг мужа Кэт. А если он сам испортил автомобиль, а ссора была запланирована? Если муж хотел избавиться от нее и имел в багажнике ружье? Ведь он мог идти за ней через парк, намереваясь убить ее, но когда она оказалась в опасности, он рефлекторно выстрелил в нападающего.

Эта вторая гипотеза имела пробелы, но Конвери набил руку в ликвидации пробелов. Прежде всего он спросил Кэт, не подозревает ли она, кто бы мог выстрелить. Пребывая еще в состоянии шока, она затрясла головой, но Конвери заметил, как изогнулась ее нижняя губа: Кэт беззвучно произнесла какое-то имя, начинающееся на букву «Джи».

А когда в доме Бретонов он повторил описание мужчины, составленное по словам молодых людей, бывших свидетелями этой сцены, и прочел в глазах Джона ощущение вины… он знал, что нашел убийцу.

Открытие того, что у Бретона есть железное алиби, задело Конвери особым, непонятным образом. Он потратил много недель, пытаясь разрушить алиби, обеспеченное соседями Бретона, видевшими его, когда он стоял у окна своего дома. Конвери даже советовался со специалистами в области судебной медицины относительно того, что штуцер Бретона не сохранил следов использования. Он экспериментировал со старыми охотничьими ружьями; сперва из такого ружья стреляли, потом промывали различными растворами, а затем посыпали пылью. В конце концов он, однако, должен был признать, что Бретон, вина которого лежала прямо на ладони, не виновен.

Для любого другого полицейского это было бы сигналом, что дело следует закрыть и взяться за что-нибудь другое, более обещающее, но злой дух Конвери не отпускал его ни на минуту, нашептывая ему в ухо обещания успеха. И вот теперь, когда он ехал домой, голос этот заговорил в нем с прежней силой. В течение этих девяти лет случалось, что его визиты к Бретонам казались единственно бесплодным проявлением какой-то мании, но сегодня он явно почуял страх и вину.

Он въехал на своем «плимуте» на узкий бетонный тротуар перед домом, едва не задев трехколесный велосипед, оставленный его младшим сыном. Выйдя из автомобиля, он, закрывая дверцу, услышал легкий скрип. Несколько раз подвигав дверцами, чтобы установить происхождение этого звука, он пошел в гараж за масленкой, после чего смазал все дверцы. Положив масленку на место, он через внутренний проход, соединяющий гараж с домом, вошел в кухню.

—  Что так поздно, дорогой? — Его жена Джина стояла перед столом, заваленным кухонной утварью. Руки ее были в тесте, а теплый воздух кухни был насыщен пробуждающим давние воспоминания запахом песочного торта с цукатами.

— Прости, — сказал он, — но меня задержали. — Он машинально похлопал жену по ягодицам, поднес ко рту засахаренную апельсиновую корку и начал ее жевать.

— Блейз?

— Что, дорогая?

— Ты снова был у Бретонов?

Конвери перестал грызть цукат.

— А почему ты спрашиваешь?

— Тим сказал, что ты снова копался в его коллекции окаменелостей. И что в ней недостает одного аммонита.

— Да? А я-то думал, что являюсь единственным детективом в этом доме.

— Так скажи, ты был там?

— Зашел буквально на минутку.

— Ах, Блейз, что о тебе подумают эти люди?

На лице Конвери отразилось беспокойство.

— А почему они должны что-то думать? Я зашел просто так, по-дружески.

— Не может быть и речи о дружбе с детективом, который допрашивал их по делу об убийстве. Особенно если речь идет о людях с такими деньгами.

— Ты зря так нервничаешь, дорогая. С Джоном Бретоном у меня очень хорошие отношения.

— Представляю себе, — сказала Джина, а Конвери тем временем прошел в гостиную, взял иллюстрированный журнал и начал рассеянно его просматривать. Девять лет назад что-то странное произошло в доме Бретонов, а сегодняшний день явился как бы путешествием в прошлое, вернувшим его к тому ключевому моменту. Бретон был не только значительно более худым, но и выглядел старше; однако в то же время он каким-то неопределенным образом казался моложе, менее опытным, менее уверенным в себе — словом, казалось, что его окутывает какая-то другая атмосфера. «Я словно чокнутый, — подумал Конвери. — Атмосфера — это не доказательство, разве что телепатия, о которой пишут в газете, начнет захлестывать все более широкие круги». Он перелистал журнал, потянулся за следующим, но тут же отшвырнул его с неудовольствием.

— Джина! — крикнул он. — В котором часу мы сядем за стол?

— Около пяти. Это для тебя не поздно?

— Нет, все в порядке. Понимаешь, мне снова придется уйти.

Минутой позже Конвери уже находился в центре белого мучного тайфуна: жена ворвалась в комнату и начала размахивать кулаками под самым его носом.

— Блейз Конвери, — шипела она ядовито, — ты выйдешь из этого дома только через мой труп.

Конвери взглянул в ее розовое, полное решимости лицо с мягким удивлением.

— Я тебя совершенно не понимаю.

— У Тима сегодня день рождения. Как ты думаешь, почему я пеку эти пирожные?

— Но ведь его день рождения будет только на следующей неделе, — попытался обороняться Конвери.

— Конечно, но день рождения Кеннета был неделю назад, а они всегда празднуют их на полпути. — Джина взглянула на него обвиняюще. — За эти годы ты должен был кое-чему научиться.

— Да, я об этом знаю, дорогая, только просто забыл. Я убежден, что никто и не заметит, если на этот раз меня здесь не будет…

— На этот раз! Тебя не было и в прошлом году, и в позапрошлом. Исключено! Ты отсюда не выйдешь!

— Но у меня есть дело, которое нужно уладить.

— Не сегодня.

Конвери глянул в глаза своей жены и капитулировал с усмешкой, которая позволила ему сохранить остатки достоинства. Когда Джина вышла из комнаты, он театрально пожал плечами и взял в руки брошенный журнал. Джон Бретон ждал девять лет, подождет еще немного.

X

Когда зазвонил телефон, разрывая царящую в доме тишину, Бретон сперва бросился к нему, а потом вдруг неуверенно задержался, держа руку на холодной пластиковой кривизне телефонной трубки.

Два часа, проведенные в одиночестве в мрачной послеполуденной тишине, попеременно наполняли его то неясными опасениями, то неистовым, ускоряющим биение сердца триумфом. Это был именно такой день, когда Джек каждую минуту мог ожидать появления мигающей подвижной ряби перед глазами, предшествующей приступу мигрени. Но вот уже год, после того первого важного путешествия во времени, это с ним почти не случалось — видимо, весь его нервный потенциал был исчерпан. Теперь, когда он ощущал своей рукой вибрирующий телефон, его охватило грозное осознание балансирования на грани жизни и смерти…

Он поднял трубку и молча ждал.

— Алло!.. — Мужской голос в телефонной трубке имел легкий английский акцент. — Это вы, Джон?

— Да, — ответил Бретон осторожно.

— Я не был уверен, что уже застану вас. Я звонил в бюро, и мне сказали, что вы только что ушли, но это было едва пять минут назад, старина, так что вы, наверное, сожгли шины, когда ехали домой.

— Конечно же, я спешил. — Бретон старался, чтобы его голос звучал свободно. — Но кто это говорит, если можно спросить?

— Гордон, разумеется. Гордон Пэлфри. Послушайте, старина, здесь с нами Кэт. Мы встретили ее, когда делали с Мириам покупки. Она хотела бы с вами поговорить.

— Хорошо. — Бретон не без труда припомнил, что Пэлфри — это энтузиасты автоматического письма и что Кэт последнее время была под их влиянием. Мириам обладала какими-то телепатическими способностями, и при мысли о том, что он должен будет говорить с ней, ему стало не по себе.

— Алло… Джон? — Казалось, Кэт говорит, запыхавшись, и по неуверенности Бретон понял, что она знает, кто из них говорит с ней по телефону.

— В чем дело, Кэт?

— Джон, Мириам рассказала мне неслыханно интересные вещи относительно своей работы. Результаты, которые она получила в течение последних двух дней, в самом деле сенсационные. Я чертовски заинтересована. Просто с ума сойти можно!

«Каким образом, — подумал Бретон с капелькой беспокойства, — Кэт, моя Кэт, может возиться с такими людьми?»

А вслух он сказал:

— Это звучит интригующе. И поэтому ты мне позвонила?

— В определенном смысле. Мириам сегодня дает сеанс для кучки близких людей, и меня тоже пригласили. Я страшно взволнована, Джон. Ты ничего не будешь иметь против, если я прямо отсюда пойду к ним? Ты там управишься без меня сегодня вечером?

Отсутствие Кэт в доме на протяжении нескольких ближайших часов было Бретону на руку, но его злило ее почти религиозное отношение к Пэлфри. И только опасение, что он поведет себя так, как тот, другой Бретон, удержало его от протеста.

— Кэт, — спросил он спокойно, — ты меня избегаешь?

— Ничего подобного, просто я не хочу упустить такой случай.

— Ты любишь меня?

Наступила тишина.

— Я думаю, ты не должен об этом спрашивать.

— Ну, ладно. — Бретон решил приступить к операции. — Однако не считаешь ли ты, что с твоей стороны будет не слишком разумно уходить из дому надолго? Говоря о Джоне, я вовсе не шутил. Он в таком настроении, что может пойти на все и исчезнуть.

— Это его дело. Ты имеешь что-нибудь против этого?

— Нет, я только хотел, чтобы вы оба точно знали, что делаете.

— С меня в самом деле хватит этого, — сказал Кэт, в голосе которой не было ни следа прежнего подъема. — Это превышает мои возможности.

— Не принимай это близко к сердцу, дорогая, — мягко ответил Бретон. — Развлекайся хорошенько, а мы это уладим… как-нибудь.

Он положил трубку и начал обдумывать свои последующие действия. Гордон Пэлфри сказал, что Джон выехал из бюро; это означало, что в любой момент он может явиться домой. Бретон поспешил наверх и вынул автоматический пистолет, спрятанный в комнате для гостей. Когда он выходил оттуда, тяжелый металлический предмет оттягивал карман его пиджака. Он должен придать такой вид исчезновению Джона Бретона, чтобы все выглядело так, будто он по собственному желанию разрушил свое супружество и свою карьеру, а для этого следовало убрать его одежду и другие предметы, которые он в подобной ситуации должен был бы взять с собой. Деньги! Джек взглянул на часы — в это время банк уже будет закрыт. Он поколебался. Интересно, усмотрит ли Кэт нечто странное в том, что Джон исчезает без денег? Она может и не заметить этого в течение нескольких дней или недель, но в конце концов это будет выглядеть подозрительно.

С другой стороны, Кэт никогда не обнаруживала алчности в отношении денег, она наверняка не вникала слишком обстоятельно в детали финансовых операций Джона. В конце концов Джек решил, что утром пойдет в банк в роли его второго воплощения и переведет большую часть денег на банк в Сиэтле. Позже, в случае необходимости, он сможет брать деньга с этого нового счета, дабы придать этой фикции правдоподобие.

Он вынул из кладовой два больших чемодана, наполнил их одеждой и отнес в холл. И все время пистолет бился о его бедро. Частью сознания он отдавал себе отчет, что ему будет очень трудно использовать оружие против Бретона, но другая часть была беспощадно решительна — это кульминационный момент девятилетних мук, и возврата уже не было. Самым важным во всем этом был факт, что это он вызвал к жизни Джона Бретона, подарив ему девять лет существования без каких-либо комиссионных; а теперь пришло время дисконтировать эту ссуду. «Дал, — пришла ему в голову непрошеная мысль, — а теперь могу забрать…»

Внезапно Бретон ощутил ледяной холод. От стоял в холле, дрожа и вглядываясь в свое отражение в длинном золотистом зеркале целую вечность, пока низкое урчание «турбо-линкольна» Джона Бретона не нарушило тишину старого дома. Минутой позже Джон вошел через заднюю дверь и, не снимая плаща, прошел в холл. Его глаза сузились при виде двух чемоданов.

— Где Кэт? — По молчаливому соглашению они воздерживались от обычных приветствий.

— Кэт… Кэт была приглашена Пэлфри на ужин и проведет там весь вечер. — Джек с трудом выдавливал слова. Через несколько секунд он должен убить Джона, но мысль о том, что он увидит это хорошо знакомое тело прошитым пулей, наполняла его страхом.

— Ага. — Взгляд Джона был внимателен. — А можно ли мне узнать, что ты намеревался делать с моими чемоданами?

Пальцы Джека стиснули рукоятку пистолета. Он покачал головой, чувствуя, что не в силах произнести ни слова.

— Я уезжаю, — сказал Джек, стараясь справиться с новым открытием, которое только что совершил: он осознал, что просто не сможет нажать на спусковой крючок. — Позже я верну тебе чемоданы. Я взял кое-что из одежды. Ты ничего не имеешь против?

— Нет. — В глазах Джона появилось выражение облегчения. — Но… Ты хочешь сказать, что останешься в этом потоке времени?

— Да… Мне будет достаточно сознания, что Кэт живет где-то недалеко.

— О? — На широком лице Джона появилось выражение растерянности, как если бы он надеялся услышать нечто совершенно иное. — Ты уезжаешь именно сейчас? Может, вызвать тебе такси?

Джек кивнул. Джон пожал плечами и отвернулся к телефону. Когда Джек потянул из кармана пистолет, он чувствовал себя так, как если бы его поразил ледяной ток. Подойдя к Джону, он сильно ударил его тяжелой рукоятью за ухом. Когда ноги Джона подкосились, он нанес ему второй удар и, уже совершенно не владея своими нескоординированными движениями, споткнувшись о свою жертву, тоже рухнул на пол. Лежа на Джоне, он с ужасом заметил, что веки Джона дрогнули и что его другое воплощение смотрит на него тупо, но в сознании.

— Значит, так… — прошептал Джон как бы с сонным удовлетворением засыпающего ребенка. Он закрыл глаза, но Джек, всхлипывая, ударил его кулаком раз и еще раз, стараясь уничтожить свидетельство своей вины.

Когда он снова обрел способность рассуждать трезво, он скатился с Джона и, тяжело дыша, присел на корточки рядом с неподвижным телом. Затем поднялся, спустился по низкой лестнице в ванную и склонился над умывальником.

Он ощущал ледяное прикосновение кранов к своему лбу, совершенно так же, как во времена его молодости, когда он, совершив свой первый жуткий эксперимент с алкоголем, в той же самой позе ожидал, когда его организм очистится. Но на этот раз ощущение облегчения не удалось купить так дешево.

Бретон сполоснул лицо холодной водой, а затем вытерся, особенно осторожно обращаясь со сбитыми фалангами пальцев, из которых уже начала сочиться лимфа. Он открыл стенную аптечку в поисках перевязочных материалов и вдруг заметил пузырек со светло-зелеными треугольными таблетками. Они выглядели как снотворное. Бретон ознакомился с этикеткой и убедился, что не ошибся в своих предположениях.

Он прошел в кухню, налил стакан воды и понес ее в холл, где все еще лежал, распростершись на горчичного цвета ковре, Джон. Джек поднял его голову и постарался начинить его таблетками. Однако это оказалось делом куда более трудным, чем он предполагал. Рот и гортань находившегося без сознания Джона заполнялись водой, которая сразу же выливалась наружу в неистовом приступе кашля. Прошло много ценного времени, прежде чем ему удалось затолкать в Джека восемь таблеток.

Он отбросил пузырек, спрятал пистолет в карман и перетащил тело в кухню. Быстро обыскав карманы Джона, он нашел бумажник с документами, которые могли понадобиться ему в дальнейших делах, и связку ключей — на ней были и ключи от большого «линкольна».

Он вышел к автомобилю, перегнал его к тыльной части дома и поставил так, чтобы он касался задним бампером заросшей плющом решетки патио. Воздух был нагрет послеполуденным солнцем; из-за занавеса деревьев и кустарников по-прежнему доносился равнодушный ко всему треск машинки для стрижки газонов. Бретон открыл багажник машины и вернулся на кухню. Джон лежал неподвижно, как если бы был мертв, а лицо его было совершенно белым. Струйка крови стекала из носа на щеку.

Бретон вытащил тело из дома и погрузил его в багажник. Когда он засовывал туда ноги, то заметил, что Джон потерял одну туфлю. Опустив крышку багажника, но не заперев ее, он вернулся в дом. Туфля валялась тут же, за дверью. Бретон поднял ее, поспешил к «линкольну»— и столкнулся с Конвери.

— Извините, что я снова мешаю вам, Джон. — Голубые, широко расставленные глаза лейтенанта полиции были внимательны, подвижны, полны какой-то зловещей энергии. — Я, кажется, кое-что здесь оставил…

— Я ничего не заметил.

Бретон слышал произносимые им слова, а его разум, ответственный за все реакции, оставался в состоянии шока. Что делает здесь этот Конвери? Уже во второй раз за этот день он появляется в патио в наименее подходящие моменты.

— Речь идет об окаменелости, о той окаменелости моего сына; вернувшись домой, я обнаружил, что ее у меня нет. — Усмешка Конвери была иронична, как если бы он бросал Бретону вызов, чтобы тот, воспользовавшись своими правами, вышвырнул назойливого нахала. — Вы представить не можете, какой скандал он мне учинил.

— Но окаменелости здесь нет. Я убежден, что заметил бы аммонит, если б он был здесь. Это не такая штука, чтобы его можно было просмотреть.

— Действительно, — согласился Конвери довольно равнодушно. — Должно быть, я оставил его где-нибудь в другом месте.

Это не может быть случайностью, пришел к печальному выводу Бретон. Конвери — опасный, умный, ревностный коп, ничего не может быть хуже. Человек, одаренный интуицией, которой он слепо доверяет, упрямо придерживаясь своих идей — вопреки логике, вопреки доказательствам. Ведь истинной причиной, из-за которой Конвери посещал Джона Бретона в течение девяти лет, было то, что он его подозревал. Какой же мстительный каприз судьбы, подумал Бретон, вывел этого супермена на сцену, которую он так старательно отрежиссировал в тот вечер позднего октября?

— Потеряли туфлю?

— Туфлю? — Бретон проследил за взглядом Конвери и увидел в своей руке черную туфлю. — А, да. Я становлюсь рассеянным.

— Мы все рассеянны, когда голова забита чем-нибудь. Как моя этой окаменелостью.

— Но моя голова ничем не забита, — ответил Бретон молниеносно. — А что грызет вас?

Конвери подошел к «линкольну» и, опираясь на него, положил правую руку на крышку багажника.

— Ничего особенного, просто пытаюсь говорить с помощью руки.

— Не понимаю.

— А, глупость. Кстати, о руках: у вас здорово ободраны пальцы. Дрались с кем-нибудь или что?

— С кем? — рассмеялся Бретон. — Ведь не буду же я драться сам с собой.

— Я подумал, может быть, с тем типом, который пригнал вам машину. — Конвери ударил по багажнику, и незакрепленная крышка громко завибрировала. — Когда я слышу, как эти хулиганы относятся к клиентам, у меня самого возникает желание врезать им. Поэтому, между прочим, я все стараюсь делать сам.

Бретон ощутил сухость во рту. Итак, Конвери заметил, что во время его предыдущего визита автомобиля не было.

— Ну, а я в наилучших отношениях с моей станцией обслуживания.

— А что вы сейчас делали? — Конвери рассматривал «линкольн» с пренебрежением человека практичного.

— Нужно было подрегулировать тормоза.

— Да? А я думал, что в этих автомобилях тормоза регулируются автоматически.

— Может быть. Я никогда этого не проверял. — Бретон напряженно думал, как долго еще это продлится. — Знаю только, что у меня были неприятности с торможением.

— Я дам вам добрый совет: прежде чем выехать, проверьте, хорошо ли закручены колеса. Я видел автомобиль, возвращающийся из мастерской, у которого гайки едва держались.

— Теперь уж, наверное, все будет в порядке.

— Не доверяйте им, Джон. Если только они могут оставить что-нибудь недокрученным так, чтобы сразу не отвалилось, они наверняка оставят.

Конвери внезапно обернулся и, прежде чем Джек успел шевельнуться, схватил ручку багажника, слегка приоткрыл, глядя триумфально на Джека, после чего крепко захлопнул крышку и повернул ручку.

— Вот видите, эта крышка могла отскочить при быстрой езде, а это очень опасно.

— Благодарю вас. — Голос Бретона звучал слабо. — Я вам очень обязан.

— Мелочь. Все для граждан. — Конвери задумчиво потер ухо. — Ну, я должен идти. У моего паренька сегодня день рождения, и я вообще не должен был бы выходить из дома. Я еще зайду.

— Заходите, когда будет охота, — ответил Бретон.

С минуту он стоял нерешительно, а затем двинулся за Конвери и обнаружил его перед фасадом дома как раз в тот момент, когда машина лейтенанта, рыкнув выхлопной трубой, тронулась с места. Холодный ветер гнал опавшие листья. Последняя фраза Конвери была знаменательна. Она свидетельствовала о том, что его визит не имел ни дружеского, ни случайного характера, а Конвери был не из тех, кто предупреждал без определенной причины. У Бретона возникло впечатление, что он был предупрежден и что это поставило его в странную, а может быть, даже опасную ситуацию.

Он не убьет Джона, коль скоро лейтенант Конвери, возможно, крутится здесь, ожидая развития событий.

Но в то же время после того, что произошло, он не может и оставить Джона в живых, и на решение проблемы у него осталось совсем немного времени.

XI

Минуло несколько десятилетий с той поры, когда нога генерала Теодора Абрама ступала на поле боя, но он считал себя человеком, живущим на эфемерной ничьей земле, разделяющей две величайшие военные машины, какие когда-либо существовали за всю долгую и кровавую историю этой страны.

В его жизни не было часа, минуты, даже секунды, которые не были бы насыщены до предела сознанием того, что он составляет важнейший элемент первой линии обороны страны. Если бы дело дошло до войны, он не должен был бы даже нажимать какие-либо кнопки: его оружие — это бумага, а не сталь; но, несмотря на это, генерал Абрам был солдатом — тяжесть и ответственность за техническую подготовку мог осилить только патриот и герой.

Кошмарную жизнь генерала Абрама дополнительно усложнял тот факт, что он имел две совершенно обособленные группы врагов. Одну составляла нация, против которой его собственный народ мог когда-нибудь развязать войну; другую образовывали его собственные ракетные снаряды и техники, которые их проектировали и обслуживали. Разваливающийся исполин, созданный для войны с помощью меча и дубины, он совершенно не подходил для проведения войны механизированной, а еще менее — для продолжительного выжидания, которое было альтернативой войны. Он, как только мог, избегал посещения подземных баз, потому что в семи случаях из восьми оказывалось, что ракеты в своих невероятно сложных внутренностях скрывают какие-то дефекты. Технический персонал, казалось, не сознавал того, что эти «мелкие неполадки» вызывают необходимость замещения имеющих изъяны устройств новыми и выполнения других испытаний, принципиальным образом понижающих оборонный потенциал страны.

Абрам не мог понять, почему ракета должна состоять без малого из миллиона частей; тем не менее он понимал правило, в соответствии с которым сочетание вполне надежных элементов при достаточно большом их числе дает в результате самовольное и капризное целое с эффективностью, уменьшающейся с каждой минутой. В течение многих лет выполняя свои функции, генерал приобрел глубокую неприязнь к научным работникам и инженерам, благодаря которым находился в своей теперешней ситуации, и на каждом шагу это демонстрировал.

Он взглянул на часы. Доктор Раш, главный специалист из Министерства обороны, договорился по телефону о визите и мог прийти в любой момент. Перспектива выслушивания в такую позднюю послеполуденную пору преувеличенно точных высказываний маленького человечка была достаточной, чтобы и так напряженные нервы генерала Абрама напоминали теперь провода высокого напряжения во время бури. Когда он услышал, что дверь его кабинета открывается, он чуть ли не лег на письменный стол, взбешенный, готовый раздавить ученого силой своей ненависти.

— Добрый день, господин генерал, — сказал доктор Раш, допущенный в кабинет. — Это очень любезно с вашей стороны, что вы так быстро нашли для меня время.

— Добрый день. — Генерал испытующе взглянул на Раша, размышляя над тем, что могло привести его сюда. Желтоватые глаза ученого пылали странным светом. Это могли быть и страх, и облегчение, и триумф. — Что слышно?

— Я не знаю, как объяснить вам это, генерал.

До Абрама внезапно дошло, что Раш с трудом держит себя в руках, и его злость еще больше возросла. Наверное, нашли какую-то конструктивную ошибку в одном из элементов, может, в насосе или в каком-либо микроскопическом клапане, который требует теперь полного модифицирования.

— Я надеюсь, что вы все же найдете какой-то способ, — заявил Абрам хмуро. — В противном случае ваш визит будет беспредметным.

Худое лицо Раша нервно дрогнуло.

— Проблема состоит не в том, смогу ли я вам это растолковать, а в том, сумеете ли вы это понять. — Даже разозленный, Раш выражался корректно и педантично.

— А вы изложите все это как можно проще, — парировал с вызовом Абрам.

— Ладно. Надеюсь, вы, генерал, заметили метеоритный дождь, свидетелями которого мы являемся уже некоторое время.

— Он прекрасен, — с иронией ответил Абрам. — Уж не об этом ли вы пришли со мной поговорить?

— Не совсем. Знаете ли вы, что вызвало это беспрецедентное явление?

— Даже если бы я и знал, то постарался бы забыть. Я не имею времени на всякий вздор.

— В силу этого я позволю себе кое-что вам напомнить. — Раш обрел свое обычное спокойствие, и это как-то странно выбивало Абрама из колеи. — Сейчас уже нет сомнений, что уменьшается сила гравитации. Так вот, Земля двигалась раньше по орбите, которую давно очистила от всяких космических обломков, но в результате изменения гравитационной постоянной орбита снова замусорена — частично в результате перемещения планеты, в еще более значительной мере вследствие ее заметно возросшего влияния на мелкие тела. Метеоритный дождь является весомым доказательством того, что гравитация…

— Гравитация, гравитация! — выкрикнул Абрам. — Какое отношение имеет ко мне гравитация?!

— Должна иметь, генерал. — Раш позволил себе сдержанную усмешку. — Гравитация является одной из постоянных, обсчет которых с помощью компьютера позволяет вашим ракетам попадать в цель, а теперь эта постоянная перестала быть постоянной.

— Вы хотите сказать… — Абрам оборвал фразу: до него дошла значимость слов Раша.

— Да, генерал. Именно так. Ракеты не будут попадать точно в намеченную цель.

— Но ведь можно провести соответствующую корректировку для этой изменившейся гравитационной силы.

— Конечно, если только это будет продолжаться долго. Уменьшение силы гравитации прогрессирует и…

— Как давно?

Раш небрежно повел плечами.

— Трудно сказать точно.

— Но это ставит меня в крайне неприятное положение. Что говорит президент?

— Мне трудно ответить на этот вопрос, генерал, но мы, по крайней мере, имеем одно утешение.

— То есть?

— Все народы мира стоят перед той же самой проблемой. Вы огорчаетесь из-за относительно небольшого числа ракет близкого радиуса действия, а что должны сказать русские, американцы и другие? — Раш демонстрировал философское спокойствие, которое привело Абрама в бешенство.

— А как вы, доктор Раш? — спросил он. — Вы не огорчаетесь?

— Я не огорчаюсь, генерал? — Раш смотрел в окно, выходящее на вибрирующую в усиливающемся зное пустыню. — Если у вас есть немного времени, чтобы выслушать меня, я объясню вам, каким образом этот «научный вздор», как вы это называете, повлияет на будущее человечества.

Он начал говорить тонким, монотонным, странно размеренным голосом, а генерал Абрам, слушая его, в первый раз по-настоящему узнал, что такое страх.


Почти каждую погожую, а в особенности лунную ночь на самом верхнем этаже самого высокого дома Риджуэй-стрит можно было увидеть открытое окно.

Те, которым доводилось поздно вечером проходить по улице, временами видели бледную тень, двигающуюся в темном прямоугольнике: это Вилли Лукас наблюдал за ними. И тогда на прыщавом лице Вилли появлялось выражение паники, и мальчик отступал в глубь комнаты, опасаясь, что его заметят.

Женщины, проживающие напротив, считали, что Вилли подглядывает за ними, и жаловались на него старшему брату, в результате чего Вилли получал очередную трепку. Но Вилли не интересовали ни женщины с поджатыми губами и бесцветными глазами, которых он знал, ни даже странно привлекательные существа женского пола, которые временами являлись ему во сне.

Вилли просто любил смотреть на город, погруженный в темноту, когда все другие спали. Вилли дорожил этими часами, когда все как будто умирали, оставляя его одного, когда не было никого, кто кричал бы на него или бросал злые взгляды…

Когда первый метеорит рассек небо, Вилли торчал на своем посту на последнем этаже высокого, узкого дома. Дрожа от возбуждения, он схватил старый театральный бинокль из пластмассы под перламутр, который украл когда-то в угловом магазине старьевщика Конея, и направил его в черный купол неба. Каждый раз, когда он видел кратковременный блеск метеорита в радужном окружении — искажение возникало в результате несовершенства оптического прибора, — у него в голове начинали бурлить хаотические мысли, он ощущал странное беспокойство. Наделенный шестым чувством, как все люди, слегка отклоняющиеся от нормы, он пришел к выводу, что эфемерные крупицы света представляют какое-то особое послание, предназначенное специально для него, но, в чем оно состояло, он не знал.

Вилли продолжал свои наблюдения почти до рассвета, притаившись в холодной темноте маленького чердака, а потом закрыл окно и пошел спать.

Когда он проснулся и спустился вниз на ленч, их продовольственный магазинчик, расположенный в том же самом доме, с улицы, был полон людей. Его старшие сестры, Ада и Эмили, были слишком заняты за прилавком, чтобы пойти в заднее помещение и приготовить ему еду, так что Вилли сам сделал себе бутерброды с тертым бананом и мармеладом.

Когда он ел, погруженный в молчаливое раздумье, он почти не видел журнала, который листал, и не слышал, как тарахтит насыпаемый для взвешивания картофель. Ибо — точно так, как в Библии, — во сне дошло до него страшное значение падающих звезд, от которого перехватывало дыхание.

Он ощутил гордость — ведь это он был выбран оружием, посредством которого это послание должно быть пересказано всему миру, но одновременно это возлагало на него огромную ответственность. А на Вилли никогда в жизни не возлагалась какая-либо ответственность, он не был уверен в себе, особенно в деле столь огромной важности.

Весь день он бродил по темному, неопрятному дому и размышлял, как бы ему снять с себя возложенную на него Богом ответственность, но в голову ему так и не пришло ничего разумного.

В сумерках вернулся с работы на городском газовом заводе его брат Джо; он был зол на Вилли за то, что тот не побелил стены. Вилли не принял это слишком близко к сердцу, покорно снося его ругань и соображая, как бы оказаться достойным возложенного на него доверия.

В эту ночь метеоритный дождь был еще более великолепен, чем в прошлый раз, и Вилли начал ощущать странное внутреннее напряжение, почти чувство вины, что он ничего не сделал, чтобы провозгласить Слово. Он начал терзаться, думая об этом, а в таком состоянии становился просто дебилом. Бродя по магазину, он перевернул корзину с помидорами, а потом уронил ящик с бутылками из-под кока-колы.

Прежде чем он натолкнулся на подходящую идею, минула еще одна искрящаяся роем метеоритов ночь. Идея была очень скромной, даже убогой — так он сам оценил ее в порыве самокритичности, — но Бог, несомненно, лучше отдавал себе отчет в несовершенстве выбранного им орудия, чем сам Вилли.

Когда Вилли наконец понял, что он должен сделать, он почувствовал страшное нетерпение, ему хотелось как можно скорее воплотить свой замысел в действительность. Вместо того, чтобы после ночи бодрствования пойти прежде всего поспать, он поспешил вниз, на задний двор в поисках столярных инструментов. Джо стоял как раз возле кухни, одетый в свой заляпанный коричневый комбинезон, и в спешке глотал чай. Он взглянул на Вилли, как обычно, со смесью тревоги и ненависти.

— Вилли, — сказал он коротко, — если ты сегодня не побелишь стены, то я сделаю это сам, а ты послужишь мне вместо кисти.

— Хорошо, Джо.

— В последний раз предупреждаю тебя. Мы все уже сыты твоим бездельем; палец о палец не ударишь, чтобы хоть как-то заработать на свое содержание.

— Хорошо, Джо.

— Валяешься в постели всю ночь и еще полдня.

— Да, Джо.

Вилли взглянул в чистосердечное, открытое лицо брата, и его охватило великое искушение открыть Джо, Аде, Эмили и всем другим, как они должны быть счастливы, что он, Вилли, не провалялся в постели всю ночь. Потому что благодаря его бдению они выиграли немного времени. Но все же он решил, что не следует говорить об этом преждевременно, и вышел во двор.

Задача оказалась труднее, чем он предполагал, и первой преградой было отсутствие подходящего материала. Он потерял много времени, копаясь в груде подгнивших, почерневших досок в самом углу двора, калеча себе при этом пальцы и пачкая одежду зеленым замшелым налетом и каким-то оранжевым грибком. В конце концов он убедился, что в этой куче не найдет ничего подходящего, и пошел в сарай, который Ада и Эмили использовали в качестве склада.

Около двери стоял большой ящик из толстого картона, наполненный мешочками и кусками коричневой бумаги для упаковки овощей. Он начал осторожно выгружать содержимое ящика, но пачки бумаги оказались неожиданно тяжелыми, их трудно было удержать в неловких руках. Они падали, вырываясь из его рук, и рассыпались. Вилли сносил эту зловредность мертвых предметов так долго, как только мог, после чего перевернул ящик вверх дном, вызвав беспорядочную лавину, которая обрушилась на грязный бетон двора.

«Теперь это не имеет значения», — подумал он.

Но даже когда он разорвал ящик, работа как-то не шла. Картон расползался на слои, когда он пытался его кроить, а шляпки гвоздей проходили насквозь. Однако он работал с самозабвением, не отрываясь для того, чтобы съесть что-нибудь или хотя бы утереть пот с лица; уже далеко за полдень он завершил сооружение чего-то неслыханно неустойчивого, что в первом приближении соответствовало его требованиям.

Он буквально корчился от голода, но решил использовать удобный момент, пока сестры, Ада и Эмили, не совали сюда нос, и закончить дело. Он нашел банку с красной краской и кисть, после чего продолжил свою работу, покряхтывая время от времени с выражением полной сосредоточенности.

Когда он кончил, было уже за пять, но поскольку краска все равно должна была сохнуть, он решил немного привести себя в порядок и что-нибудь съесть. Прыгая через две ступеньки, он помчался наверх по темной лестнице, вымыл лицо и переоделся в праздничную одежду, которая показалась ему подходящей для такого случая. Радуясь тому, что еще довольно хорошо видно, он сбежал вниз, взволнованно дыша.

В темном проходе за магазином он столкнулся с братом, который как раз вернулся с работы.

— Ну? — Голос брата был напряженным от сдерживаемой злости. — Сделал то, что тебе велено?

Вилли, остолбенев, глядел на него. Он совершенно забыл о побелке.

— Ох… у меня не было времени. Я был занят.

— Я так и думал. — Джо поймал Вилли за ворот и пихнул его в дом, используя всю силу взрослого мужчины. — Ты сделаешь это сейчас, или я тебя убью! Убью тебя!

Джо вышвырнул Вилли на двор и захлопнул за ним дверь. Мальчик беспомощно осмотрелся глазами, полными слез, а потом побежал в сарай, взял там ведро извести и большую широкую кисть. Он неистово набросился на работу, расплескивая булькающий раствор по неровной поверхности стены длинными дугообразными мазками. На свою одежду он не обращал внимания. Часом позже все стены были побелены, и Вилли, мучимый болью, с пузырями на руках отставил ведро. И именно в этот бесценный момент дверь отворилась. На пороге стоял Джо.

— Прости, что я был так суров с тобой. — Тон Джо свидетельствовал, что он очень устал. — Тебе лучше пойти домой и съесть что-нибудь.

— Мне не хочется, — ответил Вилли.

— Послушай, я ведь сказал, что прошу прощения… — Голос Джо прервался при виде толстого слоя растоптанной бумаги перед дверью сарая. Затем брат увидел предмет, на создание которого Вилли потратил целый день, и челюсть его отвисла. — Что это, черт возьми?

— Не приближайся.

Когда до Вилли дошло, что происходит с Джо, его охватила паника — он знал, что его ждут тяжелые минуты. Он отстранил брата в сторону и приблизился к своему творению. Джо схватил его, но мальчик, движимый святым негодованием, отпихнул Джо одной рукой. Уголком глаза он заметил, как Джо падает на кучу досок, и ощутил прилив триумфа. Он поднял с земли хрупкую конструкцию, поставил ее себе на плечи и энергично рванулся в дом. Клиентки подняли визг, когда он, направляясь на улицу, промаршировал со своим сооружением через магазин. Вилли едва слышал эти крики; не видел он также смертельно бледных, перепуганных лиц сестер за прилавком. В первый раз в жизни он нашел свое настоящее место в мире, перед ним была важная цель, и он знал, что ничто не заставит его свернуть с избранного пути.

Поэтому, двигаясь по проезжей части улицы, он даже не воспринял визга покрышек безуспешно тормозящего автомобиля, пируэта, который этот автомобиль совершил, и дробящего кости и ткани удара. А несколькими секундами позже он уже не воспринимал ничего.

Зеваки, столпившиеся, чтобы увидеть происшествие, бессмысленно топтали столь трудолюбиво сделанную Вилли конструкцию. Никто, однако, не прочитал написанных неровными буквами слов:


Конец близок — приготовься к встрече со своей судьбой


— …но, — проговорил в эту минуту генерал Абрам, — если все это правда, то это означает…

Доктор Раш кивнул.

— Именно так, генерал. Это означает конец света.

XII

Бретон был решителен: запер дверь и поспешил к автомобилю.

Он понятия не имел, как долго намерена Кэт пробыть у Пэлфри, но, конечно же, он должен был возвратиться раньше нее, если хочет, чтобы она поверила, что Джон просто ушел. Летний домик был расположен приблизительно в сорока милях к северу, что не составляло проблемы для огромного «турбо-линкольна», но там, на месте, следовало еще совершить определенные приготовления, а кроме того, он не мог ехать слишком быстро, чтобы не привлечь к себе внимание дорожных патрулей. В случае невезения он мог бы наткнуться на моторизованный эквивалент лейтенанта Конвери.

Автомобиль легонько вздрогнул, когда Бретон тронул машину с места, после чего, казалось, впал в состояние чуткого спокойствия. Только положение стрелок на циферблатах свидетельствовало о том, что машина находится в движении. Бретон вывел автомобиль на шоссе, направил его на север и поставил ногу на педаль газа. Ускорение было так велико, что его голова откинулась назад, поэтому он несколько отпустил педаль, внезапно осознав, какой силой управляет.

Он ехал внимательно, держа путь на северо-запад, пока не добрался до главной автострады на Силверстрим, где с помощью легчайшего движения правой стопы увеличил скорость до шестидесяти миль, не ощутив при этом каких-либо изменений в работе двигателя. «Хорошая машина», — подумал он. И сразу же после этого где-то в подсознании зародилась мысль, что автомобиль теперь уже принадлежит ему, но он подавил ее в зародыше.

Находясь в предместье, Бретон развлекался, выискивая видимые различия между тем, что видел во Времени В и теми же районами во Времени А, сохранившимися в памяти. Все казалось одинаковым: те же мрачные склады лесоматериалов, стоянки подержанных автомобилей, маленькие одинокие филиалы банков, отпочковавшиеся от материнских фирм, скопление ярко освещенных магазинов и совершенно случайные группки домов, разбросанных без какой-либо системы. Тот самый неопрятный, хаотический пейзаж, которого он не терпел, повторялся во всех деталях. Он убедился, что изменение жизни нескольких людей не изменило лика города.

И вот перед ним расстилалась прерия Монтаны. Бретон добавил газа, и о переднее стекло начали расплющиваться мелкие насекомые. По левую руку заходило медное солнце, гася краски неба, которые могли бы соперничать с хвостом павлина. Далеко на востоке что-то замигало над горизонтом, и Бретон инстинктивно прикрыл рукой правый глаз, ожидая нарушения зрения, предвещающего приступ мигрени. Но на сей раз это не были радужные зигзаги, и когда он отнял руку, то понял, что мигание на небе должно быть связано с метеоритами. «Ага, стало быть, метеоритный дождь не прекращается, — подумал он. — Интересно, какие еще явления сопутствуют мне.

Некоторые люди приобретают телепатические способности, спутники сбиваются со своих орбит, солнечное излучение вызывает помехи в радиоприемнике, религиозные маньяки предвещают конец света…»

В задней части автомобиля раздался неясный звук. Бретон, который как раз потянулся к радиоприемнику, чтобы послушать новости, застыл, внимательно прислушиваясь, но слабый звук не повторился. «Джон Бретон, должно быть, пошевелился во сне», — подумал он и включил радио.


«… Коммюнике НАСА гласит, что все аэролинии, эксплуатирующие сверхзвуковые самолеты, должны ограничить потолок до пятидесяти тысяч футов. Это ограничение продиктовано внезапным резким возрастанием космического излучения, которое ученые считают небезопасным для пассажиров на далеких трассах и на большой высоте. В Вашингтоне сегодня утром…»


Бретон выключил радио, ощущая, что его будущее с Кэт каким-то образом находится под угрозой. Желание обладать Кэт ожило в нем, а ведь сегодня вечером она будет одна в доме. Воспоминания о том первом, настоящем поцелуе; ее груди, живые, свободные, вырвавшиеся из нейлоновых пут, ее бедра, кремовые, словно вырезанные из слоновой кости, — этот мысленный монтаж заполнил воображение Бретона без остатка, не позволяя ему думать ни о чем другом, кроме того, что Кэт существует.

Он заставил себя сосредоточиться на важнейших делах текущей минуты, стараясь удерживать белую линию придорожных столбиков точно над левым крылом, время от времени стирая со стекла разбившихся насекомых. И все время перед его глазами стояла Кэт. Он знал, что никогда не сможет от нее отказаться.

Когда он добрался до озера Паско и свернул с автострады, выехав на узкую дорогу, пересекающую группу сосен, солнце уже скрылось за линией горизонта. Сгущались сумерки, укрывая машину в тени деревьев. На развилке Бретон на минуту задумался над тем, какую из дорог выбрать, и вдруг ясно осознал, что в последний раз был здесь по меньшей мере двенадцать лет назад. На южном берегу озера стояла заросшая плющом рыбацкая хижина, которой он всегда восхищался, но о покупке которой в те времена не мог даже мечтать. Он подумал, что именно эту хижину купил Джон Бретон, разбогатев, и это был как раз тот фактор, который изменился во Времени В. Но Джон мог поменять свои склонности.

Проклиная себя в душе за то, что он не позаботился точно установить местонахождение домика, он направил автомобиль на старую, почти совсем не используемую дорогу и выехал на пустое пространство над водой. Он свернул и остановил машину между одноэтажным домиком и покрашенным в зеленый цвет сараем для лодок. Как только он вылез из автомобиля, под его одежду проник тянущийся от озера влажный холод. Слегка вздрагивая, Бретон вынул из кармана ключи и подошел к неосвещенному домику.

Третьим из ключей ему наконец удалось открыть замок. Он толкнул дверь, вернулся к автомобилю и открыл багажник. Джон лежал, скорчившись, на боку. Он производил впечатление больного. В лицо Джеку пахнуло запахом мочи. Джек вздрогнул, охваченный чувством вины. Его второе воплощение было лишено всего, даже чувства собственного достоинства, и Джек сам ощутил унижение. Он вытащил находящегося без сознания Джона из металлического чрева багажника и, подхватив под мышки, внес его в дом. Когда он волок его по ступеням, ведущим к двери, Джон что-то пробормотал и начал легонько дрожать и дергаться.

— Все будет хорошо, — прошептал Джек бессмысленную фразу. — Только спокойно.

В большой комнате были глубокие обтянутые твидом кресла. Стол и деревянные стулья в псевдонародном стиле стояли тесно под окном, выходящим на озеро. В помещение выходили четыре двери. Джек выбрал ту, которая, по его мнению, должна была вести в подвал, и не ошибся. Он оставил Джона лежать на полу, нашел выключатель, щелкнул им, но внизу по-прежнему было темно. Он быстро обыскал комнату и обнаружил главный рубильник в шкафчике, включил его, и из двери, ведущей в подвал, вырвался желтый свет. Джон, когда Джек тащил его вниз, снова начал биться. Джек старался как-то успокоить его, одновременно удерживая равновесие, но убедился, что в любой момент может упасть. Поэтому он просто отпустил Джона, и тот скатился с нескольких последних ступеней, упал на бетонный пол с громким стуком и остался лежать без движения. На нем по-прежнему не было одной туфли. Джек широко шагнул через него и вошел в мастерскую, где стояли какие-то части двигателя. Открыв большой ящик, он нашел в нем то, что искал, — катушку лески для рыбной ловли. Этикетка подтвердила его догадки — это был новейший тип лески из материала с направленно перестроенной структурой. Напоминая по внешнему виду тончайшую нить для шитья, она была способна выдержать нагрузку порядка нескольких тысяч фунтов. Он отрезал два куска специальной гильотинкой, которой была снабжена катушка, и коротким куском связал Джону руки за спиной. Длинный кусок он пропустил через потолочную балку, надежно завязал, а другим концом обвязал руки Джона выше локтя. Катушку он спрятал в карман, опасаясь, что Джон, придя в сознание, найдет ее и попытается освободиться.

— Что ты со мной делаешь? — Джон говорил устало, каким-то булькающим голосом, но в его словах была лотка; он заговорил в тот момент, когда Джек завязывал последний узел.

— Я связываю тебя, чтобы у меня не было с тобой хлопот.

— Это понятно. Но почему ты привез меня сюда? Почему я еще жив? — Голос был бесцветный, приглушенный. Казалось, все это не очень интересует его.

— Конвери был сегодня два раза. Это начинает меня беспокоить.

— Не удивляюсь этому. — Джон попытался засмеяться. — Особенно, если, как ты говоришь, он был дважды. Такого никогда не случалось, даже когда он старался впутать меня в убийство Спидела. Он читает твои мысли. Потому что Конвери умеет читать мысли… — Джона прервал приступ рвоты, он повернулся лицом к запачканному полу, а Джека внезапно охватил испуг.

Джек поспешил наверх к машине и принес чемоданы с вещами Джона. Джон, как и раньше, лежал на боку в сознании и смотрел на него внимательным взглядом.

— Зачем эти чемоданы?

— Ты просто ушел из дома.

— И ты считаешь, что она в это поверит?

— Уверен, если ты не вернешься.

— Ага. — Джон помолчал минуту. — Ты намереваешься держать меня здесь, пока не убедишься, что Конвери отвязался от тебя, а потом…

— Именно. — Джек поставил чемоданы на пол. — А потом…

— Великолепно, — сказал Джон с горечью. — Великолепно. Послушай, а ты отдаешь себе отчет в том, что ты чокнутый, а?

— Но ведь я тебе все уже объяснил. Я подарил тебе девять лет жизни.

— Ничего ты мне не подарил. Это был просто… побочный результат твоих махинаций.

— Это не меняет факта.

— Если ты считаешь, что этого достаточно, чтобы я согласился с перспективой, что ты меня убьешь, это лучшее доказательство, что ты чокнутый. — Джон на мгновение закрыл глаза. — Я болен, Джек. А ты напрасно тратишь время.

— В каком смысле?

— Единственное, за что ты можешь зацепиться, это тот факт, что мы с Кэт действительно дозрели до появления кого-нибудь такого, как ты. Но ведь Кэт в любой момент может прозреть; она прозреет и сбежит. Сбежит, как дважды два — четыре, Джек.

Джек смотрел вниз на свое второе воплощение.

— Этой болтовней ты ничего не добьешься, Джон. У тебя ничего не выгорит. Это не один из твоих старых фильмов.

— Знаю. Знаю, что это действительность. Помнишь, как выглядел дядюшка Бретон в то утро, когда я нашел… мы нашли его в постели?

Джек кивнул. Экзофтальм, поражение глазной веточки — так это назвали. Джеку было тогда восемь лет, и медицинский жаргон не сгладил шока.

— Помню.

— В то утро я решил, что никогда не умру.

— Знаю. Думаешь, что я не знаю? — Джек глубоко вдохнул воздух. — Почему бы тебе не исключиться?

— Как прикажешь это понять?

— Если я, скажем, отпущу тебя, то можешь ли ты обещать мне, что уйдешь? Что исчезнешь и оставишь нас с Кэт в покое? — Произнося эти слова, Джек ощутил бурный приступ доброжелательности в отношении своего второго воплощения. Да, да, именно так и надлежало поступить: Джон, конечно же, предпочтет свой уход и жизнь где-нибудь вдали смерти в этом подвале. Джек внимательно следил за его реакцией.

— Разумеется, исчезну. — Взгляд Джона оживился. — Уберусь куда-нибудь. Ведь я не дурак.

— Ладно.

Мужчины смотрели друг другу в глаза, и Джек Бретон вдруг почувствовал, что в его голове происходит что-то странное. Его разум и разум Джона соприкоснулись. Этот контакт был мимолетным, нежным, как пух, и одновременно ужасающим. В первый раз в жизни с ним случилось нечто, напоминающее телепатический контакт, но он понял это с абсолютной уверенностью. Понял он также, что Джон лгал, говоря, что исчезнет.

— Сдается мне, то, что мы испытали, — это природная предрасположенность к телепатии, которая проявляется сейчас везде и всюду, — сказал Джон спокойно. — Кроме того, твой и мой мозг должны быть идентичны.

— Прости.

— Мне не за что тебя прощать. Честно говоря, я тебе несколько благодарен. Я до сих пор не отдавал себе отчета, как много значит для меня Кэт, но теперь-то я это знаю, и не воображай, что я мог так просто отойти и оставить ее такому, как ты.

— Даже если альтернативой будет смерть?

— Даже если альтернативой будет смерть. — Джон Бретон сумел при этих словах усмехнуться.

— Пусть так и будет, — сказал Джек бесцветно, — Пусть так и будет.

— Но ведь ты и так оставил бы меня в живых.

— Я…

— Телепатия действует в обе стороны, Джек. Минутой назад я узнал о тебе столько же, сколько ты обо мне. Ты считаешь, что не можешь позволить себе риск оставить меня в живых, но есть одна вещь.

— А именно? — Джек Бретон почувствовал себя неважно: он явно терял инициативу в диспуте, в котором должен был иметь решающий перевес.

— В глубине души ты хочешь меня убить. Ибо я являюсь олицетворением твоей вины. Ты находишься в совершенно уникальной ситуации, состоящей в том, что ты можешь понести наивысшую кару, убив меня, и одновременно самому остаться в живых.

— Это пустословие, позволь тебе сказать…

— Ничего подобного. Не знаю, что происходило с тобой после смерти Кэт в твоем потоке времени, но знаю одно: что это тебя покалечило психически, Джек. Когда ты становишься перед какой-нибудь проблемой, то закрываешь глаза на все возможности ее решения, кроме одной: той, которая удовлетворяет твою потребность убить.

— Нонсенс. — Джек Бретон убедился, что маленькие оконца подвала хорошо закрыты.

— Ты сам это доказал. — Голос Джона звучал сонно.

— Продолжай.

— Когда ты отправился в это свое дикое путешествие во времени, ты вообще не должен был брать штуцер и убивать Спидела. Ты мог бы достичь того же самого или даже большего, вернувшись к моменту моей глупой ссоры с Кэт, когда автомобиль подвел нас. Было бы достаточно просто предостеречь меня.

— Мне казалось, что я уже объяснил тебе подробно ограничения хрономобильной физики, — ответил Джек. — Ты не можешь сознательно выбрать цель путешествия, ты просто возвращаешься к ключевому событию, к поворотному моменту.

— Именно об этом я и говорю! И я болею гемикранией сине долоре. В течение этих девяти лет я тоже видел цветные зигзаги и совершал путешествия во времени бесчисленное количество раз — и всегда они начинались со сцены той ссоры, поскольку я знаю, что с этого все началось. Оттуда шло мое ощущение вины, но ты не хотел смотреть правде в глаза, Джек. Ты примирился с этим вскоре, а потом — ты признался в этом в тот вечер, когда пришел к нам, — начал концентрироваться на сцене убийства. Начал видеть те просвечивающие деревья из парка на фоне уличного движения. И все это потому, что сцена убийства для тебя оказалась особенно убедительной. В ней был Спидел — удобный козел отпущения, на которого ты мог переложить собственную вину: в ту минуту, когда Кэт грозила опасность, не было времени размышлять над тем, что хорошо, а что плохо, было только время на убийство…

— Ошибаешься, — прошептал Джек.

— Взгляни правде в глаза, это твой единственный шанс. Ты и я были тогда одним человеком, поэтому я знаю, что говорило тогда тебе твое подсознание. Ты хотел, чтобы Кэт погибла. Когда Конвери постучал в твою дверь в первый раз, ты услышал тот же самый внутренний голос, что и я, и голос этот сказал тебе, что ты свободен. Но в этом нет ничего страшного. — Веки Джона опустились, голос начал замирать. — Нельзя любить женщину так, чтобы минутами не хотеть убить ее… Ведь она не всегда такая, какой желаешь ее видеть… временами она хочет быть собой… все состоит в том, чтобы уметь приспосабливаться… нужно приспосабливаться… — И Джон Бретон уснул, прижавшись к полу покрытым синяками лицом.

— Ты глупец, — сказал Джек. — Ты жалкий глупец.

Он пошел наверх и на минуту задержался с рукой на выключателе, размышляя, не допустил ли он какую-нибудь небрежность при пленении Джона. Когда тот придет в себя, он будет иметь возможность двигаться по центральной части подвала, но не найдет там ничего, что могло бы помочь ему освободиться. Помучается немного, подумал Джек, но долго это не продлится. Он выключил свет и вышел, тщательно закрыв за собой дверь.

За время, которое он провел внутри домика, успело стемнеть, но небо буквально горело в феерии света. Над северным горизонтом распростерся таинственный светящийся занавес, красный и зеленый, мерцающий и дрожащий под порывами сверхъестественных солнечных ветров. В остальной части неба светились знакомые созвездия, но и они были тусклыми в сравнении с обширным пространством, явившимся ареной демонстрации беззвучной метеоритной пиротехники. Метеоритный ливень невероятной интенсивности бомбардировал небо; огненные вспышки рассекали его в нерегулярном ритме тысячами дорожек, образуя время от времени искрящиеся, поражающие воображение арки в разных частях небосвода.

Это фантастическое представление отражалось в водах озера, превращая его поверхность во вспенившееся зеркало. Бретон смотрел на эту картину некоторое время невидящим взглядом, а потом сел в автомобиль. Его рука коснулась гладкого черного предмета, лежавшего на переднем сиденье. Это была туфля Джона, та самая, на которую тогда обратил внимание лейтенант Конвери. Он открыл окно и выбросил туфлю, которая, однако, упала слишком близко, и Джек слышал, как она ударилась и прибрежные камни. Он пожал плечами, описал полукруг, взметнув фонтан гравия.

Мчась в южном направлении по автостраде, ведущей к Силверстриму, он все время поглядывал в зеркальце — его не покидало чувство, что кто-то гонится за ним, хотя, кроме пульсирующих огней на небосводе, позади него не было совершенно ничего.

XIII

Доехав до дома, он с облегчением убедился, что в окнах темно.

Джек поставил автомобиль в гараж и вошел в дом через заднюю дверь. Взглянув на часы, убедился, что отсутствовал неполных три часа, хотя ему казалось, что прошло значительно больше времени. Проходя через холл, он заметил пузырек со снотворным, лежащий там, куда он его бросил, и отнес снотворное в ванну.

Вид собственного лица в зеркале подействовал на него удручающе. Он был бледный, заросший, а одежда на нем была помята и покрыта пылью. Осмотревшись в ванной комнате, он с удовлетворением констатировал, что в ней есть настоящая глубокая ванна, а не какой-то там лягушатник. Он пустил воду, а затем отыскал шкаф, из которого вынул чистое белье, мягкую темно-зеленую рубашку и брюки, принадлежащие Джону Бретону. Все это он принес в ванную, закрыл дверь и принял самую горячую ванну, какую только помнил за свою жизнь. Получасом позже он был чист, выбрит, напряжение отпустило его, он чувствовал себя великолепно.

Спустившись вниз, в столовую, он на минуту заколебался перед баром. Много лет он почти совсем не употреблял алкоголя — выпивка мешала ему в работе. Но этот период жизни был уже позади, он достиг почти всего, чего должен был достичь, и мог дать себе поблажку. Взглянув на виски, он убедился, что это «Джонни Уокер» с черной этикеткой, и кивнул с удовлетворением. За эти девять лет он приобрел не одно отличие от Джона, но в делах выпивки его второе воплощение оставалось консервативным. Он щедро налил себе, сел в самое глубокое кресло и отпил первый глоток. Возбуждающий аромат, тепло дистиллированного солнечного света, распространившееся по всему его организму, усилили ощущение разрядки. Он налил себе еще стаканчик.

Проснулся он с ощущением паники, не зная, где находится. Прошло несколько секунд, прежде чем он сориентировался. И оцепенел: взглянув на часы, он убедился, что уже второй час ночи, а Кэт, скорее всего, еще не вернулась домой. Он встал, вздрагивая от долгой дремоты, и вдруг услышал тихий скрип двери гаража. Кэт все-таки вернулась, а шум двигателя ее машины, приближающейся к дому, видимо, и разбудил его.

Сбитый с толку, он нервно поспешил в глубь дома и отворил дверь в кухню. Она стояла в кругу света — поясок твидового костюма висел, развязанный, а распахнутый жакет открывал свитер мандаринового цвета. Бретон не видел, чтобы Кэт когда-нибудь выглядела в такой степени, как Кэт.

— Джон, — сказала она неуверенно, щуря глаза. — Ах… Джек…

— Знаешь, Кэт, — сказал он мягко, — Джон ушел.

— Ушел?

— Я ведь тебя предупреждал. Говорил тебе, в каком он сегодня настроении.

— Конечно, предупреждал, но… я не ожидала… Ты уверен, что он ушел? Автомобиль стоит в гараже.

— Он взял такси. Видимо, поехал в аэропорт. Специального разговора об этом не было.

Кэт сняла перчатки и бросила их на стол. Бретон машинально запер дверь кухни, как нормальный муж запирает на ночь свою маленькую крепость, после чего сообразил, что Кэт хмуро смотрит на него; взгляд этот придавал нормальным занятиям какое-то особое значение. С показной раскованностью он бросил на стол ключ, который приземлился между пальцами ее перчаток. «Что за начало! — подумал он. — Похоже на столкновение».

— Не понимаю, — сказала Кэт. — Это значит, что он просто взял и ушел, по-хорошему?

— В отношении этого я тебя как раз предупреждал, Кэт. Джон ощутил потребность приспособиться к нашей эмоциональной ситуации. Вероятно, он объяснил твой сегодняшний уход из дома как отсутствие заинтересованности. — Бретон придал своему голосу глубокое сожаление. — Можешь себе представить, как я себя чувствую.

Кэт прошла в столовую и остановилась перед камином, глядя на незажженные дрова. Бретон двинулся за ней и теперь с другого конца комнаты внимательно наблюдал за ее реакцией. Излишняя поспешность с его стороны могла вызвать враждебность, которую он замечал у нее сегодня утром. У Кэт была чувствительная совесть.

— На тебе одежда Джона, — сказала она как будто в пространство.

— Он взял все, что захотел, а остальное оставил мне. — Бретон с удивлением обнаружил, что оказался в обороне. — Он унес два чемодана.

— А что с фирмой? Или ты…

— Джон пожелал, чтобы я продал фирму.

— Сдается, что ты не имеешь ничего против этого. — Глаза Кэт были непроницаемы.

Бретон счел, что пришло время предпринять атаку.

— Я не хотел бы, чтобы ты думала, что Джон так уж несчастлив по этому поводу. Он несколько лет чувствовал себя между молотом и наковальней, между своим делом и супружеством. А теперь он свободен. Он избавил себя от лишних усилий, ощущения вины и даже расходов на развод. Словом, вышел из ситуации, которая стала для него неприятной.

— Действительно. И это стоило ему всего лишь миллиона долларов — столько стоит наша фирма.

— Кэт, я ведь пришел сюда не за деньгами. Напротив, я отдал все, что имел, до последнего цента, чтобы вернуть тебя.

Кэт обратила лицо к нему, ее голос стал мягче.

— Знаю. И жалею, что сказала это. Но за последнее время слишком многое произошло.

Бретон приблизился к ней и положил руку ей на плечо.

— Кэт, милая, я…

— Не делай этого, — сказала она спокойно.

— Но я твой муж.

— Бывает так, что я не хочу, чтобы меня касался даже мой муж.

— Разумеется.

Руки Бретона упали. У него было такое ощущение, будто он участвует в странной словесной войне и что Кэт выиграла ее просто благодаря лучшей стратегии.

В ту ночь, лежа в одиночестве в комнате для гостей, он должен был смотреть в лицо беспощадной правде. Девять лет жизни без него во Времени В наложили печать на Кэт, сделав из нее совершенно иную женщину сравнительно с той девушкой, которую он утратил и для возвращения которой победил само Время.

И он ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать.

XIV

Бретон совершенно забыл, что существуют дни недели.

Открыв глаза в кремовом свете рассвета, он вдруг с удивлением осознал, что сегодня суббота. Пребывая в состоянии между бодрствованием и сном, он осмыслил факты и пришел к выводу, что знал об этом априори. Из четырех элементарных мер времени, таких, как день, неделя, месяц и год, только неделя является величиной случайной. Все остальные основываются на повторении астрономических явлений; только неделя является мерой условной, установленной человеком — отрезок времени между торговыми днями. Чуткий зверь, пробуждаясь ото сна, может узнать положение солнца, фазу луны, время года, но знать, что сегодня суббота? Разве что он имеет в подсознании нечто вроде семидневных часов или же ощутил изменения в ритме уличного шума, отголоски которого доносились через приоткрытое окно…

По мере того, как Бретон пробуждался, его сознание перестраивалось. В голове мелькнула мысль: «А как эту ночь провел Джон?», но он немедленно прогнал ее. Вечером Кэт вынудила его сыграть роль мягкого, рассудительного друга семьи, но сейчас он считал, что совершил ошибку, не реализовав немедленно свои «супружеские права». Кэт имела много времени, чтобы поразмыслить обо всем и трезво сделать выводы, тогда как после сексуальной близости совесть Кэт — теперь уже независимой — должна была бы согласиться с новым положением вещей. Определенные дорожки, по которым блуждали ее мысли, были бы замкнуты, а Бретон желал, чтобы они как можно скорее оказались заблокированными.

Он встал и открыл окно спальни. Сверху доносились нерегулярные завывания пылесоса, свидетельствующие о том, что Кэт не только встала, но и занялась домашними делами. Он умылся, побрился, оделся по возможности быстро и спустился вниз. Звук пылесоса затих, но в кухне слышалось какое то движение. Он помедлил у двери, чтобы решить окончательно, какой тактики придерживаться, и лишь после этого вошел.

— О, мистер Бретон, — сказала маленькая светловолосая женщина. — Добрый день, мистер Бретон.

Бретон смотрел на нее в изумлении. Какая-то чужая женщина лет шестидесяти сидела с Кэт за столом и пила кофе. Ее губы были накрашены яркой помадой, а правое стекло в очках было треснувшим.

— Миссис Фиц навестила нас, чтобы посмотреть, как мы без нее обходимся, — объяснила Кэт. — И как только увидела, что у нас творится, сразу же решила прибрать Я получила разнос за то, что не забочусь о тебе.

— Это очень мило с вашей стороны, — пробормотал Бретон. «Конечно же, это домработница! Совершенно забыл о проклятой домашней работнице!» Миссис Фиц обозревала его с нескрываемым интересом, когда он шел к столу. Он послал ей бледную улыбку.

— Мистер Бретон очень похудел, — сказала миссис Фиц, обращаясь к Кэт, как будто его здесь и не было. — Очень, очень исхудал. Хватит этой радости, пусть больше не будет свободных дней.

— Действительно, без вас нам было несколько тяжеловато, — сказала Кэт. — Джон не очень любит мою кухню.

— Вздор. — Бретон смотрел на нее беспомощно, стараясь скрыть злость, — Ты прекрасно знаешь, что мне по вкусу все, что ты приготовишь. Я не считаю, что мы должны лишать миссис Фиц свободного уик-энда.

— Еще чего! — Миссис Фиц рассмеялась, показывая неправдоподобно белые искусственные зубы. — А что может быть лучше работы?

— Как поживает ваша племянница? — тепло спросила Кэт. — Она уже родила?

— Еще нет.

Миссис Фиц поднялась и стала подавать Бретону кофе, блинчики и сироп, не переставая говорить. Он ел молча и удивлялся, как одно или два слова, брошенные Кэт в соответствующий момент, действуют подобно катализатору, вызывая потоки слов у старой женщины. Бретон никак не мог понять, Кэт делает это специально или нет; он сносил эти разговоры, пока мог, после чего вышел в столовую, делая вид, что читает журнал.

Когда закончилось мытье посуды после завтрака, снова заговорил «электролюкс» и миссис Фиц приступила к вылизыванию дома, протирая некоторые комнаты, к ярости Бретона, по нескольку раз. Кэт почти все время с ней разговаривала, а в столовую вошла только раз — с вазой цветов.

— Прогони ты эту бабу, Бога ради, — сказал он. — Я должен с тобой поговорить.

— Попробую, но с ней всегда так.

Было похоже, что Кэт говорит искренне, и Бретон успокоился. Утро прошло, но, к его ужасу, миссис Фиц осталась и начала готовить ленч. Когда ленч был съеден, повторился ритуал мытья посуды, после чего — трудно поверить! — снова ожил пылесос. Бретон отшвырнул журнал и в бешенстве помчался наверх, руководствуясь завываниями пылесоса. Кэт стояла в дверях спальни и курила сигарету, а миссис Фиц внутри сражалась с пылью.

— Что она там снова делает? — спросил он. — Ведь полы не могли запылиться с утра.

Кэт бросила сигарету в пепельницу из шлифованного стекла, которую принесла с собой.

— Занавес. Миссис Фиц всегда снимает с них пыль в субботу.

Бретон хотел уже вернуться, когда осознал, что Кэт — зрелая и опытная интриганка, какой она стала с течением лет, — спокойно и без усилий делает с ним что хочет, используя своего рода супердзюдо, которое превращает его силу в слабость. А он покорно поддавался. Однако то, что он ей сказал, не может ею быть использовано. Ведь она не может подойти к миссис Фиц или еще к кому-нибудь и сказать, что мужчина, с которым она живет, в действительности не является ее мужем, а только его дубликатом, который возник из другого потока времени. Разве что она захочет, чтобы ее сочли ненормальной.

— Миссис Фиц, — Бретон прошел мимо Кэт в спальню, — идите-ка вы домой.

— О, Бог мой, а что я буду там делать!

Она послала ему ослепительную улыбку. Бретон вытащил вилку пылесоса из розетки и вручил ей.

— Очень вас об этом прошу. — Он с улыбкой проводил ее до двери. — Я хочу, чтобы вы как следует отдохнули в этот уик-энд, а утром в понедельник приступили к работе в самой лучшей форме. А это десять долларов премии за добросовестность.

Бретон вручил ей один из банкнотов, взятых у Джона, затем проводил ее по лестнице, подал плащ и отворил дверь. Миссис Фиц, кроваво-красные губы которой шевелились с выражением мягкого изумления, уже в дверном проеме обратилась еще раз к Кэт, но, наконец, послав им через кухонное окно последнюю улыбку, волей-неволей ушла. Бретон помахал ей рукой.

— Знаешь, ты вел себя ужасно, — сказала Кэт, спускаясь с ним вниз.

— В следующий раз я буду вдвое любезнее с ней, — ответил он, приближаясь к Кэт. Он обнял ее за талию и притянул к себе. Она не сопротивлялась, поэтому он поцеловал ее. Прикосновение ее губ было легким, но достаточным, чтобы вернуть ему уверенность в себе, чтобы разорвать паутину неуверенности, которая уже начала опутывать его мысли со вчерашнего вечера. Он закрыл глаза, как если бы пил крепкое вино… Отпущение грехов…

— Я беспокоюсь о Джоне, — сказала Кэт.

— Не понимаю, почему. — Глаза Бретона были еще закрыты. — Он ушел по собственному желанию, с искренним удовольствием. Я не вижу причин для какого-либо беспокойства.

— Это совершенно не в его стиле — уйти вот таким образом. Он поступил не нормально.

Бретон неохотно открыл глаза.

— Он устал от супружества, вот и ушел. Многие сочли бы его поступок наинормальнейшим в мире.

Взгляд Кэт встретился с его взглядом.

— Это не была реакция уравновешенного человека.

— Откуда ты знаешь?

— Джон никогда не ушел бы просто так, бросив внезапно все, по крайней мере, в нормальных условиях.

— И все же он это сделал.

— Вот именно. Поэтому я и говорю, что его реакция была совершенно не нормальной.

Повторение Кэт этой формулировки кольнуло Бретона, как иглой, дав ему почувствовать, что с ним что-то не в порядке.

— Не тверди одно и то же, Кэт. Это ничего не доказывает.

Она вырвалась из его объятий.

— А что с деньгами?

— С деньгами? Ты имеешь в виду Джона? Сдается мне, что он взял, сколько ему было нужно.

— Как? Во всяком случае, не с нашего личного счета, я не подписывала ему ни одного чека. А ведь у него не было времени, чтобы снять крупную сумму со счета фирмы.

— Ты никогда не была столь искушенной в финансовых делах. — Он отдавал себе отчет в том, что ведет себя как сопляк, но был уже не в состоянии удержаться.

— Уж я как-нибудь не дам себя в обиду. — Кэт говорила с холодной жестокостью, наполнившей его ужасом. «Девять лет, — осознал он внезапно, — это изрядный кусок времени».

— Джон может взять столько денег, сколько захочет. Для этого ему достаточно зайти в первый попавшийся банк. По всей вероятности, через несколько дней мы получим от него письмо.

— С просьбой о милостыне?


Бретон не был уверен, когда именно начался этот кошмар, но чувствовал, как он охватывает его со всех сторон. «Кэт, — молил он в душе, — почему ты не можешь быть такой, какой я хотел бы видеть тебя?»

А тем временем Кэт беспокойно сновала по комнате, брала в руки разные мелкие предметы, а потом бросала их. Бретон ходил за ней в надежде, что настроение того единственного послеполуденного времени в венецианском колорите будет каким-то чудесным образом восстановлено. Но Кэт отказывалась от разговоров на какие-либо темы, кроме мотивов столь внезапного ухода Джона, его теперешнего места пребывания и планов на будущее. Он чувствовал, что должен пойти на все и попытаться добиться ее просто силой своей любви, так, как тогда, сразу после прибытия, тем более что, по всей вероятности, тому своему успеху он был обязан тем, что одинокую, усталую и не удовлетворенную чувственно Кэт охватила растерянность.

Он вышел в сад и с удивлением констатировал, что солнце уже касается горизонта — каждая минута тянулась невыносимо долго, зато часы летели очень быстро. Ему стало холодно; медленно распространяющиеся краски ночи уже проглядывались на восточной части неба, где метеориты выныривали и исчезали, как лемминги. Их вид снова вызвал у него неясное ощущение страха. Провести еще одну одинокую ночь под этим большим небом — это превышало его возможности.

Он поспешно вернулся в дом и захлопнул за собой дверь. Кэт стояла в почти темной столовой у эркера и смотрела на деревья в октябрьских красках. Она даже не оглянулась, когда он вошел. Он приблизился к ней, крепко схватил ее за плечи и спрятал лицо в ее волосах.

— Кэт, — сказал он с отчаянием, — мы слишком много говорим. Мы нужны друг другу, но мы ничего не делаем, только говорим.

Кэт, казалось, одеревенела.

— Прошу тебя, оставь меня в покое.

— Но, Кэт… — Он повернул ее к себе.

— Я хочу, чтобы ты наконец оставил меня в покое.

— Но я говорю о нас. Помнишь…

— Это было нечто совершенно другое. — Она вырвалась из его рук.

— Почему? — спросил он. — Потому что Джон не может нам помешать? И это отбило вкус?

Кэт ударила его по лицу, и почти сразу же Джек вернул ей удар, почувствовав, как ее зубы ранят фаланги его пальцев. Этот двойной удар отозвался громким эхом в пустой комнате, но его заглушила буря, взорвавшаяся в его голове.

— С меня хватит, — сказала Кэт, — Убирайся из этого дома.

— Ты ничего не понимаешь, — пробормотал он, а его разум буквально замер. — Это мой дом, а ты моя жена.

— Понимаю.

Кэт повернулась на каблуках и вышла из комнаты. Бретон стоял неподвижно, глядя с недоверием на свою руку, пока не услышал знакомый звук выдвигаемых ящиков, донесшийся сверху. Он бросился в спальню.

Кэт складывала одежду в чемодан.

— Что ты делаешь?

— Ухожу из твоего дома.

— В этом нет необходимости.

— Ты так считаешь? — Лицо Кэт было застывшим.

— Конечно, мы оба издерганы. Я не…

— Я уезжаю. — Кэт захлопнула чемодан. — И не пробуй задержать меня.

— Не имею намерения. — Разум Джека начал пробуждаться от шока и анализировать собственные ошибки. Главная ошибка состояла в том, что он отнесся к Кэт как к предмету, за которым достаточно протянуть руку. — Не знаю, как мне перед тобой извиниться… за…

— За то, что ты меня ударил? Не принимай к сердцу. В конце концов я тебя ударила первой.

— Не оставляй меня, Кэт. Такое никогда не повторится.

— Именно! — Кэт повернулась к нему чуть ли не с вызывающей улыбкой. — Можешь мне кое-что обещать?

— Все, что захочешь.

— Если Джон объявится, скажи ему, что я должна с ним поговорить. Я буду у озера Паско.

Бретон почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Где? В домике?

— Да.

— Ты не можешь туда поехать.

— Это почему же?

— Потому что я… Потому что там совсем пусто в это время года.

— Бывают минуты, когда я хочу быть подальше от людей. И это как раз одна из них.

— Но… — Бретон убедился в собственной беспомощности. — Ты могла бы остановиться в городе, в отеле…

— Но я люблю озеро. Очень прошу тебя, оставь меня в покое. — Она подняла чемодан.

— Кэт!

Бретон поднял руку, преграждая ей дорогу; одновременно он лихорадочно искал в мыслях какой-нибудь убедительный аргумент. Кэт приблизилась настолько, что почти коснулась его рук, и стояла бледная как стена. И в этот момент интуиция подсказала ей ответ.

— Домик! — воскликнула она. — Джон находится в домике у озера!

— Это смешно.

— Что ты с ним сделал? Почему не хочешь, чтобы я туда поехала?

— Поверь мне, Кэт, это вздор!

Она спокойно кивнула головой, поставила чемодан у его ног и проскользнула мимо него. Бретон схватил ее за локоть и потянул на постель. Она визжала и царапалась. Когда Джеку удалось справиться с ней, ему пришла в голову единственная ложь, с помощью которой можно было спасти ситуацию.

— Ладно, Кэт, будет так, как ты хочешь. — Он все время старался удержать бьющееся под ним тело. — Я ведь сказал, будет так, как ты хочешь.

— Что ты сделал с Джоном?

— Ничего. Просто дал ему свой хрономобиль. Довез его до домика, научил, как с ним обращаться, чтобы он мог занять мое место во Времени А. Это была его собственная идея. Именно этим путем он решил выпутаться из создавшейся ситуации.

— Я еду туда. — Кэт начала вырываться еще энергичнее и чуть не сбросила его на пол.

— Пожалуйста, но только сперва туда должен съездить я, чтобы убедиться, что Джон отправился в путешествие.

Даже в этот отчаянный момент его поразила наивность всей этой истории; в то же время она была тем спасательным кругом, который ему так требовался. Когда тело Джона будет пульверизировано, никто не поверит Кэт, даже если она когда-нибудь захочет обвинить его в убийстве. А одновременно он отведет все ее подозрения. Вера в собственное предназначение, которой он жил эти девять кошмарных лет, снова заполнила его, отметая все сомнения нескольких последних дней. Он сотворил Вселенную Времени В, сотворил Кэт, а теперь держит и ту и другую в кулаке. Просто это должно продлиться несколько дольше, чем он предполагал.

Продолжая бороться с Кэт, он поднял голову и осмотрел комнату. Дверцы гардероба, из которого Кэт доставала свои вещи, собираясь в домик у озера, были все еще открыты. Он стащил Кэт с постели и впихнул ее в гардероб. Поразмыслив немного, вынул из кармана катушку лески и связал ею ручки дверок, превратив гардероб в маленькую тюрьму.

Тяжело дыша и вытирая носовым платком исцарапанное лицо, он сбежал по лестнице и поспешил к автомобилю. Была еще одна вещь, которую сегодня нужно было уладить: послать Джона Бретона вместо Времени А на тот свет.

XV

Блейз Конвери принес узкий пластмассовый стаканчик кофе и осторожно поставил его на письменный стол с правой стороны.

Потом он сел на скрипучее вращающееся кресло и выдвинул средний плоский ящик, откуда вынул трубку, кисет с табаком, зажигалку, уплотнитель табака и связку белых пушистых ершиков. Все это он аккуратно разложил по углам квадрата подобно тому, как ремесленник готовит свои инструменты. Затем он выдвинул глубокий ящик, вынул из него пухлый скоросшиватель цвета овсянки и поместил его в середину столь тщательно повторенного четырехугольника. Выполнив все это, он вздохнул глубоко, с удовлетворением, и занялся просматриванием скоросшивателя.

Это был скучный день, который тянулся медленно, заполненный обычной рутиной. Дело, собственно, было раскрыто уже месяц назад, но оставалось еще уладить массу формальностей. Чтобы собрать три глупые подписи, он садился в автомобиль и вылезал из него раз пятьдесят. У Конвери болела спина, и он чувствовал, что у него опухают ноги. Но теперь он был свободен; он часто после окончания служебного времени сидел так еще час, давая волю своему воображению и мысленно скитаясь по его таинственным дорожкам.

Прихлебывая кофе, он набил и зажег трубку; подождал, чтобы кофеин и никотин собственными силами привели его в состояние сосредоточенности, привели в страну, где пожелтевшие листки и затертые копии начинают оживать, нашептывая ему на ухо потаенные мысли людей, имена которых они хранили. Спустя несколько минут Конвери пустился в свое специфическое путешествие во времени, и по мере того, как он углублялся в прошлое, разделяя его на отдельные пласты, огромное, забитое людьми помещение, казалось, отдыхало и застывало.

— Эй, Блейз, — услышал он внезапно над ухом. — Очнись, старина.

Конвери взглянул, пытаясь воротить телу блуждающий где-то разум, и увидел перед собой светлые брови и обнажившиеся в улыбке зубы Бойда Лейленда, лейтенанта из отдела убийств.

— Привет, Бойд. — Конвери попытался скрыть раздражение: Лейленд был хорошим другом и исправным полицейским. — Я не знал, что ты сегодня на службе.

— Вообще-то нет! — Голос Лейленда всегда звучал триумфально. — В этом месяце у меня свободные субботы, но ведь не оставишь команду, старик. Что нет, то нет.

Конвери смотрел на него недоуменно, но потом вспомнил: ага, сейчас октябрь, и обычай играть в кегли в субботу после полудня возобновился.

— Верно, сегодня мы играем в кегли. — Это прозвучало без особого энтузиазма.

— Конечно, играем. Пошли, старина.

— Знаешь что, от меня сегодня, пожалуй, не будет толку.

Лейленд немедленно выразил ему сочувствие.

— Сдается мне, что тебя совсем уж заездили. На прошлой неделе мне приказали сделать три… — Он не закончил фразу: его взгляд застыл на открытом скоросшивателе. Челюсть его отвисла, он энергичными жестами попытался привлечь внимание стоявших поблизости коллег.

— Нет, вы только послушайте, он снова в этом болоте! Знаете, как профессор Конвери проводит субботний вечер? За разгадыванием тайны убийства Спидела! — Лейленд от изумления говорил чуть ли не фальцетом. — Он снова начал копаться в этом проклятом деле!

— Я сегодня мало гожусь для кеглей, — старался защититься Конвери. — Хотел просто здесь посидеть.

— Все это дерьмо! — Лейленд протянул свою огромную лапу, захлопнул скоросшиватель перед носом Конвери и выволок его из кресла.

— Ладно, ладно.

Конвери убедился, что ему не отбиться. Злой, он убрал вещи со стола и пошел следом за другими в направлении лифта. Он не разделял шумного возбуждения своих коллег в связи с перспективой вечера, проведенного за пивом и кеглями. Ведь вчера он разговаривал с человеком, на котором лежало бремя тяжкой вины.

Теперь Конвери был абсолютно убежден, не только сердцем, но и умом, как в виновности Бретона, так и в том, что ему никогда не удастся предать его суду. Спать ему не давал тот факт, что он до сих пор не сумел добраться до природы этого преступления.

Девять лет назад в доме Бретонов произошло нечто очень странное, нечто такое, результаты чего ощущались до сегодняшнего дня, возвращаясь в своем собственном мрачном ритме, как симптомы неизлечимой болезни. Но что это было? Конвери затупил на этой проблеме лезвие своей проницательности, и у него осталось только неясное желание приходить в этот дом, проводить там как можно больше времени, чтобы исследовать, отсеивать, анализировать факты, пока он не познает этих двух людей лучше, чем сами они знают себя.

— Иди сюда, Блейз, — Лейленд отворил дверцы своего автомобиля. — Я подвезу тебя.

Конвери окинул взглядом полицейский паркинг и внезапно почувствовал в желудке знакомую холодную судорогу.

— Нет, благодарю. Я поеду на своем. Может, мне придется уйти раньше.

— Садись, — скомандовал Лейленд. — Не может быть и речи о каких-то ранних уходах, старина.

Конвери потряс головой.

— Об этом позже. Поезжай, я к вам присоединюсь.

Лейленд пожал плечами и, сложившись вдвое, залез в машину. Конвери отыскал свой «плимут» в быстро сгущающейся темноте и сел за руль. В его ушах продолжало звучать пение сирен. На первом повороте он вырвался из-за автомобиля Лейленда и помчался по городу, как будто боялся, что его коллеги начнут погоню за ним. Конечно, они не сделают этого, но они будут холодны с ним, демонстрируя свою обиду, совсем как Джина, когда он ушел из дома несмотря на празднование дня рождения сына. Но Злой Дух не отпускал его, а он никогда не мог противиться его нашептываниям.

Выехав на улицу, где жили Бретоны, Конвери затормозил и остановил машину между двумя стенами деревьев, заглушив двигатель. Большой дом был погружен в темноту. Он взглянул на часы, размышляя о том, сможет ли он объяснить коллегам свой поступок тем, что ему понадобилось срочно заправить машину бензином. Это было бы разумно, но…

— К черту! — выкрикнул он с неудовольствием, убедившись, что все же вылез из автомобиля и идет в направлении дома. Потемневшее небо над ним пересекали рои метеоритов, но Конвери не видел их. Гравий подъездной аллеи хрустел под его ногами, когда он шел темным туннелем, образуемым кустарником, а затем обходил дом и веранду.

Из патио он присмотрелся к дому сзади. И здесь — в полном соответствии с его предчувствиями — все лампы были погашены. Открытые двери гаража позволили ему констатировать отсутствие «турбо-линкольна» Джона Бретона. Скорее всего, они вместе поехали куда-то. Конвери поковырял в зубах ногтем. Он знал, что в последнее время они почти нигде не бывали вместе, но кто им запретит, если у них вдруг возникла такая охота. Во всяком случае, не закон.

Конвери покачался на каблуках, не зная, что делать дальше, и уже совсем собирался уйти, когда дверь, ведущая на кухню, тихо скрипнула.

Он подошел ближе и убедился, что она приоткрыта и слегка покачивается под порывами ветра. Когда он осторожно толкнул ее носком туфли, дверь широко открылась и изнутри пахнуло теплым воздухом. Наконец-то он нашел какую-то тень мотивировки своего присутствия здесь. Конвери вошел в темную кухню и зажег свет.

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул он, чувствуя себя очень неловко.

В тот же самый момент откуда-то сверху донесся приглушенный стук, и Конвери показалось, что он слышит женские крики. Включая по пути свет, он взбежал наверх, руководствуясь голосом, который привел его к первой спальне. Стук доносился из гардероба. Конвери попытался открыть его, но убедился, что ручки дверок крепко обмотаны невероятно прочной на разрыв нитью. Пытаясь развязать тугие узлы, он только обломал ногти. Тогда он отступил на шаг и ударил в дверь ногой с такой силой, что одна из ручек просто отлетела.

Секундой позже он держал в объятиях Кэт Бретон, чувствуя, как его заполняет ледяная эйфория. Его Злой Дух, однако, несмотря ни на что, оказался к нему сегодня милостивым.

— Миссис Бретон? — спросил он с нажимом в голосе. — Что вы здесь делаете? Кто запер вас в этом шкафу?

— Джек Бретон… — ответила она. Ее глаза были пустыми, из них ушло все.

— То есть ваш муж?

— Нет… не мой муж… Это был…

Она не закончила фразу и спазматически втянула воздух. Конвери заметил, что к ней возвращается сознание, постепенно изменяя черты лица. Разделяющий их невидимый барьер вернулся на свое место.

— Скажите мне, что произошло, миссис Бретон?

— Вы должны помочь мне, лейтенант. — Она продолжала оставаться испуганной, но момент слепой паники миновал. — Я боюсь, что мой муж был похищен. Он у озера Паско. Не сможете ли вы отвезти меня туда? Вы отвезете меня к озеру?

— Но…

— Помогите мне, лейтенант, умоляю вас именем моего мужа!

— Едем, — сказал Конвери хмуро. Случай, по правде говоря, миновал, но он чувствовал, что именно у озера Паско его рука, наконец, заговорит.

XVI

В первой части своего пути к озеру машина, которую вел Бретон, несколько раз чуть не перевернулась, беря повороты на скорости, превышающей ее технические возможности.

Он был уже далеко за городом, когда обрел власть над своей правой стопой настолько, что смог снять ее с педали газа. Огромный автомобиль замедлил свой кошмарный бег через темноту. «Погибнуть теперь, в автомобильной аварии, было бы, возможно, патетично, — подумал он, — но имело бы еще и другие интересные последствия». В тот миг, когда прекратилось бы функционирование его центральной нервной системы, хрономобиль, зашитый под кожей запястья левой руки, лишился бы источника энергии, и тело Бретона возвратилось бы во Время А.

Ситуация могла бы оказаться еще более интересной, если бы смерть не была немедленной, а наступила бы, например, в машине «скорой помощи», везущей его в больницу. «Любопытно, каким образом, — размышлял он, — команда машины объяснила бы исчезновение нормального, полноценного человека».

Эти мысли успокоили Бретона настолько, что он уже смог начать конструктивно мыслить о том, что надлежит сделать в течение ближайшего часа. В основных чертах план представлялся предельно простым: убить Джона Бретона, отвезти его тело туда, где производится бурение скважин большого диаметра, и ликвидировать его. Но на практике могли возникнуть затруднения. Например, могло оказаться, что бурение проводится в несколько смен и буровая установка работает целые сутки.

Убедившись с облегчением в том, что он снова стал мыслящим существом, Бретон начал высматривать боковую дорогу, на которой он раньше заметил табличку строительной фирмы. Район, однако, казался ему все менее знакомым. Он снова сбросил скорость и стал наблюдать за восточной стороной дороги, внимательно прослеживая каждое ответвление, пока не увидел, наконец, серо-белую таблицу. Фары автомобиля выхватили фамилию «Бретон» на одном из указателей, и в этом месте Джек свернул с автострады. Автомобиль, пританцовывая, продвигался вдоль глубокой колеи, выдолбленной тяжелыми строительными машинами, вздымая по обе стороны дороги клубы пыли.

Неполных пять минут пути от автострады, и боковая дорога перешла в плоскую, изрытую территорию, на которой поработали экскаваторы. Бретон вел автомобиль зигзагами, освещая сваленные строительные материалы, пока наконец не увидел то, что искал — напоминающие формой большие башни буровые установки. Вблизи никого не было, как и на остальной территории. Он вернулся на автостраду, удовлетворенный тем, что на все это ему хватило нескольких минут.

Двигаясь на север, Джек становился все более уверенным в себе. Какое-то время ему казалось, что происходит что-то неладное, что Время В противодействует своему творцу, но в этом была его собственная вина. Просто эти дни, проведенные с Джоном и Кэт, отняли у него прежнюю силу и уверенность…

Небо перед автомобилем вспыхнуло пульсирующим светом.

Миниатюрное солнце промчалось по крутой дуге, а когда оно исчезло за пригорками, поросшими деревьями, там взвились огромные, пульсирующие фонтаны огня. Силуэты деревьев четко вырисовывались в рассеянном свете взрыва, а затем страшный грохот потряс автомобиль, поразив Бретона первобытным страхом. После главного взрыва прозвучала целая серия взрывов поменьше, повторяемых эхом и постепенно замирающих.

Бретон, залитый потом, гнал машину через ночь в неестественной тишине. Прошло несколько секунд, прежде чем его разум вернулся из первобытной эпохи, в которой он оказался, в двадцатый век и уведомил его, что он был свидетелем падения метеоритов. Бретон сочно выругался и крепче сжал руль.

«Небо, — подумал он вдруг, — это мой враг».

Оказавшись на гребне холма, он заметил далеко справа топазовые лоскуты огня, ползущие по травянистым склонам.

Через несколько минут здесь будут роиться любопытные. Бретон хорошо знал образ мышления типичного жителя Монтаны — даже обычного пожара прерии достаточно, чтобы они высыпали из своих унылых домов, осчастливленные уже тем, что могут куда-то выбраться на своих новейших автомобилях, которые, хотя они велики и быстры, не могут выполнять роль ковров-самолетов на этих огромных просторах.

Такое событие, как падение метеорита, стянет их с территории радиусом в сотню миль и даже больше, как только местное радио доведет это до их сведения. А это означало, что, возвращаясь той же самой дорогой с трупом в багажнике, он должен будет пробираться через поток машин. Не исключено даже, что полиция выставит дорожные патрули. Бретон уже видел, как люди в темно-синих мундирах, с суровыми лицами бьют по крышке его багажника, когда он пытается проскользнуть мимо них, точно так же, как накануне это делал лейтенант Конвери.

Эта перспектива основательно устрашила его, но одновременно он должен был признать, что падение метеорита имело свою хорошую сторону: кто в такой ситуации запомнит один определенный автомобиль? Он несколько увеличил скорость, чтобы как можно быстрее выбраться отсюда, прежде чем начнется движение.

Домик был погружен в полную темноту, если бы не изменчивый свет полярного сияния на севере и не сумасшедшая канонада метеоритов, раскалывающих небо на обломки алмазов. Бретон вылез из автомобиля и поспешил в дом, придерживая рукой карман, чтобы пистолет не бился о бедро.

В меняющемся, неестественном свете казалось, что контуры рыбацкого домика корчатся, дрожат и растягиваются в какой-то плазматической веселости. Бретон снова почувствовал, что он замерз и чудовищно устал. Он открыл входную дверь и нырнул в густую, почти осязаемую темноту, инстинктивно вытягивая оружие из кармана. На лестнице, ведущей в подвал, он заколебался, прежде чем зажечь свет.

Люминесцентная лампа сперва мигала некоторое время, а когда успокоилась, то вырвала из мрака фигуру Джона, лежавшего на полу посреди подвала. Грязная, покрытая пятнами одежда придавала ему вид трупа, но глаза были быстры и внимательны.

— Я старался сбежать, — сказал он как бы с неохотой, пока Джек приближался по лестнице. — Чуть руки себе не отрезал.

Он шевельнулся, как будто хотел показать Джону свои запястья, и в этот же момент заметил пистолет в руке Джека.

— Уже? — Его голос был скорее печальным, чем испуганным.

Джек заметил, что прячет оружие за спину. Неохотно он вытянул руку вперед.

— Ты встанешь?

— Зачем? — Джон чувствовал, что имеет какой-то неясный психологический перевес. — Что тебе это даст?

— Ладно. — Джек спустил предохранитель и прицелился. При всех условиях, если он и дальше будет тянуть, это ничего не даст. Ровным счетом ничего.

— Нет! — Голос Джона стал ломаться. — Ты действительно намереваешься это сделать?

— Должен. Мне очень жаль. Я имею в виду нас всех.

— Жалей только себя.

Палец Джека сильнее нажал спуск, который вдруг показался ему таким же неподатливым, как поршень гидравлического пресса, а драгоценные секунды тем временем уплывали. Джон несколько секунд лежал неподвижно, а потом, как если бы нервы отказались ему повиноваться, начал отчаянно извиваться, стараясь отодвинуться как можно дальше от ствола пистолета. Он упирался ногами в бетон, стараясь ползти, а Джек, поддерживая руку с пистолетом другой рукой, неумолимо приближался к нему. Наконец спуск медленно, вероломно начал поддаваться.

Внезапно Джек Бретон ощутил рядом с собой поток холодного воздуха.

Он обернулся и едва не выстрелил в панике. На расстоянии нескольких футов от него в воздухе висел прозрачный предмет. Лицо Бретона искривила судорога: он увидел столь хорошо знакомое, жуткое, состоящее из двух полушарий образование.

Человеческий мозг!

Он смотрел, а под нематериальным мозгом показалась перпендикулярная колонна, от которой отходили тонкие туманные ответвления. В течение секунды появилось нечто, напоминающее трехмерную пластиковую модель человеческой нервной системы.

Джек почувствовал еще более сильный ток ледяного воздуха и, оцепеневший от страха, убедился, что смотрит в лицо другого человека.


И я тоже должен был так выглядеть, — подумал он в первую кошмарную минуту. Должен был так выглядеть во время той встречи около трех вязов — обнаженный мозг, который внезапно появился там в темноте, пульсирующий, отвратительный. С распространяющейся сетью нервов, которая, словно прожорливый гриб, разрослась до самой земли и только тогда покрылась моим телом. Это был тот аспект хрономобильных явлений, который я никогда не принимал во внимание, — момент прибытия и его…

Эта предельно детализированная картина была, однако, немедленно вытеснена из его разума внезапным, вызывающим шок осознанием ее значения.


— Опусти оружие, Джек.

Незнакомец говорил монотонно и бесстрастно, но в его словах чувствовался неодолимый нажим. Он подошел к Джеку, а прикрепленная к потолку газосветная трубка обдала его лицо холодным блеском. В первую минуту Джеку показалось, что природа, формируя это лицо, совершила фатальную ошибку — дала ему только один глаз, но зато два рта!

Когда он пригляделся внимательнее, то убедился, что на лице действительно только один глаз. Другого не было, а то место, где он должен был находиться, глубоко запало внутрь, и не было никаких попыток затушевать отсутствие глаза. Верхнее и нижнее веки смыкались идеально, словно в сардонической усмешке, ошеломляюще похожей на усмешку, искривившую губы появившегося.

Бретон заметил также седеющие волосы, которые только частично скрывали поврежденный череп, глубокие морщины, неопрятную и странную одежду, но в основном его внимание было приковано к этому жуткому второму рту, подобному рту вампира.

— Кто… — выдавил он с трудом. — Кто вы?

Но ответ прозвучал не от незнакомца, а с пола.

— Ты не узнаешь его, Джек? — заговорил Джон Бретон. — Это ведь ты сам.

— Нет! — Джек Бретон инстинктивно отступил, поднимая оружие. — Это неправда!

— Конечно же, правда! — В голосе Бретона прозвучала мстительная нотка. — Это тот аспект путешествия во времени, в котором я смыслю больше, чем ты. Ты не оценил надлежащим образом того, что я так быстро признал тебя и согласился с тобой в тот вечер.

— Перестаньте препираться! — Незнакомец прервал их голосом усталым, но властным, как у умирающего Цезаря. — Я не предполагал, что вы будете вести себя как дети, а времени у нас мало.

Джон Бретон сумел подняться.

— Ты развяжешь меня?

— Я не успею, — ответил незнакомец, покачивая головой. — Я не буду прибегать к возмущениям и к тому, что могло бы вызвать возмущения. Я могу пользоваться только… словами.

— Я спросил, кто ты, — сказал Бретон.

— Ты знаешь, кто я. — Голос незнакомца звучал еще более устало, как будто силы покидали его. — Когда я намеревался внедриться в этот поток времени, я назвал себя Бретоном А, а Джона — Бретоном В. Но я не люблю этих бездушных этикеток, поэтому я приму имя Бретона-старшего, которое мне более подходит.

— Я мог бы застрелить тебя, — сказал Джек без видимой связи, стараясь заглушить нарастающее в нем ощущение ужаса.

— Не утруждай себя. Ты сам совершил путешествие во времени, а потому отлично знаешь, как оно влияет на нервную систему. Ты же понимаешь, что я могу выдержать это напряжение лишь недолго, а потом меня всосет обратно, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся в моем потоке времени.

Бретон кивнул. Он помнил, как после убийства Спидела лежал на траве, не в силах шевельнуться. А ведь этот прыжок в прошлое длился всего лишь несколько секунд. Он старался представить себе, что ждет Бретона-старшего на обратном пути, но разум его был одним огромным клубком из полусформулированных вопросов…

— Ты мог совершить свое путешествие во времени, поскольку, кроме могучей потребности возвращения с целью исправления допущенной ошибки, ты отличаешься необычным строением мозга. Но твое вмешательство привело к тому, что ты совершил еще более важную ошибку, ошибку, которая включает два совершенно разных аспекта: один личный, другой общий… — Бретон-старший, голос которого дрогнул, сделал несколько шагов и оперся о заваленный всяким хламом верстак. Скованность его движений напомнила Джеку, как ему трудно было ходить с сетью проводов, прикрепленных к коже.

— Личный аспект этой ошибки, — продолжал Бретон-старший, — состоит в том, что ты никогда не соглашался со смертью Кэт, ибо это означало бы принятие на себя, хотя бы частично, ответственности за то, что произошло. Трагедии случаются с людьми, но мера их значения для человека определяется его умением стряхнуть с себя то, что произошло, и найти новый смысл в жизни. Или это звучит для тебя как статья из журнала «Ридерс дайджест»?

Джек Бретон наклонил голову.

— Ты так думал, ты даже, хотя и не хочешь этого признать, начал замечать правду в том, что я говорю. Где то счастье, которое ты надеялся найти во Времени В? Разве все сложилось так, как ты себе это представлял?

Джек Бретон, поглядывая на Джона, заколебался, но только на миг.

— Конечно же, складывается. У меня есть определенные проблемы с Кэт, но это дела личные…

— Неправда! — Единственный глаз Бретона-старшего блеснул, как рефлектор. — Но есть и другая причина, по которой ты должен вернуться в свое время. Если ты этого не сделаешь, то уничтожишь две Вселенные!

Для Джека Бретона эти слова прозвучали странно знакомо, как будто он уже слышал их в каком-то забытом сне. В первую минуту он хотел инстинктивно воспротивиться, хотя какой-то частью своего сознания уже давно знал, что небеса — его враги. Он почувствовал, как под ним подгибаются колени.

— Говори дальше. — Голос его звучал слабо.

— На каком уровне будем говорить?

— На самом элементарном.

— Ладно. Как ты, наверное, помнишь, интенсивно изучая электрические явления, ты пришел к выводу, что основной трудностью в создании хрономобиля является необходимость отказа от закона Кирхгофа. Я же детально занялся вторым законом термодинамики и тем фактом, что алгебраическая сумма электромобильных сил в каком-либо замкнутом контуре или сети равна алгебраической сумме продуктов сопротивления каждой порции…

— Ты должен подать это доступнее, — прервал его Джек Бретон. — Я сейчас плохо соображаю.

— Ладно. Мое время и так уже кончается. Перейдем к закону сохранения массы и энергии. Вселенная является изолированной системой и должна подчиняться принципу, соответственно которому сумма ее масс и энергий всегда остается постоянной. Пока ты пребывал во Времени А, Вселенная содержала всю массу и энергию, которой когда-либо обладала или могла бы обладать. — Бретон-старший начал говорить быстрее. — А ты, Джек, являешься объектом, содержащим определенную массу и энергию; покинув вселенную Времени А, ты создал пустоту там, где пустоты не должно быть, равно как внедрение во Время В явилось причиной избытка, нарушив тем самым фактуру пространственно-временного континуума. Такие нарушения равновесия могут быть допущены лишь на очень короткие отрезки времени…

— Так вот, значит, как… — тихо сказал Джон Бретон, в первый раз вмешавшись в их разговор. — Так, стало быть, этим были вызваны все те явления: уменьшение гравитационной постоянной, метеориты и так далее. — Он задумчиво посмотрел на Джека. — Это действительно началось в тот вечер, когда ты пришел. Теперь я припоминаю. Я даже видел два метеорита, когда Гордон и Мириам уезжали. И это тогда. Карл позвонил и сказал…

— Мое время почти истекло, — прервал его Бретон-старший. Он сел боком на крышку верстака, а его голос перешел в полный усилия шепот. — Джек, чем дольше ты будешь оставаться вне своей собственной Вселенной, тем в большей степени вызовешь нарушение равновесия, которое в свою очередь приведет к уничтожению обоих потоков времени. Ты должен возвратиться. И немедленно!

— И все же я этого не понимаю. — Джек Бретон сделал глубокий вдох, стараясь заставить свой мозг работать. — Ты утверждаешь, что, оставшись здесь, я уничтожу Вселенную, а ведь ты сам должен был прийти в настоящий момент времени из будущего, которого, в соответствии с твоими словами, не должно существовать.

— А как ты думаешь, насколько большой скачок мне пришлось совершить?

— Не знаю. — Джек Бретон чувствовал, что его охватывает ужас.

— Двадцать лет? Тридцать? — настаивал Бретон-старший.

— Ну… что-то в этом роде.

— Я отступил на четыре года.

— Но… — Голос Джека прервался. Одновременно он заметил, что Джон тоже потрясен — так изменилось его лицо.

— Я старше тебя на четыре года. — Бретон-старший замолчал, стараясь собраться с силами. — Вижу, что ты все еще не можешь осознать сложившуюся ситуацию. Это моя вина, что я не сумел объяснить тебе это лучше, но я рассчитывал на то, что ты поймешь… Ты еще не видишь, Джек? Я то, чем станешь ты через четыре года, если ты убьешь свое воплощение и будешь жить с Кэт во Времени В. Я сделал именно то, что ты намеревался сделать, когда пришел сюда, и мне это удалось… Мне это удалось! — Бретон-старший засмеялся — Джек никогда не слышал такого смеха — и снова заговорил, не обращаясь, однако, ни к кому; его отрывистые фразы рисовали апокалипсическое видение битвы добра со злом.


По мере того, как узы гравитационной силы ослабевали, планеты отрывались от своего родного Солнца, отыскивая новые орбиты, соответствующие изменившемуся соотношению сил притяжения и отталкивания. Но они не двигались достаточно быстро — Солнце стягивало их, как безумная мать, охваченная желанием убить собственных детей. Распухшее, переполненное гноем собственного ядерного распада, оно поражало свое потомство смертоносным излучением неслыханной силы.


Бретон-старший четыре года существовал в мире, ставшем ареной двух видов смерти; они соперничали друг с другом за самую обильную жатву. Древний бич людей — голод — шел сейчас рядом с новым — скоротечным раком и множащимися случаями появления непригодных для жизни мутантов.

Когда Кэт умерла от неизвестной болезни, он открыл в себе нечто, чего в нем не было со времен его первого путешествия во времени, — хрономобильную способность, проявляющуюся у других как угрызения совести. Он приступил к конструированию нового хрономобиля и, хотя в этом ему мешало отсутствие глаза, который он потерял в результате болезни, закончил эту работу в течение нескольких недель. Он ставил перед собой одну цель: убедить Бретона А, чтобы он вернулся в свой собственный поток времени, вернув общее равновесие, пока еще не поздно.

Если бы это ему удалось, поток Времени В, ведущий к гибели Вселенной, не свернул бы со своего пути — справиться с этим уже было невозможно, — но он вызвал бы ответвление, боковой поток времени. Это было бы модифицированное Время В, в котором Кэт и Джон Бретоны дожили бы до конца дней своих в покое.

Польза для Бретона-старшего, вытекающая из этого, имела бы скорее философский характер, нежели практический, так как в соответствии с суровыми законами хрономобильной физики само его присутствие в этом времени, если бы он решил в нем остаться, привело бы этот мир к уничтожению. Но увидев то, что он увидел, он был готов удовольствоваться сознанием, что где-то и когда-то существует эта другая Вселенная.

Первоначально, готовясь к путешествию, он намеревался взять с собой оружие, чтобы иметь уверенность, что он отправит Джека Бретона в его мир — точно так же, как в той далекой жизни, значительно раньше он уладил дело со Спиделом.

Но это был бы легчайший путь, а кроме того, Бретон решил покончить с убийствами.

Однако если бы ему не удалось убедить Джека, он умер бы со страшным бременем сознания, что потянет за собой все живые существа всех этих миров…


Слушая эти слова, Джек Бретон чувствовал, как на его плечи наваливается тяжесть, превышающая его силы, — тяжесть двух Вселенных. Повествование его жутковатого старшего воплощения о чудовищных ужасах, ожидающих в будущем этот поток времени, глубоко потрясло как его душу, так и тело; на него нахлынула обессиливающая тошнота, холодный пот заливал его тело. Его собственная, личная Вселенная рушилась, а он не имел желания воспрепятствовать этому, крикнуть «нет!», как будто это могло что-нибудь изменить.

Но Бретон-старший стоял перед ним ожидающе — Дориан Грей его прошлого и будущего.

Дрожа всем телом, Джек Бретон отшвырнул пистолет, подбежал к Бретону-старшему и схватил его за руку.

— Да, — прошептал он. — Да, я возвращаюсь. Только перестань. Обещаю.

Бретон-старший, цеплявшийся за верстак, произнес только одно слово:

— Благодарю.

И исчез.

Джон Бретон внезапно осознал, что между ним и верстаком, на который он смотрел, уже никого нет. Он беспомощно оглянулся и посмотрел на Джека Бретона, лицо которого после перенесенного шока было белее бумаги. Они пережили момент полного понимания, не имеющего ничего общего с телепатией.

— Я… — Джек не мог найти слов. — Я сейчас тебя развяжу.

— Буду тебе признателен, однако это не изменяет факта, что меня мутит от твоей наглости.

— Меня это особо не удивляет.

Джек открыл ящик верстака и достал оттуда катушку лески. Потом подошел к Джону и гильотинкой перерезал его путы — леска отскочила с металлическим звуком, освобождая руки Джона. Джек как раз намеревался перерезать нить, соединяющую плечи Джона с потолочной балкой, когда услышал звук останавливающегося у дома автомобиля. И сейчас же после этого раздались характерные хлопки закрываемых дверей.

Джек Бретон сунул Джону катушку в окровавленную ладонь и подбежал к верстаку. Вскочив на него, он раздвинул занавески. В искрящемся свете, льющемся с неба, он увидел силуэт «плимута» Конвери. Кэт уже бежала в сторону домика, а контуры ее тела казались обрисованными серебристым инеем. Бретон в последний раз насытил глаза видом ее: овальное лицо, стройные ноги, вздымающаяся во время бега грудь — все это наполнило его острой болью.

Он отпустил занавески и соскочил с верстака. Нашел в ящике маленькую отвертку. Сдвинул часы на руке повыше, установил острие отвертки точно над выпуклостью хрономобиля и, взглянув в сторону Джона, на миг заколебался.

— Хочешь попрощаться?

— Прощай.

— Благодарю.

Джек Бретон энергично ткнул острием отвертки в выпуклость на запястье руки. Мир Времени В тяжело заколыхался и исчез.

XVII

Конвери вылез из автомобиля медленнее, чем Кэт Бретон.

Теперь уже не было смысла спешить. Ответы, которые он искал в течение девяти лет, находились в нескольких шагах от него, и он не боялся, что они сбегут от него. Он сознательно двигался медленно, широко распахивая все ящички своего разума и упиваясь этим моментом свершения.

Холодный свет, разлившийся по небу, был настолько ярок, что Конвери без труда мог рассмотреть каждый маленький камешек. Он заметил «турбо-линкольн», припаркованный возле лодочного сарая, а когда он, наконец, направился к домику, то увидел лежащую на берегу озера туфлю. Это была та черная туфля, которую он видел вчера в руке Бретона. Но откуда она взялась здесь? Конвери пожал плечами. Еще один элемент головоломки, который следовало пристроить на надлежащее место, прежде чем будет найдено окончательное решение.

Сжимая в руке туфлю, он рысцой побежал за Кэт. Едва он успел сделать несколько шагов, как кто-то отодвинул занавеску окна подвального помещения, бросив на землю поток белого света флюоресцентной лампы. Одновременно в окне показалось мужское лицо. Он предположил, что это Джон Бретон, но уверенности в этом у него не было. К тому же за мужчиной в окне мог стоять еще кто-нибудь. Однако в этот миг взорвался особенно ослепительный фонтан метеоритов, и его отблески в стекле превратили оконце в плиту из кованого серебра. И сразу же после этого занавески опустились.

Конвери видел, как Кэт Бретон вошла в домик. Он взбежал по ступенькам и ворвался внутрь. Было темно, поэтому он прежде всего должен был нащупать выключатель.

Когда вспыхнул свет, он бросился к двери, ведущей в подвал, дернул ее на себя и вдруг замер на первой ступеньке деревянной лестницы как вкопанный.

Посреди подвала стояли, обнявшись, Джон и Кэт, а кроме них там не было никого. Конвери ощутил скверное предчувствие: он узнал первые симптомы паники.

— Что это значит? — крикнул Конвери. — Где он?

— Кто он? — Джон Бретон удивленно посмотрел на него.

— Тот тип, который вас сюда привез. Похититель.

— Похититель?

— Только без глупых выходок. — Конвери спустился вниз. — Есть еще выход из этого дома?

— Нет.

— Но тогда где тот человек, который запер вашу жену в гардероб, а вас привез сюда?

— Простите, господин лейтенант, — сказала Кэт Бретон, отрывая голову от груди мужа. — Это какое-то недоразумение. Дело личного характера…

— Это не ответ. — Конвери с трудом владел собой.

— Но какой другой ответ может быть?

— Именно это я и хотел бы узнать. Вы смотрели на себя в зеркало, Джон? Кто вас так отделал? Что все это значит?

Бретон пожал плечами.

— На уик-энде я надрался, как последняя скотина. Главным образом тут, на озере.

— У вас плечи обвязаны рыбачьей леской. Откуда она взялась?

— Это случайность. Хотел отрезать нужный кусок и вот как-то запутался.

Конвери внимательно посмотрел на Джона. Его лицо было покрыто синяками — видимо, вчерашними, — но была в нем какая-то сила, которой он никогда до сих пор не замечал. И стояли сейчас Бретоны не так, как всегда, а образуя единое целое. В силу своей профессии Конвери нечасто бывал свидетелем проявления человеческой любви, но когда он увидел их, у него не осталось сомнений, что это не может быть чем-то иным. И эта перемена была связана с событиями последних дней. Еще один таинственный элемент.

— Я напрасно морочила вам голову, — виновато проговорила Кэт Бретон. — Может быть, вы останетесь выпить с нами?

Конвери затряс головой.

— Я вижу, что вы предпочли бы остаться одни. — Сознавая, что ирония, вложенная им в эту фразу, прозвучала не слишком удачно, он уже повернулся, чтобы уйти, но в последний момент вспомнил о туфле.

— Ваша туфля, Джон. Я нашел ее у самой воды. Вы хоть заметили, что на вас одна туфля?

— Да. — Джон Бретон обезоруживающе улыбнулся. — Надираться так уж надираться.

— Я ожидал такого ответа. Доброй ночи.

Конвери устало поднялся по деревянной лестнице, вышел в холодную ночь, морща лоб и силясь охватить лавину новых фактов, обрушившихся на него. Над ним огненные дуги метеоритов продолжали чертить купол неба, но это почти не доходило до него.

В картотеке его разума эти явления были классифицированы как «не имеющие связи с делом».

Когда Конвери медленно шел к автомобилю, кисть его правой руки начала внезапно изгибаться, скрючиваться и разгибаться — в ожидании магического голоса, который никогда не могла издать.

XVIII

Джеку Бретону просто показалось, что кто-то погасил в подвале свет.

Внезапно он оказался в темноте; в запястье левой руки он ощущал острую боль и внимательно прислушивался к звукам наверху. Спустя некоторое время он немного отошел, наступила разрядка. Во Времени А домик был холодным, пустым и не принадлежал Бретону. А если, — пронеслось у него в голове, — у дома вообще нет владельца, а дверь подвала заперта снаружи?

Он сделал шаг вперед и в момент нарушения равновесия почувствовал, что ноги под ним подгибаются. Он беспомощно упал, ударившись о какой-то большой сундук, и распластался на покрытом пылью полу. Когда он попытался подняться, он обнаружил, что его руки и ноги отчаянно дрожат, не выдерживая его тяжести, и что он снова падает лицом вниз.

В следующий раз он был осторожнее; ухватившись за сундук обеими руками, он понемногу, дюйм за дюймом, подтягивал свое тело. Когда, наконец, ему удалось встать на ноги, он, тяжело дыша, оперся о шероховатое дерево.

Кэт!

Он посмотрел вокруг невидящими глазами, мучимый кошмарной мыслью о том, что Кэт, вероятнее всего, где-то здесь, в подвале, отделенная от него неощутимыми барьерами. Наверное, здесь находится и Джон, и они стоят обнявшись.

Джек Бретон в напряжении ожидал очередного приступа боли, но — о, чудо! — боль не приходила. Вместо этого он ощутил чистый вкус истинного удовлетворения. Когда-то он совершил ошибку, но он ее и исправил. В конце концов, он все уладил, как надлежало.

Ощупью добрался он до лестницы и, шаркая ногами, как старик, поднялся наверх. Дверь поддалась, когда он взялся за ручку. Комнату заливал искристый, неспокойный свет, падающий через окна. Мир Времени А тоже навестил метеоритный дождь, но теперь, когда Джек уравнял космический баланс, все придет в равновесие.

Прежде чем закрыть за собой дверь, он еще раз обернулся и глянул в молчаливую темноту пустого подвала.

— Очень прошу вас извинить меня, — сказал он. Чувствуя, что это звучит глупо, он все же не мог удержаться. — Я вижу, что вы хотели бы остаться одни.

И ощутил совершенно иррациональное убеждение, что они его слышат.



Дворец вечности

Часть первая Люди

Глава 1

Несмотря ни на что, Тевернеру не сиделось дома, когда для неба приходило время загораться.

Напряжение грызло его желудок большую часть вечера, и работа над ремонтом судовой турбины казалась все более трудной, хотя он знал, что ему просто не хватало сосредоточенности. В конце концов он отложил сварочный пистолет и выключил свет над верстаком.

И сразу же возникло нервное беспокойство в клетке кожистокрылых в противоположном конце длинной комнаты. Крепкие, похожие на летучих мышей создания не любили резкой смены интенсивности освещения. Тевернер подошел к клетке и, взявшись за нее, почувствовал, что прутья вибрируют под его пальцами, как струны арфы. Он наклонился, вдохнул холодный от биения крыльев воздух и послал мысль повизгивающим млекопитающим с серебряными глазами:

— Успокойтесь, маленькие друзья. Все хорошо. Все хорошо…

Шум в клетке сразу же утих, кожистокрылые вернулись к своим насестам, и в ртутных пятнышках их глаз сияло подобие разума.

— Так-то лучше, — прошептал Тевернер, зная, что телепатические способности животных уловили его собственное раздражение.

Он закрыл дверь мастерской, прошел через гостиную и вышел из одноэтажного дома в теплую октябрьскую ночь. Год на Мнемозине состоял почти из пятисот дней, и здесь не было сезонов, но люди принесли в космос свои календари. В северном полушарии Земли деревья в это время одевались в медь и золото, значит, на Мнемозине и на сотне других колонизированых миров тоже был октябрь.

Тевернер посмотрел на часы. Осталось пять минут. Он достал из кармана трубку и, успокаивая себя, набил ее табаком и закурил. Раскаленные кусочки полетели вверх, и он прижал их загрубевшим от работы пальцем. Он прислонился к стене темного дома, а дым растворялся в ночном воздухе. Тевернер представил себе, что запах проникает в гнезда и норы в окружающем лесу, и задумался, как относятся к этому их мохнатые обитатели. Уже сотню лет они вынуждены были привыкать к присутствию людей в их мире и, за исключением кожистокрылых, держались с мрачной, настороженной сдержанностью.

За две минуты до полуночи Тевернер сконцентрировал свое внимание на небе. Ни над одной планетой, которые посещал Тевернер, не было такого неба, как над Мнемозиной. Много геологических веков назад две большие луны ходили там, притягиваясь друг к другу, пока не столкнулись. Следы этого космического столкновения можно было обнаружить на всей планете в виде метеоритных кратеров, но основное свидетельство этого было в небе.

Остатки лунных фрагментов — некоторые достаточно большие, чтобы их неровные контуры можно было увидеть невооруженным глазом, — постоянно оставались в тени слабых звезд, образуя как бы занавес от одного полюса до другого. Рисунок блестящих черепков ни разу не повторялся, а экран был довольно плотен. Когда тень Мнемозины пересекала небо, группы лунных обломков проходили через все цвета спектра, исчезали в черноте и затем появлялись и проходили цветовую гамму в обратном порядке.

На таком небе трудно было различить даже звезду первой величины, но Тевернер знал точно, куда надо смотреть. Его глаза задержались на одном качающемся пятнышке света — Звезде Нильсона. Находясь на расстоянии почти семи световых лет, она терялась в калейдоскопе ночного неба Мнемозины, но ее незначительность скоро должна была смениться известностью.

В последние секунды напряжение внутри Тевернера усилилось до того, что он ощущал его в виде твердого шарика страха. «Я могу разрешить себе это», — подумал он. В конце концов, само событие произошло семь лет назад, когда земной Звездный инженерный корпус — эгоизм этого титула всегда пугал Тевернера — выбрал Звезду Нильсона, решив, что это классический тип для их цели. Почти двойная — установили рапорты. Главный компонент в гигантской последовательности диаграммы Герипринг-Расседа; второй компонент маленький и плотный; планет нет. Прогноз для модификации: великолепный.

Громадные баттерфляй-корабли Корпуса на своих магнитных крыльях окружили обреченного гиганта, бороздя его поверхность злобными жалами лазеров и вливая энергию гамма-лучевой частотности до тех пор, пока поток не дошел до невыносимой интенсивности, до тех пор…

Зубы Тевернера сжались на чубуке трубки, когда с внезапностью включенной в комнате лампы, окружающий его лес, горная цепь вдали, все небо залились резким белым светом. Его источником была Звезда Нильсона, которая стала теперь точкой опаляющего блеска, столь сильного, что Тевернер отвел глаза. Даже на расстоянии семи световых лет первоначальная ярость Новой могла ослепить. «Прости нас, — подумал он, — пожалуйста, прости нас!»

Лес стоял неподвижно, как бы ошеломленный непостижимым взрывом Новой, а затем выпрямился в протесте против этого совершенно неестественного события. Миллиарды крыльев били воздух в каком-то неистовстве. Поток света, лившийся с изменившегося неба, тут же потускнел, когда каждое существо, способное летать, бросилось в воздух, кружилось и металось, ища спасения. Их дружный вызов раздражению дал Тевернеру удивительное ощущение, что сам он ослабел. Затем до него донесся звук. Крики, визг, свист, стоны, рев, щелканье, шипение смешивались с хлопаньем крыльев, хрустом сухих листьев, топотом ног…

Полная тишина…

Лес следил и ждал.

Тевернер обнаружил, что его охватила неподвижность, низведшая его до уровня лесного создания Мнемозины, фактически безмозглого, однако он чувствовал в этот момент родственные связи жизни в пространственно-временном континууме, чего люди обычно не понимают. Обширные призрачные параметры вечной проблемы, казалось, проходили по поверхности мозга, частью которого он вдруг сделался. Жизнь. Смерть. Вечность. Божественность. Панспермизм. Тевернер почувствовал прилив необыкновенного энтузиазма. Панспермизм — концепция вездесущей жизни. Не оправдание ли это верящему, что всякий мозг связан с другими и что так было всегда? Если так, то Новая и Сверхновая слишком хорошо были поняты дрожащими обитателями темных нор и защищенных гнезд вокруг Тевернера. Много ли звезд в этой Галактике впадало в неистовство? Миллион? А в вечности галактик? Сколько цивилизаций, бесчисленных миллиардов жизней сгорело от существования звезды-смерти? И подавало ли каждое существо, разумное или неразумное, в эту последнюю секунду одно и тоже сообщение в панспермический всеобщий мозг, делающий это доступным для любого чувствующего существа, которое когда-либо будет жить в темной бесконечности континуума? Смотри, меньшой брат, ходишь ли ты, ползаешь, плаваешь или летаешь, когда небо внезапно заливается светом, будь спокоен, будь спокоен…


Энтузиазм Тевернера возрастал. Он был на краю понимания чего-то важного, но, затем, поскольку эмоции были продуктом его индивидуальности, неясный контакт потерялся в ускоряющемся желании соскользнуть в нормальное состояние. Был момент разочарования, но и это исчезло в чем-то меньшем, чем память. Он снова закурил трубку, стараясь привыкнуть к изменившемуся окружению.

В сообщениях Военного бюро говорилось, что через две недели Звезда Нильсона станет в миллион раз ярче, но все-таки будет в десять тысяч раз менее яркой, чем солнце Мнемозины. «Эффект лунного света на Земле», — подумал Тевернер. Пугала только внезапность вспышки и осведомленность Тевернера о страшной цели, стоящей за этой внезапностью.

Звук приближающейся машины вывел Тевернера из задумчивости. Прислушавшись, он узнал мягкое подвывание личной машины Лиссы Гренобль еще до того, как увидел фары, протягивающие топазовые пальцы сквозь деревья. Сердце его билось ровно и спокойно. Он стоял неподвижно до тех пор, пока машина не подъехала почти вплотную к дому, и только тогда осознал, что старается показаться ей таким, каким она больше всего восхищалась бы: солидным, независимым, физически сильным. «Нет дурака глупее старого дурака», — подумал он, отталкиваясь от стены.

Он взялся за ручку пассажирской дверцы и выровнял машину, когда она села на грунт. Лисса вышла через дальнюю дверцу. Как всегда, вид ее чуть излишнее полного тела и чуть излишне толстых губ вызвали извержение вулкана, находящегося в области поясницы Тевернера, и огонь поднялся прямо к его глазам.

— Машина стучит хорошо, — заметил он, чтобы сказать хоть что-то.

Лисса Гренобль была дочерью Говарда Гренобля, Планетного Администратора, но Тевернер встретился с ней так же, как обычно встречался с жителями Мнемозины: после ее просьбы отремонтировать машину. На планете не было металла, и ни один баттерфляй-корабль не мог пройти через пояс лунных фрагментов и привезти груз с Земли или из промышленных центров других планет. Так что даже первые семьи на Мнемозине, при всем их богатстве, предпочитали платить за неоднократный ремонт старых машин, чем идти на фантастические расходы ради новой, привезенной баттерфляем на орбитальную станцию, а оттуда реактивным почтовым кораблем на Мнемозину.

— Конечно, хорошо, — ответила Лисса. — Ведь вы сделали ее лучше новой, не так ли?

— Вы читали рекламу? — Тевернер был польщен, хотя старался не показать этого.

Лисса обошла машину, взяла Тевернера за руку и наклонилась к нему. Он поцеловал ее, упиваясь ее невероятной реальностью, как умирающий от жажды хватает первый глоток воды. Ее язык был более горячим, чем полагалось бы.

— Эй! — Тевернер оторвался от нее. — Вы сегодня рано начали.

— Что это значит, Мак? — спросила Лисса, очаровательно надувая губы.

— Спаркс. Вы пили спаркс.

— Не валяйте дурака. Разве от меня пахнет спарксом?

Тевернер недоверчиво фыркнул и откинул голову назад, когда Лисса шутя укусила его за кончик носа. Летучий аромат летних лугов — запах спаркса — отсутствовал, но Тевернер все-таки не верил. Сам он никогда не пил Грезовый ликер, предпочитая виски — еще одно напоминание, что Лиссе было девятнадцать, а ему ровно на тридцать лет больше. Правда, теперь возраст человека был мало заметен, так что между ними физический барьер не стоял, но Тевернер считал, что таким барьером были годы.

— Пошли в дом, — сказал он, — от этого ужасного света.

— Ужасного? А мне он кажется романтичным.

Тевернер нахмурился. Лисса преувеличивала.

— Романтичный! А вы знаете, что он означает? — Он взглянул на яркую точку света — теперь уже заметно рельефный объект, каким стала Звезда Нильсона.

— Ну, конечно, знаю. Это означает, что открылась новая скоростная коммерческая линия на Мнемозину.

— Нет. — Тевернер почувствовал, что напряженность снова охватила его. — Этим путем идет война.

— Чудак вы! — Лисса взяла его под руку, и они пошли в дом. Тевернер хотел включить свет, но она удержала его руку и снова прижалась к нему. Он инстинктивно сделал то же, но никогда не расслабляющаяся часть его мозга метнула смутную мысль. «Это, — подумал он, — самая неуклюжая попытка обольщения, какую он когда-либо видел».

Почувствовав что-то вроде обмана, Тевернер абстрагировался, чтобы пересмотреть свои отношения с Мелиссой Гренобль, начиная с их встречи три месяца назад и до настоящего времени. Хотя увлечение было мгновенным и взаимным, близкие отношения были бы нежелательны в основном из-за разницы их положения в строго регламентированной социальной структуре Мнемозины. Должность Говарда Гренобля была, вероятно, наименее политической в Федерации из-за многочисленных особенностей планеты, но тем не менее у него был ранг Администратора и его дочь не могла спутаться с…

— Подумайте, Мак, — прошептала Лисса, — целых десять дней на южном берегу. Только мы вдвоем.

Тевернер постарался сосредоточиться на ее словах.

— Ваш отец будет в восторге.

— Он не узнает. В это же самое время на юг едет экспедиция художников. Я сказала отцу, что поеду. Эту экскурсию организует Крис Шелби, и вы знаете, что он сама скромность…

— Вы хотите сказать, что его можно купить, как жевательную резинку?

— Причем тут резинка?

В голосе Лиссы слышалось слабое нетерпение.

— Зачем вы это делаете? — спросил он нарочито флегматично, чтобы разозлить ее. — Почему сейчас?

Она поколебалась, затем сказала прозаично, наполнив его странным беспокойством:

— Я хочу вас, Мак. Я хочу вас, сколько я могу ждать? Неужели это так трудно понять?

Стоя с ней в темноте, грудь к груди, Тевернер почувствовал, что его отчужденность крушится. «Почему бы и нет? — пронзила его мысль. — Почему нет?»

Почувствовав капитуляцию, Лисса обняла его за шею и вздохнула, когда он наклонил к ней лицо. На секунду он замер, потом резко оттолкнул ее, полный внезапно нахлынувшей злобы.

Только потому, что они были в полной темноте, он увидел между ее открытых губ крутящиеся золотые искорки.

— Вы не позволили мне включить свет, — начал он через несколько минут, когда они ехали к Центру по гладкой лесной дороге.

— Мак, скажите мне, в чем дело?

— Запах спаркса можно убить довольно легко, а люминесценцию — труднее.

— Я…

— Как насчет этого, Лисса?

— Я вам уже сказала.

— Да, конечно. Наши прекрасные отношения. Но сначала вы накачались спарксом.

— Не все ли равно, что я пила?

— Лисса, — сказал он нетерпеливо, — если мы не можем быть честными друг с другом, давайте не будем говорить вообще.

Они надолго замолчали, и он сосредоточился на том, чтобы удержать быстро несущуюся машину на середине дороги. Листья деревьев с каждой стороны сверху были залиты серебром от света Звезды Нильсона, а снизу — золотом от мощных фар машины. Тевернер нажал на газ, и хорошо отлаженная машина сразу же прибавила ход.

Двигаясь со скоростью около ста миль в час, машина пронеслась мимо океана, срезая верхушки волн и превращая их в перья из белых брызг, которые таяли далеко позади. Широкий черный океан лежал впереди, и Тевернер вдруг почувствовал потребность убежать от войны, что вот-вот придет, выжать газ до конца и держать путь прямо, прочертив светлую линию на темной воде, пока турбины не разрушат себя, их и громадную тяжесть его вины…

— Интересно, — сказала Лисса, — счетчик оборотов дошел до красного. А я никогда не могла добиться, чтобы он перешел хотя бы через оранжевый сектор.

— Это было до того, — ответил Тевернер с благодарностью, приходя в себя, — как я сделал ваш агрегат лучше, чем новый. Помните? — Он замедлил машину до более респектабельной скорости и повернул к Центру. — Спасибо, Лисса.

— За что?

— Может и не за что, но все равно, спасибо. Куда едем?

— Не знаю… — Пауза длилась довольно долго, а Тевернер напряженно ждал, удивляясь собственной подозрительности. — Ах, да, я ведь хотела к Жаме!

— Не знаю, милая, — Тевернер инстинктивно уклонялся. — Сомневаюсь, что могу выдержать сегодня эти проклятые вертящиеся зеркала!

— Ах, да не будьте вы старым троллем! Мне хочется поехать к Жаме!

Тевернер заметил чуть заметное подчеркивание в слове «старый» и понял, что его втягивают в темную дуэль на невидимых шпагах. Лисса пыталась — бесспорно, рассматривая это как великую хитрость, — оказать на него давление. Сначала это была любительская попытка обольщения, теперь она тащила его в известный бар.

— Ладно, поехали к Жаме.

Тевернер удивлялся, почему он так легко согласился. Из любопытства? Или в виде наказания за то, что он старше ее на тридцать лет, что он слишком стар и опытен для того, чтобы она вертела им, и поэтому в каком-то смысле обманул ее?

Он молчал, пока машина не свернула и остановилась на стоянке. Лисса взяла его под руку и прижалась к нему, стараясь укрыться от соленого ветра, провожавшего их до бульвара, огибавшего бухту. Витрины больших магазинов сияли, и Лисса тоскливо поглядывала на выставленные в них платья и драгоценности, по привычке притворяясь, что она не в состоянии купить все, что хочет.

Тевернер почти не слушал ее. Странное поведение Лиссы вызвало в нем недовольство, которое усилило его. Похоже, что сегодня на улицах было больше обычного военных. Мнемозина была далеко от мест сражений, насколько это было возможно для планеты Федерации, но конфликт с сиккенами начался почти полстолетия назад, и солдат можно было встретить во всех мирах. Кто отдыхал, кто лечился, кто занимался неопределенными делами в невоенных отраслях, которые так легко плодятся в технологической войне. «Но все-таки, — подумал Тевернер, — я не помню, чтобы ранее встретил так много военных. Не связано ли это со взрывом Звезды Нильсона? Так скоро?»

Когда они дошли до бара Жаме, Лисса вошла первой. Тевернер вошел за ней в большое красноватое помещение и огляделся, скрывая настороженность, в то время как Лисса приветствовала группу друзей, расположившихся у стойки. Они сверкали и звенели, как металлические, источая радостное самодовольство интеллектуалов, вышедших на ночь в город. Вокруг них появлялись и отступали зеркала.

— Дорогая! Как приятно вас видеть! — Крис Шелби отвернулся от стойки волнообразным движением крупного, безупречного тела, словно, подумал Тевернер, кто-то дернул шелковый шнурок.

— Хэлло, Крис, — улыбнулась Лисса и, все еще держа Тевернера под руку, повела его к месту, которое группа освободила для нее.

— Хэлло, Мак, — Шелби явно собирался уколоть Тевернера и слегка улыбался. — Как чувствует себя сегодня наш замечательный ремесленник?

— Не знаю. Я никогда не интересовался вашими партнерами.

Тевернер вежливо глядел в лицо высокого человека и с удовольствием увидел, что улыбка исчезла. Шелби был богат, обладал настоящим графическим талантом, считался светилом в артистической колонии, которая составляла большую часть постоянного населения Мнемозины. Все это, по его собственной оценке, давало ему естественные права на Лиссу, и он отнюдь не собирался скрывать свое раздражение, что она привела Тевернера в их кружок.

— На что вы намекаете, Мак? — величественно начал Шелби.

— Ни на что, — серьезно ответил Тевернер. — Вы спросили, как чувствует себя ваш замечательный ремесленник, и я ответил, что не знаю этого джентльмена. Я посоветовал бы вам спросить об этом его самого. Может, он отделывает вашу квартиру…

На лице Шелби появилось скучающее выражение.

— У вас тенденция к преувеличению.

— Простите. Я не знал, что коснулся чувствительного места, — упрямо сказал Тевернер, и девушка, стоявшая позади группы, хихикнула. Шелби холодно взглянул на нее.

— Я хотела бы выпить, — поспешно сказала Лисса.

— Позвольте мне… — Шелби сделал знак бармену. — Что будете пить, Лисса?

— Спаркс.

— Какой-нибудь особенный вариант?

— Нет, обычный, расслабляющий.

— Я возьму бурбон, — вступил Тевернер, не ожидая вопроса; он знал, что неприязнь к друзьям Лиссы может толкнуть его на грубость.

Получив бурбон, он отпил половину, поставил стакан на стойку и огородил его с обеих сторон локтями. Он смотрел на свое отражение, как оно расплывалось и искажалось в зеркалах, полностью закрывавших стены. Зеркала были гибкие и изменяли свою форму, когда соленоиды позади них оказывали давление в случайном порядке, под действием тепла, исходящего от тел клиентов, сигарет и выпивки. По ночам, когда дела в Жаме шли хорошо, стены безумствовали, конвульсивно дергались и стучали, как камеры гигантского сердца.

Тевернеру активно не нравилось это место. Он наклонился над стойкой и гадал, что общего у Лиссы с Шелби и его командой культурных надоед. «Для них война просто не существовала», — думал он и заинтересовался собственными эмоциями. Он приехал на Мнемозину, чтобы забыть о войне и о том, что она принесла ему, однако злился на людей, которым посчастливилось пребывать в неприкосновенности, когда громадный баттерфляй-корабль Федерации плыл в космосе на ионных крыльях…

Он так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу обратил внимание на ссору.

Рыжеволосый гигант в светло-сером костюме Межзвездного передвижного дивизиона мрачно пил пиво в дальнем конце бара. Тевернер увидел его, как только вошел, но не заметил появления второго солдата, усевшегося в противоположном конце, у двери. Этот был в темно-серой форме Тактического резерва. Он был выше другого, но более худым, с белым лицом.

— Вшивый резервист, — пьяно рявкнул рыжий, когда Тевернер прислушался к ссоре. — Только и дела, что жрать, пить да прижимать жен настоящих солдат!

Резервист оторвался от своей выпивки.

— Опять ты, Молен? Как это ты оказываешься в каждом баре, куда я захожу?

Молен повторил свое замечание слово в слово.

— Не думаю, чтобы какая-нибудь женщина пошла за тебя, — кисло комментировал резервист.

— Ш-што ты сказал?

Низкий голос Молена прозвучал во внезапно затихшем баре.

У резервиста, видимо, были какие-то зачатки воображения.

— Я сказал, что если какая-нибудь баба и выйдет за тебя, то только та, что может остаться в безопасности в одной камере с бандой насильников.

— Ш-ш-што ты сказал?

— Я сказал… а, да пошел ты!

Резервист сделал пренебрежительный жест и вернулся к своему стакану.

— Ну-ка повтори.

Резервист поднял глаза к потолку, но не сказал ничего. Тевернер заметил, что бармен в белой куртке исчез в телефонной будке. Рыжий издал нечленораздельный рев и начал прокладывать себе путь через бар. Он протянул громадную, поросшую оранжевым пухом руку к ближайшему к нему человеку, отшвырнул его и двинулся к следующему. Пока он откинул четырех клиентов Жаме со своего пути, остальные бросились прочь от стойки. Никто и не подумал возражать против поведения гиганта.

Группа, собравшаяся вокруг Лиссы и Шелби, отхлынула от места действия в возбужденном волнении; сверкающие и звенящие девушки хихикали. «Нереально, — подумал Тевернер, — словно часть какого-то скверного фильма». Он взял свой стакан и приготовился подойти к Лиссе, когда заметил торжествующий взгляд Шелби.

— Правильно, Мак, — успокаивающе сказал Шелби, — идите сюда, здесь безопасно.

Пораженный Тевернер, ругаясь про себя, поставил стакан обратно.

— Не глупите, Мак, — сказала Лисса с чуть заметной тревогой, — не стоит.

— Правильно, Мак, не стоит, — передразнил Шелби.

— Заткнись! — крикнула Лисса.

Тевернер повернулся к ним спиной и наклонился над стойкой, яростно глядя в стакан. «Что происходит со мной? Почему я позволяю типам вроде Шелби…»

Рука, напоминающая экскаваторный ковш, сомкнулась на левом плече Тевернера и потащила его. Тевернер напряг мышцы, вцепившись в гладкое дерево стойки, и рука соскользнула с его плеча. Рыжий недоверчиво хрюкнул и снова схватил плечо Тевернера. При первом контакте Тевернер оглядел рыжего, определил, что тот умелый, но не особенно одаренный боец в рукопашной, и решил применить метод, которым можно быстро оттолкнуть нападающего, не нанося ему большого вреда. Он отклонился в сторону, а его правый кулак ударил в выпуклые мускулы как раз под ребрами. Рыжий был слишком высок и тяжел, чтобы упасть назад; он рухнул вертикально, словно ему подрубили ноги, но затем, придя в себя, вскочил и нацелился схватить Тевернера за горло. Тевернер нырнул под смыкающиеся руки и, быстро восстановив равновесие, хотел нанести удар, когда услышал за собой знакомый недовольный вой станнера. Он успел обернуться и увидеть, что в него стрелял белолицый резервист.

Затем бар Жаме накрыла тьма.

По всем правилам, Тевернер должен был потерять сознание немедленно, но он много раз в жизни получал заряды станнера, и его нервная система почти научилась противостоять жестокому шоку. Почти, но не совсем. Был период, когда свет не направлялся, а кружился над Тевернером, как звук; голоса, шум бара внезапно приобрели полярность и стали ничего не означающими радиальными струями вибрации.

Спустя вечность, пришло сознание. Он был на улице, где ночной ветер сеял соленую воду, и грубые руки поднимали Тевернера в машину. Внутри знакомо пахло инструментами, маслом, тросом. Армейская машина? На Мнемозине?

— Он в порядке? — спросил женский голос.

— В порядке. Как насчет монеты?

— Вот. Вы уверены, что не причинили ему вреда?

— Угу. Но я не уверен насчет Молена. Вы не сказали, что этот парень — гладиатор.

— Забудьте о Молене, — сказала женщина. — Вам обоим хорошо заплатили.

Тевернер тяжело вздохнул. Он узнал голос Лиссы, и боль от измены осталась с ним, когда он снова погрузился в темноту.

Глава 2

Камера была восьми квадратных футов и настолько новая, что Тевернер различал мелкие спирали блестящего чистого металла в углу за туалетными приспособлениями. Пахло резиной и пластиком, здесь явно никто не бывал до Тевернера.

Последний факт показался ему неопределенно-тревожным — не было возможности узнать, где он.

Эта камера, бесспорно, не в здании Центральной полиции, не в комплексе Федеральной администрации в южной части города. Тевернер видел и то и другое, работая по ремонтным контрактам, и помнил, что камеры там больше, более старые, и с окнами. Кроме того, ни полиция, ни люди Федерации не оставили бы его одного так надолго. Его часы показывали, что прошло почти пять часов с тех пор, как он пришел в себя и обнаружил, что лежит одетый на длинном эластичном зеленом пластике, служившем постелью.

Он встал и стукнул ногой по двери. Невыразительный белый металл принял удар со звуком, намекавшим на массивность. Тевернер выругался и снова лег, уставившись в люминесцентную плоскость потолка.

Это был голос Лиссы. Точно. Лисса заплатила резервисту, чтобы вызвать Тевернера и нокаутировать. В Жаме была разыграна настоящая мелодраматическая сцена. Зачем? Зачем было Лиссе приезжать к нему, выпив сначала спаркса, пытаться обольстить его, затем, потерпев неудачу, затащить его в бар, где она же поставила ему ловушку? Шутка? Она знала, что компания Шелби заходила довольно далеко в своих шутках, но Лисса явно не равнялась по ним. А может, равнялась? Тевернер неожиданно понял, что он, в сущности, мало что знал о Лиссе Гренобль. А сейчас он даже не знал, ночь или день…

В нем снова вспыхнула злость. Он спрыгнул с постели и ударил всем телом в дверь. В ней открылась маленькая панель. Через отверстие на него смотрела пара твердых серых глаз.

— Откройте дверь, — резко сказал Тевернер, скрывая изумление. — Выпустите меня отсюда.

Глаза, не мигая, посмотрели на него, затем панель захлопнулась. Через несколько секунд дверь распахнулась. За ней стояли трое в темно-серой форме пехоты. Один был тяжеловесный сержант; на чисто выбритом, но синем подбородке виднелся старый лазерный шрам. Двое других — рядовые; они носили оружие с беспечностью, которая никого не могла обмануть. Все трое смотрели враждебно и настороженно.

— Что, к дьяволу, здесь происходит? — спросил Тевернер, сознательно пользуясь интонациями, которые дали бы понять опытному уху, что он тоже был военным.

Серые глаза сержанта стали еще более каменными.

— Лейтенант Клей хочет вас видеть. Пошли.

Тевернеру показалось, что в этом есть что-то нелепое, но видел, что сержанту этого не внушишь, и во всяком случае лейтенант Клей будет лучшим источником информации. Он пожал плечами и пошел по коридору мимо дверей, за которыми, похоже, были такие же камеры. В конце коридора был лифт, которым управлял вооруженный солдат. Сержанту не потребовалось давать команду: лифт тут же поднялся на очень небольшую высоту.

Они вышли в другой коридор, в который выходили стеклянные стены кабинетов. Служащие в форме деловито сновали по своим прозрачным кубам, столбы сигаретного дыма клубились в воздухе. Обилие света причиняло боль глазам Тевернера, и он понял, что все еще болен и слаб. Он вошел вслед за сержантом в приемную; там стоял большой стол, за которым сидело множество людей в форме. Все здание пахло новизной и выглядело совершенно новым. Быстрый взгляд через входную дверь определил геометрию Центра, изгибающуюся с юга по линии бухты.

Но, сумев определить свое местопребывание, Тевернер оставался в недоумении: он был уверен, что в этом месте еще вчера не было никакого большого здания. На любой другой планете такое было возможно, потому что военные инженеры при необходимости собирают значительные сооружения за несколько часов. Но на это требуется много оборудования, а привезти его на Мнемозину можно было только на старомодных реактивных кораблях, топливо для которых вполне можно было назвать жидкими деньгами. Тевернер считал невозможным какое-либо развитие на Мнемозине, оправдывавшее даже умеренное распространение вооруженных сил Федерации. «А теперь, — с неудовольствием вспомнил он, — они взорвали Звезду Нильсона…»

Из кабинета позади большого стола вышел лейтенант Клей. Это был узкоплечий молодой человек с коротко остриженными черными волосами, такими густыми и такими приглаженными, что они казались мехом.

— Лейтенант, — решительно заговорил Тевернер, — надеюсь, вы объясните мне все это?

Игнорируя вопрос, лейтенант заглянул в бумагу.

— Вы Мак Тевернер?

— Да, но…

— Я решил не задерживать вас больше. Можете идти.

— Вы… что?

— Я разрешаю вам уйти, Тевернер. Но учтите, я делаю это только потому, что военное положение было объявлено незадолго до инцидента, и есть шанс, что вы не слышали объявления.

— Военное положение? — ошеломленно переспросил Тевернер.

— Именно. Отныне избегайте военных, не лезьте в неприятности.

— А кто лез в неприятности? — Тевернер с тоской понял, что говорит как какой-нибудь мелкий хулиган, пойманный в неположенном месте. — Я занимался своим…

— Солдат, что вывел вас из строя, сказал, что вы нанесли один удар. Другие свидетели подтвердили это.

— Это они, пожалуй, могут, — пробормотал Тевернер. Голова его болела, во рту пересохло, он чувствовал необходимость в чашке крепкого кофе, за которой последовала бы еда. — Военное положение, говорите? А с какой стати?

— Мы не можем сказать.

— Должны же быть у вас какие-то причины?

Клей иронически усмехнулся.

— Война. Понятно?

Один из солдат хихикнул, но сержант движением руки пресек этот непорядок. Клей снова посмотрел в бумагу и задумчиво поднял глаза на Тевернера.

— Мисс Гренобль приблизительно через четыре минуты будет здесь, чтобы увезти вас.

— Меня здесь не будет. Скажите ей…

— Что? — заинтересованно спросил Клей.

— Ладно, оставим это.

Тевернер пошел к двери, кипя от злости. Он вспомнил что-то неопределенно-странное в той части улицы, которую увидел за входной дверью. Бульвар вроде обычный, уличное движение тоже, но общая сцена выглядела какой-то нереальной. Может быть, эффект освещения? Он слегка тряхнул головой и распахнул дверь.

— Да, Тевернер, — безразличным тоном окликнул его Клей.

— Что?

— Чуть не забыл. Загляните в наше бюро гражданской компенсации — вторая дверь по улице. Там есть для вас какие-то деньги.

— Скажите им… — Тевернер напряг мозг в поисках чего-то нового из ругательств, но удовольствовался только возмущенным жестом.

Вид здания снаружи поражал новизной. Громадный гладкий куб выглядел так, словно его просто поставили здесь, а делали где-то в другом месте. По его периметру работали группы армейских инженеров: они направляли кран экскаватора, уплотняющего сырую глину и выкладывающего ее в формы из полированного мрамора на квадратных оливково-зеленых машинах. Люди на тротуаре с любопытством поглядывали на работу, но не задерживались и шли дальше. Тевернер пытался вспомнить, что было раньше на месте здания, но ему смутно вспоминались какие-то домишки, возможно, магазинчики. Он еще раньше заметил, что знакомая часть улицы как-то изменилась, но не мог точно вспомнить, какая она была. Он знал только, что любил и часто посещал эти места, пока их не захватила армия, и его возмущение все возрастало.

На углу он свернул в сторону океана и шел минут десять, прежде чем нашел ресторанчик. Он набрал на распределителе «кофе» и увидел на полированной поверхности машины свое отражение. Темное небритое лицо. Щетина была длиннее, чем он предполагал, и в нем зародилось подозрение.

— Какой сегодня день? — спросил он старика за соседним столиком.

— Четверг, — удивленно ответил тот.

— Спасибо.

Подозрения Тевернера подтвердились: он потерял два дня. Регулятор станнера можно поставить на низкий разряд, который уложит человека на десять минут, но он, как видно, получил полную дозу. Он вспомнил лицо резервиста, стрелявшего в него, и постарался запомнить его.

Хоть и военное положение, но он кое-что должен резервисту.

Согрев желудок чашкой кофе, Тевернер решил отложить обед до возвращения домой, где он почистится и позаботится о кожистокрылых. Они, конечно, голодны и нервничают, не видя его два дня. Он хотел было позвонить из столовой и вызвать такси, но решил, что быстрее поймает машину на улице. Он вышел из такси и сразу повернул к лесу.

Леса не было.

Шок, испытанный Тевернером, был почти равен заряду станнера. Он застыл на месте, уставившись на удивительно голый горизонт. Прохожие толкали его, но он не замечал этого. Центр огибал бухту на расстоянии восьми миль, но напрямую было около мили, так что лес был всегда виден в конце перекрещивающихся улиц. Он тянулся на пять миль, а за ним шли зеленые холмы до голых скал континентального плато. В жаркие дни рощицы широколистых тейтов выпускали в небо столбы водяного пара, а ночью по тихим улицам шел тяжелый сладкий запах цветов.

Но теперь между западной окраиной города и серым плато не было ничего. Забыв о такси, Тевернер пошел к исчезнувшему лесу, а его негодование сменилось болезненной тревогой.

Вот почему дневной свет показался ему странным: отсутствовал зеленый компонент, отражавшийся от деревьев. Проходя через коммерческий пояс Центра и жилые кварталы, он видел впереди нетронутое пространство парков, выглядевшее вполне нормальным. Гражданские ховеркары проносились над парками или лежали на траве, как яркие лепестки, в то время как семейные группы организовывали поблизости пикник. Тевернер шел как во сне и постепенно дошел до невысокого хребта, откуда можно было оглядеть всю равнину.

Неподалеку виднелись две отдельные ограды. Ближайшая была очень высока и имела нечто вроде навеса по ту сторону; дальняя сияла красно-белыми столбами. Это означало, что изгородь электрифицирована, если не хуже. За оградами, там, где должен был находиться лес, тянулось ровное место, желтое с серебряными и бледно-зелеными завитками, похожее на замерзшее море, на бальный зал, созданный для пира сказочных королей.

Тевернер, видевшим такие вещи раньше, упал на колени.

— Выродки, — шептал он, — мерзкие, проклятые ублюдки!

Глава 3

— Вставай, вставай, — говорил продавец мороженого.

За дверью, в другом мире, рыдала в панике женщина.

Небо стало дробиться, и Мак подумал об обломках звезд, падающих в соседние сады.

— Скорее, — говорил мороженщик. Ледяные пальцы его больших рук сжимали ребра Мака сквозь пижаму.

— Я не хочу мороженого, — закричал Мак, — я раздумал.

— Прости, сынок.

Лицо мороженщика расплылось и вдруг стало лицом отца. Отец поднял Мака и взвалил на плечо. Мак ударился лицом обо что-то твердое: это было дуло охотничьего ружья, висевшего на плече отца. Теплый сон разом слетел с Мака. Он почувствовал возбуждение и первые намеки на тревогу.

— Я готова, — сказала мать. На ней было наспех застегнутое платье. Лицо залито слезами. Мак хотел защищать ее, но с сожалением вспомнил, что порвал тетиву своего лука и потерял большую часть стрел.

— Ради бога, бежим скорее!

Отец в три прыжка сбежал с лестницы. Ощущая силу взрослого, Мак был горд и уверен. Сиккенам придется плохо, если они когда-нибудь подойдут близко к Масонии. Отец Мака хороший воин и лучший стрелок во всем поселке. Дверь была мгновенно открыта, и они вышли в холодный ночной воздух к кругу припаркованных коптеров. Волнообразный вой сирен ударил в уши Мака. Другие семьи тоже бежали к своим машинам. Мелькали вспышки выстрелов, от деревьев на севере поселка неслись крики и особый пронзительный вой.

— Дейв! — Голос матери был почти неузнаваем. — Они уже у коптеров!

Мак скорее почувствовал, чем услышал тихий стон отца. Мака спустили на землю и поволокли за руку быстрее, чем он мог бежать. Отец свободной рукой снял с плеча ружье и начал стрелять во что-то. Знакомый прыгающий грохот оружия успокоил Мака — он знал, что оно пробивает полудюймовую стальную пластину, но отец почему-то стал яростно ругаться в промежутках между выстрелами, и Мак испугался.

Впереди, возле коптеров, двигались веретенообразные неземного роста фигуры. Зеленые вспышки летели от их членов и от вспучивающейся, содрогающейся земли. Кто-то всхлипнул рядом с Маком. В ослепительном свете Мак увидел настоящих сиккенов и прикрыл глаза. Коптер вдруг оказался прямо перед ним. Он схватил ручку дверцы, но его пальцы соскользнули с влажного металла. Отец протянул руку, рывком открыл дверцу и втолкнул Мака внутрь.

— Заводи его, сынок, как я тебе показывал, — хрипло крикнул отец. — Ты можешь это сделать.

Мак нагнулся к контрольной панели, включил ладонью кнопки, и заряд стартера взорвался, включив турбину. Коптер зашевелился.

— Садись же, папа! — голос Мака задрожал, когда он увидел, что отец один. — Где мама? Где она?

— Я останусь с ней. Больше я ничего не могу для нее сделать. А ты улетай отсюда!

Отец повернулся и пошел к веретенообразным фигурам, безнадежно стреляя. Мак приподнялся на сиденье, но в открытой двери показалась мяукающая и щелкающая удлиненная фигура. Она, как показалось Маку, состояла частично из костей, частично из слизи и из видимых внутренностей, блестевших, как голубой шелк. Страшная вонь тут же заполнила кабину.

Мак не осознал толком, что случилось потом — все сделали его инстинкты и рефлексы. Он отчаянно дернул дроссель и повернул общий рычаг. Коптер взвился в воздух. Чуждый воин выпал наружу. Через несколько секунд восьмилетний Мак оставил битву — и свое детство — далеко позади.


Почти через сорок лет Тевернер еще раз посетил свою родную планету Масонию.

Как единственный выживший при коварном нападении сиккенов на Масонию в поселке 82 — хотя Мак был тогда слишком мал, чтобы понять это, — он оказался подарком для армейской пропаганды Военного бюро. В любом рейде мало кто оставался в живых, поскольку сиккены явно не имели других целей, кроме уничтожения человеческих существ. Они не пытались захватить или уничтожить материальные ценности. Как ни странно, даже Федеральные корабли, не раз попадавшие в их руки, оставались нетронутыми, и, что с точки зрения Федерации было более важным, их технические секреты не использовались сиккенами.

Психология сиккенов, произвольно названных так по имени планеты, на которой люди впервые с ними столкнулись, поставила в тупик всех земных ксенологов, но наибольшей тайной, которую люди не могли разрешить, было отсутствие у сиккенов каких-либо знаний о баттерфляй-кораблях. Сиккены были хорошо знакомы с тахионами — отраслью науки, являющейся зеркальным отражением физики Эйнштейна и имеющей дело с частицами, которые не могут двигаться медленнее света. Сиккены даже овладели «тахионным методом»— техникой создания микроконтинуума, в котором космический корабль из нормальной материи может выявить некоторые атрибуты тахионов и таким образом путешествовать со скоростью, многократно превышающей скорость света. Но — в прежние годы Федерация едва могла поверить этой удаче — сиккены так и не сделали следующего логического шага в межзвездных перелетах.

Этот шаг — развитие баттерфляй-корабля, известного на Земле как прямоточный воздушно-реактивный двигатель Буссарда. Баттерфляй-корабль весил не более ста тонн и получил свое имя от гигантских магнитных полей, которыми он сметал межзвездные ионы, чтобы использовать их как реактивную массу в большом радиусе полета. Развернутые в полный размах на несколько сотен миль, магнитные крылья давали возможность легкому кораблю эффективно развивать скорость 6Ж, при которой тахионная форма обретала жизнь. Баттерфляй-корабль был быстрым, экономичным в изготовлении и управлении, высокоманевренным, однако сиккены продолжали пользоваться громоздкими, неуклюжими судами, несущими собственную реактивную массу. Даже с помощью тахионной физики и эффективного превращения массы в движущую энергию, сиккенский корабль весил свыше миллиона тонн в начале полета. Тяжело пробиваясь сквозь космос по фактически неизменному курсу, растрачивая целое состояние кинетической энергии, такой корабль мог съесть себя самого — секцию за секцией, пока его реактивная масса не истощится до такой степени, что он становился только топливным складом или просто бесполезным корпусом.

Шел второй год войны, когда родители Тевернера погибли вместе с другими колонистами на Масонии. Тогда КОМсэку — Высшему Командованию Федерации — стало ясно, что, несмотря на худшее качество сиккенских кораблей, ликвидация чужаков будет делом долгим и дорогостоящим. Проблема заключалась в том, что планеты, подвергавшиеся атакам сиккенов, располагались на окраине Федерации, тогда как деньги и ресурсы для ведения войны держались в метрополиях.

Вот тогда и появился Мак Тевернер, восьмилетний мальчик, видевший, как его родители были убиты пришельцами. Его лицо и голос фигурировали в каждой тахионной передаче пропагандистской кампании, которая пользовалась всеми известными трюками. Для давления на общественное мнение побег мальчика на геликоптере был представлен, как его первый полет, хотя отец не раз позволял ему управлять машиной. Позднее Тевернер нанес личные визиты в каждую метрополию системы. Когда Тевернеру минуло пятнадцать, пропагандистский потенциал истощился, но это уже не имело значения: сиккены начали производить глубокие вылазки в районы космоса, контролируемые Федерацией.

Тевернер вступил в армию почти автоматически. Пока он был курсантом, а затем младшим офицером, желание просто уничтожать сиккенов, соединенное с разумом, с какой-то безжалостной эффективностью довлело над его личностью и всеми его официальными оценками. За десять лет он прошел то, что называлось «максимум взаимопроникновения» и достиг ранга майора в таком окружении, где способность просто остаться в живых требовала инстинктивной гениальности.

Затем родился МАКРОН.

Новый компьютер, размером со спутник, но такой плотный, каким только могла сделать его оптоэлектроника, координировал военные усилия Федерации едва ли неделю, когда Тевернер прибыл на Землю. Он узнал, что досье и карты тестов способностей, которые годами лежали в темных кабинетах десятков миров, были сопоставлены и изучены МАКРОНом. Они показывали, что Тевернер имел исключительно высокую одаренность в таких категориях, как механика, инженерия, теория оружия. МАКРОН решил, что Тевернера лучше использовать в департаментах Проектирования оружия и Экспериментальном, как бы ни были превосходны его боевые успехи.

После короткого установочного курса на Земле, Тевернер вылетел на Макартур, в отдел департамента Легкого оружия. В течение короткого путешествия Тевернер все еще оглушенный и растерянный, стал думать о проблеме общения с кругом специалистов. На следующее утро он проснулся на своей койке, потея и дрожа одновременно. Старый кошмарный сон вернулся с новой силой. Он снова был ребенком, бежал в адовой темноте, спотыкаясь и качаясь, в то время как отец тащил его за руку. Впереди двигались высокие веретенообразные фигуры. Ружье отца стреляло, но ни разу не попало в цель. «Спасай маму, — молча кричал мальчик, — не жди меня!» Но отец только тяжело и грубо ругался, и гром выстрелов продолжался — голос выхолощенного бога, бессильного, жалкого…

Тевернер долго лежал, глядя на переплет верхней койки. Он был захвачен идеей, парализован чувством ликования, которое сопровождает истинное озарение.

Прошел год рутинной работы в опытной механической мастерской, прежде чем Тевернер рискнул выдвинуть свою идею. Он был почти удивлен, что ее приняли благосклонно. Как только его первоначальный экстаз прошел, он был убежден, что Отдел слишком занят тысячью других, лучше сформулированных проектов, чтобы обратить внимание на его дилетантские наброски. Но руководство выслушало его робкое предположение, были организованы встречи на разных уровнях, и Тевернер вдруг был выдвинут в ведущую секцию, где в его распоряжении оказалась не только первоклассная мастерская, но и бригада специалистов, готовых воплотить в металлическое изделие его первые расплывчатые видения.

Изделие было неуклюжим и невероятно безобразным, казавшимся чем-то средним между базукой и автоматом. От автомата оно отличалось только прикладом; триггер и толстая внешняя обшивка были в контакте со стреляющим. Остальные рабочие части — ствол, казенная часть, магазин и прицел — плавали в плотном магнитном поле, ограждающем их от вибрации. Другими компонентами, отсутствующими в обычном ружье, были гиростабилизационный блок и аналоговый компьютер, анализирующий частоту и интенсивность вибрации в системе и изменяющий в соответствии с этим магнитное поле. Гиростабилизатор включался нажатием кнопки, когда цель была определена. В некоторых, особо легких моделях были добавлены цифровой компьютер и инерционный памятный блок для согласования с большой подвижностью стрелка. Несмотря на возможность применения, усовершенствование было введено департаментом в какой-то мере из снисхождения к Тевернеру, поскольку департамент не мог оценить необходимость такого ружья, из которого человек мог попадать в цель, действуя одной рукой, в то время как другой он тащил ребенка…

Оружие было официально названо КРТ — Компенсированным Ружьем Тевернера — ярлык, от которого Тевернер получил сомнительное удовлетворение. Никто, кроме него, не понимал, зачем эта компенсация; даже сам он не вполне сознавал, каким образом годы работы над этим оружием облегчили ноющее чувство вины, убеждение, что его мать умерла, потому что отец сумел спасти только его одного. Тевернер понимал: в первый раз с тех пор, как он стал взрослым, он может жить, говорить и улыбаться, как всякий другой. Он может дышать, не чувствуя зловонного запаха сиккенского воина.

KPT МК-І вступил в фазу производства, и Тевернер занялся другими проектами, но его изобретательская вспышка, казалось, угасла, и теперь работа утомляла его. Он три года боролся со своими склонностями, но в конце концов стал просить перевода обратно в действующую армию. В сущности он мог, даже в военное время, выйти в отставку — людей хватало, — но он не мог представить себе жизнь вне армии.

В конце концов в возрасте сорока двух лет полковник Мак X. Тевернер вернулся к активной деятельности, но не в тех областях, где он обрел свою профессию. Он обнаружил с ощущением шока, что Федерация впуталась не в один конфликт. Война с сиккенами затянулась на четыре десятилетия — достаточно долгий срок, чтобы создался постоянный фон политической жизни, и внутренние проблемы Федерации возникли снова. Некоторые системы, особенно те, что были вдали от военных действий, стали возражать против расходов на далекую от них войну. Выдвинутая платформа уменьшения налогов быстро продемонстрировала старинное искусство поддерживать любых темных политических лидеров, и Федерации пришлось провести целую серию дорогостоящих политических операций.

Тевернеру тяжело было видеть, как его КРТ в течение четырех лет направлялось против людей, но переломный пункт произошел на Масонии, в его родном мире. Граница боев проходила через этот сектор всего три раза, и каждый раз планета страдала — не очень серьезно, иначе там не осталось бы политических проблем, но достаточно тяжело, чтобы убедить население в том, что глупо предоставлять свой мир для размещения стратегических материалов. Политико-религиозный лидер выступил перед Палатой с абсурдной, но привлекательной для усталого народа теорией, что сиккены являются причиной несправедливости. Он раздувал головню примирения хорошо рассчитанными напоминаниями, что справедливость — в его понимании этого слова — состоит в том, чтобы не платить военных налогов.

Прежде чем Земля могла что-то предпринять, Палата Масонии приняла решение удалить с планеты весь военный материал. В результате политических действий население, страдавшее от случайных сиккенских рейдов, одним росчерком пера отказалось подчиняться Земле.

Тевернер, находившийся в это время где-то в другом месте, знал только основные детали дела: что планета была захвачена Землей с минимальным кровопролитием и максимальной скоростью. Случай привел его сюда на неделю, и он растянул этот случай еще на несколько дней, чтобы пройти по местам своего детства, по лесу вокруг поселка 82.

Лес все еще оставался, но очень сильно изменился. Он давал хорошее укрыт  масонийским партизанам, а их необходимо было ослабить. Тевернер провел целый день, блуждая по зелено-серебряным озерам целлюлозы. К вечеру он нашел место, где этот слой был прозрачным.

Из-под янтарной поверхности на него смотрело женское лицо. Он благоговейно опустился на колени и долго смотрел на бледный овал этого лица. Черные пряди волос застыли, сохранившись на вечные времена. Его вина. Он обманывал себя, думая, что в какой-то мере искупил ее.

В эту ночь он закончил свою тридцатилетнюю службу, уволился из армии и решил приглядеть себе убежище.

Глава 4

Тевернер шел на север по линии изгородей. Спотыкаясь о пучки травы, он прикрывал ладонью глаза от света и пытался разглядеть что-нибудь на равнине. Яркий свет усиливал его головную боль, но он различил признаки активной деятельности. Далеко за целлюлозным озером блестели миражи. За ними воздвигалось большое здание. Похожие на драконов рабочие коптеры, громадные даже на таком расстоянии, проносились по воздуху, ставя на место целые стены, и дым их моторов вспенивался в мираже, разбрасывая в небе свет и цвет.

Оценивая величину здания Центра, Тевернер прикинул, что эта деятельность развернулась как раз на месте его бывшего дома. Дом — это еще не так важно, а сколько живых существ в лесу погибло! Он вспомнил лицо женщины на Масонии, глядевшее вверх из своей янтарной тюрьмы.

Через десять минут Тевернер дошел до ворот в изгороди. Они носили все военные атрибуты: барьеры, контрольно-пропускной пункт, вооруженная охрана. Заново проложенная дорога шла от равнины через парк и сливалась с одной из главных магистралей Центра. По ней уже шли машины на колесах и на воздушных подушках. Отличное качество оборудования потрясло Тевернера. Только перенести все это с орбитальной станции — и то должно было стоить миллионы. Что бы ни случилось на Мнемозине, это было чудовищным и, очевидно, планировалось заранее.

Вероятно, он был прав в своих догадках, что война идет сюда. Взрыв Звезды Нильсона затопил весь район заряженными частицами и создал такой объем пространства, в котором большие корабли могли развивать максимальную скорость. Фантастическая операция уничтожения звезды разрабатывалась предварительно, в течение семи лет, так что теперь он был свидетелем кульминации семилетнего планирования со стороны КОМсэка. Но для чего КОМсэку Мнемозина? Зачем вводить армию в мир, расположенный в трехстах световых годах от ближайшего места военных действий?

— Эй! — Энергичный молодой охранник вышел из контрольной будки, покровительственно улыбаясь. — Что-нибудь ищете?

— Информацию, — ответил Тевернер. — Какого дьявола здесь делается?

Лицо охранника окаменело.

— Пошел ты…

— Нет информации?

— Я тебе сказал.

— Тогда я пройду — там мой дом.

Тевернер указал через равнину и шагнул вперед. Часовой сдернул с плеча ружье, но слишком медленно. Тевернер схватил ружье и повернул, вывернув запястье солдата. Тот хотел схватить Тевернера другой рукой, но Тевернер дернул дуло ружья вперед и вниз, давя, как рычагом, на руку солдата.

— Полегче, — сказал он спокойно. — Может, ты хочешь, чтобы твой локоть вывернулся в обратную сторону?

Лицо охранника посерело.

— Ты заплатишь за это.

— Ты готов на это ради денег?

Тевернер подпустил нотку удивления в голосе, но в нем тут же поднялось отвращение к себе. Кажется, он начал радоваться уничтожению людей — это была худшая замена уничтожению сиккенов.

— Я сам служил тридцать лет. Специалист по оружию. Четыре электронных звезды.

Охранник не подал вида, что признает эти слова за извинение.

— Что вы хотите, мистер?

Тевернер отпустил ружье.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь из начальства.

— Пошел ты… — сказал солдат и взмахнул ружьем. Тевернер парировал удар, но при этом повредил левую руку. Правым плечом он ударил солдата в подмышку и сбросил его в пыль. Охранник подкатился к нему, волоча ружье. Тевернер мог бы пнуть его, но остался стоять. «Хватит», — подумал он.

Из пропускного пункта вышли сержант и два солдата. Сержант был чуточку староват для своего ранга, с брюшком, с рыжеватой щетиной в ямке подбородка.

— У меня там участок земли, — быстро сказал Тевернер, — я хочу до него добраться.

Сержант подошел ближе.

— Вы Теннер?

— Тевернер.

— Ну, так у меня для вас новости, Теннер. У вас был участок земли. Он занят 73 армией Федерации.

— А как насчет моего дома? Вы его перенесли?

— Не было времени. Наши парни смели его.

Сержант, похоже, был доволен собой. Охранник встал на ноги и устремился было вперед, но сержант толкнул его обратно. Это, видимо, был предметный урок для гражданских, которые много о себе воображают.

— А как же имущество?

— Все пропало. Составьте список и отдайте его офицеру по компенсации в нашем городском здании. Он уплатит вам, какова бы ни была стоимость.

Тевернер выбирал место, куда бы приложить кулак. Ямка на подбородке была очень соблазнительной, но область четырех пуговиц, одна из которых особенно выпирала на брюхе, была бы более эффективной. Упоминание об офицере по компенсации напомнило Тевернеру разговор с лейтенантом Клеем. Так вот что имел в виду лейтенант!

— Вы были там, сержант, когда ломали дом?

— Да, был.

— Вы не знаете, выпустил ли кто-нибудь моих кожистокрылых, прежде чем все уничтожать?

— Вы говорите об этих проклятых летучих мышах? — Сержант, казалось, был безмерно удивлен. — Если хотите, можете выцарапать их из-под целлюлозы, когда армия уйдет. Они будут ждать вас там.

Другие охранники ухмыльнулись. Сердце Тевернера начало переполняться адреналином. Глаза затянуло красным туманом. «Кожистокрылым, — думал он, — никогда не нравилось быть в клетках». Три-четыре раза в день он садился перед клетками и передавал ощущение тепла и безопасности, пока нервные движения крыльев не затихали. Как объяснить этим внимательным серебряным глазам, что их телепатические способности исключительно редки и поэтому их нужно изучать? А как они реагировали, когда солдаты подошли и разглядывали их с отвращением, излучая ауру смерти? Кожистокрылые чувствовали, что с ними будет, и, возможно, сумели передать свое предвидение миллионам других бессловесных тварей, которые должны погибнуть в лесу…

Простой удар был всего лишь выражением гнева Тевернера — в эту минуту он мог бы ударить по каменной стене, окажись она перед ним, — однако сержант свалился замертво. Заверещал свисток, и солдаты окружили Тевернера. Они глядели ошеломленно и настороженно. Он стоял над упавшим человеком, чувствуя себя чем-то вроде железной статуи, глухой к ударам кулаков, сапог и оружейных прикладов. Он видел и слышал, как его тело получает удары, но не ощущал боли. Было только невероятное оцепенение, ощущение сгущающейся тьмы, по краям которой кружились лица, похожие на двумерные маски, враждебные, но несущественные.

— Мак! — донесся до него голос через бездну желтого солнечного света. Испуганное лицо Лиссы глядело на него из открытой дверцы машины, которая внезапно вынырнула перед ним, разбрасывая пыль и гравий на крутом вираже.

Он погрузился в мягкое сидение, турбина взвыла, и маленькая машина бросилась скачками через парковую территорию.


Стоя у окна, Тевернер смотрел на бухту и видел, как мыс за мысом отступают к югу. Заходящее солнце смягчалось серией склонов красно-золотого цвета, которые напомнили Тевернеру богатую старинную масляную живопись, и наиболее крупные лунные фрагменты уже показались на голубом своде неба.

Отвечая на почти осязаемое ощущение мира и покоя, Тевернер достал свою трубку и закурил. Он слегка морщился при каждом движении своего избитого тела, но здоровый аромат табака, казалось, отгонял боль, и он с удовольствием курил в зале с мраморными стенами, пока за его спиной не открылась дверь.

Вошли Лисса и ее отец. Говард Гренобль был всего на десять лет старше Тевернера, но, видимо, был из тех редких людей, на которых питательные уколы оказывают мало влияния. Волосы его были неестественно прочеркнуты сединой, а длинное благородное лицо покрыто глубокими морщинами. Единственной чертой, оставшейся молодой, был его рот с красными губами, почти по-женски подвижными. Небольшого роста и всегда безукоризненно одетый, он был воплощением старого государственного чиновника, и Тевернер подумал, что, может быть, Гренобль сознательно не пользуется питательными уколами.

Лисса в огненно-оранжевом платье выглядела девочкой рядом с отцом. Ее лицо омрачилось, когда она увидела Тевернера на ногах, а не на кушетке, где она его оставила.

— Ну, я уладил это дело, молодой человек, — сказал Гренобль, шутливо надув на секунду губы, так же, как это делала Лисса. — Не без труда, должен сказать.

— Спасибо вам, сэр. — Тевернер чувствовал искреннюю благодарность за то, что его избавили от тюремной больницы. — Я доставил вам кучу хлопот.

— Это верно, — подмигнул ему Гренобль. — Вы не сказали мне, молодой человек, что были полковником в армии.

Тевернер искоса глянул на Лиссу. Ее глаза широко раскрылись.

— Когда я вышел в отставку, я вышел полностью.

— Значит, ваш ремонт машин — просто хобби?

— Более или менее. Я люблю работать с машинами.

Тевернер не стал упоминать, что сильно поистратился за двухлетние межзвездные шатания, которые кончились, как только он услышал легенды о Мнемозине, планете поэтов. Он чувствовал себя неловко, как ухажер, над которым подшучивает его предполагаемый тесть.

— Интересно. Полагаю, вы станете продолжать это дело, получив материал?

— Думаю, что да, — ответил Тевернер.

Гренобль кивнул.

— Ну, теперь я должен вас оставить. Сегодня я обедаю в Доме Федерации с новым Главнокомандующим генералом Мартинесом. Вы останетесь здесь, пока не найдете себе нового дома. Я сказал своему секретарю, чтобы вам приготовили комнату.

Тевернер пытался протестовать, но Гренобль уже исчез в дверях, подняв руку ладонью наружу. В наступившем спокойствии Тевернер решил, что ему в любом случае следует лечь. Он доковылял до кушетки и лег, вспомнив старую истину, что для усталого отдых лучше пищи, воды, любви и свободы. Лисса села рядом и укрыла его одеялом до подбородка. Тевернер смотрел в красивое полногубое лицо. Теперь она уже не казалась маленькой девочкой.

— Ох, Мак! — прошептала она. — Вы все-таки почти сделали это.

— Что сделал?

— Дали убить себя, и мне так трудно было вытащить вас из этого дела.

— Вы знали о военном положении и обо всем прочем заранее? — спросил Тевернер.

— Да. Отец сказал мне.

— Поэтому вы и приглашали меня в поездку на юг.

— Да, но я догадывалась о ваших моральных устоях по отношению ко мне, поэтому придумала… другой способ.

— Довольно радикальный, не правда ли?

Серые глаза Лиссы наполнились тревогой.

— Я не имела представления, Мак… Но во всяком случае, вы живы. Разве вы оставили бы спокойно свой дом по приказу инженеров?

— Конечно, нет. — Вспышка злобы разрушила его сонливое состояние. — Но они не убили бы меня.

— Вы думаете? Однако они убили Джири Вейводу.

— Как?

— Он отказался оставить свою студию. Вы знаете, он работал над фреской два года. Я не знаю точно, что произошло, но слышала, что он угрожал им старинным пистолетом… И он умер. Все это так ужасно!

Глаза Лиссы затуманились.

Тевернер приподнялся на локте.

— Но армия не может так поступать на собственной территории! За это они пойдут под трибунал!

— Отец сказал, что здесь — нет. Проект имеет десять главных пунктов.

— Десять! Но ведь это…

— Я знаю. Максимум, — самодовольно сказала Лисса, демонстрируя новые знания. — Отец говорит, что, если у проекта десять главных пунктов, любой, кто задерживает его хотя бы на минуту, может быть расстрелян.

Она наклонилась и прижалась лицом к его щеке. Тевернер почувствовал тяжесть ее грудей, но внезапно в нем возникло раздражение от женской способности оплакивать бедствие, лить слезы над мертвыми и в то же время сохранять все заботы самки.

— Ваш отец говорил, что это за проект?

Лисса покачала головой.

— Президент ничего еще не прислал в дипломатической сумке, а отец так занят официальными делами, что просто не может наводить справки. Может быть, генерал Мартинес что-нибудь скажет на обеде.

Тевернер вздохнул и снова лег. Официальные дела. Обеды. Лисса унаследовала не так уж мало выражений своего отца. Гренобль развлекался, называя тахионный коммуникатор дипломатической сумкой, одеваясь по-местному, оставляя волосы седыми и называя Тевернера «молодым человеком», хотя они принадлежали к одному поколению. Лисса играла в те же игры.

— Так приходит война, Лисса, — устало сказал он. — Разве вы или ваш отец не пытались узнать, почему? Неужели Мнемозина доживет до ударов или плача?

— Постарайтесь уснуть, — мягко сказала Лисса. — Вы зря возбуждаетесь.

— О, Господи! — беспомощно выдохнул Тевернер, когда комната тяжело накренилась.


Довольно скоро, как ему показалось, он проснулся от необычного ощущения в ногах. Он открыл глаза и подумал, не сон ли это. Он лежал на кровати. Вместо запачканной кровью куртки и брюк на нем была зеленая пижама. Та часть спальни, которую он видел, была освещена утренним солнцем, и он чувствовал себя отдохнувшим. Только ноги были какие-то странные, неподвижные, потому что на них давило что-то теплое.

Приподнявшись, он обнаружил, что мышцы, так болевшие накануне, стянулись, как сырая шкура на солнце. Он упал на спину и попытался снова подняться, но уже более осторожно. Сначала он поднял голову.

— Хэлло, — сказал детский голос.

— Хэлло. — Тевернер снова опустил голову на подушку. — Ты, наверное, Бетия.

Лисса редко упоминала о ней, но Тевернер знал, что ее кузина Бетия живет у Говарда Гренобля, потому что ее родители погибли от несчастного случая.

— Откуда ты знаешь? — разочарованно спросила Бетия.

— Слезь с моих ног, и я скажу тебе.

Он ждал, пока она сползет в сторону и стоически переносил боль в избитых ногах.

— Ну?

— Мне сказала Лисса. Я все про тебя знаю. Ты кузина Лиссы, ты живешь здесь и тебе три года.

— Три с половиной, — торжествующе сказала Бетия. — Не очень-то много ты знаешь!

— Значит, три с половиной? Как же это Лисса так ошиблась?

— Лисса делает кучу ошибок. Я боюсь за нее.

Манера говорить и смысл ее слов поразили Тевернера.

Даже тембр голоса отличался от того, какой можно было ждать от трехлетнего ребенка; отличие слабое, но безошибочное, как эхо в театре отличается от эха в соборе. Тевернер решил посмотреть на Бетию и постарался сесть, с ворчанием пуская в ход мышцы.

— Ты чувствуешь боль.

— Чувствую, — согласился Тевернер, с любопытством разглядывая ребенка. Худенькая, но крепкая, с перламутровой кожей. Большие серые, как у Лиссы, глаза смотрели на него с круглого личика, которое уже намекало на будущее совершенство. Волосы цвета полированного дуба падали на вырез зеленой туники.

— Дай мне почувствовать эту боль.

Бетия скользнула на край кровати и положила маленькие пальчики на его левую руку. Глаза ее расширились как у совы.

— С болью это не выйдет, — улыбнулся Тевернер. — Я могу ее чувствовать, а ты нет.

— Так говорит Лисса, но она ошибается. Тебе больно здесь, здесь и здесь… — легкие пальцы Бетии двигались по его телу под простыней по направлению к избитому паху.

— Эй! — схватил он ее за руку. — Хорошие девочки не ведут себя так с незнакомыми мужчинами!

Часть его мозга отметила любопытный факт, что, хотя его синяки были скрыты под пижамой, каждое прикосновение пальцев приходилось на главный болевой центр.

— Ну, тогда сам и выпутывайся! — сердито сказала Бетия и сползла с постели.

— Вернись, Бетия.

Она повернулась лицом к нему, но смотрела в другой конец комнаты. Глядя на крошечную частицу человечества, хрупкий, но упрямый кораблик, которого не поколеблют просторы космического океана, хотя он только что вышел в плавание, Тевернер чувствовал редкое для него желание иметь собственного ребенка. «Уже поздно, — подумал он, — тем более теперь, когда ясно, что идут сиккены». Он с надеждой состроил лучшую свою улыбку.

— Лисса не говорила мне, что у тебя такой характер.

— Лисса всегда все делает не так, — Бетия фыркнула так громко, насколько позволял ее игрушечный носик.

— А ей понравится, если она услышит твои слова?

— Она не услышит.

— Я имею ввиду, что ты не должна бы так говорить.

— Даже если это правда?

— Ты не знаешь, правда это или нет. — Тевернер чувствовал, что увязает все глубже. — Лисса женщина, а ты еще ребенок.

Бетия раскрыла рот и обвиняюще взглянула на Тевернера.

— Ты такой же, как и все! — взвизгнула она и исчезла, оставив Тевернера со смятыми несоразмерно случаю чувствами.

«Я спугнул ее», — печально подумал он, вставая с постели.

Осмотр комнаты показал ему, что его одежда висит в шкафу, выстиранная и высушенная. Другая дверь вела в обширную душевую. Он включил горячий душ, снял пижаму и благодарно встал под горячий конус. Он стал намыливаться и только тогда заметил, что его левая рука, особенно пострадавшая накануне, больше не болит. Черные кровоподтеки еще остались, но боль ушла; то же произошло с безобразной черной опухолью с левой стороны груди, куда пришелся удар ружейного приклада. Напряженные рубцы все еще покрывали его тело.

— Здорово, будь я проклят! — сказал он вслух.

— Да. И будешь, — прозвенел ликующий голос Бетии у дверей. Ее круглое лицо сияло, когда она заглядывала в душевую, готовая убежать.

— Не уходи, — сказал Тевернер, решив не делать на этот раз неверного шага. — Это ты сделала? — Он вышел из-под душа, с удовольствием сгибая свою левую руку.

— Конечно, я.

— Это замечательно. Ты целительница, Бетия.

Она благодарно взглянула на него и вошла в душевую.

— Как ты это делаешь?

— Как? — растерянно спросила Бетия. — Никак. Просто делается. Вот так.

Она с важным видом подошла к нему. Он встал на колени и позволил ее рукам пройтись по всему его мокрому телу; он даже не смутился, когда кончики ее пальцев бегло коснулись его половых органов. Когда он снова встал, все следы боли исчезли из его тела, а мозг был полон чувством общения, которого он никогда не испытывал. Бетия улыбнулась, и он вдруг почти испугался ее. Он быстро вытерся, вернулся в спальню и оделся. Бетия вышла за ним, внимательно глядя на него.

— Мак!

— Ты знаешь мое имя?

— Конечно, знаю. Ты солдат?

— Нет.

— Но ты сражался.

— Если ты не против, Бетия, поговорим о чем-нибудь другом.

— Я не против, Мак!

— Да?

— Сиккены обязательно придут сюда?

— Нет. — И подумал: «По крайней мере до тех пор, пока ты не подрастешь».

— Ты уверен?

— Бетия, они даже не знают этого места. Я уверен в этом.

— Я думаю — это объясняет.

— Что объясняет?

Тевернер посмотрел в сияющие серые глаза со странным предчувствием, но Бетия покачала головой и отступила. Ее только что блестевшие глаза теперь потускнели, как свинцовые диски. Она повернулась и медленно выплыла из комнаты, как пушинка чертополоха.

Тевернер окликнул ее, но она, казалось, не слышала. Он решил разузнать о ней побольше за завтраком. Но едва он начал есть, как узнал от Лиссы невероятную причину вторжения армии: Мнемозина, планета поэтов, стала оперативным и планирующим центром войны с сиккенами.

Глава 5

Крошечные буквы прыгали в воздухе в нескольких футах от пола. Пылая рубиново-красным и топазовым светом, они составляли одну фразу:

«Джири Вейвода не умер».


— Теперь увеличить масштаб, — сказал Йорг Бин, один из лучших светоскульпторов в Центре, регулируя свой переносной проектор. Устойчивое изображение внезапно увеличилось и взмыло к потолку, наполняя бар Жаме ярким светом; зеркальные стены множили слова во всех направлениях; буквы изгибались и вытягивались в беспорядочном танце. Помещение пылало непривычным блеском.

— Что вы думаете об этом? — Бин беспокойно взглянул на группу.

— Исключительно точно, как раз то, что нужно, — сказал Крис Шелби. — Это сообщение, а не творческая работа.

Он говорил с резкой убедительностью, что удивило Тевернера, только что вошедшего в бар. Тевернер сел и с некоторым любопытством следил за группой артистов человек в двадцать. Похоже, они планировали марш протеста и даже оделись для такого случая в рабочие комбинезоны. Его внимание отвлекло появление в глубине зала самого Жаме — старый, большой, толстый, сильно вспотевший в золотом костюме, — это было одно из его редких появлений.

— Выключите свет! — закричал он и бросился за стойку, столкнув с дороги бармена.

Шелби повернулся к нему.

— Что вам не нравится, мсье?

— Мистер Шелби, — выдохнул Жаме, — вы старый и ценный друг, но мои клиенты не захотят, чтобы их выпивка освещалась прожекторами… а я не хочу никаких протестов в своем баре.

— Это плохо для бизнеса, мсье?

— К сожалению, мистер Шелби, многим приходится работать, чтобы жить.

— Конечно. Извините, это не ваша борьба.

Шелби сделал характерный для него изящный жест, и Бин выключил проектор. Громадные буквы потускнели, съежились и вернулись в аппарат. При упоминании о борьбе, Тевернер почти невольно фыркнул, чем привлек внимание Шелби. Как только Жаме с ворчанием удалился в свое зеркальное убежище, Шелби повернулся к Тевернеру. Его длинное аристократическое лицо слегка вспухло от возбуждения.

— Вернулись, Мак?

Тевернер кивнул.

— Послушайте, я очень извиняюсь за то, что было сделано в ту ночь. Никто из нас не слышал об объявлении военного положения, и мы не сообразили, что вы выступили против сумасшедшего… Я хочу сказать, что мы все очень сожалеем о том, что произошло.

— В основном это была моя вина.

Тевернера удивила явная искренность Шелби.

— Они и меня сбили с ног, вы знаете? — Шелби грустно улыбнулся, показывая синяк на челюсти.

— Вас? Нет, я не знал.

— Да. Я попытался заставить одного слизняка назвать свой номер и имя. Я так и не узнал, кто меня двинул.

Тевернер уставился на Шелби, увидев его в новом свете.

— Выпьем?

— Я уже пропустил одну. Могу я поставить вам виски?

— Выпьем для разнообразия спаркса.

Известие о появлении на Мнемозине КОМсэка, похоже, парализовало пищеварение Тевернера, и то, что он съел у Лиссы, камнем лежало в желудке. Спаркс, с его отрицательной калорийностью, может быть, пойдет лучше, чем алкоголь. Шелби сделал знак бармену, и тот поставил узкий стакан бледно-зеленой жидкости, капнув туда одну каплю глюкозы. Когда капля прошла через жидкость, в стакане закружились золотые блестки. Тевернер сделал глоток и почувствовал в желудке ледяной холод. Грезовый ликер всегда был холодным, потому что он жадно поглощал тепло и углеводороды, превращая их в люминесценцию, которая затем улетучивалась в воздух.

— Удивительная штука, — сказал Шелби. — Без нее я, наверное, разжирел бы как свинья.

— Я предпочитаю сгонять лишний вес работой.

Шелби поднял руку с браслетом.

— Вы такой ханжа? Я надеялся, что мы на некоторое время отменим вражду.

— Простите. — Тевернер сделал второй глоток. — Я выплескиваю старые обиды.

— Все мы так. Кстати, что вы намереваетесь делать с этой новой ветвью негодования, которое мы все чувствуем?

— Ничего.

— Ничего! Вы слышали, что Федерация организует военную штаб-квартиру на Мнемозине?

— Для них это не Мнемозина — армия пользуется официальным картографическим названием.

— Возможно, но для нас — она Мать Муз.

— Для вас, — подчеркнул Тевернер. — Я не художник и не писатель.

— Но вы присоединитесь к демонстрации? — Дружелюбие Шелби стало пропадать. — Господи, они же разрушили ваш дом!

— Я уже устроил личную демонстрацию по этому поводу и нахватал шишек. Послушайтесь моего совета, Крис, держите свою маленькую банду демонстрантов подальше от этого дела.

— Это всего одна группа.

Настроение Тевернера тоже стало портиться.

— Крис! Хватит играть в демократию. Вернитесь в реальный мир, где идет война. КОМсэк решил двинуться сюда — я не знаю, почему, — и уже взорвал для этого звезду. Они готовы переделать эту часть Вселенной. Как вы думаете, откажутся они от этого, если вы помашете перед ними плакатами?

Шелби презрительно взглянул на него.

— И вы покорно принимаете?

— Так же, как и ты, друг, — Тевернер допил стакан и поставил его. — В госпитале.

Когда Тевернер пришел в маленький отель на южной стороне, он внезапно осознал, что у него очень мало денег. Практически все, что он имел, было вложено в дом и мастерскую. Он победил гордость и поехал к новому военному зданию. Работа по отделке была уже закончена, над главным входом висела табличка: «73 армия». Он прошел в отдельную дверь с надписью: «Служащий гражданской компенсации», назвал себя и через десять минут получил чек на Первый Центральный межзвездный банк почти на тридцать тысяч стеллеров. Торговаться не пришлось, потому что сам Тевернер оценивал свою собственность в двадцать тысяч и предполагал, что получит пятнадцать. Он тут же взял другое такси, поехал в свой банк, депонировал чек и взял тысячу наличными. С деньгами в кармане он почувствовал прилив детской радости, но тут же сообразил, что это — действие стакана спаркса. Анализируя свои чувства, он обнаружил, что то же ощущал во время учения, когда возвращался в лагерь с перспективой горячего душа, еды и свободного уик-энда. Во всей Вселенной не было ничего, что могло бы омрачить его радость. Он даже одобрил спаркс, но другой Тевернер, тот, что всегда следил с высокого уровня сознания, холодно приказал никогда больше не прикасаться к Грезовому ликеру.

Вспомнив, что Лисса еще не знает, что он сбежал из ее дома, он опять взял такси и велел везти себя в резиденцию Администратора. Машина зажужжала и двинулась на север, но через два квартала вынуждена была остановиться, потому что на перекрестке скопился транспорт и собралась толпа. Глядя поверх головы водителя, Тевернер увидел, что с запада по поперечной улице медленно тянется процессия, направляясь к новому военному полю. Над идущими плыли трехмерные лозунги. Большинство светоскульпторов удовольствовалось призывами разной степени полноты, но один выполнил реалистическую маску покойного художника Джири Вейводы, дополненную струйкой крови из уголка рта. Сверкающая голова двадцатифутовой ширины, слегка просвечивающая на солнце, пьяно раскачивалась.

— Видали? — с отвращением сказал водитель. — Думают ли эти парни о женщинах с детьми, идущих из магазинов? Что тут делать с ребятишками?

— Не могу сказать, — ответил Тевернер, все еще чувствующий безмятежность.

— Вы хотели бы, чтобы ваши ребятишки видели это?

— Пожалуй, нет.

— А эти парни не думают об этом. Они в состоянии войны, а сами верещат, если кого-то из них покалечат. Вшивые артисты! — Затылок водителя побагровел от злости. — Надеюсь, что наши парни окажут им горячий прием на поле.

«Наши парни», — повторил про себя с удивлением Тевернер и вспомнил необычную реакцию Жаме. Ему пришла мысль, которая показалась его одурманенному спарксом мозгу разумной.

— Как идет работа в последние дни? — спросил он. — Хорошо?

— Отлично. Эти солдаты прямо швыряются деньгами… — Он повернул к Тевернеру потемневшее от подозрения лицо. — А вам-то что, мистер?

— Ничего, — успокоил его Тевернер. — Почему бы вам и не заработать?

Его заинтересовало открытие, что, хотя он сам как практик не занимался никакой отраслью искусства, он определял Мнемозину исключительно как планету художников, писателей, поэтов, музыкантов и скульпторов. Легенды о ней ходили в сотнях миров, ее называли Планетой Поэтов. Тевернер почти случайно попадал в правильные места в течение его двухлетнего пьянства на просторах Федерации. Впервые он услышал название Мнемозины в унылом городе на Парадоре, который был также первым местом, где он попытался оценить «мозговую живопись». Рыхлая подушка, проецирующая свет и краски рисунка прямо сквозь затылок на зрительные участки коры головного мозга, воспроизводила неопределенный образ призматического ночного неба Мнемозины; визуальные импульсы гармонировали со строчками «Гимна интеллектуальной красоте» Шелли:

Внезапно тень упала на меня.
В экстазе вскрикнул я, всплеснув руками.

Художница, седая женщина с бельмом, объясняла свое видение, в то время как они давили бутылку инопланетного бурбона… Творчество бессмертно, потому что каждый лунный фрагмент в разбитом небе — последний редут, откуда маяк человеческого гения посылает золотые лучи в галактическую тьму… Мир, который наслаждается долгим, долгим летом вдохновения…

Увидев нестерпимую жажду в здоровом глазу женщины, Тевернер импульсивно предложил ей оплатить для нее билет на Мнемозину. Она молча отшатнулась, как будто ее ударили, и только много времени спустя он понял: она боялась, что ей нечего будет предложить там, что тигель Мнемозины сотрет бриллианты ее души в бесполезную пыль.

Но другие совершали паломничество, чтобы затеряться в мире, осужденном оставаться темным захолустьем, потому что баттерфляй-корабли — главный транспорт Федерации — не могли садиться там. Однако расстояния и растущей веретенообразной тени сиккенского воина не хватало, чтобы стереть имена большинства пилигримов. Метрополии не раз слышали о них через световые годы. Даже Тевернер знал имена Стемфли и Хиндерфорда — поэтов; Дельгадо, однорукого пионера световой скульптуры; Гейнера, чья мебель была предельным синтезом искусства и функциональности, и многих других. Он воображал, сам не зная почему, что идет по следу этих людей, когда направился на Мнемозину. В сущности он почти не осознавал тот факт, что планета имеет своих политиков, деловые центры, легкую промышленность и людей, которые счастливы видеть армию, пробившуюся сквозь осколки луны, поскольку это означало лишний вклад в их карманы…

— Приехали, — сказал через плечо водитель. — В следующий раз, когда я увижу перед собой этих лодырей, я поеду прямо на них!


Когда такси остановилось у резиденции Администратора, Тевернер увидел молодого вылощенного лейтенант-полковника, вышедшего из военной машины. Пока Тевернер расплачивался, молодой офицер велел своему шоферу подождать и медленно пошел по широким ступеням, оглядывая зеленый с белым мраморный фасад здания, словно будущий покупатель. На верхней ступеньке он обернулся и оглядел окрестности, кивком одобрив лужайки, устроенные террасами, и сияющие голубые воды бухты. Он был высок и худощав, с романтической красотой, которая каким-то образом подчеркивалась преждевременным поредением его черных волос. Что-то в его лице, возможно, слишком большая доля яркого белка в его карих глазах, создавало впечатление, что это легкомысленный, нестабильный и, может быть, даже опасный человек. И было в этом лице что-то знакомое Тевернеру.

Внезапно осознав, что следовало бы надеть новую одежду вместо весьма потрепанного комбинезона, Тевернер поднялся по ступеням и с удивлением обнаружил, что сверкающая зеленая форма загородила ему дорогу.

— Вы уверены, — спросил офицер, — что идете в нужный вход?

— Совершенно уверен, благодарю вас.

Тевернер шагнул в сторону, вспомнив свое решение вести себя с иностранцами в более взрослой манере.

— Не торопитесь.

Офицер тоже двинулся, по-прежнему загораживая путь. Его глаза были внимательными, злыми.

— Послушай, сынок, — спокойно сказал Тевернер, — ты позоришь красивую форму швейцара, которую надел.

Он сделал попытку пройти, но офицер схватил его выше локтя с такой силой, что это показалось почти ударом. Стараясь избежать открытой драки на крыльце дома Гренобля, Тевернер согнул руку, защемив пальцы офицера между бицепсом и предплечьем, и усилил давление. Лицо офицера побелело — то ли от боли, то ли от злости, то ли от того и другого. Так они стояли несколько арктических секунд. Затем главные двери распахнулись, и появился Говард Гренобль в сопровождении группы секретарей и чиновников. Тевернер опустил руку.

— Рад снова видеть вас, Джервез! — быстро сказал Гренобль, протягивая руку.

— И я рад видеть вас, сэр, — сказал офицер и снова повернулся к Тевернеру. — Но сначала…

— Позвольте мне представить вас друг другу, — перебил его Гренобль. — Лейтенант-полковник Джервез Фаррел — полковник Мак Тевернер. Мак — друг моей дочери, и он остановился у нас на несколько дней.

Если Гренобль был смущен присутствием Тевернера или сценой, которую он, вероятно, видел, то не подал вида.

Фаррел не мог скрыть своего удивления. Его глаза обежали гражданскую одежду Тевернера, а затем он сказал:

— Мне очень жаль, что я…

— Я больше не полковник, — ответил Тевернер. — Я вышел в запас несколько лет назад.

— Это правда. У Мака инженерный концерн прямо здесь, в Центре.

Гренобль улыбнулся, лукаво дернув бровью, что Тевернер перевел как: «Не могу же я представить вас как мастера на все руки».

Едва заметно кивнув в знак того, что понял, Тевернер извинился и прошел мимо группы. Пересекая приемный зал, он слышал, как Гренобль заговорил с Фаррелом с заметной теплотой:

— Ну, Джервез, как ваш дядя? Я не видел его целую вечность…

Тевернер уже наполовину поднялся по лестнице, когда его медлительная память включилась от произнесенного Греноблем слова «дядя» и установила личность Фаррела. И он споткнулся. Тот небывало молодой полковник, которого Тевернер чуть не сбросил с крыльца, был племянником Беркли X. Гуга, Верховного Президента Федерации. Тевернер видел его портреты в армейских журналах, но никогда не обращал на них особого внимания, потому что с детства получил отвращение ко всему, что относилось к пропаганде. Тылы Фаррела объясняли его почти хозяйское отношение к резиденции Администратора.

Он нашел Лиссу на широкой веранде, выходящей на бирюзовую воду бассейна. Лисса наклонилась над треногой широкоэкранного электронного телескопа, наводя его на юго-запад, на нестерпимо-яркое серебряное озеро нового военного поля, видимое сквозь деревья. Тевернер позволил своим глазам насытиться неумышленно-чувственной позой, черными волосами, смуглой кожей, сверкающей под солнечными лучами и контрастирующей с белизной простого платья.

— Догадайтесь, что я чуть было не натворил, — сказал Тевернер.

— Ох, Мак!

Она испуганно посмотрела на него и улыбнулась. На загорелом лице ее зубы казались флюоресцирующими. Тевернер почувствовал знакомую дрожь где-то внутри и подавил ее, сосредоточившись на своих сорока девяти годах против ее девятнадцати. Он описал инцидент на крыльце.

— Джервез Фаррел? — сказала она. — Не думаю, что когда-нибудь встречалась с ним, разве что очень давно, так что забыла об этом. Отец хочет, чтобы он остановился у нас.

— Здесь? — Тевернер подосадовал на пронизавшую его боль ревности. — Это необходимо?

— Нет, не необходимо, но это, кажется, хорошая идея, — беззаботно сказала Лисса, налаживая треногу, и Тевернер подумал, почувствовала ли она его ревность и не расплачивается ли он теперь за упрямый отказ принять великий дар. После нескольких месяцев знакомства он достаточно хорошо узнал Лиссу и подозревал, что, чем выше мотивы его отказа спать с ней, тем сильнее ее обида. Он внимательно смотрел ей в лицо, когда сообщал, что нашел себе другое место для временного жилья и уходит отсюда.

— Я сегодня утром говорила по телефону с Крисом, — сказала она, видимо не зная, что Тевернер виделся с ним, — и просила его не выступать в марше протеста, но он и слушать не хотел.

— Разве это так важно?

Лисса посмотрела на него встревоженными глазами.

— Это меняет все. Отец представляет Верховного Президента на Церуле.

Тевернер впервые услышал от нее это официальное картографическое название Мнемозины.

— И что?

— Ну, я никогда не думала, что Крис свяжется с антифедеральным движением. Как ни странно, Мак, я считала бы скорее вас предназначенным для протеста, чем Криса.

— В свое время я предназначался для множества дел, но мне ни разу не предлагали такого демонстративного несоответствия, как «Джири Вейвода не умер».

— Это не смешно.

Лисса снова повернулась к электронному телескопу и включила экран.

— Я пойду попрощаюсь с Бетией.

Тевернер почувствовал себя униженным.

— У нее послеобеденный сон. Загляните к ней в спальню.

— Ладно.

Задетый безразличным голосом Лиссы, Тевернер покинул веранду и пошел искать комнату Бетии.

Комната была небольшая и по стилю ничем не отличалась от остальных. Ни детской мебели, ни игрушек. Крошечная фигурка лежала прямо и неподвижно в середине постели, спокойная, самоуверенная, но одинокая. Он снова почувствовал желание иметь своего ребенка. Он вошел в поляризованные сумерки и остановился у постели, глядя на румяное, беззащитное лицо и пытаясь совместить его детскую обычность с аурой странности, преждевременного развития и целительных прикосновений библейской святой. Глаза Бетии были закрыты, но у Тевернера было отчетливое впечатление, что она не спит. Он шепотом окликнул ее. Ответа не было. Он отошел от постели со сверхъестественным чувством вины за какое-то святотатство.

Возвращаясь на веранду, он услышал голос Лиссы, прерываемый незнакомым мужским смехом. Войдя, он обнаружил рядом с Лиссой Джервеза Фаррела.

— Вот и он! — воскликнул с энтузиазмом Фаррел. Возбуждение изменило его темное лицо. — Где вы были, Мак? Говард привел меня к своей очаровательной дочери, и я рассказал ей, как чуть не вышвырнул вас из дома.

Тевернер прищурился.

— Странно. А я ей рассказал, как чуть не выкинул вас.

— Превосходно!

Фаррел радостно засмеялся, словно Тевернер сказал что-то страшно забавное, и все время не сводил глаз с Лиссы, приглашая ее посмеяться тоже. Тевернер удивился, что Лисса ответила ломким звенящим смехом. Но еще больше его заинтриговала игра Фаррела, так резко отличавшаяся от упорной неприязни, которую Тевернер видел в его глазах после вмешательства Гренобля в инцидент на крыльце.

— Я ходил попрощаться, — сказал Тевернер и поглядел на Лиссу. — Спасибо за гостеприимство. Может быть…

— Но это же смешно, — прервал его Фаррел. — Словно вы вынуждены уйти из-за моего появления.

— На этот счет будьте спокойны, — ответил Тевернер.

— Мы еще встретимся, — в глазах Фаррела сияло ликование. — Я две недели добирался на Церулу, а я люблю хорошую компанию, и она у меня будет! Вы оба должны быть моими гостями в вечер открытия новой офицерской столовой. Эту ночь будет чем вспомнить, уверяю вас.

— Сожалею, но я не вполне персона грата на базе и в любом случае должен держаться своего места.

— Очень жаль, — немедленно согласился Фаррел и повернулся к Лиссе с мальчишеской ухмылкой. — Но вы-то придете, не так ли? Будут другие мужчины…

Он замолчал, заметив, что внимание Лиссы приковано к сцене на экране телескопа.

До главного входа на базу было около двух миль, но изображение было ясным и четким: видны были даже такие мелкие детали, как пуговицы на мундирах охранников. Экран заполняло беспорядочно роящееся движение мятежной толпы. Насколько мог понять Тевернер, колонна демонстрантов дошла до пропускного пункта и пыталась силой пройти через него. Военные машины и пешие солдаты оттесняли темную человеческую волну от ворот, над которыми дико качались лозунги, полосуя воздух цветными огнями.

Волна отступила. Люди, находившиеся дальше всех от ворот, почуяли перемену ветра, повернулись и побежали. Их беспрепятственный бег позволил им выиграть расстояние у своих менее счастливых товарищей. Те, что остались позади, составляли беспомощный кипящий котел, в который врезалась на полной скорости громадная колесница Джаггернаута на воздушной подушке, подминая и заглатывая людей под свои пульсирующие края. За машиной шли роботоподобные солдаты — боевые машины, которых не могло остановить никакое реальное сопротивление, — с ружьями наперевес. Ружья качались: вперед — наклон приклада по диагонали вверх, вперед — наклон…

— Это атака! — недоверчиво и почти ликующе воскликнул Фаррел. — Откуда эта толпа?

— Эта толпа — часть прославленной колонии искусства этой планеты, — тихо сказала Лисса и прикрыла руками рот, не сводя глаз с экрана.

— Но ведь этот район находится на военном положении! Дурачье, они могут погибнуть из-за этого.

— Так оно и есть, — сказала Лисса. — Один из них, которого мы все уважали, уже убит. Он отказался оставить свой дом, когда ликвидировали лес.

Глаза Фаррела пронзили лицо Лиссы, выслеживая ее эмоции.

— Вы знали этого человека? — сочувственно спросил он, положив руку на ее плечо. — Мне очень жаль. Я знаю, что умершему уже не поможешь, но я проведу расследование, и чья бы ни была вина, виновный будет наказан.

— Браво, — иронически сказал Тевернер и вышел. Он видел, как пьянели глаза Фаррела от этих далеких сцен насилия, и возбужденный блеск их сказал Тевернеру, что долгое, долгое лето Мнемозины кончилось.

Глава 6

За одну неделю произошли большие перемены. Вблизи Центра, где когда-то был лес, с фантастической скоростью строился новый город. Одни гигантские коптеры непрестанно кружили, собирая за час двадцатиэтажный блок, в то время как другие сновали туда-сюда, привозя ранее изготовленные секции. Южное небо в этом районе, ранее нарушаемое только раз в неделю скромными корабельными огнями, теперь стало преддверием ада. Оно постоянно рвалось атомными молниями несущей массы кораблей, соперничая с солнцем.

Как только заканчивалось строительство здания, его заполнял военный и гражданский персонал. Дорога от базы до Центра была забита автомобилями, а магазины, бары и ночные клубы получали фантастическую прибыль.

Сначала Тевернер почувствовал себя как бы живущим в вакууме. Прежние места, где он бывал, стали незнакомыми, захваченными тяжело ступающими иноземцами. Радио и телевидение работали как всегда, словно бы вторжения и не было. Тевернер с опозданием вспомнил, что деньги, полученные за его собственность, принадлежат не ему одному: в мастерской осталась кое-какая ремонтная работа, в частности, довольно дорогая турбина. Он потратил день на встречу с владельцами и расплатился, а затем снова скис.

Несколько человек, которые, как он знал, остались живы после злополучного марша протеста, странно уклонялись, когда их спрашивали об этом деле, но в конце концов Тевернер узнал кое-какие факты, наиболее страшным из которых было то, что в свалке был убит один охранник базы. Никто не знал, как это случилось, но ходили слухи, что Пит Троянос, керамический дизайнер, свернул солдату голову. Никто также не знал, каковы были потери со стороны выступивших с протестом, потому что все те, кто не сумел бежать, были увезены на базу. Оставалось только гадать, где они: в камерах, в госпитале или в морге.

Вскоре Тевернер начал замечать, что отряды военной полиции прочесывают Центр, проверяя документы, и внезапно понял, почему участники марша столь неохотно разговаривают с ним: некоторые из них — возможно, большая группа — были в бегах.


Как будто в подтверждение его догадок радио впервые упомянуло о переменах в Центре. Это приняло форму повторяющихся анонсов о важном объявлении, которое будет сделано офицером внешней безопасности «Армейской базы номер I на Церуле». Включив телевизор, Тевернер почти не удивился, увидев лицо Фаррела. Его лицо было чуть светлее коричневой полевой формы.

— Граждане Церулы, — начал Фаррел, — как все вы знаете, Федерация оборудовала важную военную базу вблизи главного города планеты — Центра. Не секрет, что эта база создана как главный оперативный и планирующий центр для ведения войны с чуждыми формами, которые, по всей вероятности, решили полностью уничтожить человечество.

Фаррел сделал эффектную паузу, и Тевернер заметил, что обертоны доверия и оптимизма — неизменные черты публичных выступлений по поводу войны — отсутствуют. Он также знал по собственному опыту, что все подразумеваемые кавычки в офицерских объявлениях точно рассчитаны семантиками. Напрашивался вывод, что военное положение ухудшилось. Мысли Тевернера вернулись к важной тайне, лежавшей за всеми событиями последних дней: почему, почему КОМсэк перенес все свои оперативные центры в самое неподходящее, удаленное и невероятное место во всей Федерации?

— …тот, кто не приложит все свои силы к сотрудничеству, предает не только политическую концепцию или национальные идеалы, но предает каждого мужчину, женщину и ребенка человеческой расы. Моя печальная обязанность — сообщить вам, что молодой солдат Федеральной 73 армии был убит, но не в бою с сиккенами, а здесь, на Церуле, настоящими изменниками, о которых я упоминал, людьми, жизнь которых он призван защищать.

Ко многим, ответственным за это убийство, уже приняты меры, но небольшая группа их еще не задержана. Я знаю, что вы не меньше меня хотите, чтобы правосудие восторжествовало, но я пренебрегу своим долгом, если не сделаю одну вещь совершенно ясной для вас: любой, помогающий этой крайне малочисленной группе мятежников, будет рассматриваться, как виновник убийства солдата.

Объявление резко закончилось на предупреждающей ноте, и трехмерное изображение головы и плеч Фаррела исчезло с экрана. Тевернеру показалось, что он видит белый ободок, висящий там, где остальное изображение исчезло, и он вспомнил сценку из классической детской книжки. Он задумчиво закурил трубку.

Группа бежавших, конечно, не осталась в Центре. Разве что они еще более наивны в такого рода делах, чем подозревал Тевернер. Оставался только лес, опушка которого еще существовала между армейской базой и почти вертикальными стенами плато. К северу от Центра прибрежная равнина простиралась на какие-то тридцать миль, а дальше шли океан и плато. Треугольное пространство густо заросло лесом и перерезалось десятками ручьев, представляя таким образом отличное убежище для группы, которая хотела скрыться от хорошо экипированной армии. Если бы Тевернер собрался в бега, он направился бы на север. «К счастью, — вспомнил он, — это не его борьба». Однако когда он в эту ночь лег в постель, знакомый мерзкий запах начал преследовать его.

Утром запах все еще оставался, и любопытство побудило Тевернера потратить час-другой и посмотреть, не видно ли на севере армейской деятельности. «В конце концов, — рассуждал он, — мне все равно нечего делать». Он рано позавтракал, позвонил в фирму проката, и машина тут же подъехала к отелю. Он взял с собой пару биноклей, сэндвичи и пиво. Он дольше, чем обычно, ехал по улицам Центра, поскольку они были заполнены народом, решив, что ехать прямо к океану опасно: если дилетанты-беглецы были там, где он предполагал, то наверняка вся северная граница движения будет внимательно просматриваться. Проехав через город, он оставил направляющую дорогу и поехал по береговой на высшей скорости, какую могла дать старая машина.

Было чистое, прозрачное утро, обычное на Мнемозине. Молчаливый лес, пустой голубой океан направо легко позволили ему расслабиться и глубоко задуматься о всей своей жизни. Первые восемь лет его жизни были прекрасны, но их нечего считать — теперь они кажутся принадлежавшими кому-то другому. Что же пошло не так в остальные сорок лет? Многие теряют родителей в равно травмирующих обстоятельствах, однако приобретают опыт и добиваются нормальной доли счастья. Может быть, виною тут его чувство ответственности? Он единственный остался в живых после налета сиккенов, но это случилось благодаря усилиям его отца — усилиям, которые могли бы, не будь Мака, спасти обоих родителей. Какую кару он должен понести за это? Служить в армии, убивать сиккенов, но даже тут не стремился ли он бессознательно к смерти, которой умерли его отец и мать? Звездами Электрума награждались только те, кто ставил в заклад свою жизнь в необычном самоубийстве, максимально проникая в глубь вражеских районов. Его, второго человека из всех живых или мертвых, наградили четырьмя.

И когда его военная карьера отклонилась — столь слабо, что он даже не заметил перемены, — к уничтожению человеческих существ, не возникло ли снова, и с удвоенной силой, его чувство вины? Возможно, потому что с тех пор все стало много хуже. Сознательно растратив военную пенсию, которая обеспечила бы его до конца жизни, он занимался чистыми пустяками. Похоронив себя в песках Церулы, он не поможет никому, потому что сейчас он — у него даже похолодело внутри от этой мысли — рассматривается как присоединившийся к самому безнадежному мятежу во всей человеческой истории.

— Нет, — пробормотал он, — должны быть более легкие пути к самоубийству.

Он повернул машину, намереваясь отправиться обратно в город, уже на небольшой скорости, но в это время что-то громадное и темное с угрожающей внезапностью появилось над ним, и его мысли разметал звук взрыва. Воздух наполнился облаком взбитой пыли, запахом горючего. Он включил тормоза, и его оцепеневшие чувства сказали ему, что на него спикировал патрульный вертолет. Тот спустился со своего высокого наблюдательного поста в свободном падении, и только взрыв ретроракеты остановил его в нескольких ярдах от машины Тевернера. Стандартная техника военного коптера, ничем не оправдываемая в данных обстоятельствах. Тевернер опустил стекло в машине. Коптер сел на дороге впереди, и из него выскочил лейтенант в полной боевой форме, с пистолетом в руке.

— Развлекаетесь? — первым заговорил Тевернер.

— Куда вы едете? — угрюмо спросил лейтенант.

— Я направлялся в город, пока вы чуть не смели мою машину с дороги.

— Но сначала вы ехали на север. И быстро. А затем повернули обратно.

— Я, знаете, не переселенец, — ответил Тевернер с притворной рассудительностью. — Прокатился и повернул назад домой.

Лейтенант прищурился.

— Вы повернули, когда увидели наш патруль?

Тевернер покачал головой. Он собирался было изобрести какой-нибудь сарказм, но его глаза сами собой сфокусировались на солдатах в открытых дверях геликоптера. Оружие, которое они держали в руках, было специально предназначено для стрельбы с вибрирующих платформ. Когда он увидел толстые, короткие барабаны КРТ, его ноздри заполнил отвратительный запах сиккенского воина, запах его, Тевернера вины. «И этот груз вины, — подумал он с искрой удовлетворения, — может снять только смерть».

Глава 7

Аромат тела Лиссы все еще был с Тевернером, когда он оставил позади парк и стал пробиваться через опушку леса.

Всего в нескольких сотнях ярдов позади была северная граница военной базы; она тянулась на запад, к черной стене плато. Случайные стрелы красного света из внутренней ограды достигали Тевернера в темноте, но он зашел глубже в лес, где стволы деревьев сближались, и эта слабая видимость цивилизации исчезла. Он осторожно продолжал путь, пользуясь в качестве освещения лишь светом лунных обломков и угасающего теперь свечения Звезды Нильсона. Надо думать, по периметру базы поставлены следящие устройства, а у него не было ни малейшего желания, чтобы за ним бежали с оружием под гнетущими волнами инфракрасного света.

Войти в лес близко к базе было рискованно, но он предпочел этот вариант вместо того, чтобы быть захваченным на шоссе, у побережья. Лейтенант, остановив его утром, весьма неохотно отпустил его после того, как обыскал всю машину и не обнаружил ничего подозрительного. «По всей вероятности, на меня завели досье, — думал Тевернер, — и скоро оно разбухнет». Затем его мысли оттолкнулись от всяких предположений насчет ближайшего будущего и вернулись к трем часам, проведенным с Лиссой…

У Тевернера было твердое намерение только проститься с ней.

Лисса выразила удивление и легкую холодность, когда он позвонил ей домой. Когда же он намекнул о встрече, она почти не колебалась, приехала за ним в отель, и они повернули нос ее машины к востоку. Когда тени и призматические лунные осколки начали свой медленный ход по небу, Тевернер не сказал ей, куда он пойдет, сказал только, что оставляет Центр, но она что-то почувствовала в нем и, похоже, интуитивно перевела правильно. Ее слезы удивили его. Он поставил машину на автоуправление, обнял Лиссу за плечи и пытался найти подходящие слова, кладущие конец никогда не существовавшей любви. Но получилось так, что он, независимо от слов, уверил Лиссу как раз в существовании этой любви…

Позднее, когда они неумело помогали друг другу одеться, Лисса снова всплакнула, но уже без горечи…

Заря начала приглушать свет лунных фрагментов, когда Тевернер остановился поесть и отдохнуть. Он достал из рюкзака фляжку-термос с кофе и уселся на замшелом корневище. Он прошел пять миль, и по такой местности это было неплохое расстояние. Листва над его головой отлично защищала от наблюдения с воздуха, и еще не было изобретено автомобиля, который мог бы пройти через такую баррикаду деревьев. После еды он попытался было уснуть, но, несмотря на усталость, сама мысль об этом показалась ему смешной. Он снова пустился в путь и через час добрался до первой из многочисленных высохших речек, пересекающих равнину. Здесь перед ним встала проблема: идти ли на запад по руслу речки или пересечь его и пройти еще несколько миль к северу.

По предыдущим экскурсиям в эти места он помнил, что одна из рек все еще несет поток воды, падающей с плато.

Эта река была хорошо известна по картинам и театральным эскизам, потому что в последней части своего падения вода делала двухсотфутовый прыжок в углубление, которое посылало ее обратно вверх сверкающими перьями, изменяющими свою форму на ветру. Поток был лучшим источником питьевой воды во всем тридцатимильном треугольнике, и Тевернер был убежден, что найдет беглецов где-нибудь недалеко от этого потока. Как только Джервез Фаррел ознакомится с географическими деталями, он, вероятно, придет к тому же выводу. Вот почему Тевернер не хотел терять времени.

Неизвестно, как далеко вглубь они могли зайти, так что Тевернер решил идти к северу и перейти поток как можно ближе к побережью. Выбрав место, где не было побегов, на которые можно напороться, он прыгнул вниз, перешел русло и взобрался на другой берег. Жар длинного дня Мнемозины чувствовался даже в тени деревьев, и воздух дрожал от движения крыльев насекомых. На Мнемозине было очень мало опасных созданий, однако крупные насекомые тыкались в лицо с таким неуклюжим дружелюбием, что Тевернер предпочел бы нападение ос.

Пока он с трудом прокладывал себе путь по неровной местности, он снова понял истину, которую тысячу раз уже открывал в прошлом: эта планета не стала второй Землей только из-за того, что ее нанесли на карту, измерили и колонизировали. На дружелюбной планете вроде Мнемозины люди могли жить в городах земного типа, развивать общество по образцу земного, выращивать земные культуры, но стоило им пройти несколько шагов от своей задней двери, перевернуть камень, посмотреть, что выползет оттуда, — и Земля тут же отойдет назад. Безрассудный трепет, неуправляемый страх скажут человеку, что космос слишком огромен, что он, человек, сейчас во многих световых годах от дома и видит то, чего никогда не видели его предки. Даже на Земле вид привычного существа вроде паука повергает иного человека в панику, столь же сильную, как если бы он думал, что это членистоногое и родственные ему твари внеземного происхождения. Как будет чувствовать себя такой человек, когда сдвинет камень и обнаружит под ним нечто более чуждое? Ведя солдатскую жизнь на десятках неизученных миров, Тевернер привык ко многим шуткам природы, но однажды в ужасе проснулся от ползущей по его груди белой, пухлой жирной руки, оставляющей скользкий след. Оказалось, что это всего лишь безобидная личинка, желавшая напиться и учуявшая его слюну. Насекомые, которые сейчас бились об его лицо, жужжали как шмели, но он даже не разглядывал их, поскольку знал, что это не шмели, а точнее знание их отличий могло сделать эти мимолетные прикосновения непереносимыми.

Был уже почти полдень, когда Тевернер добрался до потока и повернул на запад по заросшему кустарником краю оврага, в котором бежал поток. Солнце было в зените, жара стала невыносимой, а лес был спокоен, так же как и его обитатели. Там и сям виднелись столбы пара, поднимавшиеся от тейт-деревьев: их широкие листья отдавали влагу, впитанную ими за ночь. Тевернер занял свои мысли предположениями, какой прием его ожидает, если, конечно, он встретит беглецов.

Его размышления были прерваны ленивым щелканьем геликоптера. Тевернер повернулся и увидел машину, летящую от побережья, и схватил бинокль. Лопасти лениво крутились, а увеличенное изображение подтвердило опасения Тевернера. Из боков фюзеляжа торчали паучьи лапы теле-термоэлементов. Военная версия этого прибора могла обнаружить тепло человеческого тела на расстоянии более трехсот футов, в зависимости от условий. Она могла также действовать как контролирующая система огня для любой группы бортовых орудий минометной батареи.

Геликоптер был теперь меньше чем в миле, и это означало, что секунд через тридцать он будет прямо над головой Тевернера. Лоб Тевернера покрылся холодным потом, когда он вглядывался в овраг, ища нависающий край, под которым можно было укрыться. Но стенки оврага были гладкими, а глубина воды внизу не превышала нескольких дюймов. Тевернер бросил взгляд на неподвижный столб белого пара от тейта в пятидесяти ярдах позади. Он бросился туда, отчаянно петляя между деревьями, и пробился сквозь стену лиан явно одной лишь кинетической энергией.

Звук геликоптера превратился в ритмичный гром, когда Тевернер достиг подножия дерева и скорчился за ним, глядя вверх сквозь сине-зеленый зонтик листьев. Ветви качнулись, когда коптер пролетел почти на уровне вершины дерева, и Тевернер затаил дыхание. Он надеялся на охлаждающий эффект испарений дерева, благодаря чему термоэлементы отметят дерево как холодное пятно, и излучение тела Тевернера аннулируется в этом охлаждении. Но что, если…

Звук коптера резко изменился; это означало, что несущие винты поворачиваются для маневра. Тевернер переполз по другую сторону ствола. Биение винтов машины внезапно потонуло в грохоте орудийной пальбы. Тевернер напрягся, ожидая, что сейчас будет засыпан лавиной выкорчеванной земли.

Но огонь каким-то чудом прекратился еще до того, как геликоптер повернулся, набирая высоту. Затуманенному мозгу Тевернера трудно было сразу сделать заключение, что коптер, похоже, обстреливал что-то другое. Тевернер встал и начал вглядываться туда, где, видимо, была мишень. Видел он плохо, ко ответ мог быть только один. Коптер позади него высоко поднялся и стремительно полетел вниз. Бросив рюкзак, Тевернер дикими прыжками помчался меж деревьев, рискуя выколоть глаза. Он проскочил низкий бугор и очутился на поляне одновременно с коптером. Машина пробороздила небо, и тут же ее орудия хлестнули по земле как бы кипящей жидкостью, от которой в панике бежали люди.

— Сюда! — закричал Тевернер. — Держите на дерево тейт!

Он бежал к поляне, крича и размахивая руками, пытаясь собрать растерявшихся людей. Некоторые послушались, другие смотрели на него ошалелыми глазами.

— Быстро! — крикнул чей-то голос. — Делайте, как он велит!

Тевернер повернулся и увидел Криса Шелби. Даже сейчас его высокая жилистая фигура сохраняла некоторую элегантность, но левая рука бессильно повисла, и по пальцам текла кровь.

— Хватит кричать, бежим! — Тевернер схватил Шелби за здоровую руку и поволок к ближайшему тейту.

— Вы дурак, Мак, — болезненно улыбнулся Шелби на бегу. — Вы даже не свой на Мнемозине.

— Когда-нибудь буду.

Тевернер глянул сквозь кроны деревьев, где быстро мелькнули винты коптера, который готовился ко второму заходу над поляной. Сомнительно, чтобы Тевернеру удалось избежать ловушки, которая начала смыкаться вокруг него с момента рождения.

Глава 8

Кожистокрылый встревоженно пищал, когда Тевернер открыл его плетеную клетку.

Тевернер послал ощущение уверенности, и плотное тело расслабилось, серебряные глаза смотрели на человека в тусклом свете пещеры. «Так и надо, маленький друг, — думал Тевернер, — именно расслабиться». Он перенес кожистокрылого на кучу сухой травы, служившей постелью. На полу рядом с постелью лежала шестифутовая стрела. Она была примерно в дюйм толщиной и сделана из твердой как сталь травы-копья, в изобилии росшей в овраге. Столь же удивительным, как и размер стрелы, был ее наконечник, непропорционально широкий, выпуклый, вырезанный из дерева. Частично от был полым, и в его нишу можно было поместить кожистокрылого. Тевернер осторожно сделал это и проверил, чтобы куполообразная голова животного не зажималась, а глянцевитые крылья могли свободно двигаться. Удовлетворенный, он отнес животное обратно в клетку и запер ее.

— Как вы думаете, Мак, когда придут за нами? — спросил Шелби, едва заметный у входа в пещеру.

— Уверен, что завтра.

— Вы не думаете, что они рискнут на ночную атаку? Я хочу сказать, что у них есть инфракрасные приборы и оружие, а у нас нет.

— Никакого шанса, — твердо сказал Тевернер. — Мы не видели усыпанного голубыми звездами коптера Фаррела весь день, а они не двинутся, пока он не появится.

— Вы, кажется, весьма уверены.

— Да. Видите ли, это игра Фаррела. Сколько времени они уже обстреливают нас?

— Два месяца.

— А сколько людей мы потеряли?

— Восемь.

— Понимаете, что я имею в виду? Если бы Фаррел был действительно встревожен, мы умерли бы за несколько минут. Он мог бы распылить весь район, сжечь лес или расплавить все вокруг нас. Он мог бы поставить на коптеры тактические атомные бомбы, и все мы погибли бы в один день.

— Но это плохо отразилось бы на общественных отношениях, не так ли? Персонал базы предпочитает в городе отдыхать.

— И плохо отразится на личных отношениях. — Тевернер подумал о Лиссе и манере, с какой Фаррел обхаживал ее прямо с первой встречи. Зная ее отношение к артистической колонии, Фаррел сделает все возможное, чтобы Лисса не узнала о происшедшем в лесном треугольнике. Вслух он добавил — Человек, воспользовавшийся атомными бомбами для уничтожения нескольких мятежных блох, будет плохо выглядеть в блестящем армейском рапорте. Кроме того, я уверен, что это его игра. Это личный олений загон Фаррела, и убийство произойдет при свете дня и с его правом на выстрел.

— Он, похоже, очарователен. — Шелби вошел в пещеру. — Хотите выпить, Мак?

— Нет, спасибо, — Тевернер поставил стрелу в ряд с пятью другими. — Много ли этой дряни вы взяли с собой?

Шелби хмыкнул.

— Всего одну фляжку, но я берег ее, а сейчас подумал, что если не выпью ее сегодня, то могу не выпить вообще.

— Люди выбивались и из худших углов.

— Возможно, но если мы пробьемся через эту линию, мы не поднимемся выше жизни на архипелаге. Все это, похоже, довольно бесцельно.

Тевернер понимал, что имеет в виду Шелби. Пещера была в основании утеса по западному краю леса, глубоко спрятанная в расщелине, которую пробил когда-то бежавший здесь поток. Армейцы еще не знали точного ее местонахождения, но они сузили поиск до двухмильной протяженности утесов и окружили этот район. Тевернер планировал пробиться через этот кордон и идти на север в более дикую необитаемую часть континента. У него была слабая надежда, что, если они скроются с глаз, о них постепенно забудут. Однако он понимал, что для таких людей, как Шелби, это означает лишь сменить быструю смерть на медленную.

— Вспомните Гогена, — сказал он.

— Гогена? — Шелби сел на постель. — О, я понимаю, что вы имеете в виду. Не в том дело. Я не могу жить без живописи. Живопись — это единственное, что я умею делать хорошо. Утешительно сознавать истину и отказаться от попыток ее осуществления.

В голосе Шелби слышалась странная нота, напомнившая Тевернеру о женщине с бельмом, которая не решилась ехать на Мнемозину.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать… ни у кого из нас нет сейчас места. Скоро ли придут сюда сиккены, Мак?

— Могут и совсем не прийти.

— Не шутите со мной. Война началась до нашего рождения, и мы увязнем в ней.

— Вы так думаете?

— Я знаю, несмотря на скромность Военного бюро относительно этого. Вы знаете, Мак, странный мир — Мнемозина. Здесь самая высокая доля артистов, поэтов, музыкантов по сравнению со всеми человеческими колониями. Никто не знает с уверенностью, почему они приехали сюда — они просто прибежали сюда как лемминги. И знаете, что они привезли с собой?

— Выкладывайте. Слушаю.

Тевернер взял трубку и кисет с остатками табака.

— Они привезли сюда душу человечества или то, что от нее осталось. Может, для вас это звучит дико?

— Вовсе нет, — уверил его Тевернер, скрывая свое удивление перед артистическим мозгом.

— На этот раз, мой друг, вы перехватили в серьезности. — Шелби отвинтил крышку фляги. — За эти два месяца я научился любить вас, Мак, но вы и в самом деле ремесленник. То, о чем я вам говорю, истина, такая же, как и ваш драгоценный второй закон термодинамики, только в другом плане реальности. Это вас не оскорбляет? Вы не обвините меня снова с гомосексуализме?

Тевернер фыркнул.

— Нет, после того как я слышал вас в дальнем конце пещеры с Джоан М’ваби.

— В минуты опасности жизненные силы возрастают, это закон природы.

— В основном это больше походило на матч борьбы.

Шелби взвизгнул от удовольствия.

— Так оно и есть, и я добился большей покорности, чем любой другой мужчина в подобных обстоятельствах. Но я говорил о другом. Искусство, принимаете ли вы эту идею или нет, есть зеркало человеческой души. У артиста бывает озарение, и когда оно приходит, он не более чем инструмент его. Вот поэтому искусство столь ценно. Истинная работа искусства показывает вам, какова суть вещей, и учит вас, как на них смотреть. Высококультурное существо смотрит, скажем, на фреску бедняги Вейводы и видит в ней весь человеческий опыт, даже если сам Джири был всего лишь инструментом и не был бы способен на такую полную интерпретацию.

— В чем же суть живописи, если ее нельзя понять? — спросил Тевернер с пробудившимся интересом. Слова Шелби отозвались слабым серебряным эхом к глубине его мозга, отражая полуоформившуюся мысль о вездесущности жизни, пришедшую к нему во время призрачной тишины при трансформации Звезды Нильсона.

— Но она может быть понята частично, и только осмысленное течение человеческой жизни увеличивает степень понимания. Классическая абстракция содержит ту же информацию, бесконечно умножающуюся, какую дает хорнеровская таблица условных ценностей жизни и вероятностей разрушения технических цивилизаций.

— Содержала ли фреска Вейводы сведения о военном положении?

— Можете верить или не верить — содержала. Она сказала бы вам, что Человек почти утратил свой дух, что его гений погиб, что он продолжает войну с сиккенами, потому что потерял право на победу.

— Вы были правы насчет меня, — сказал Тевернер. — Я ремесленник.

— Вы человеческое существо, как и все мы, но один стакан спаркса может сделать условия более приемлемыми.

Шелби достал из кармана кусочек сахара и бросил его во фляжку. В зеленой жидкости тут же закружились искорки золотого цвета. Некоторые вылетели в воздух из голышка, но Шелби поймал их губами и вдохнул в себя.

— Олимп ждал этого тысячу лет, но так и не дождался, — прошептал он как бы про себя. — Порция зеленого льда, аромат лотоса, солнечный свет и грезы… Вам я больше не стану предлагать.

— Я верен этому. — Тевернер закурил трубку.

Кордон располагался полукругом на три мили в длину и состоял из шести лазерных оград, поставленных с полумильными интервалами. Каждая ограда была оснащена лазерными лучами, которые располагались между двумя прожекторными станциями. Лучи были низкой мощности, и их не было видно даже ночью. Но если движущееся тело пересекало луч, автоматически включался прожектор, и лазеры били слепящими лучами.

Тевернер знал по опыту, что единственная слабая точка в таком кордоне — это прожекторная станция, где лазерные блоки стоят спиной друг к другу. Стандартная техника могла либо включить физический барьер между блоками, либо оставить заманчивые «ворота» и разместить за каждой станцией отряд с приказом открыть огонь по любому, кто попытается пройти здесь. В этом отношении, по оценке Тевернера, Фаррел и его люди были довольно-таки беспечными. Они оставили два прохода, охраняемые каждый четырьмя людьми и пулеметом, предполагая, что безоружным беглецам никак не удастся пробиться…

Тевернер встал и разбил свою трубку о стену: он выкурил свой последний золотой орех табака, оставленный, как и спаркс Шелби, на последние несколько часов пребывания в пещере. Было слишком темно, чтобы что-нибудь видеть, но он слышал выжидательный шорох двадцати трех мужчин и четырех женщин, с которыми прожил последние два месяца.

— Речь! — иронически сказал кто-то. Тевернер узнал хриплый голос Пита Трояноса. Тевернер замялся, откашливаясь. Он хотел сказать им много важного: как он восхищен их мужеством и адаптированностью, как горько сожалеет о погибших, как ясно чувствует их огорчение по поводу того, что удержал их, практически безоружных, от начала настоящей партизанской войны, как благодарен им за теплоту их дружбы, когда сам он не считал себя способным на нормальные человеческие отношения, — но он знал, что у него не хватит слов, чтобы сказать все это.

— Сейчас не время произносить речи. — Все вы точно знаете, что надлежит делать, так давайте вырвемся отсюда к чертям!

Его слова были встречены полным молчанием, за которым чувствовалось разочарование, и он понимал, что должен иметь ответ на их требования, что он заплатит за свое запоздалое присоединение к человеческой расе…

— И слушайте, — он отчаянно заморгал в темноте, сражаясь с холодным, бесплодным течением его прошлого, — берегите себя, потому что… потому что…

— Хватит, Мак, — спокойно сказал мужской голос. — Мы готовы.

Они вышли из пещеры в холодную ночь. Звезды слабо сияли за экраном лунных осколков, и создавалось впечатление бесконечной глубины неба, чего не бывало на других планетах. Тевернер глубоко вздохнул и заставил себя расслабиться, пока остальные входили в широкий пояс кустарника, отделявшего собственно лес от утесов.

В миле позади, прямо через кустарник, располагалась центральная станция кордона. Первым шагом в плане группы было подобраться примерно на четыреста ярдов к станции и ждать сигнала Тевернера. Он предпочел бы, чтобы они подошли ближе, но риск быть замеченными следящей аппаратурой был слишком велик. Когда последняя безмолвная фигура исчезла в кустах, Тевернер и Шелби взяли шесть громадных стрел и шесть клеток. Они шли некоторое время за основной группой, а затем свернули чуть южнее, к маленькому лысому бугру, который был заранее выбран.

По дороге Тевернер чувствовал нервный трепет пленных кожистокрылых и угадывал, что они чуют запах смерти и это им не нравится. Он испытывал привязанность к смелым маленьким млекопитающим, чья инстинктивная мораль была выше самых великих этических систем, придуманных человечеством. Кожистокрылые не чуждались убийства, но брали с экологического банкетного стола только свою точную порцию. Он обнаружил это, когда пытался тренировать их в охоте на мелкую дичь. Их метод отправлять добычу на тот свет подал Тевернеру идею, что их можно превратить в новый вид оружия.

Когда он впервые увидел кожистокрылого в действии, он подумал, что присутствует при захватывающе-эффектном самоубийстве. На закате солнца животное взлетело, а затем как бомба упало в колонию псевдоящериц, гревшихся на скалистом выступе. Жестокий удар был слышен за сотню ярдов. Заинтересованный Тевернер бросился к скале и успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как кожистокрылый снова взлетел в воздух с мертвой рептилией в когтях.

Тевернер изучал кожистокрылых несколько месяцев, прежде чем заметил, что ошибался в одном из главных своих предположений насчет них. Их ночной образ жизни и внешнее сходство с летучими мышами привели его к ошибочной мысли, что они пользуются какой-то формой звука в темноте, как земные летучие мыши. Оказалось, что у них ограниченная форма телепатии. Хищники, которые могут идти на вспышку разума жертвы, были известны в разномастных владениях Федерации, но Тевернер подозревал, что способности кожистокрылых имеют необычно высокую степень телепатии. Он провел эксперименты, которые доказали, что эти животные могут определять не только излучения мозга. Одна из серий опытов состояла в том, что Тевернер фиксировал свои мысли на каком-то одном из группы предмете, а затем со всей силы бросал кожистого на них. Как только он научился проецировать отчетливое изображение, прямые попадания на выбранный предмет стали стопроцентными.

Идея биологически управляемой стрелы пришла к нему чуть позже, в таком же парализующем чувстве откровения, какое он испытал на транзитном корабле по дороге на Макартур. Он разрабатывал эту идею время от времени; иногда у него появлялось отвращение к делу, которым его руки, казалось, занимались добровольно, но работа имела и положительный аспект, когда стало ясно, что именно могут делать кожистокрылые. Оказалось, что их можно научить ездить в наконечнике стрелы, управлять точкой соприкосновения в границах, поставленных реактивной массой и размахом крыльев животного, и вырываться на свободу перед самым ударом.

Тевернер как раз начал работу над подходящим укрепленным на подставке арбалетом, когда его дом, мастерская и лес вокруг были уничтожены армией…

С вершины холма можно было видеть слабый свет прожекторных станций.

— Они облегчат нам работу, — с презрением сказал Шелби.

— Нет, — Тевернер опустил свой груз. — Я поставил луки раньше, при дневном свете. Жалею только, что не могу сжечь пару нулевых установок — это значит уж слишком много требовать от наших маленьких друзей.

— Я не огорчаюсь. Я видел, как вы кое-что сожгли.

— Да, но это только в дневное время. Такие луки — из гибкого дерева и с волокнистой тетивой — меняют свои характеристики в зависимости от температуры и влажности. И это ограничивает дисперсию, которой могут управлять кожистокрылые.

— Моему мозгу нечего делать, мой друг.

— Тогда займите его чем-нибудь. Проверьте фистмел, пока я натягиваю лук.

— Что проверить?

— Фистмел — расстояние между упором стрелы и тетивой. Это удобный показатель натяжения. — Тевернер дал Шелби палочку с зарубкой почти у самого конца. — Поставьте этот конец на упор стрелы. Тетива должна пересечь зарубку. Если она не доходит до зарубки — лук натянут слишком слабо, и нам придется накрутить тетиву, чтобы укоротить ее.

— Все это необходимо?

— Я ремесленник, не забывайте. Положитесь на мои слова в этом деле.

Тевернер начал натягивать шесть массивных луков, яростно ворча насчет усилий, нужных для победы над неумолимым сопротивлением. Два фистмела показали слишком малое натяжение, и эти луки пришлось натягивать снова, укоротив тетиву. Пока Тевернер закончил, он облился потом, и сердце его неприятно колотилось, напоминая ему, что осталось всего несколько недель до его пятидесятилетия. Он укрепил луки на подставках, но сейчас стояла еще более тяжелая задача: натянуть каждый, держа лук обеими руками и оттягивая тетиву ногами. Когда шестой лук был натянут, Тевернер лег и стал размеренно дышать, пока сердцебиение не успокоилось.

— Хотел бы я помочь, — сказал Шелби, с отвращением глядя на свою левую руку, которая никогда не поправится, потому что трицепс был разорван пулей пополам.

— Берегите свою силу для бега.

Тевернер встал, удостоверился, что подставки луков стоят на заранее намеченных точках, и установил стрелы. Он открывал клетки одну за другой, сажал кожистокрылых в вырезанные для них ниши, гладя и целуя теплые крепкие тельца с куполообразными головками и шепча успокаивающие слова. Серебряные глаза сияли ему в темноте и говорили то, что он смог бы понять, если бы не был заключен в человеческую оболочку. Он встал на колени перед первым луком и собрал свои мысли для создания ясного и четкого мысленного образа, как делал раньше, бросая кожистокрылых к мишени. Он мысленно представил себе четырех безликих солдат, жизни которых он собирался взять, и в коротком общении с мозгом, никогда не знавшим ни зла, ни чувства вины, смущенно пытался объяснить концепцию уничтожения жизни ради спасения жизни, несмотря на смутную уверенность, что на этом уровне понимание невозможно.

— Все в порядке? — тревожно прошептал Шелби.

— Молчите!

Тевернер дернул триггер, и громадная стрела с легким шелестом взвилась в ночное небо, не задев лука своим оперенным хвостом в чистом полете. Это доказывало, что пропорции длины и натяжения хорошо соотносились с силой лука. Не теряя времени, Тевернер двинулся по линии луков, посылая стрелы в их пятисотярдовое путешествие. Необходимо было действовать быстро, прежде чем четыре солдата, подвергшиеся атаке, поднимут тревогу. Послав пятую и шестую стрелы, оставшиеся в резерве, Тевернер встал и вгляделся в слабый свет прожекторной станции. Он горел ровно, не указывая, что он освещает: жизнь или смерть…

— Давайте сигнал к выходу, — сказал Тевернер.

Шелби издал резкий звук своим тростниковым свистком, и все побежали. Бежать через кустарник на любой скорости, превышающей медленный шаг, было опасно, но перед Тевернером маячил призрак командного поста, проверяющего станцию по обычному радио и обнаруживающего какие-то нелады. Поэтому он бежал непосредственно перед Шелби, чтобы своим весом проламывать путь сквозь заросли. Хруст на севере сказал ему, что он бежит в ряд с основной группой. Он ускорил шаг. Если стрелы не выполнили своей задачи, он первым должен встретить последствия. До станции, по его оценке, оставалось около двухсот ярдов.

Небо неожиданно расцвело предупреждающими вспышками. Тевернер споткнулся, и Шелби налетел на него. Первым импульсом Тевернера было дать сигнал к возвращению в пещеру, но затем он заметил, что вспышки шли с севера и с юга, а не с места впереди. Похоже, стрелы накрыли цель, как планировалось. Не было времени размышлять, знают ли уже об этом на других станциях.

— Бегите! — крикнул он, толкая Шелби вперед. — Бегите!

Шелби встал рядом с Тевернером, и они бросились в темноту, подгоняемые страхом. Продолжительный призыв и снижающиеся вспышки оранжевого огня на юге показывали, что там взлетело два реактивных геликоптера. Тевернер пытался бежать быстрее, но возможности его крепкого костяка уже перешли свой лимит. По небу пронеслись яркие мушки света — команда геликоптера готовила свои орудия.

Тевернер достиг станции чуть раньше лидеров основной группы. Он прорвался в узкую щель между прожекторными установками и пробежал последние пятьдесят ярдов яркого света от полевой лампы у входа в палатку. На склоне палатки торчали концы двух стрел. Тевернер встал на колени, заглянул внутрь и увидел два распростертых тела. Один из солдат, видимо полз к двери, когда ему пришел конец. Головы трупов представляли собой кровавое месиво.

Тевернер встал на ноги и оглянулся. Члены отряда бежали мимо него в лес. Шелби стоял у отверстия, протаскивая через него людей и толкая их к лесу. Звук геликоптеров наполнил воздух, в небе появились новые вспышки — зловещий маятник, разбрызгивающий угрожающий свет. Тевернер поглядел на линию деревьев и увидел тусклый отблеск пулеметного барабана. Он побежал туда. Недалеко от пулемета лежал еще один труп. Рядом с его откинутой рукой был полевой коммуникатор, все еще мигавший красным светом передачи. Тевернер залег за пулемет и обернулся к югу. Поток бегущих людей прекратился, но Шелби все еще стоял в воротах.

— Уходите к чертям оттуда, Крис! — закричал Тевернер. — На нас вот-вот спикируют!

Шелби покачал головой.

— Нет. Еще не все прошли.

— Сколько осталось?

— Четверо.

— Пусть сами о себе позаботятся. Уходите!

— Среди них Джоан. Я буду ждать.

— Господи! Она…

Голос Тевернера потерялся в оглушающем реве геликоптера, спикировавшего прямо на палатку. Палатка обрушилась в буре пыли и листьев, полевое освещение заплясало по земле. Тевернер установил пулемет и твердо нажал на пусковую кнопку, направив оружие на реактивный двигатель на боку фюзеляжа. Оранжевое пламя растеклось по фюзеляжу. Геликоптер завалился набок, заковылял по земле, размалывая шасси, и повернул мимо Шелби, застывшего в проходе. Лазерное ограждение ударило своими мечами в сердце этой новой звезды и разнесло коптер в куски, взорвав его боеприпасы и баки с горючим. Тевернер чувствовал себя на твердой земле как на морском судне, когда воздушная машина разлагалась на тысячи взлетавших, кружившихся и падающих фрагментов. Часть их упала далеко за кордоном, чтобы снова быть рассеченной лазерными вспышками.

При вторичных вспышках стало ясно, что Шелби уже не стоял на ногах. Тевернер бросился к нему, но остановился, прикрыв рукой глаза: в Шелби попал кусок летящего металла, и даже с пяти шагов было видно, что он мертв. Тевернер взглянул на узкое отверстие между бронированными лазерными приборами: Шелби говорил, что четверо еще не прошли. Земля встала дыбом, когда второй геликоптер появился над головой Тевернера и грянул из своих орудий. Земля снова опустилась, но Тевернер каким-то чудом остался невредим, если не считать аккуратной дырки в левом сапоге. Он повернулся и побежал к пулемету. Пулемет оказался разбитым вдребезги.

Второй геликоптер спускался вниз, и Тевернер увидел на его боках голубые звезды. Как раз в это время в проходе показались Джоан и другие отставшие. Все орудия с этой стороны геликоптера одновременно выстрелили, и их огонь вместе с огнем лазерной защиты, казалось, отнесли людей назад, как ветер несет сухие листья.

Медленно и осторожно, как глубокий старик, Тевернер побрел в темноту леса.

Глава 9

Приближаясь к побережью, Тевернер чувствовал себя на удивление усталым и потрясенным. Слишком много лет прошло с тех пор, как он стоял как каменный на боевых линиях, а события этой ночи могли потрясти любого. Когда его колени сами собой начали подгибаться, несмотря на его усилия управлять ими, пришло запоздалое подозрение, что дыра в сапоге была не просто неудобством.

Он сел и стянул сапог. Тот сошел со странным сосущим звуком, и первые лучи солнца показали, что вся нога блестит от темной крови. Когда он снял носок, второй палец ноги отвалился.

Ошеломленный Тевернер долгое время с укоризной разглядывал покалеченную ногу — брешь, где должен был находиться палец, заполняла густая жижа. Он истекал кровью во время всего пути через лес.

Сознание, что он ранен, как бы сняло нейтрализующий шок: в ступне и во всей ноге зажглась боль, и с ней пришла тревога, что рана была какой угодно, только не гигиенической. В течение двух месяцев им едва хватало воды для питья, так что о мытье и говорить не приходилось. И, вдобавок к накопленной грязи, сколько еще набилось в сапоги во время ходьбы.

Он с отвращением поднял потяжелевший носок и отбросил его подальше, а затем обыскал карманы в поисках относительно чистой тряпки, в которой раньше был табак.

Забив тряпкой брешь в пальцах, он надел сапог и пошел снова. Другие направились к северу, пока не выйдут из леса, а затем по ночам перейдут границы цивилизации. Тевернер же считал, что самое большее через час он должен лечь и оправиться после потери крови.

Мысль о сне приходила ему и раньше, но лес не место для отдыха, если только человек не готов к риску быть похороненным под целлюлозой. Память о черных кудрявых застывших волосах. Потеря двенадцати, если не больше человек и геликоптера последней модели могла изменить всю природу операции, поскольку это касалось армии. Фаррела сочли бы дураком, не сообщи он обо всем немедленно.

Солнце поднялось сквозь оловянный туман, когда Тевернер вышел из леса. Перед ним был пологий спуск, а дальше, в нескольких сотнях ярдов, шоссе, сообщающееся с Центром цепью мелких дорог вдоль побережья. За шоссе тянулась травяная полоса, которая с неожиданностью, типичной для безлунных планет, кончалась в океане. Вдоль этой полосы были разбросаны высокодоходные жилища разных размеров и архитектурных стилей. Тевернер разумно рассудил, что где-нибудь там он найдет врача — если сможет перейти шоссе незамеченным. В этот ранний час движения почти не было, но ощутимая пульсация в небе намекала на воздушный патруль, и любой, пересекающий белую ленту шоссе, будет выделяться, как паук в ванне.

Тевернер прошел немного к югу, держась за кустами и высокой травой, и добрался до водосточной трубы. Пока он полз по туннелю под шоссе, невидимые создания просыпались под его руками и либо убегали вперед, либо запутывались у него в ногах. Он помнил, что на Церуле почти нет вредных форм жизни, но все равно чувствовал себя неуютно. Та жирная, похожая на руку личинка, которую он нашел когда-то на своей груди, тоже была безвредным, даже дружелюбным созданием.

Когда он встал на ноги по ту сторону шоссе, он был облеплен грязью, а нога горячо пульсировала. Он прошел вдоль молодых деревьев, отделявших боковую дорогу от шоссе. Сонные дома блестели на солнце — пастельных тонов, чистые, нормальные и удивительно нереальные в глазах Тевернера. Может, он сам нереален? Он был из тех, кто не принадлежит никакому обществу, холодный призрак человека, почти лишенный тепла и, возможно, эмоций, негатив человечества, ориентированный на вину, как другие на радость, на ненависть, на любовь. Моменты контакта с людьми вроде Лиссы, Шелби и даже маленькой Бетии, служили лишь напоминанием о его собственных недостатках, потому что эти люди отдавали, а он мог только брать, как непонимающие детские пальцы воруют яйца из гнезда дикой птицы, лишая их рождения.

Его внимание привлекла вывеска. Он подошел ближе, увидел на ней имя доктора и почувствовал глубокую благодарность к ностальгическому традиционализму, неизменно заставлявшему людей в спокойных деревушках на чужих планетах вешать почтовые ящики на воротах и зеленые ставни на окнах. Этот человек — Норман Р. Парсонс — вероятно, имел шикарный кабинет в центральном здании Медицины, но все-таки прибил вывеску на собственные двери. Тевернер надеялся, что сентиментальность доктора Парсонса не принесет больших неприятностей на его, Тевернера голову.

Дом был небольшой, одноэтажный, главный вход углублен в портал. Тевернер подумал, что надо производить как можно меньше шума, чтобы разбудить только доктора, но не его соседей. Дверной колокольчик мелодично зазвенел — опять-таки ностальгия. Прошло пять минут без ответа, прежде чем Тевернер решил, что ему повезло. Доктор Парсонс либо мертвецки пьян, либо его нет дома. Он быстро обогнул дом и заглянул в гараж. Там было пусто.

Тевернер собрал остаток сил и, молясь, чтобы не поднялась тревога, нажал плечом на створку двери дома. Косяк расщепился, и Тевернер услышал, что замок запрыгал по полу. Прикрыв за собой дверь, Тевернер быстро обошел все комнаты. Дом был пуст, но вещи мужчины и женщины лежали на местах и говорили, что хозяева ушли ненадолго.

Одна из комнат была оборудована как рабочий кабинет. Тевернер открыл белую дверцу стенного шкафа и извлек хирургический перевязочный материал, тюбик искусственной плоти и различные антибиотики. В шкафу в спальне он нашел целый ряд костюмов, которые выглядели чуть узковатыми в плечах для Тевернера и длинноватыми, но все равно это было неизмеримо приличнее его рваного барахла. В ящиках лежали рубашки, белье и носки. Он также нашел обувь, которая была ему чуть-чуть широковата.

Забрав свои сокровища, он пошел в ванную, разделся и вымыл поврежденную ногу. Палец был ампутирован чисто по суставу, но удалить грязь и удостовериться, что в ране не осталось осколков костей, было тяжелой задачей даже при терпимости Тевернера к боли.

Когда рана была приведена в порядок, засыпана антибиотиком, заклеена искусственной плотью и заключена в непромокаемый бинт, Тевернер включил душ и чуть не застонал от удовольствия, когда увидел за перегородкой обширную ванну. Он наполнил ее горячей водой, отскреб с себя грязь, сменил воду, включил термостат и позволил себе расслабиться, полежать в воде и отдохнуть. Слабенький голосок говорил ему, что расслабляться опасно, но Тевернер не обратил на него внимания.

«Уснуть бы, — подумал он. — Поесть, конечно, тоже неплохо, но это потом. Самое главное — спать. Спать…»


Он неожиданно проснулся и растерянно заплескался в воде, пока память не вернулась к нему. Сон — малая смерть — и в самом деле захватил его. Он вылез из ванны, вытерся и поскорее оделся. Хозяева дома не возвращались. Это было чистой удачей, а среди солдат и инженеров только дурак надеется на удачу. Дурак или тот, кто подсознательно стремится к провалу.

Он вынул из своей старой одежды нож, разбитую трубку и толстую пачку банкнот. Руки и ноги Тевернера дрожали от слабости, вызванной потерей крови и долгим пребыванием в горячей воде. Теперь его главной заботой была пища. Старую одежду он спустил в мусоропровод и направил в топку, чтобы она не попалась никому на глаза. В холодильнике он нашел бифштексы, рыбу и синтетические яйца, но все это нужно было еще приготовить. Он заколебался было, но затем взял два куска мяса и шесть упакованных в пластик яиц.

Жарящееся мясо пахло очень вкусно. В ожидании он выпил два пакета молока. Молоко, сделанное машиной из местной травы, было сильно забродившим, но Тевернер жадно глотал его. Когда яйца и мясо были готовы, он потратил драгоценное время еще и на то, чтобы положить их на тарелку, и сел за стол с ножом и вилкой. «Хорошо бежать с холма, — говорил теплый голос, — потому что ваши шаги длинные и легкие, а энтропия — это сопутствующий ветер, подгоняющий вас к смерти, которая есть не что иное, как отдых, только под другим названием…»

На кухонном столе стоял радиоприемник. Тевернер включил его и за едой слушал музыку, что создавало атмосферу домашнего уюта. Затем он встал, отделил от пачки стостеллеровую банкноту и положил на стол. С остальными деньгами, в чистой одежде и с полным брюхом он может идти на север и встретиться с беглецами на далеких берегах озера Брус. Оставалось только выйти на дорогу и шагать.

Когда он взялся за ручку двери, радио стало передавать известия. Тевернер остановился, подумав, что стоит послушать о реакции армии на события ночи.

«Сегодня стало известно, что в ближайшее время состоится свадьба мисс Мелиссы Гренобль, дочери Планетарного Администратора, с лейтенант-полковником Джервезом Фаррелом, теперь прикомандированным к базе № 1 на Церуле, племянником Верховного Президента Беркли X. Гуга. — Профессионально-восторженный голос сделал паузу. — Помолвка была оглашена сегодня утром самим Администратором Греноблем, который сказал, что поздравительная тахиграмма от Президента Гуга уже получена. Дальнейшие детали вы услышите позднее от нашего…»

Тевернер выключил радио, ошалело потряхивая головой. Лисса и Фаррел! Не может быть! Его мысли вернулись к последней ночи с Лиссой в ее ховеркаре. Она принадлежала ему. А теперь она будет принадлежать Фаррелу. Эта мысль билась в голове Тевернера, и он все еще не мог принять ее. Он вышел из дома и некоторое время стоял, глядя на голубой океан за деревьями. «Нельзя порицать ее, — рассуждал он. — Какой выбор у нее был? С одной стороны — Фаррел, молодой, красивый, богатый, известный, социально равный ей, один из самых видных женихов во всей Федерации. С другой стороны — Тевернер, беглец средних лет, с ледяной водой в венах и сморщенной душой от ненависти и жалости к себе».

— Нельзя порицать ее, — сказал он вслух, закрыл глаза и прислонился к косяку двери, потому что боль кипела в нем. И с болью пришло новое понимание: его частые приступы самоанализа были постыдными неискренними попытками поставить экран вокруг настоящего Тевернера. Если по честному, то он осуждал Лиссу. Конечно, он был слишком стар для нее, конечно, о браке не могло быть и речи, но он хотел, чтобы она провела остаток жизни в одиночестве, страдая по нему, как принцесса, плененная в высокой башне, куда не доберется ни один мужчина. Это было смехотворным видением старинных романов, вроде легенд о короле Артуре, но именно этого и требовало раздутое, трепещущее эго Мака Тевернера. Он медленно пошел прочь от дома.

Через некоторое время он осознал, что идет не в том направлении — идет на юг, к Центру и к Лиссе Гренобль, но повернуть назад не было сил.

Глава 10

Резиденция Администратора была большим величественным шестиугольником, облицованным местным мрамором; дом стоял на вершине округлого холма как глазурь на пирожном. Тевернер презирал его вид днем за настойчивую приверженность к колониально-губернаторской архитектуре прошлого Земли, но ночью дом выглядел гораздо лучше.

Тевернер перепрыгнул через ограду, окружавшую холм, морщась от боли в ноге, и стал подниматься вверх. Здание, льющее свет из многих окон, висело в темноте над ним и выглядело театральным, двумерным. Думая, не задает ли Говард Гренобль один из своих любимых обедов, Тевернер подошел к задней стороне дома. Он попытался еще раз решить, что он скажет Лиссе, разумеется, если ему удастся встретиться с ней незаметно для других. О своей инстинктивной уверенности, что Фаррел ей не пара, несмотря на его молодость, богатство, красоту и связи? Что он, Тевернер, великодушно пересмотрел свои прежние решения, и теперь она может стать женой человека, ожидающего, возможно, смертного приговора? Или просто скажет «Прощай»? Ну, что-нибудь да скажет.

В задней части дома было темно. Тевернер подергал двери и оконные рамы: все было закрыто, и он полез по витому столбу на балкон. Одна из спален на этом этаже принадлежала Лиссе, но он сам не знал, которая, да и в любом случае Лисса вряд ли была там, если был поздний обед. Самое лучшее — спрятаться где-нибудь, пока все не лягут спать, а потом войти внутрь и отыскать комнату Лиссы. Он оглядел балкон. Несколько стульев и медленно вращающиеся лунолюбивые растения находились у балюстрады, но представляли сомнительное укрытие.

— В мою комнату никто никогда не заходит, — сказал знакомый тонкий голосок. — Почему бы тебе не спрятаться там?

Бетия! Тевернер скрыл испуг и обернулся.

— С чего ты взяла, что я хочу спрятаться?

Миниатюрная фигурка в длинном халате смотрела на него из арки в конце балкона. Он на минуту почувствовал злобу на обстоятельства, вынудившие ее расти в одиночестве.

— Пройди здесь, — сказала Бетия.

Тевернер заметил манеру, с какой она отделалась от его вопроса, и улыбнулся. Он вспомнил, что для трехлетнего ребенка нет ничего удивительного в том, что кто-то вдруг захотел спрятаться. Он кивнул и пошел за ней через арку. Она прошлепала перед ним в свободных домашних туфлях, удостоверилась, что в коридоре никого нет, и поманила его с видом заговорщицы. Ее комната, первая по коридору, была освещена только одной лампой у кровати. И Тевернер снова поразился, что комната не имеет никаких признаков детской.

— Где твои игрушки, Бетия?

— В ящике, конечно, — удивленно ответила она.

— А почему ничего из них не лежит на твоей постели? Кукла или еще что-нибудь.

— Это негигиенично.

— Но они составили бы тебе компанию.

Бетия громко фыркнула:

— Кукла для компании!

Она тихо засмеялась, и Тевернер почувствовал, что его переполняют эмоции, которых он не мог определить. Возможно, любовь, но сильно затушеванная почтением. Эта крошечная пылинка человечества за три коротких года своей жизни развила интеллект, юмор, мудрость. «Способность производить таких детей, как Бетия, — подумал он вдруг, — было главной претензией человечества на право защищать Вселенную, взять верх над сиккенами. Однако где-то что-то пошло неправильно, и каждый час сотни хрупких мужественных бетий умирают под ногами сиккенских воинов на границах Федерации. Сколько лет будет Бетии, когда чужаки доберутся до Мнемозины? Двадцать? Может, меньше. Никакого общения ни мыслью, ни словом никогда не происходило между человеком и сиккеном, но перенос штаб-квартиры КОМсэка на Мнемозину может стать известным сиккенам, и в этом случае планета станет первой целью…»

— Ты пришел увезти Лиссу?

— Нет. Я хотел бы, но теперь это невозможно. Я просто хотел поговорить с ней.

— А почему ты не увезешь ее?

— Не могу. — Тевернер заколебался. — К тому же ведь она выходит замуж за полковника Фаррела.

— Да, но…

— Что — но?

— Он темный человек.

— Темный? — Тевернер заметил, что она подчеркнула это слово, и решил проверить. — Лисса тоже темнокожая.

Кукольное лицо Бетии выразило разочарование.

— Он темный человек, — спокойно повторила она. — Но у тебя и у Лиссы… один цвет. Это очень странно.

— Что ты имеешь в виду, Бетия?

— Мне пора спать, — сказала она решительно, вылезая из халата.

Тевернер помог ей лечь в большую постель и укрыл ее прямое маленькое тело. Она лежала в центре кровати, вытянув руки по бокам, на лице была спокойная сосредоточенность.

— Спокойно ночи, милая, — сказал Тевернер, но ответа не последовало. Он с минуту смотрел с растущим чувством печали на отливающие перламутром черты ее лица, а затем погасил свет. Бесполезность его собственной жизни как бы окружила его стенами темноты. Он подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы.

Блеск лунных фрагментов отражался в бассейне. Далеко за деревьями свет Центра и еще более ослепительный — нового города подчеркивали претензии человека на эту часть Галактики, но надолго ли? Даже без угрозы сиккенов, долго ли человеческий караван сможет идти через яркий блеск сокровищ мироздания? Сколько столетий? Душа требует, чтобы ответ составлял бесконечное число, потому что меньшее ее не удовлетворяет, но разум знает другое. Удивительно, что такое, казалось бы, мелкое событие, как открытие одной элементарной атомной частицы в маленькой лаборатории на Земле в начале XXI века, могло разбить надежды человечества на коллективное бессмертие.

Тахион, не могущий существовать при скоростях ниже световой, набрал скорость распространения энергии до такого ускорения, что смог пересечь Галактику за долю секунды. Он открыл космос человеческому роду, но в тоже время закрыл двери будущего, потому что континуум молчал. Благодаря тахионному коммуникатору цивилизации могли переговариваться через расстояния в тысячи световых лет. Единственное ограничение состояло в том, что с увеличением скорости уменьшалась энергия частицы. Но вместо эфирного соприкосновения с голосами разума, поиск тахионов не дал ничего. Протяженность времени слишком велика. Цивилизации поднимались, расцветали и умирали, но быстролетные мгновения галактического времени, когда соседи были на своей технологической вершине, редко совпадали.

Только горсточка пульсаров — искусственно включенных маяков, терпеливо подающих сигналы, шептали о культурах, которые родились, насладились своим коротким часом и исчезли в невообразимо далеком прошлом. И новая информация означает, что ценности, указанные в страшной таблице Ван Хорнера для времени жизни и вероятностях разрушения технологических цивилизаций, должны быть радикально пересмотрены. Земная цивилизация вошла в фазу развития, описанную как Тип II — способность утилизировать и направлять полный объем излучения своей звезды, — и жизнь, согласно первоначальной таблице Ван Хорнера, предположительно продлится 6500 лет.

Но посттахионный пересмотр уменьшил цифру до 2000 лет. А неудачная космическая шутка, поместившая человеческую и сиккенскую цивилизации в одном пространстве и времени, похоже, уменьшит этот жалкий отрезок времени до точки исчезновения…

Все это кружилось в голове Тевернера, когда он услышал за окном голос Джервеза Фаррела. Он поглядел вправо и увидел, что конец балкона всего в нескольких футах от окна Бетии. Фаррел наклонился над балюстрадой и смотрел на новый город. Он был в вечернем костюме и курил тонкую сигару.

— …сознаюсь, что вы потрясли меня, мой мальчик, — отчетливо слышался голос Говарда Гренобля, хотя самого его Тевернер не видел. — Я нахожу, что во все это весьма трудно поверить.

— Да? — холодно отозвался Фаррел. — Я не привык, чтобы в моих словах сомневались.

— Нет, нет, я не собирался предположить… это просто… просто я не представлял, что КОМсэк так доверяет решениям МАКРОНа.

— МАКРОН — логическая машина, в распоряжении которой вся сумма человеческих знаний. И она не выдает готовых решений. Это надежный инструмент для определения вероятности ценностей, но никоим образом не для выноса решений. — В голосе Фаррела слышалось раздражение. — Я оправдался?

— Все ясно, спасибо. Но почему здесь, на Церуле? Какие факторы повлияли на МАКРОН, что он сделал эту… рекомендацию?

— Ответ на этот вопрос знают не больше шести человек во всей Федерации, — сказал Фаррел.

— Ясно…

— Вы понимаете необходимость этого?

— Конечно, такое знание должно быть ограничено. Простите меня за мои вопросы… — Голос Гренобля стал больным. — Война казалась всегда такой далекой от Церулы, и вдруг вся штаб-квартира КОМсэка налетела на нас…

— Налетела на вас… Можно подумать, что вы говорите о саранче.

— Вовсе нет. Я польщен. Весь мой штат гордится. Наверное, именно это МАКРОН и имел…

Фаррел резко, ядовито засмеялся.

— МАКРОН встал вам поперек горла, не так ли, Говард? Я скажу вам, что именно вас раздражает во всем этом деле: тот факт, что решение разместить здесь штаб-квартиру исходит не от моего дядюшки, который сказал бы что-нибудь вроде: «Я знаю идеальную планету, джентльмены. Вы будете очень рады остановиться на Церуле — у старого Говарда Гренобля отличная кухня и первоклассный винный погреб».

— Вы слишком далеко заходите, Джервез.

— Просто пытаюсь вернуть вас к реальности. Мы, армия, ведем войну с невообразимо сильным и опасным врагом…

— О, да, — вставил Гренобль, — я слышал, что прошлой ночью обстреляли ваш геликоптер.

В наступившем молчании Тевернер улыбался, оценив умение старика пользоваться стилетом. Он, вероятно, отлично понимал, как Фаррел будет уязвлен напоминанием, что он никогда не был ближе десяти световых лет к областям максимального проникновения.

— Ваш друг Тевернер ответствен за это, — возразил Фаррел. — Я не разрешал использовать тяжелое оружие, но я знаю, что пять рейдеров не будут надоедать вам более, а скоро я получу и остальных.

— Вы возьмете остальных? Со слов генерала Мартинеса я понял, что вам поручена совсем другая работа.

— Мы получим остальных — какая разница? — Сигара Фаррела яростно вспыхивала, противореча небрежности его слов.

Тевернер вздохнул с облегчением. Пятью «рейдерами», упомянутыми Фаррелом, видимо, были Шелби и те четверо, включая Джоан М’ваби, которые были аннигилированы, когда пытались пройти в ворота. Вспоминать об их смерти было больно, но Тевернер по крайней мере знал, что никто из остальных не схвачен. Два месяца интенсивной тренировки на самосохранение, которую он дал им, видимо, пошли на пользу. Все они теперь на пути к озеру Брус и, миновав его, затеряются в северном архипелаге. Это многое снимало с его совести.

— Однако холодновато, — сказал Фаррел.

— Я думал, что мы поговорим насчет организации свадьбы. Времени остается мало, знаете. Все было решено так поспешно…

— Я оставляю все детали на вас, Говард. Вы лучше разбираетесь в этих вещах. А сейчас наши гости, наверное, удивляются, куда мы исчезли…

Мужчины ушли с балкона. Тевернер остался у окна на несколько минут, а затем задернул шторы. Пройдет еще несколько часов, прежде чем он получит шанс пробраться в комнату Лиссы, а легкая дрожь в коленях говорила, что он еще не оправился от большой потери крови. Он подошел к постели и прислушался к дыханию Бетии. Она спала. Он лег на пол подальше от двери и заставил себя расслабиться.

Когда он проснулся, в доме стояла абсолютная тишина. Часы показывали два часа ночи. Он с трудом встал и приоткрыл дверь. В коридоре было ночное освещение, но полная неподвижность воздуха убедила его, что можно выйти. Взглянув последний раз на одинокую фигурку Бетии, он закрыл дверь ее спальни и пошел к лестнице. Комната Лиссы была на том же этаже, но, кажется, в другом крыле, и ему нужно было пройти три стороны широкой лестничной клетки. Пройдя застеленный ковром коридор, Тевернер остановился, ругая яркое освещение на площадке. Кто-то по небрежности не выключил полный свет на потолке, а агорафобия Тевернера, заботливо воспитывающаяся в течение последних двух месяцев, заставляла рассматривать ярко освещенное место как решительно небезопасное.

На стене коридора, у поворота, он увидел два выключателя. Один, наверное, был для коридорных ламп, но как насчет второго? Относится ли он к освещению на площадке? Надеясь, что при выключенном свете он привлечет меньше внимания, чем при полном освещении, Тевернер повернул выключатель. Свет на площадке замигал, но не выключился.

Тевернер с удивлением уставился на выключатель, пытаясь представить себе электрическую схему, при которой свет тускнеет, а затем загорается снова. Может, этот выключатель относился к какому-то узлу, берущему энергию, в этом случае лучше всего оставить его в покое. Он повернул выключатель в его первоначальное положение. На этот раз свет на потолке выключился на целую секунду, а затем загорелся в полную силу.

Решив, что в выключателе какой-то странный дефект, он вдруг сообразил: схема самая обычная. Виной тому двухсторонний выключатель. Видимо, кто-то в другом конце схемы включил свой выключатель чуть-чуть позднее Тевернера. И этот кто-то находится в другом коридоре, всего в нескольких ярдах, скрытый от него поворотом стены!

— Кто там? — громко спросил мужской голос.

Тевернер повернулся и бесшумно побежал назад, мимо комнаты Бетии и закрытой теперь балконной двери, пока не обогнул тупой угол здания. Он прижался к стене и подождал. Услышав легкий шелест приближающихся шагов, он пробежал по коридору, открыл дверь в конце его и остановился на площадке главной лестницы, прямо перед вооруженным охранником. Ружье охранника висело на плече, а в руках были две чашки кофе.

— Отставить, солдат, — сказал Тевернер командирским голосом. — Тебе повезло, что полковник спит.

Он прошел мимо охранника к лестнице. Мозг его работал четко. Вооруженная охрана в резиденции Администратора? Значит, гости, о которых упомянул Фаррел — высокое начальство, военное или какое-нибудь другое. Он, Тевернер, выбрал самую лучшую ночь, чтобы посетить Лиссу! Он начал спускаться по лестнице в главный холл, который казался пустым. Солдат на площадке растерянно смотрел ему вслед. Тевернер еще не дошел и до половины лестницы, когда из коридора на площадку выскочил тяжеловесный сержант, тот самый рыжий сержант, которого Тевернер оглушил в воротах армейской базы.

— Остановить этого человека! — заорал сержант.

Тевернер метнулся вниз, перепрыгивая через ступеньки с риском упасть. Летящий прыжок вынес его на середину холла — как раз тогда, когда из швейцарской выскочил второй охранник. Столкновение отнесло Тевернера прямо на мраморную колонну. Он отступил, вроде бы не пострадав, но затем упал, как подрубленное дерево.


Швейцарская была длинной и узкой, освещенной одной холодной люминесцентной полосой, которая бросала зловещий свет на скудную меблировку. Тевернер со скованными за спиной руками сидел на жестком стуле и пытался совладать с болью, пронизывающей его тело при каждом вдохе. «Я сломал себе ребра», — подумал он. Зрение с трудом сфокусировалось. Рыжий сержант стоял у двери с поднятым пистолетом. Повернув глаза, Тевернер увидел Фаррела, сидевшего на краю стола. Волосы его были взъерошены, сквозь незастегнутый мундир виднелась коричневая густо заросшая грудь. Глаза горели от возбуждения.

— Ладно, сержант, — сказал он. — Можете оставить нас одних. Не думаю, чтобы тут были какие-нибудь неприятности.

— Есть, сэр.

Сержант повернулся к двери.

— Да, сержант.

— Да, сэр?

— Как только придет коробка, сразу же вернетесь сюда.

— Есть, сэр.

Сержант исчез.

— Вы мне не нравитесь, Тевернер, — сказал Фаррел, как только они остались одни. — И знаете, почему?

— Возможно, потому, — Тевернер подавил сильный позыв к рвоте, — что вы лысеете, а я нет?

— Отлично, полковник. Прямо в точку. — Фаррел небрежно покачал ногой. — Причина, по которой вы мне не нравитесь, кроме этого факта, что вы, архаически выражаясь, деревенщина, состоит в том, что вы встаете мне поперек дороги.

— Собираетесь еще раз столкнуть меня с лестницы?

— Продолжаю, полковник. Как я уже сказал, вы становитесь мне поперек дороги, а я не могу позволить никому ставить мне подножку, потому что для родственника Президента тропа уже достаточно крепка, и я хочу строить свою военную карьеру своими силами.

Тевернер хотел было насмешливо хмыкнуть, но что-то булькнуло у него в горле. Он подозревал, что это кровь.

— Это дельце с геликоптером прошлой ночью было направлено против меня. Генерал Мартинес воспользовался этим как предлогом, чтобы перевести меня на другую работу.

— Крепко, — с трудом выговорил Тевернер.

— Подобная вещь плохо выглядела бы в моей характеристике. Но теперь, когда вы так любезно предоставили себя моему попечению, все будет читаться совсем по-другому.

— Вот как?

— Да, потому что вы скажете мне, где я могу взять ваших друзей немедленно и без всякого шума.

— Сожалею, но не знаю, где они.

Тевернер забыл даже о боли в груди. Прийти в дом Лиссы в этих обстоятельствах было безумием, флиртом со смертью и, кроме того, непростительным эгоизмом. Он точно знал, где беглецы предполагали встретиться, а дни, когда мужественный человек мог утаить информацию от инквизиторов, давно миновали.

— Вы не знаете, где они? — спокойно сказал Фаррел, доставая сигару из нагрудного кармана. — Тогда вам не о чем жалеть — в этом смысле, по крайней мере.

Он закурил и непринужденно выпускал завитки дыма. Его хмурый, расхристанный вид и расстегнутый парадный мундир напомнили Тевернеру персонаж из классической оперы, и его мозг — совсем некстати — начал придумывать название к опере.

В дверь постучали. Когда она открылась, Тевернер увидел толпившихся в холле военных. Вошел сержант с черным ящичком в руке и быстро прикрыл дверь.

— Хорошо, сержант. — Фаррел погасил сигару. — Команда военной полиции не прибыла еще?

— Нет, сэр. Они в пути.

— Отлично. Это не займет много времени. Вы умеете обращаться с иглой?

— Нет, сэр.

Сержант явно чувствовал себя неловко.

— Ничего сложного. Воткнете ему в шею и нажмете поршень. А пока — дайте-ка мне это. — Он указал на пистолет сержанта и нетерпеливо пошевелил пальцами, пока пистолет не лег ему в руку. — Теперь — начинайте.

Сержант открыл ящичек и достал гиподермический шприц, извиняющимися глазами глядя на Тевернера. Сердце Тевернера забилось. Он не был уверен, что именно было в шприце, но не сомневался, что через несколько секунд после проникновения этого препарата в кровь он выболтает Фаррелу все, что тот хочет знать. Он безуспешно пытался снять наручники, в то время как его нервы выкрикивали невыносимое отчаяние: «Отец, мать, простите меня, простите меня…» Этот безмолвный крик замолк, когда Тевернер нашел единственный выход в зияющую, милосердную беззвездную ночь.

Он низко опустил голову и позволил сержанту вогнать иглу. Боли не было, лишь ощущение дергающего жара. Он подождал, пока вынут иглу и руки сержанта расслабятся, а затем стремительно вскочил со стула головой вперед.

Фаррел, все еще сидевший на краю стола, был так удивлен, что не успел отклониться. Тевернер опрокинул его на спину и впился зубами в его горло.

Он слышал прерывистое дыхание Фаррела, чувствовал дуло пистолета на своем боку. Пистолет щелкнул раз, второй. Тяжелые пули прошли через грудную клетку, и смерть расцвела перед глазами Тевернера, как черная роза, раскрывающая лепестки ночи.

И он упал в нее, благодарно отдавая жизнь, которая никогда по-настоящему не принадлежала ему.

Глава 11

Мелисса Гренобль не знала, долго ли она простояла у высокого окна, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Заря нарисовала призрачные серые арки на небе, когда Лисса увидела, как выносят металлический контейнер с телом Мака Тевернера. И когда военный грузовик поехал с легкомысленной скачущей скоростью, у Лиссы потекли слезы. Она перебрала в памяти каждую минуту, проведенную с ним, горечь утраты длилась вечность — однако мир снаружи не изменился: все еще была заря, сверкающий серебряный туман лежал над миром и искажал перспективу так, что здания Центра стали обрубленными силуэтами.

Стекло как бы вытянуло весь жар из ее тела, но она не могла уйти. Одно слово звучало в ледяном холоде ее мозга: почему? Почему? Почему? Что было сутью всей жизни Мака? Почему смерть так рано коснулась его, потребовала его к себе до финального факта суетности?

Под печалью лежало тупое чувство оцепенения. Когда она впервые встретила Мака, на нее произвели впечатление его физическая сила и самостоятельность мышления. Но его самоуверенность, его преувеличенная сдержанность во всем, что касалось проявления эмоций, отталкивали ее, как и всех, кто встречался с ним.

Но она увидела и совсем другого Мака Тевернера, который смотрел на все аспекты жизни с безграничным сочувствием. Она старалась выявить этого скрытого Мака и нашла новый уровень выполнения этой высшей формы созидательного искусства. Их последняя ночь была доказательством, в котором она нуждалась…

И теперь она спрашивала себя, можно ли поверить, что ориентировавшийся на смерть Мак сыграл свою высшую игру, что он пришел из леса, как волк-убийца и был застрелен в зверином акте убийства. Джервез показывал ей свое изорванное горло, но она вспоминала спокойные мученические глаза Мака и трясла головой, инстинктивно отступая.

Был и еще один фактор, на интеллектуальном уровне: она знала фантастическую компетентность Мака. Если бы он пришел ночью как убийца, он выполнил бы свое намерение быстро, тихо и профессионально. Но какова же альтернатива? Из глубины ее тела пришел шепчущий ответ — дрожащий, грустный, убедительный. Может, Мак услышал о ее помолвке, и это известие пустило по ветру весь его инстинкт самосохранения. Не потерял ли Мак свою жизнь из-за любви к ней? Если это так, она не станет женой Джервеза, да и ничьей вообще…

— Лисса, — раздался за ее спиной слабый голосок. — Лисса!

Она повернулась и увидела поднятые к ней серые глаза Бетии, наполненные слезами, и вспомнила, что ребенок и Мак испытывали друг к другу удивительную привязанность.

— Что с тобой, Бетия?

Лисса встала на колени, чтобы ее лицо было вровень с торжественным, неправдоподобно идеальным лицом Бетии. Неожиданно они обнялись.

— Не кричи, Лисса. Я чувствую, что ты молча кричишь. Я чувствую боль.

— Я не могу удержаться. Не могу. Ты не понимаешь. — Лисса почувствовала, что ее самоконтроль ускользает с возрастанием эмоционального давления. Бетия, странная маленькая Бетия была единственной в мире, кому она могла доверить свои мысли. — Я думаю, что Мак приходил увидеть меня. Я думаю, что я виновата в… Ох, Бетия, я не могу больше оставаться здесь.

— Но… куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Может быть, на Землю. Я должна уехать.

— Значит, ты не выйдешь за полковника Фаррела?

— Нет, я…

Лисса почувствовала, как тонкое тело Бетии напряглось и оттолкнулось от нее.

— Мак был прошлой ночью в моей комнате. Я говорила с ним.

Лицо у Бетии изменилось и стало надменным как у маленькой императрицы.

— В твоей комнате! — горло Лиссы сжал безотчетный страх. — Зачем?

— Он там прятался. У него был нож, он сказал, что ударит им меня, если я пикну.

— Я не…

— Это правда. — Бетия внезапно как бы стала выше ростом. Глаза были невидящие, голос звучал неумолимо, безжалостно. — У него был нож. Он сказал мне, что собирается убить полковника Фаррела.

Часть вторая Эгоны

Глава 1

Боль. Быстро нарастающая, быстро спадающая.

Дислокация. Переход. Пробуждение.

Звезды можно пробовать на вкус. И слышать. Звезды можно также и видеть, но как — это не сразу понятно.

Пространство не черное. Оно бежит, кружится и переливается тысячью красок, видимый спектр которых скрывается лишь на долю минуты. Наиболее рельефным в этом регионе является восхитительная пульсация и перемещение цветов, разброс частиц новых звезд, сталкивающихся с вездесущим водородом межзвездного пространства.

Процесс обретения этого знания пока тоже не ясен.

Щедрое солнце плывет в медленном величии, свободно предоставляя свою помощь. Еще ближе планета горит особым, божественным нейтральным огнем обитаемого мира. И вокруг колышется Мать-масса, обширная, устрашающая, вечная…

«Я думаю, что я все-таки жив». Невероятное понимание не сопровождается шоком — нет ни регулирующих желез, ни потока крови, ни органических насосов, но сознание Тевернера — радужный мост к ближайшему окружению.

Серебряно-голубое облако придвинулось ближе. Разреженный овоид слабо светящегося газа, однако Тевернер, благодаря своему новому восприятию, увидел в нем человеческое лицо. Облако также походило на молодого сильного мужчину в военных доспехах, сгорбленного старца, улыбающегося мальчика, свернувшегося зародыша, слившихся в единое целое.

«Добро пожаловать в жизнь! Не бойся. Я — Лабинус». — Одновременно пришли три мысли.

«Я не понимаю».

Тевернер осознавал, что его мысль преодолела пространство. Он почувствовал тепло и уверенность — живой?

Вблизи плавали другие овоиды. Он настроил свое восприятие, и осведомленность изменилась. Пространство наполнилось сияющими индивидуальными лицами. Бесчисленные миллионы лиц.

«Я помогу тебе, ты быстро приспособишься. Войди в меня». — Лабинус подошел ближе.

Тевернер сообразил, что он тоже блестящий овоид. Затем с его мозгом слился другой мозг. С первого же мгновения контакта он узнал Лабинуса лучше, чем знал кого-либо в жизни — пережил его детство на севере Франции во времена цезаря Августа, солдатскую службу в Седьмом легионе в Галлии, Британии и Африке, выход в отставку в звании центуриона, жизнь на маленькой ферме, воспитание четверых сыновей, смерть летним жарким вечером на открытом воздухе, под дубом…

Тевернер отодвинулся, чувствуя себя неловко.

«Расслабься. Верь. Отдай себя», — сказал Лабинус.

Тевернер снова вошел в контакт и на этот раз не почувствовал неудобства, потому что он и Лабинус были братьями, делившими рождение, жизнь и смерть. Он смутно и благодарно понял, что Лабинус впитал изгибы его, Тевернера, жизненной линии, и это не было неприятно. Они смешались, как распустившиеся цветы и насекомые вокруг них, и окрасили пространство безымянными оттенками энергии, а твердые звезды хрустели, мягкие звезды шептали, и питание шло от солнца, и Мнемозина горела жизнью, и Мать-масса растягивала вокруг свои бесплотные ветви…

Знание, — объективное и молчаливое, затопило Тевернера.

«Главная и универсальная единица жизни — эгоны, — сообщил Лабинус. — Они создают облака энергии в межзвездном пространстве, питаясь мельчайшим количеством энергии звездного света. Они рождаются непрерывно, потому что эгон в своем первичном состоянии впечатывает свой рисунок в поток первобытной энергии и таким образом создает других своей породы».

«Ты — эгон?»— мозг Тевернера шагнул вперед.

«Да».

«А я?»

«Тоже».

«Самоподдерживающийся образец энергии. — Тевернер сделал интуитивный скачок. — Это означает…»

«Да. Ты бессмертен».

«Бессмертен! — Галактики, кажется, остановились в своем движении. — Но если я родился в космосе… здесь… почему же я жил как человеческое существо?»

«В первичном состоянии эгон не имеет личности, — продолжал Лабинус, — Он лишь сущность жизни и имеет противоэнтропическую тягу вперед к более высокой ступени организации. Он достигает этого путем установления связи с новосотворенным существом, живущим в физическом плане. Существо-хозяин может быть человеком, животным, птицей, рыбой — любым существом, имеющим определенный уровень врожденной сложности нервной системы и способным к развитию. В пространственно-временном континууме так много эгонов, что каждое разумное или полуразумное создание, которое когда-либо существовало, имеет прикрепленного к нему эгона».

«Я все-таки не понимаю».

«Являясь частью окружения, идеально подобранный к межзвездной среде эгон не вынужден развиваться. Он останется навсегда несамостоятельным кочевником панспермической мысли-массы, но инстинкт движения вперед к высшей стадии бытия влечет его к формированию связей с тем существом, которое родилось во враждебном окружении, заставляющим его развивать свои силы, чтобы существовать».

«Значит эгон — дубликат?»

«Когда физический хозяин растет и зреет, его центральная нервная система становится невероятно сложной через взаимодействие тела с окружающей средой. Это развитие соответствует во всех деталях развитию эгона. Но когда хозяин умирает, эгон освобождается от своего добровольного рабства. Снабженный индивидуальностью, высшей сложности рисунком самоподдерживающейся энергии, он возрождается в своем наследии бесконечной жизни.

Итак, смерть хозяина — просто дверь в новую жизнь, потому что он эгон».

Поток информации затоплял Тевернера, и он снова чуть-чуть отделился от Лабинуса, нарушив мысленный контакт. Вселенная толпилась вокруг него, пылая мириадами энергетических красок, полная движения и жизни.

«Слишком много», — сказал он.

«Не беспокойся. Привыкнешь. Время есть».

Мысли, направляемые к нему Лабинусом, в сущности, не были одновременными, как теперь понял Тевернер, когда заметил, как быстро его мыслительные процессы становятся равными процессам Лабинуса. Холодный энтузиазм зашевелился в нем, когда он начал усваивать истину о феномене, именуемом Жизнь.

«Я еще не очень ясно понимаю, — передал он. — Мак Тевернер — мое физическое тело — мертв, однако я жив».

«Да. Одна копия книга сгорела, но другая цела».

«И я никогда не умру?»

«Ты никогда не умрешь. — По лицу Лабинуса прошла тень. — От естественных причин…»

«Значит мои родители живы?»

«Подожди. — Пауза. — Да, твои родители живы».

«Я могу говорить с ними?»

«Возможно, при случае. Они — часть субмассы».

Энтузиазм Тевернера возрастал. Это было странное, холодное пламя, оно показалось ему тревожным, но его мозг прыгнул вверх, в вечную среду сверкающей нервной энергии, бьющей на слиянии двух великих потоков человеческой мысли: спиритуализма и материализма. Классические религии Земли, формулировки древних инстинктов Мака доказывались нитями чистой силы, размножающейся среди звезд. Жизнь вечна; вначале она связана с телом, но независима от него. Смущение и страх вторглись в сознание Тевернера — вечность, бесконечность…

«Ты не одинок в пути», — мягко сказал Лабинус, и за его мыслями мерцали концепции еще более обширные, чем те, что уже влились в мозг Тевернера.

Мать-масса! Тевернер глядел в пугающе яркое облако, окружавшее Мнемозину, и потребность, которая всегда составляла большую часть его жизни, хотя он и не знал об этом, внезапно была удовлетворена. Родилось ощущение свершения и полноты, смешанное с эмоциями, превышающими эмоции человеческой копии.

«Скажи мне!»

«Нет надобности говорить, мой друг. Все, во что ты верил, — правда. — Лабинус готовился отойти. — Иди с жизнью».

«Ты пойдешь со мной?»

«Позднее. Надо принять других».

Тевернер почувствовал, что его тащит к Матери-массе, сначала медленно, потом с усиливающейся скоростью. Пространство было заполнено эгонами. Он проходил сквозь них, они сквозь него. При каждом контакте обменивались жизнями, сознание Тевернера распухало от памяти тысяч существований, но он все еще был на внешних границах Матери-массы. Знание его судьбы распускалось в нем самопроизвольно…

Эгоны — существа общительные, объединенные какими-то приближающимися к бесконечности связями через взаимодействие их личностей. Они не покидают живущих особей на их родной планете до тех пор, пока жизнь полностью не иссякнет в этом мире. На этой стадии, когда история жизни полностью закончена для планеты, невообразимо обширная корпорация личностей, составленная из всех разумных существ, когда-либо живших на планете, покидает ее.

Затем происходит бесконечное паломничество через вечность к интеллектуальным приключениям, что вне пределов понимания любого единичного мозга. Возможно, для прохода через другой континуум, когда этот континуум умирает от смертельного накала, чтобы оплодотворить новые миры, вдохнуть жизнь в миллиарды свежих планет; возможно, для того, чтобы объединиться с другими мировыми мозгами, и объединяться снова и снова в поисках Предела.

Жажда Тевернера к абсорбции росла, и с ней росла и его скорость. Сияющие ветви эгон-массы открылись, сложились вокруг него, обволокли. Затем пришла боль. Тевернер остановился.

«Жизнь, — закричал он в страхе, — ты отталкиваешь меня?»

Ответ пришел со всех сторон сразу.

«Нет, мой друг, не отталкиваю. Загляни в себя».

Он повернул свой мозг внутрь. Боль зародилась глубоко внутри его собственного существа, но, однако, пришла снаружи. Не из реального снаружи, где все было заполнено блеском разбросанных красок, но из другого снаружи, из ограниченного, тоскливого сна-существования, которое он знал до… до… Ощущение нежелания, отвращения, но физическая связь была еще очень сильна, и он был вынужден вспомнить… до… до того, как Джервез Фаррел спустил курок. Фаррел убил Тевернера, но было что-то еще, что в это время казалось более важным. Недовольство Тевернера росло: неизвестная сила держала его, привязав к обстоятельствам темной игры, в которой он когда-то участвовал. Он хотел… он хотел, чтобы это случилось… Он вынудил Фаррела убить его, потому что… потому что иначе Тевернер выдал бы информацию, которая привела бы других к смерти.

Несмотря на его сопротивление, воспоминания вернулись: КОМсэк, устроивший штаб-квартиру на Мнемозине, война с сиккенами, видение красивого женского лица, странно затемненного… Лисса!

Тевернер растерялся. Лисса. Она держала его. Но как? И зачем? Возможно ли, что смутно припоминаемая вещь звалась любовью и вызвала такие прочные цепи, что он не мог разорвать их? Холодная ярость разлилась в нем.

«Отпустите меня, — просил он, — я должен жить. Я требую своей жизни, отказываюсь быть связанным с тьмой».

«Потерпи, — прошептал ближайший эгон. — Перед тобой вечность».

«Как я могу ждать, когда я познал Жизнь?»

«Ты должен ждать, — мысль была полна сострадания, — до тех пор, пока связь не порвется».

«Но я не…»

Мысль Тевернера потерялась, потому что Вселенная вокруг него взорвалась в хаосе. Эгоны бросились через него в неожиданном бегстве, из них выбивался страх, как кровь из артерии. Цвета угрожающе изменились, Мать-масса корчилась и кричала миллионами беззвучных голосов, и два черных крыла прокладывали свой быстрый и жестокий путь через центр мальстрема.

Крылья резко свернулись и исчезли.

По их следам шло молчание и чувство непереносимой скорби. Возобновив контакт, Тевернер почувствовал пульсирующую сквозь него печаль, а с ней невероятное сознание, что эгоны мертвы. Эгоны — наследники вечности — убиты черными крыльями, и боль, испытываемая их товарищами, бесконечно сильнее той, что чувствует человек, стоящий на коленях у смертного ложа любимой. Скорбь переполнила Тевернера, вытеснив из его мозга все мысли.

Через какое-то время он вернулся к области сознания.

«Я видел два черных крыла. Это… враг?»

«Нет, это не враг».

«Я не понимаю».

Пауза, и Тевернер почувствовал, что сейчас узнает о чем-то худшем, чем существование неумолимого врага.

«Единственные существа, могущие уничтожить эгонов, — это люди, и они делают это, даже не зная о нашем существовании».

«Но крылья…»

«Крылья космических кораблей Федерации, прибывших на Мнемозину, мой друг. Крылья баттерфляй-кораблей».

Глава 2

Каким-то образом смерть укрепила физическую связь Тевернера с Лиссой.

Неизменившиеся элементы его характера, отзываясь на положение эгонов, казалось, возобновили для него эмоции темной игры. Интенсивная боль в бесформенных контактах напомнила ему, что человечество тоже стояло перед эквивалентом черных крыльев — сиккенским воином. Принципиальное различие было в том, что сиккенская психология, культура, мотивы их желания уничтожить человечество были непонятны людям, в то время как эгоны прекрасно знали природу своего бедствия.

Межзвездный двигатель Буссарда, названный так после двадцатого столетия по имени физика, задумавшего его, использовал в пространственной обстановке принципы обычного реактивного двигателя — в том, что касалось окружающей среды. Два огромных магнитных поля, протянувшиеся в космосе на сотни миль от корабля, стремились ионизировать материю, чтобы использовать ее и как рабочую газообразную среду для обеспечения реактивной массы, и как источник энергии для термоядерного реактора. Суперпроводящие наносы, создаваемые полями, предназначались для отклонения тяжелых частиц от жилых помещений и других чувствительных отделов корабля.

В первоначальном чертеже Буссарда было показано, что ионизацию среды перед кораблем будет производить внешнее оборудование, но развитие лазерной энергии дало другой ответ. Изливая энергию гамма-лучей в подходящую звезду, можно заставить ее стать Новой, благодаря чему тысячи кубических световых лет космоса будут заполнены энергетически мощной материей. Торговые пути Федерации были вымощены обломками уничтоженных звезд. Природа Галактики изменилась от встречи с диктатом человеческой торговли. В этих неестественно активных районах корабли могли эффективно увеличивать скорость до шестикратной световой, при которой тахионная форма обретала жизнь, и поэтому никто, кроме горстки философов и поэтов, никогда не протестовал против беспримерной беззаботности человеческого рода по отношению к влиянию их проектов на структуру континуума.

Похожие на крылья магнитные поля дали космическому кораблю его популярное название — баттерфляй-корабль.

«Прелестное, причудливое название, — думал Тевернер, — для величайшей трагедии, в которую когда-либо попадала человеческая раса».

Когда контакты с окраиной эгон-массы стали тверже и более многогранными, он обнаружил, что мрачное сознание этой трагедии растет в нем, но не в границах мыслей и идей, а в чистых концепциях. Плывя между странными перспективами красоты и новых красок, он рассматривал эти концепции. В его мозгу повернулся ключ, дверь открылась и из незнакомого угла брызнул резкий свет на прошлую жизнь Тевернера, на всю человеческую историю.

Как только разумная жизнь зашевелилась по лику Земли, вокруг образовалась эгон-масса, сосредоточившись не столько на самой планете, сколько в ее биосфере, на разнообразных, однако связанных между собой формах жизни. В эгон-массу входил всякий мозг, когда-либо существовавший на Земле. Гений, дурак, хмурая обезьяна, спящая собака, убийца, святой, дикарь, физик — все были там. Трепетно-прекрасные эгоны детей, умерших в материнской утробе, смешивались с цезарями, отдавая то, что восприняли, и внося свой особый вклад в эгон-массу для полной комплектации — мировой мозг Земли должен включать в себя каждый фрагмент жизни.

Обширный резервуар сознания не мог быть перехвачен непосредственно человеческой, относительно грубой нервной системой, но мог общаться с живыми существами с помощью разреженных облаков энергии. Тому пример древний феномен вдохновения. Артисты, писатели, ученые всем своим существом желали решить свои проблемы, и иногда, если им везло, передняя часть мозга достигала контакта с эгон-массой и извлекала нужное знание. Человеческая мысль — хроника таких заимствований из запаса опыта и мудрости расы. Многие по вдохновению чувствовали существование великой внешней силы, которая представала перед ними, чаще всего во сне, с полным решением задачи. Люди бывали потрясены этой природой сообщения. Музыканты и поэты рассказывали, как произведения приходили к ним готовыми, со всеми деталями сразу, без всяких усилий с их стороны, и их творческая работа состояла лишь в том, чтобы как можно скорее положить это на бумагу, пока видение не поблекло.

Вот таким образом, при поддержке неистощимой кладовой гениев своей расы, человек сумел получить в собственность звезды — пока не появился баттерфляй-корабль.

Мерцающие магнитные крылья срывали громадные ряды эгон-массы, убивая эгонов миллионами, смахивая прочь мировой мозг человечества, его гениев, его наследие бессмертия, все…

Тевернер неожиданно понял, почему война с сиккенами шла так неудачно. Впервые за всю свою историю люди были вынуждены стоять голыми перед мощным противником — без своих гениев, их силы неравноценны. Призрачные контуры величайшей истины всплыли на миг на горизонте мозга Тевернера, но поток мыслей отнес его к легендам о Мнемозине — планете поэтов, последнем редуте человеческого духа…

Единственная планета в Федерации, где не могут действовать баттерфляй-корабли.

Эгон-масса Земли разметена, и копии с других планет Федерации бежали на Мнемозину, но очень немногие могли думать и творить, и ловить вдохновение так, как они привыкли. Мозг Тевернера пылал, когда возобновившиеся воспоминания зажигались новоприобретенным знанием.

МАКРОН, громадный компьютер, используемый для ведения войны, заставил КОМсэк перевести штаб-квартиру на Мнемозину. Имея в своем распоряжении все сведения и факты, не начал ли МАКРОН доходить до смутного, бледного понимания? Не шевельнулось ли псевдосознание в его металло-керамическом мозгу и не установило ли подспудную истину всякого проявления жизни? На эмпирической основе, возможно, МАКРОН вытащил Тевернера с фронта и сделал его дизайнером оружия. Он, конечно, обратил внимание на необычно высокую концентрацию интеллектуалов на Мнемозине. Но способен ли МАКРОН связать эту особенность с астрономической особенностью, которая отгораживала планету от баттерфляй-кораблей? Есть ли у него мотивировка или авторитет, чтобы дать команду, которая спасет человечество от исчезновения?

Тевернер почувствовал, как растет в нем страдание, когда осознал, что время человечества, время Лиссы и Бетии истощается, что человек должен отозвать свои великолепные, но смертельные корабли и сражаться другим оружием до тех пор, пока его гений не возродится и не вернется к нему, если… — мысль ударила, как молотом, — если еще не поздно.

Он вдруг обнаружил, что эгоны как бы отдалились от него. Его мысль перекинула мост к ближайшему — Кистра-Гурле, умершему около пяти тысяч лет назад, члену недолго существовавшей североафриканской цивилизации, о которой археологи не подозревали. Он ковал мечи и умер в сравнительно молодом возрасте от аппендицита.

«Что мне делать?»

«Делать? — Кистра-Гурл послал холодную симпатию. — Я чувствую твою боль, Мак Тевернер, но помочь не могу. Потерпи, связь оборвется со временем».

«Дело не во времени. Это не касается лично меня».

«Твоя боль растет на связи. Когда ты освободишься, ты перестанешь смотреть сквозь темное стекло физических глаз. Ты поймешь, что для человечества лучше всего вымереть сейчас, пока крылатые корабли не разрушили большую часть мирового мозга».

«Я не могу даже думать об этом», — запротестовал Тевернер.

«Это из-за связи. Помни, что ты живешь теперь потому только, что твой эгон избежал уничтожения. Каждый раз, когда корабль проходит через нас, многие эгоны умирают настоящей смертью. Люди, еще живущие на Мнемозине, также осуждены на настоящую смерть, если их эгоны погибнут».

«Я знаю. И знаю, что неправильно предпочесть протожизнь истинной, но… А что это за связь? Это случалось и с другими?»

Мысль Кистра-Гурла окрасилась усмешкой.

«Это случалось и с другими до тебя, но феномен усиления чрезвычайно редок, с тех пор как наука победила романтизм».

«Навязчивые вещи! Я не могу… — Тевернер прервал мысль. — Почему ты отключился?»

Он увидел, что пространство между ним и окружающими эгонами увеличилось, и он остался в центре сияющей сферы чувств.

«Что-то случилось, — пришла слабая мысль Кистра-Гурла. Потоки страха прошли через его мозг. — Я думаю, что тебя призывают, Мак Тевернер. Мать-масса зовет тебя».

«Не надо!»

Тевернер отреагировал внезапным страхом на то, что сфера вокруг него приняла сначала форму яйца, потом конуса, затем открылся туннель, идущий под эгон-массу, под лунные обломки Мнемозины, глубоко в сердце мирового мозга. Тевернер хотел отступить, но непреодолимая сила закрутила его и потащила в туннель, все быстрее и быстрее, в то время как миллионы личностей проносились мимо него; мысле-образы мужчин, женщин, детей, птиц, всевозможных животных смешивались, бежали вместе, возникали в едином объединении личностей Земли, граждан непостижимого суперобщества, живущего вечно.

«Я не готов», — прорыдал Тевернер, почувствовав, что спуск замедляется.

И остановился.

Слепящий блеск полыхал вокруг него; он уже ничего не сознавал, кроме идеально-правильной сферы, парившей в центре мирового мозга.

Затем его чувства успокоились, и он заметил, что сияющая как солнце сущность — не один эгон, а множество, абсолютно гармоничное, составляющее единый устрашающий образ Мозга. Личности-образы непрерывно объединялись и перемешивались. Когда высшее психическое давление подавило энергию мыслей Тевернера, он осознал, что в это объединение входят да Винчи, Христос, Аристотель…

Перегруженное сознание Тевернера смялось.

Мыли суперэгона были чисты и ясны, как призматические кристаллы бриллиантовой огранки.

«Этот человек связан с основным инструментом?»

«Да».

«Будет ли связь поддерживаться точным двухсторонним общением?»

«Нет, как мы предсказывали».

«Он готов вернуться?»

«Да».

«Физические условия удовлетворительны?»

«Да».

«Он совместим с генной структурой Типа II?»

«Совместим».

«Делайте. Вильям Ладлем будет общаться с нами».

Давящие на Тевернера оковы несколько ослабли. Один эгон пошел на контакт с ним, и Тевернер впитал его личность. Вильям Ладлем родился в Лондоне в 1888 году в бедности, стал трубочистом в шестилетнем возрасте и через три года погиб от удушья в переходах трубы банкирского дома в Кенсингтоне. В Тевернере проснулась жалость, но вскоре утихла. Он коснулся ясного интеллекта, безграничная мощь которого, родись он в других условиях, могла бы оказать влияние на историю двадцатого века и изменить ее; как эгон, он достиг уровня свершений, какие недоступны обычному мозгу.

«Мак Тевернер, — послал мысль Ладлем, — ты знаешь, почему ты не был втянут в Мать-массу?»

«Да. Я…»

«Не тревожься. Мы разделяем твое продолжающееся беспокойство за судьбу человечества».

Удивленный явным противоречием — от других эгонов он узнавал совсем другое, — он попытался исследовать дальше мозг Ладлема, но наткнулся на непроницаемый барьер.

«Я должен сказать тебе, — продолжал Ладлем, — что, при некоторых превалирующих обстоятельствах, для развитого эгона возможно возвращение в физический план».

«Как?»

«Если мы предложим тебе вернуться в физическое существование на Мнемозину, чтобы ты мог попытаться исправить роковую ошибку, заключающуюся в использовании людьми баттерфляй-кораблей, согласишься ли ты?»

«Ты знаешь, что соглашусь».

Мысль о том, чтобы прервать свое существование как эгона, была тяжела Тевернеру, но он видел странно потемневшее женское лицо и чувствовал боль Лиссы.

«Я должен».

«Несмотря на возможные последствия? Я упоминал, что такое перемещение приемлемо при определенных условиях».

«Я согласен на любые условия».

«Хорошо. — Мысли Ладлема наполнились симпатией. — Физические условия, при которых возможен переход, следующие: развитый эгон может снова появиться в физическом плане, если генетическая структура второго хозяина соответствует структуре первого. Иначе говоря, когда второй хозяин — прямой потомок первого».

Через Тевернера прошла волна разочарования.

«Тогда это невозможно. У меня нет… — Мысль его резко оборвалась предчувствием, сковавшим его мозг. — Ты хочешь сказать, что Лисса?..»

«Сын, — заверил Ладлем. — Эмбриону почти два месяца».

«Я не знал. Не имел представления».

«Она одна знала это. Исключительное давление ее общественного положения, боязнь за карьеру отца и здравый смысл заставили ее скрыть беременность».

«Фаррел! — Тевернер понял и вздрогнул, как от физического удара. — Так вот почему она вышла замуж за Фаррела!»

«Именно. Ну, твое решение не поколеблено?»

«Я… — Тевернер не сразу мог связать свои мысли. — Я откажу в жизни собственному сыну…»

«Только в протожизни. Его эгон будет отозван. Мы гарантируем ему место вблизи центра Матери-массы».

Тевернер колебался, но снова увидел затуманенное женское лицо.

«Я принимаю».

Обширный интеллект эгон-массы поднял его, и его личность сфокусировалась на почке мозга зародыша в чреве Мелиссы Гренобль.

Часть третья Сиккены

Глава 1

Джервез Фаррел не сразу понял, что его разбудило.

Он лежал на боку, сонно глядя на высокие окна, за которыми сине-черный в утреннем холоде океан прочерчивался белыми гребнями пены. В утреннем свете следы ног на бледно-зеленом ковре спальни казались слабыми серебряными полосами. В комнате было тихо. Что же встревожило его? Он расслабился, так как здесь не было страшного сна от вибрации пистолета в его руке, о мертвом окровавленном теле, навалившемся на него.

Мысли Фаррела отвлеклись от жуткого мига в швейцарской и переключились на яркие сцены свадьбы, состоявшейся пять дней назад. Жаль, что Мелисса была так нетерпелива — путешествие на Землю и церемония в столичной церкви Берлина запомнились бы на всю жизнь. Тем не менее факт, что он женился на посту и даже не просил отпуск на медовый месяц, произведет благоприятное впечатление там где надо. А нетерпение Мелиссы само по себе было комплиментом, даже если ее последующие действия были слегка разочаровывающими. Ясно, что ее нужно ласково, осторожно обучать, прежде чем ее великолепное тело отдаст то, на что оно способно. Мысль о теплой тяжести ее грудей тайно опустилась в его руки и через давление на пальцы включила голодный позыв в его теле. Он перекатился на спину и тут только понял, что его встревожило: Мелиссы не было.

Он задумчиво уставился в потолок. Уже третий раз за эти пять дней о просыпался и обнаруживал, что он в постели один, и это было странно. Он тихо поднялся и толкнул дверь в гардеробную Мелиссы. Комната была пуста. Он прошел через нее в ванную. Мелисса согнулась над раковиной; ее рвало, полосы слез тянулись по щекам.

— Милая, что с тобой?

Он подошел к ней.

— Ничего.

Она выпрямилась и улыбнулась.

Ее реакция показалась Фаррелу совершенно неестественной. Нечто чудовищное возникло в его мозгу.

— Ты больна? Что с тобой?

— Ничего, — Мелисса продолжала безнадежно улыбаться. — Нервы, наверное. Сейчас все пройдет.

— Это случается каждое утро, — обвиняюще сказал он.

— Не глупи.

Мелисса пыталась обойти его голое тело. Он схватил ее за плечи одной рукой, а другой рванул черную дымку ее ночной сорочки вниз, до талии. Вены на ее грудях казались синими в утреннем свете, а припухшие соски имели коричневый оттенок.

Пол в ванной закачался под ногами Фаррела, а рука стала размахиваться в жестоких шлепках ладонью, в то время как все его сознание утонуло в резких регулярных звуках, вырывавшихся из его легких, которые нагнетали воздух, как архаические кузнечные мехи.

Когда к нему вернулся здравый смысл, он отвел Мелиссу в спальню, уложил в постель и с ледяной заботливостью укрыл простыней отпечатки ладони на ее теле. Дрожащими пальцами он взял сигару из ящичка на ночном столике и закурил. Мелисса плакала, но без надрыва, и Фаррелу показалось, что случившееся принесло ей облегчение.

— Кто отец? — Он старался говорить спокойно.

— Это все в прошлом. Я хочу забыть его имя.

— Ясно. — Фаррел разглядывал пепел сигары. — Избавься от плода.

— Нет!

Мелисса нервно засмеялась, и Фаррел вдруг испугался ее.

— У тебя нет выбора.

— Разве?

Фаррел подумал о реакции его семьи, экзальтированной, безжалостной, и о препятствиях, которые уже вставали на его пути, пока он шел долгой одинокой дорогой, которая, как знал он один, могла привести его на пост Верховного Президента.

— Ладно, — сказал он наконец, — оставляй ублюдка. Но имей в виду: в твоих же интересах было бы избавиться от него сейчас.

Хелберт Фаррел родился в госпитале военной базы на Церуле ранним сентябрьским утром. Роды прошли легко и без осложнений, и через два дня Мелисса вышла из госпиталя и въехала в белую виллу, которую ее муж построил на южных утесах Центра. Джервез Фаррел встретил появление ребенка с большим энтузиазмом. В редких случаях, при необходимости, он объяснял друзьям-офицерам раннее появление ребенка тем обстоятельством, что жил под одной крышей с Мелиссой за два месяца до брака. Он гордо позировал перед камерами армейского отдела общественных отношений, подняв ребенка над головой или над балюстрадой балкона своего дома. Он ни разу не уронил Хелберта, но Мелисса постоянно следила за ним тревожными глазами. А к тому времени, когда мальчику исполнился год, у нее был рассеянный, отсутствующий взгляд полностью отошедшей от жизни женщины.

Глава 2

Возможно, присутствие учительницы спасет его. Хэл Фаррел не был уверен, но надеялся на это со всем жаром, на какой способен шестилетний мальчик.

Он влез в пижаму, пошел в ванную и стал чистить зубы, относясь с большой осторожностью к выпадающему переднему зубу. Если резко задеть его, щетина может попасть между десной и основанием зуба. Это всегда больно и ведет к неприятностям, потому что от любой боли Хэла рвало. Даже мысль о боли вызывала у него легкое головокружение. Разумно предполагая, что зуб когда-нибудь выпадет, Хэл вышел из ванной.

Чтобы спуститься вниз, ему надо было пройти мимо собственной спальни. Он задержался, и у него пересохло в горле, потому что в спальне темнели неопределенные предметы. В его мозгу мелькнуло новое стихотворение, которое Билли Софер принес сегодня из школы. Несмотря на уверения Билли во время переговоров о цене, слова, казалось, сейчас утратили свою магию. Но кроме них у него ничего не было, и он благоговейно прошептал:

Раз, два, три,
Ты не можешь тронуть меня.
Во имя Джей Си,
Ты не можешь тронуть меня!

На последнем слове он промчался мимо спальни и заторопился вниз, едва касаясь ступеней. У двери гостиной он остановился перевести дыхание и услышал чистый мелодичный голос мисс Пельгрейв.

— Я знаю, что Хэл очень взвинчен, полковник Фаррел, — говорила она, — в этом все дело. Я уверена, что пребывание в детской драматической группе поможет ему расслабиться. В конце концов сценическая игра всегда признавалась прекрасной терапией для…

— Терапия! — Отец пренебрежительно засмеялся. — Мой сын не душевнобольной.

— Я и не говорю этого, полковник. Просто у него такие способности к речи, что это будет хорошей отдушиной для него. Вы знаете, что его успехи в устной передаче и в чтении далеко превосходят…

— Хэл может и дома говорить и читать, сколько угодно.

— Но для Хэла было бы очень хорошо получить чуточку больше, — сказала мать, и сердце Хэла подпрыгнуло от радости. Может быть, ему все-таки разрешат ходить в общественный центр.

— Мы ценим вашу заинтересованность, мисс Пельгрейв, — продолжал отец небрежно, — но мы понимаем особые проблемы нашего сына лучше, чем — простите меня — тот, кто видит его час в день.

Чувствуя конец разговора по голосу отца, Хэл решил, что должен немедленно войти, если он хочет сказать «спокойной ночи», пока мисс Пельгрейв еще не ушла. Он открыл дверь. Трое взрослых сидели за круглым кофейным столиком. Мисс Пельгрейв повернула темную полированную голову к Хэлу и улыбнулась совсем по-другому, не так, как в классе.

— Я… я пошел спать, — сказал Хэл, остановившись на пороге.

— Тебе еще рано.

Отец смотрел на него, размешивая кофе, а мать застыла, протянув руку за ломтиком кекса с выражением сосредоточенности на бледном пухлом лице.

— Устал?

— Да. Ну… Спокойной ночи.

— Минутку, парень. — Отец засмеялся, белки глаз ярко блестели на его темном лице. — А где наш поцелуй на ночь?

Хэл понял, что его планы провалились. Он сначала подошел к матери. Она на миг прижала его к массивным склонам груди, и он почувствовал, что ее челюсти уже готовы жевать. Жевала она беспрерывно, днем и ночью. Она поцеловала Хэла липкими и сладкими губами. Хэл повернулся к отцу. Тот обнял его с притворно-дружеской грубостью, прижал колючий подбородок к щеке Хэла и зашептал страшные слова:

— Они ждут тебя наверху, я видел их.

Хэл бросил взгляд на мать, мысленно умоляя ее услышать слова отца, но она с хмурой сосредоточенностью выбирала второй кусок кекса. Когда-то, вспомнил он, она, казалось, верила ему, когда он рассказывал, что говорит отец, и поднимался страшный скандал, но теперь ее мысли где-то витали, и Хэл перестал ей жаловаться.

— Спокойной ночи, Хэл.

Мисс Пельгрейв улыбалась, и ему так хотелось, чтобы она взяла его с собой.

— Спокойной ночи.

Он медленно вышел и стал подниматься наверх, в свою комнату. В ней было темно, и только с лестничной площадки доходил слабый свет. Хэл снова пропел новое стихотворение, подбежал к постели и забился под простыни. Комната выглядела уютно в тусклом оранжевом свете, но Хэл насторожил уши и через несколько секунд услышал хорошо знакомый звук внизу: отец вышел из гостиной и пошел через холл, выключая свет. Свет на площадке мигнул, и комната наполнилась тьмой. Хэл не издал ни звука, не пытался включить лампу у постели — он слишком хорошо знал, какое наказание полагается мальчикам, которые боятся темноты.

Он натянул простыню на голову, и тут же услышал слабый, шипящий, булькающий звук, говорящий о том, что они собрались у его постели: безголовые мужчины и женщины, вышедшие из стен.

Они были реальны, Хэл знал это. Они все стояли вокруг него. Их одежда была пропитана кровью, бьющей из трубок в их шеях. Когда они впервые вышли из стен, Хэл подумал, что это страшный сон, и рассказал отцу, ища поддержки. Лицо отца стало угрюмым, обвиняющим.

— Мальчиков, рожденных в грехе, — сказал он, — безголовые люди окружают каждую ночь. Это наказание за грех.

И с тех пор Хэл слышал их, даже когда не спал, и понимал, что он, наверное, и впрямь большой грешник.

Однажды днем, когда военные новости были плохими — в первый раз сиккенский управляемый снаряд пробился через защитные экраны Федерации и взорвал планету, — отец напился, целовал Хэла и говорил, рыдая, что безголовые люди — всего лишь дурной сон. Но потом Хэл слышал другое…

Свернувшись клубочком под простыней, он чувствовал, что ужасные фигуры снова толпятся у его кровати, и спасся тем, что снова вызвал защитника.

Мак занимал удивительно двусмысленное положение в схеме существования Хэла. Он был так же реален, как и безголовые, но и нереален, потому что его можно было вызвать или удалить по желанию; он был отдельной личностью, но временами он и Хэл были одним. Мак был черноволосый, серьезный, очень сильный, его руки были почти такой же толщины, как тело Хэла, и он решительно ничего не боялся в мире, не боялся даже сиккенов, даже ночных посетителей.

Безголовые могли приходить в комнату, но больше ничего не могли делать, потому что Мак-Хэл принес странное ружье с толстым барабаном, которое никогда не промахивалось, даже если Мак бежал и одной рукой стрелял, а другой тащил Хэла для безопасности.

Удовлетворенный, насколько это было для него возможно, Хэл погрузился в беспокойный сон.


Он проснулся от прикосновения холодных пальцев, обхвативших его и поднимавших из теплой постели.

— Я передумал, — закричал Хэл, отбиваясь, — я не хочу никакого…

— Чего — никакого?

— Мороже… — Хэл замолчал, когда узнал голос матери. Смутно ощущая, что он только что избежал страшной опасности, он позволил ей надеть на него белье и прочую одежду, а сам в это время зевал, жмурился и пытался вылезти, как бабочка из кокона, в другой день.

— Ты слабо завязываешь туфли, я сам завяжу.

— Хорошо, сынок, но поторопись.

Услышав что-то необычное в голосе матери, Хэл внимательно поглядел на нее. Жирное лицо было бледнее обычного, глаза красные. Внезапно, встревоженно, он взглянул на часы: чуть больше шести.

— Лисса!

— Да, сынок?

— В чем дело?

— Ничего. Твоя тетя Бетия останется у нас на некоторое время. Правда, мило?

— Да, пожалуй, — неуверенно сказал он. Бетия была на четыре года старше его, и он злился, что у нее взрослый титул — тетя. Он встречался с ней в среднем раз в год и не имел особенного желания увидеть ее снова. Но у него были подозрения, что случилось что-то неладное.

— А дед Гренобль тоже приедет?

— Нет.

Слово было почти рыданием, и Хэл неожиданно понял, что случилось.

— Он умер?

— Да.

Хэл вспомнил далекую и непонятную фигуру деда.

— Кто его убил?

— Хэл! — Мать взяла его за руку. — Люди могут умереть и без того, чтобы их кто-нибудь убивал.

— Могут?

Хэл бегло рассмотрел эту идею, но отбросил ее, как явное вранье, на чем, похоже, держится вся структура общества взрослых. Он знал, что жизнь бесконечна, если какая-нибудь сила не оборвет ее. Темная сила. Хэл позволил отвести себя вниз, где ему дали горячего молока и пирожков. Отца не было. Через несколько минут армейский лимузин с заспанным солдатом за рулем подъехал к дому. Хэл сел с матерью на заднее сиденье, и они поехали, не дав никаких указаний шоферу. Хэл занялся механикой движения, громоздкой и бессмысленной механикой развивающегося мира. Он прижался к матери и следил, как заря гасит лунные обломки, пока машина мчалась на север, к Центру.

Внезапно с ним оказался Мак — или он сам стал Маком, — Хэл не знал этого точно и удивился, потому что здесь не было опасности. Затем он вспомнил, что Мак в последнее время стал появляться чаще, и каждый раз было ощущение, что важное, большое дело осталось не сделанным. От Мака Хэл и научился называть мать Лиссой — так он думал о ней, когда был Хэлом-Маком, но называл ее так нечасто, потому что это имя, казалось, пугало и расстраивало ее.

На этот раз присутствие Мака ощущалось сильнее, чем раньше, и Хэл сделал так, как советовал доктор Шроутер, когда Хэл в последний раз был в клинике: он постарался приблизиться к Маку, погрузиться полностью в его мозг до тех пор, пока мысли Мака не станут как бы его собственными. Первое, что он узнал, — Мак видел мать совсем другой. Она была гораздо тоньше, чем на самом деле, глаза ее были живыми и она умела смеяться. Был также намек на любовь более чувственную, чем мог понять Хэл.

Очарованный, он погружался все глубже. Он начал чувствовать, как сила Мака вливается в его вены. Умственные горизонты колыхались и отступали, облачаясь в доспехи тайн и чудес Вселенной. Хэл-Мак возбужденно и неровно дышал, проникая дальше. Он видел космические корабли с черными крыльями, погибающих в сражении людей, затем пришло воспоминание о боли, и Хэл в страхе отступил…

Знакомое ощущение горячей мочи, текущей по ногам, вернуло его к действительности. Он пытался удержать поток, но не сладил с ним и вздрогнул, когда напряжение ушло из его тела.

— О, Хэл! — тревожно произнесла мать. — Ты опять обмочился?

— Оставь меня в покое. Все в порядке.

Он знал, что она обнаружит ложь, когда осмотрит гигроскопическое белье, но все что угодно лучше, чем бесполезная дискуссия. Мать решала любые проблемы, предлагая конфету. Хэл хмыкнул, заметив, что она лезет в карман своего пальто.

— Вот, сынок. Ты любишь шоколадные батоны? Ты не успел как следует позавтракать.

— Спасибо. — Он машинально взял подарок.

— Твой дедушка был стар и болен, Хэл. Он не хотел бы, чтобы ты расстраивался…

— Я вовсе не расстроен! — с жаром сказал Хэл. — Меня это мало беспокоит.

— Хэл! Так нельзя говорить!

— Но это правда. Раз он был таким старым и больным, для него самое лучшее…

— Хватит!

Хэл пожал плечами, когда шоколадный батон был выхвачен из его несопротивляющихся пальцев, и через секунду услышал шуршание: мать сдирала с батона обертку. Мальчик прижался к толстой обивке лимузина и закрыл глаза.


Шофер подвез их к заднему фасаду большого шестиугольного дома и остановил машину у входа в частные апартаменты. Несмотря на ранний час, дом был полон света и движения. Хэл вышел из машины и остановился, дрожа на холодном пронизывающем ветру, пока мать тихо говорила что-то шоферу. Хэлу страшно не нравилась резиденция Администратора, и он обычно пользовался любыми уловками, чтобы избежать ее посещения.

— Миссис Фаррел! — В дверях появился один из людей, работавших у деда. — Прежде всего, позвольте мне принести вам соболезнования от меня лично и от всего штата.

— Спасибо. Мой муж сказал, что это произошло…

— Внезапно. Во сне, так что он не страдал. Я послал тахиограмму Президенту Гугу. И мы надеемся…

Хэла не интересовал этот разговор. Он поднялся в дом, позволил себе усесться в большое кресло, где его разглядывали с различной степенью интереса и доброжелательности разные безымянные люди, в то время, как его мать ушла с другими. Никто не предложил ему снять пальто, из чего он заключил, что его визит в большой дом должен быть коротким. Мать вернулась и опустилась на колени у кресла, глядя на сына усталыми глазами.

— Твой отец велел кому-то остаться дома с тобой и Бетией, так что он сейчас отвезет вас домой.

Хэл кивнул и сполз с кресла, направился было к двери, через которую вошел, но мать повернула его в противоположную сторону, к главному входу. Насколько он помнил, он никогда не бывал в холле главного входа, и поэтому удивился, что холл показался ему очень знакомым, но каким-то пугающим. Он оглядел мраморную колоннаду.

В заднем конце холла открылась дверь и появилась его тетка Бетия с чемоданчиком. Она показалось Хэлу слишком высокой и самостоятельной для ее десяти лет. Волосы, строго зачесанные назад, выглядели гладкими, как лед. Она подошла к Хэлу, и ее глаза сверкнули обжигающим светом. Он подумал, что не хочет оставаться с ней.

— Хэлло, Бетия! — Хэл с изумлением услышал слова, выходящие из его рта, — их говорил Мак.

Рядом с ним открылась дверь. Появился отец, почти заполнивший проем своей высокой фигурой. В маленькой темной комнате позади него ничего не было видно, кроме стола, обожженного по краям сигаретами. Хэл почувствовал, что его мочевой пузырь снова открывается. Он всхлипнул и бросился через главную дверь в густой серый воздух. У крыльца стояла желтая машина отца. Он вскочил в нее одним головокружительным прыжком, захлопнул дверцу и сгорбился на заднем сиденье. Отрывочные образы закружились в его мозгу. Он услышал, как отец вежливо извиняется перед группой безымянных людей. Через минуту отец открыл дверцу, подсадил Бетию и сел за руль.

— Здорово вышло. — Отец завел машину. Глаза его сверкали в зеркальце заднего обзора.

Хэл молчал. Его растянувшийся пузырь болезненно сокращался. Он искоса взглянул на Бетию, думая, что и она доставит ему унижение, но ее лицо выражало сострадание.

— Молчишь, а? — сквозь зубы продолжал отец. — Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя, когда проведешь в постели весь день.

Хэл вызывающе кивнул, но сердце его сжалось при мысли о последующих дне и ночи в темной комнате в окружении терпеливых булькающих фигур в промокшем от крови одеянии. Он закрыл лицо руками. Мучительное рыдание вырвалось из его горла, но тут рука Бетии просунулась между пуговицами его пальто. Хэл застыл в неподвижности, когда осторожные пальцы прошли под рубашкой до кожи его живота и без колебаний поползли вниз, под мокрые штанишки.

Секунда давления — и пальцы ушли, оставив за собой тепло, силу и безопасность. Хэл повернул голову и молча уставился на сказочно-идеальный профиль.

Когда машина подъехала к дому, Хэл спал.

Глава 3

В ожидании завтрака Хэл выдернул лист текущих новостей из факс-машины. Лист был сырым и прилипал к пальцам. Осторожно держа его, Хэл вернулся на кухню, разложил лист на столе и принялся читать.

Почти всю страницу заполняли военные сообщения и связанные с этим темы. Хэлу казалось, что на протяжении всей его восемнадцатилетней жизни известия неуклонно ухудшаются, и за последнее время пессимизм распространился повсюду. Когда Хэл ездил в Центр, в свой библейский класс, он чувствовал отчаяние, мятущееся по улицам, как черный ветер.

Все знали, что шестидесятипятилетний конфликт близится к концу и что человеческий род отмечен печатью исчезновения. Пропагандистская машина Федерации все еще функционировала в отрицательном смысле, так что никто не знал, сколько колонизированных миров осталось от первоначальной сотни, но точное их количество не имело значения. Простые люди читали свою судьбу в предзнаменованиях, считавшихся древними еще во времена Гомера. Продукты питания дорожали и стали менее разнообразными, вещи машинного производства — либо жалкими, либо вообще недоступными. Экстремисты всех мастей широко использовали митинги и ночные шествия.

Хэлу было неприятно читать военные известия: они вызывали у него ощущение, что какая-то большая и важная работа осталась невыполненной, и ощущение это достигло невыносимых пределов. Однако он постоянно просматривал газеты и телепередачи. Названия незнакомых планет вызывали обрывки воспоминаний. Иногда эти обрывки складывались в изображения чуждых ландшафтов, и всегда в этих случаях навязчивое ощущение важности, необходимости возрастало до того, что его череп готов был лопнуть. Но природа этого ощущения требовала от него оставаться в тени. Он должен был вступить в армию, но его забраковали по многим причинам, включая слабое зрение и безнадежно малый вес при его шестифутовом с лишним росте.

Библейские классы, похоже, служили надежным указателем на общественное настроение, особенно когда Хэл открыл, что за внешней уверенностью его наставников скрывалось сомнение и страх. Хэл знал, что его дух бессмертен, но не мог продвинуться в теологию настолько, чтобы иметь возможность аргументировать свою веру, а со временем его спокойное безразличие к смерти, как к абстрактной концепции или грубому факту, вообще или в частности, отвратило от него всех.

— Вы эмоциональный калека, — сказал ему румяный и обычно флегматичный священник, с отвращением глядя на него. — Вы не боитесь смерти лишь потому, что вы никогда не были живы.

Собрав свои блуждающие мысли, Хэл занялся газетой. В заголовках на первых полосах сообщалось, что уничтожен еще один мир — третий за этот год. С сокращением границ Федерация стала усиливать нейтронные экраны, через которые не могло пройти, не взорвавшись, ни одно ядерное устройство. Однако сиккены, видимо, научились обходить эту защиту.

Во второй статье говорилось, что генерал Мелен полностью отстранен от работы как глава Проекта Талбека, где работало полмиллиона человек, а годовой бюджет исчислялся миллиардами. Мелен был последним в длинном последовательном ряду тех, кто брался за одну из наиболее мрачно-непродуктивных миссий войны — обмен хотя бы одной мыслью с сиккенами. Тахионные передачи чужаков перехватывались и изучались с особой тщательностью, и их язык был давно проанализирован и расшифрован. Вдоль границ Федерации были поставлены мощные передатчики, которые посылали передачи на сиккенском языке далеко в глубь чужой территории, но никакого ответа на них не было. На этой последней отчаянной стадии войны чувствовалось, что достижение хоть каких-то признаков общения могло бы означать прорыв, — но враг оставался не разгаданным.

Допрашивать пленных не представлялось возможным: повинуясь той же дикой этике, которая торопила сиккенов убивать пленников-людей, они никогда не позволяли взять себя живыми. Большая часть бюджета Талбека шла на развитие способов взять живых пленников, но никакая техника не помогала. Несколько чужаков без всяких признаков физических травм были найдены такими же мертвыми, как и остальные, видимо, они умели так управлять своей высокоразвитой нервной системой, что останавливали жизнь по своей воле.

Хэл перевернул страницу, когда неприятная пустота в желудке напомнила ему, что завтрак необычно запаздывает. Он заглянул в холодильник, но не нашел там ничего такого, что не требовало бы приготовления. Он несколько минут ходил по кухне, мечтая о том, чтобы век слуг никогда не кончался или чтобы Бетия была дома, на университетских каникулах. Раз или два у него мелькала мысль приготовить что-то самому, но глубокое отвращение ко всякого рода физической работе тут же отгоняло ее.

В конце концов он вышел к лестнице и окликнул мать. Ответа не было. Он взглянул на часы — середина утра. Он побежал наверх. Открыв дверь в ее комнату, он остановился на пороге и подозрительно понюхал. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел руки матери, такие бледные на цветном покрывале. Он подошел к постели и увидел на полу тюбик успокоительного. Он поднял его и уже по весу понял, что тюбик пуст.

— Мать! — Он включил свет и встал на колени перед постелью. — Лисса!

— Хэл, — голос ее донесся как бы издалека, — не мешай мне спать.

— Я не могу дать тебе умереть.

Она повернула к нему глаза, ничего не выражающие, одурманенные наркотиком.

— Умереть? Кое-что ты можешь сделать для… в первый раз в своей… — Она сделала усилие и закрыла глаза.

Хэл встал.

— Я позвоню отцу на базу.

— Твой отец… — Тень волнения прошла по ее когда-то красивому лицу, теперь заплывшему жиром, — твой отец не…

— Говори, Лисса.

Хэл ждал, прижав пальцы к дрожащим губам, но мать словно забыла о нем. Он схватился за телефон, но бросил его и вышел из комнаты. В его спальне был отводной телефон. Хэл набрал номер служебного кабинета отца, но сразу же повесил трубку. Дать Лиссе умереть? По ее желанию? Не будет больше бесконечных стычек между ней и отцом, не будет взаимного разрушения, когда две змеи, запертые вместе, кусают друг друга ядовитыми челюстями, не будет самоунижающего тайного обжорства по вечерам, горьких ночей, шепота отца: «Скажи спасибо, что я не хожу по бабам…»

Хэл сел за стол, открыл папку и стал перебирать карточки, исписанные его тонким, с наклоном влево, почерком. Это были заметки для книги, которую он начал писать в этом году, не попав в колледж. Книга называлась «Чудо вдохновения» и должна была играть двойную роль в его жизни: писать ее казалось лучшим приближением к болезненно-уклончивой миссии, возложенной на него, а продать ее было бы первым шагом к финансовой независимости, без чего он не мог уйти от отца.

В полной тишине дома воздушный поток, казалось, шипел в его ушах, как штормовые волны в бухте, и слова на карточках были чуждыми символами, лишенными смысла. Глубоко вздохнув, Хэл заставил себя сосредоточиться, скрыться от образа черных рассыпавшихся волос. Карточки скользили и щелкали в его руках.


«Уильям Блейк, 1757–1827, английский поэт и художник. В своих произведениях перед смертью Блейк говорил, что поэзия была даром откуда-то; в свои последние часы он тянулся к карандашу и бумаге и, когда его жена просила отдохнуть, он крикнул: „Но это не мое! Это не мое!“

Джон Китс, 1795–1821, английский поэт-романтик, сказал в своей поэме „Гиперион“, что описание Аполлона пришло к нему от удачи или магии: „Словно что-то дало мне его“, — и уверял, что не понимал красоты выражений, пока не записал их, и был ошеломлен, потому что они казались сказанными кем-то другим.

Виктор Млкен, 2142–2238, марсианский математик и писатель, сказал о своем знаменитом тахионном методе трансформации: „Математика не моя. Она не принадлежит и никому другому, но я не мог не поверить. Образы возникали за моими глазами, и я лихорадочно выталкивал их на бумагу. Закончив, я был измучен и покрыт потом, но не от усилий творения, а от страха, что символы могут быть отняты у меня прежде, чем я запишу их“.

Для дальнейшего исследования:

Роберт Льюис Стивенсон и „домовые“ (маленький народ), которые, как он уверял, делали за него всю творческую работу; Моцарт: „В моем воображении возникают не последовательные части произведения, а я слышу его целиком“; Кекуле и формула бензола; Дельгадо — концепция световой культуры».


Через час Хэл отложил карточки и вставил лист бумаги в пишущую машинку. Великая истина, которую он хотел извлечь из своих исследований, казалось, подошла к нему ближе, чем когда-либо. Он чувствовал ее приближение. Его пальцы легли на клавиши машинки, и в нем возникло обширное напряжение, какое бывает перед оргазмом, дыхание участилось, сердце билось резкими толчками. Он самозабвенно следил, как его пальцы погружались в клавиши.

— Мелисса! — как взрыв гранаты донесся с площадки голос отца.

Хэл не слышал, как тот вошел в дом. Он вскочил, уронив стул и с горечью чувствуя, как гаснет и уходит внутренний свет. Дверь открылась, и на пороге появился Джервез Фаррел; его темное лицо было почти черным на подбородке, где тень бороды не могло уничтожить даже самое тщательное бритье. Его взгляд на секунду задержался на Хэле, а затем ушел в сторону.

— Где твоя мать?

— В постели, — холодно сказал Хэл. Он хотел что-то добавить, но не мог найти подходящих слов. Отец исчез. Хэл, не двигаясь, ждал. Дверь снова открылась, отец вошел и подошел к столу. Хэл ошеломленно увидел, что слезы сделали белки глаз отца почти флюоресцирующими.

— Она умерла. Твоя мать умерла.

— Папа, я… — Хэл мучительно выталкивал слова, но его горло отказывалось слушаться. Как всегда, в минуты стресса кружащееся смущение разогнало силу мыслей, открывало органические клапаны и зажигало жаром щеки.

— Что? — Отец подошел ближе. — Ты знаешь.

— Па, я… я хотел…

— Почему ты ничего не сделал? Почему не вызвал меня? Что же это? — Отец быстро пошел к двери, но остановился и оглянулся. — Никчемный ублюдок, — сказал он с угрозой и отвращением и вышел, хлопнув дверью.

— Она хотела умереть! — закричал Хэл вслед отцу. — Она хотела уйти от тебя!

В доме стояла тишина, и Хэл подумал было, что отец сошел вниз, но дверь снова стала открываться, медленно, дюйм за дюймом. Он инстинктивно попятился. В дверях появилось лицо Джервеза Фаррела; мускулы вокруг рта побелели от напряжения и оттянули губы дугой вниз.

— Ты знал… — металлически щелкнули слова, — раньше, чем она умерла.

Отец пошел вперед на негнущихся ногах, вытянув руки с согнутыми как когти пальцами. Хэл оглянулся с намерением убежать, но увидел, что зажат в угол. Он съежился, но затем, отчаянно взвыв, бросился на приближающуюся фигуру и взмахнул длинными руками. Отец принял удар, даже не моргнув. Одной рукой он схватил Хэла за отвороты куртки, а другой начал наносить по его лицу размеренные, ритуальные удары, какими Джервез Фаррел снимал с себя напряжение.

Кажется прошла целая вечность, прежде чем Хэл потерял сознание.

Глава 4

Первое нападение на Мнемозину произошло в год смерти Лиссы.

Миллионнотонный космический корабль стремительно вылетел с невероятной скоростью, превышающей скорость света в 30 000 раз, — вдвое больше, чем развивали корабли Федерации. Перекрещивающиеся веера тахионных радаров планеты уловили сиккенский корабль за десять световых лет. При нормальных обстоятельствах для реакции было бы достаточно времени, но фантастическая скорость корабля означала, что он пересечет орбиту планеты всего за двадцать восемь минут.

Корабль являл собой нечто новое в сиккенской стратегии. Однако штаб транслунной защиты смог сделать немедленно лишь кое-какие выводы. Направление корабля показывало, что Федерация обречена, а его потрясающая скорость, которая могла быть развита только с расстояния сотен световых лет, говорила, что защитные экраны врага сделаны не так уж плохо. Из этой скорости явствовало также, что корабль управляется либо автоматически, либо экипажем смертников, потому что он не мог затормозить для нормального приземления.

При такой скорости сиккены не нуждались в вооружении — корабль сам был оружием. Компьютер сообщил, что корабль пересечет орбиту Церулы точно в тот миг, когда планета будет занимать то же пространство. Миллион тонн материи столкнутся с планетой, заденут лунные осколки или даже атмосферу, и тем самым при такой скорости существенно изменят пропорции своей энергетической массы и засушат все шесть планет системы Церулы.

Лишь очень немногие миры Федерации оказались в состоянии пережить такую атаку. Церула выжила, потому что имела возможность в короткое время взорвать более восьмисот ядерных устройств на пути чужого корабля и создать газовый барьер во много раз плотнее, чем межзвездная среда, через которую шел корабль. Разъеденный корабль купался в ядерном огне на протяжении двух световых лет, прежде чем его мощные блоки ослабли. Он попытался перейти из тахионной формы в релятивистский полет и исчез в далеком галактическом прошлом.

На самой Церуле гражданское население ничего не знало о случившемся — медлительный свет будет целый год рисовать на небе след смерти чужака, но на военной базе шло лихорадочное обсуждение атаки. Было две вероятности, и обе неприятные: либо сиккены заострили внимание на Церуле как планирующем центре ведения войны, либо слепой случай привел их для испытания нового оружия сюда, в самое неподходящее, с точки зрения людей, место. Вторая вероятность была немногим более утешительной, поскольку факт, что Церула уцелела, сделает ее обьектом нападения в будущем.

Услышав, что отец среди ночи отправился на базу, Хэл заподозрил, что готовится нечто серьезное. Он включил свет и поднес часы к глазам. Начало четвертого. Он снова лег, уже полностью проснувшись, и стал слушать, как океан терпеливо бьет утесы. Очки Хэла остались на подзеркальнике в другом конце комнаты, но читать все равно не хотелось, так что он пустил свой мозг в странствия. В самом Центре и во всех городах вдоль побережья люди, наверное, спят и пускают корабли снов по темным потокам ночи, не обращая внимания на волны, измеряющие жизнь. Великая загадка — кратковременность жизни человека — не тянет его к непрерывной активности. Способность охотно отдаваться сну, этой ежедневной смерти, было лучшим указанием на бессмертие. Однако, если человеческий дух бессмертен, какова цель мимолетного физического существования?

Сто лет жизни, десять лет, один год — ничто против вечности, один виток так же хорош, как и другой. Однако больно сознавать, что сиккенские воины крадутся к Мнемозине и несут смерть всем мужчинам, женщинам и детям. Возможно, какой-то аспект физической жизни превышает все другие соображения? Может быть, эволюция? Противоэнтропическая тенденция ко все более высоким ступеням организации ведет… ведет… Дыхание Хэла участилось, сердце заколотилось: он чувствовал, что его жаждущий мозг подходит к концепции, которая даст оправдание всей его жизни.

Хэл Фаррел закрыл глаза.

Прекрасные переливы красок цветущих растений на фоне космоса бежали и сливались в тысячи других цветов, в которых видимый спектр составлял лишь малую долю. И вокруг колыхалась Мать-масса, громадная, устрашающая, вечная…

В слепяще-солнечной сущности, что была суперэгоном, тысячи личностей-образов объединялись и перемешивались бесконечно. Мысли — призматические кристаллы алмазной остроты — летели по поверхности мозга.

«Первый инструмент может быть потерян до нас».

«Этого нельзя допустить».

«Тевернер должен быть переведен на сознательный уровень немедленно».

«Это несколько преждевременно. Отсрочка еще на пять лет была бы предпочтительнее в интересах физической совместимости».

«На это нет времени. Нужно действовать сейчас».

«Решено. Действуем сейчас».

Глава 5

Тевернер откинул простыни и встал с постели. Надев очки, он подошел к большому, до потолка зеркалу. Он точно знал, что он увидит — память Хэла была и его памятью, однако надо было оценить тело, в котором он теперь был, чтобы заново сориентировать дух и плоть. Зеркало показало высокую узкоплечую фигуру с длинным нервным лицом и гладкими прямыми волосами. Грудь впалая, руки и ноги минимального мускульного развития, локти и колени выступают, как узлы на веревке.

Глядя на отражение, Тевернер был переполнен страхом и чувством собственной неадэкватности. Что он предполагает сейчас делать?

После его «смерти» прошло двадцать лет. Двадцать лет! Так много времени пропущено, а так много надо было сделать. Он с опозданием осознал, что не понял механики предложения суперэгона. У него было представление, что его личность должна была каким-то образом перейти если не в мозг новорожденного, то по крайней мере в мозг Хэла-ребенка.

Но, возможно, пришлось ждать, пока мозг будет иметь достаточно извилин, пока центральная и периферическая нервные системы станут достаточно сложными. И в любом случае, что мог сделать ребенок? А что теперь будет делать девятнадцатилетний юноша? Как он убедит зажатых в угол генералов КОМсэка, что их единственная слабая надежда избавиться от сиккенов заключается в отказе от баттерфляй-кораблей? Что иллюзорная утроба межзвездных двигателей пожирает бессмертные человеческие души?

Нога Тевернера вдруг ослабли. Он сел на край постели и постарался унять дрожь. Как эгон он принимал концепции и опыт эгонного плана с чем-то большим, чем холодное интеллектуальное удивление, но в слаборазвитом теле мальчика знание несколько превышало возможности управлять им. Все было слишком… Безмерно. Он поднес руки ко лбу и старался своей волей остановить дрожь в пальцах, но их нервные движения не прекращались, и до Тевернера медленно дошло, что управлять этим хрупким, пугливым телом — трудная, если не невозможная задача.

В предыдущей жизни, которая иногда смутно вспоминалась, он обладал силой, здоровьем и, кажется, не имел никаких нервов. Теперь он понял, что никогда не думал о трудностях, с которыми жили другие. Но неужели это неуправляемое исступление нормально? Он покопался в детстве Хэла, осветил серию мрачных картин и получил ответ. Вопиющий хаос в его нервной системе стал еще хуже, когда он увидел в кривом зеркале памяти Хэла людей, формировавших его жизнь двадцать лет назад. Джервез Фаррел — холодный, страшный отец-образ, изливающий свою злобу строго отмеренными дозами. Лисса — углубленный, саморазрушающийся едок, позволивший своему жару уйти по каплям. Бетия — теперь немногим старше двадцати…

Мысль о Бетии внесла первую ноту спокойствия. Память Хэла сказала Тевернеру, что она живет при университете на Церуле, в аспирантуре по психоистории. Она стала высокой, чересчур идеальной красавицей с прямым, пронизывающим взглядом, под которым Хэл всегда чувствовал себя неловко. Однако иногда в ней появлялась тень девочки-Бетии — сказочной принцессы с лечащей магией в пальцах и устремленными к странным горизонтам глазами — и в такие минуты Хэл любил ее застенчиво и безнадежно.

Собственные воспоминания Тевернера о Бетии как о маленьком ребенке дополняли нарисованный Хэлом образ и создавали человека, к которому трудно приложить общие законы природы и человеческого поведения. Если бы Тевернер мог сказать кому-то правду, то только Бетии.

Постепенно Тевернер овладел своими нервами. Он выключил свет, лег снова в постель и смотрел в окно, на ночное небо Мнемозины, пока не уснул.


Открыв глаза при свете утра, Тевернер испытал дикий момент дезориентации. Расплывчатость деталей потолочных изразцов над кроватью напомнила ему, что теперь ему нужны очки, и вселенная захлопнулась вокруг него. Он встал и пошел в ванную. Дом был пуст — явно что-то важное задержало Фаррела на всю ночь на базе.

После душа Тевернер еще раз оглядел себя в зеркале, поражаясь контрасту между новым телом и тем, которое он видел всего несколько часов назад: субъективное время. Опыт эгона прошел как бы в безвременье, а может быть, и в самом деле длился микросекунду, а девятнадцать лет «на складе» в подсознании Хэла прошли как сон. Он откинул плечи назад и занялся дыханием йоги, развивающим грудную клетку и одновременно регулирующим нервы.

Когда он одевался, слабость привела к легкому головокружению. Оно встревожило его, пока он не осознал, что его новое тело просто голодно. Он спустился на кухню, взял синтетические яйца, масло и, пока они жарились, пошел к факс-машине за газетой. Она опять была влажной и мятой. Он скомкал ее, вынул из машины служебную панель и, после минутного изучения, исправил повреждение. Через минуту он получил новый лист, ровный и сухой. Он принес его на кухню, как раз тогда, когда еда была готова.

Тевернер нашел, что высокопротеиновая пища плохо идет, даже с молоком: Хэл жил в основном на кашах.

Последующую тошноту он подавил несколькими минутами Пранаямы, подгоняя дыхание к неадекватной системе, которую он унаследовал. Хотя это тело никогда не будет таким крепким, как бывшее, но он отнесется к нему с тем же вниманием, с каким отнесся бы к недействущей машине.

Он бросил грязную тарелку и чашку в ликвидатор, когда мимо кухонного окна промчалась машина. Через несколько минут в кухню вошел Джервез Фаррел. Веки его тяжело набрякли, подбородок был сине-черным от щетины. Тевернер с любопытством посмотрел на него, удивляясь, как мало ненависти или каких-либо чувств он испытывает: единственный взгляд в вечность изменил многое.

— Сделай мне кофе, — сказал Фаррел, отводя глаза.

— Сейчас. — Тевернер включил кофеварку, пока Фаррел усаживался. — Трудная ночь?

Фаррел осмотрел газету.

— Скажешь, что это выдала факс-машина?

— Э-э-э… да.

— О, господи. Значит это точно! — горько сказал Фаррел, глядя в газету.

— Что-нибудь не так? — спросил Тевернер, полный мрачных предчувствий.

— Поспеши с кофе.

— Что-то новое в военном положении?

Фаррел встретил вопрос с удивлением и, как ни странно, с благодарностью.

— Ты следишь за ним? Полагаю, ты собираешься выбить сиккенов с Завещания?

— Значит, они в этом районе?

Фаррел заколебался, но затем пожал плечами.

— Вообще-то, похоже, мы окружены.

— Похоже?

Тевернер чувствовал, что его тело отказывается повиноваться ему, но было уже поздно им заниматься.

— Это считается секретом, но уже повсюду началась паника. На прошлой неделе сиккены пытались ударить нас своим большим котлом. Он дает скорость в тридцать тысяч световых, и понадобился весь наш транслунный запас, чтобы остановить его. — Фаррел откинулся на стуле и неприятно улыбнулся. — Как вы анализируете ситуацию, генерал?

Тевернер был так потрясен, что не заметил сарказма.

— Либо им было уже известно, что штаб-квартира КОМсэка переведена сюда, либо мы сейчас известили их об этом.

— Отлично! — Фаррел посмотрел с чем-то вроде теплоты, но более заметным в его взгляде было замешательство. — Каков же следующий ход?

— Массовая эвакуация к звездам метрополий.

— На это нужно время, и есть осложняющий фактор: сиккены сделали большие успехи в подавлении тахионных эмиссий. Но мы поставили блуждающее эхо вокруг планеты. Частицы съели большую часть их энергии, и их скорость близится к бесконечности, так что мы не уверены, но возможно оболочки сиккенских кораблей окружили нас. Три наших флота сразу же вышли, но им нужно шесть дней, чтобы добраться сюда с границы. Так что, если сиккены уже здесь…

Фаррел внезапно сник, выглядел усталым, утратившим интерес к игре в отца и сына.

— Тогда мы должны выйти и посмотреть.

Тевернер налил кофе в чашку и поставил на стол.

— Мы не можем увидеть их. На звездных расстояниях можно видеть только с помощью тахионов, а если сиккены научились подавлять их или абсорбировать частицы, испускаемые нашими тахионными радарами…

Тевернер был потрясен не только словами Фаррела, но и тем, что скрывалось за ними.

— Мне ясно, — медленно сказал он, — что КОМсэк устал… и испуган.

— А что ты думаешь об этом, тигр?

Фаррел отхлебнул кофе и с отвращением отодвинул чашку.

Тевернер начал было отвечать, но почувствовал, что щеки запылали — наследие Хэла каким-то вывертом биологической логики поставило его в невыгодное положение. Попытка управлять волной крови, хлынувшей в лицо, вызвала толчок к увеличению жара. Тевернер выскочил из кухни, сопровождаемый смехом Фаррела, и побежал обратно в свою спальню к телефону. Номер телефона университета хранился в памяти Хэла, и Тевернер быстро набрал его, пока его щеки остывали. Наконец женщина из психоисторического отдела сообщила ему, что Бетия Гренобль будет в университете только после обеда, а сейчас она занимается в библиотеке. Тевернер позвонил туда, и когда наконец Бетия подошла к телефону, к Тевернеру вернулось нормальное состояние.

— Бетия Гренобль слушает, — сказала она холодно, чуть-чуть с досадой.

— Привет, Бетия, — Тевернер замялся, когда подумал, что этот взрослый голос принадлежит ребенку, в чьей спальне он был, как ему казалось, только вчера. — Хэлло, это Хэл.

— О, Хэл. — Досада слышалась яснее. — Что ты хочешь?

— Мне надо поговорить с тобой. Это очень важно.

Долгая пауза.

— Обязательно сегодня?

— Да.

— А насчет чего?

— По телефону не стоит. — Тевернер сдерживал свой высокий голос, чтобы он не перешел на визг. — Я хочу увидеться с тобой.

Бетия громко вздохнула.

— Ну, ладно, Хэл. Заезжай за мной в библиотеку около двух. Мне нужно вернуться в университет после ленча. В машине поговорим. Идет?

— Отлично.

Телефон тут же дал отбой, прежде чем Тевернер успел сказать еще что-нибудь. Он спустился вниз. Фаррел, полусонный, развалился в кресле в гостиной. Рядом на столике стояла бутылка джина.

Тевернер кашлянул.

— Могу я взять машину после обеда?

— Зачем?

— Хотел бы взять на время.

— Черт с тобой, — небрежно ответил Фаррел. — Можешь разбить ее, если хочешь.

Глаза его тяжело смотрели то ли в прошлое, то ли в будущее, которого никогда не будет.


Тевернер осторожно спустился с холма. Даже при слабых возможностях своих новых глаз он увидел Мнемозину совсем другой. Восприятия его тела были в основном те же, что и раньше, но интерпретация их сигналов была чуть-чуть другой. Особенно это было заметно в некоторых красках — зеленый цвет травяной дорожки или льдисто-голубое отражение неба в окне, — по-видимому, включались не имеющие никакого отношения эмоциональные реакции и образы памяти: Тевернер понял разницу между поэтом и механиком.

Когда машина подошла к Центру, он обратил внимание, как мало изменился за двадцать лет старый город, в то время как военная база расползлась во все стороны. Ее двойная ограда виднелась в нескольких местах на прибрежной дороге, по которой он раньше ездил в город. Анонимные здания за оградой сияли новизной, но вместе с тем казались какими-то убогими. Тевернер сообразил, что это опять-таки проявление его новых чувств.

Он подъехал к библиотеке ровно в два, как раз когда Бетия спускалась по лестнице, и остановил машину у обочины. Бетия выдала призрак улыбки, в которой Тевернер узнал Бетию-ребенка, и окликнула его:

— Хэл, ты приехал вовремя! Ты болен или еще что-нибудь?

Тевернер покачал головой. Он обнаружил, что унаследовать память Хэла — вовсе не значит знать самого Хэла. Там ничего не упоминалось, например, о непунктуальности Хэла, однако слова Бетии не оставляли сомнения, что она считала Хэла человеком ненадежным, не держащим слова. Пока он раздумывал, Бетия подошла к машине, открыла дверцу и сделала знак Тевернеру отодвинуться от руля. Тевернер растерянно взглянул на нее.

— Ну, двигайся, — нетерпеливо сказала она.

— Машину веду я, — сказал он и успокоился, что его слова звучат без всяких следов нервного срыва, к которому был склонен его новый голос.

Бетия пожала плечами.

— Ну, что ж, если тебе хочется разбить кар, я, пожалуй, сяду сзади, это надежнее.

Она открыла другую дверцу и села позади Тевернера.

Тевернер чуть не засмеялся. Фаррел тоже высказывался насчет поломки машины, но мысле-образы Хэла ничего не говорили о том, что он плохой водитель. Кар был турбинный, Тевернер предпочитал этот тип машин другим за более точное управление. Он мягко вывел кар на проезжую часть, легко прибавил скорость, свернул на юг, на главный бульвар вдоль бухты и погнал, как в дальнее путешествие, управляя большой машиной с той точностью и уверенностью, которая возможна лишь в случае, если водитель знает действие и возможности всех компонентов машины.

Эта демонстрация имела целью изменить мнение Бетии и давала Тевернеру время привыкнуть к ее превращению в смущающую его женщину. Теперь возникла проблема: что сказать? Как может он заставить кого-то поверить его словам? Оглянувшись вокруг, Тевернер почувствовал одной половиной своего мозга, что пространство между поверхностью Мнемозины и лунными обломками кишит эгонами, иллюзорной лягушачьей икрой сознания расы, но другая половина сочла эту концепцию слишком странной для восприятия. Но он-то здесь, если это не галлюцинация. Он изгнал мысль, которая могла привести его к безумию.

— Здорово, Хэл, — сказала Бетия, — я потрясена. Ты брал уроки у классного водителя?

— Нет.

— А по-моему, да. Но если ты не замедлишь ход, мы доедем до университета, так и ни о чем не поговорив.

— Да, конечно.

Тевернер сбавил скорость. Они оставили Центр позади и теперь были на южном шоссе, поворачивающем от утесов в глубь страны. Тевернер увидел ответвление дороги, свернул туда и остановил машину.

— Это не входит в соглашение, — тревожно сказала Бетия. — У меня сегодня работа.

На ней было простое зеленое платье, и Тевернер сразу вспомнил трехлетнюю Бетию, тоже в зеленом. Разница была в том, что теперь платье плотно облегало зрелое тело, сочетавшее в себе женственность и физическое совершенство. Волосы цвета полированного дуба кое-где отливали золотом и каштанами. Глаза смотрели на Тевернера добродушно и чуть презрительно, что ему не понравилось. Он не знал, идет ли его скованность от страха, что он не сумеет убедить Бетию, или от задетой мужской гордости.

— Выслушай меня, а до университета мы доедем быстро.

— Ну, давай.

— Бетия, ты помнишь человека по имени Мак Тевернер?

— И за этим ты привез меня сюда?

— Ты помнишь его?

— Да.

— Так вот, я хочу поговорить о нем. — Тевернер преисполнился убеждения, что она рассмеется ему в лицо. — Видишь ли, я… — он замолчал, увидев, что Бетия смотрит на что-то позади него, хотя там были лишь океан и пустое небо. Почти невольно он повернул голову.

Далеко в небе показался широкий, угловатый, страшный сиккенский корабль.

Глава 6

Несколько секунд Тевернер думал, что умрет. Его сердце почти перестало биться, когда шок поразил унаследованную им нервную систему, и горизонт пьяно закачался, но его воля мощным усилием дала команду. Он сидел абсолютно спокойно и ровно дышал, пока корабль беззвучно прошел по небу, закрыв солнце, а затем исчез за плато.

— О, боже! — выдохнула Бетия. — Что это?

— Сиккенский военный корабль, — ответил Тевернер. Губы его онемели, но мозг бурлил вопросами. Как это могло случиться? Где защитные силы планеты? Вражеский корабль, войдя в световой год Мнемозины и оказавшись в атмосфере, должен был испариться за считанные секунды. Как ни плохо было военное положение, Тевернер прозакладывал бы голову, что ни один захватчик не мог бы пройти через лунные осколки, не сражаясь предварительно несколько месяцев и не потеряв целый флот. Однако же сиккенский корабль прошел через атмосферу так спокойно, как к себе домой?

— Что это значит?

— Я тоже хотел бы это знать.

Он посмотрел на север, на Центр и окружающую его базу. Группы четырехугольных зданий спокойно сияли в послеполуденном солнце, не было никаких признаков необычной деятельности. Никаких признаков — внезапно осознал Тевернер — движения вообще, даже на дорогах. Он протянул руку и повернул ключ зажигания. Ключ повернулся с нормальным сопротивлением, но машина не ответила. Все шкалы на приборной панели были мертвы. Он подумал было осмотреть одну из батарей кара, но интуиция подсказала, что это бесполезно.

— Хэл, смотри! — скорее растерянно, чем испуганно вскрикнула Бетия. — Там их много!

Взглянув вверх, он увидел множество серебряных пятен где-то на орбитальной высоте. Его глаза различили движение в нижних слоях атмосферы. Перекрещивающиеся полосы пара метались по омытой синеве, видневшейся меж облаков. Полосы происходили от скорости спускающихся пятен, которые означали, что прошедший тут военный корабль засеял небо приземляющимися аппаратами. «Вторжение, — подумал Тевернер, — но зачем столько беспокойства? Это не тайный рейд, вроде того, в котором нашли смерть родители Мака, не проще ли разбомбить планету, распылить ее, сжечь или сделать еще что-нибудь относительно простое, чтобы уничтожить все следы жизни?»

— Вылезай, — сказал он. — Пойдем пешком.

— Пешком? Это еще почему?

— Машина больше не пойдет. — Он вышел и открыл ей дверцу. — Оглянись на шоссе — ни одна машина не двигается.

Он указал на дорогу, где стояли четыре автомобиля. У трех были подняты капоты, и водители склонились над ними. Возле одной машины двое ребятишек возбужденно прыгали, указывая на небо, и Тевернер почувствовал жестокую боль тревоги. Он знал, что смерть для этих детей станет началом их настоящей жизни, но ведь они будут кричать от страха и боли до того, как откроется дверь, и его охватило суетное желание уберечь их. Ненависть к сиккенам — главный источник его предыдущей жизни, — хлынула в него.

— Я не понимаю.

Бетия перегнулась через спинку переднего сидения и потянулась к ключу зажигания.

— Выходи.

Тевернер схватил Бетию за руку и, несмотря на свои слабые силы, сумел вытащить ее из машины и толкнуть на шоссе.

— Хэл! Что ты делаешь?

— Береги дыхание. — Он взял ее под руку и быстро пошел вперед. — Как ты думаешь, почему сиккены смогли появиться здесь? Они изобрели новую игрушку — видимо, поле, которое препятствует электронам проходить в металлах. Вот почему не было ни предупреждения, ни защиты. У нас нет ничего, кроме пулемета, что не зависело бы от электричества.

— Но разве это возможно?

— Значит, возможно, раз они это сделали. Было время, когда мы могли опередить их.

У Тевернера не хватало слов объяснить, что человечество сделало с собой, изобретя баттерфляй-корабль.

Когда они поравнялись с каром, где стояли нарядно одетые ребятишки, Тевернер окликнул родителей и посоветовал оставить машину и идти под деревьями на юг, к базе на плато. Лицо отца ребят вынырнуло из-под открытого капота, бессмысленно посмотрело на Тевернера и снова скрылось. Тевернер отвел глаза от удивленных ребятишек и пошел дальше. Не было времени останавливаться и объяснять.

— Послушай, почему ты решил, что так много знаешь? — спросила Бетия. — Куда мы идем?

— Назад, на виллу. До нее только две мили, а у Фаррела… у моего отца есть три или четыре ружья.

— А что ружья могут сделать?

Она выглядела взволнованной и возмущенной и явно не оценивала значения случившегося. Тевернер чуть не разозлился, но вовремя вспомнил, что гражданское население, в том числе и она, просто не видели сиккенского воина в действии. Она никогда не проходила по городам и поселкам, оставленным сиккенами.

— Ружья добудут нам пищу, если нам удастся уйти достаточно далеко на юг, прежде чем нас превратят в пыль.

И снова навязчивая мысль: «А не очищено ли уже все пространство от человеческой жизни?» Но Бетия оторвала его от этой мысли. Лицо ее побледнело от ярости.

— Я не пойду с тобой ни в какой лес, Хэл Фаррел. Если ты воображаешь…

Она замолчала, потому что он шлепнул ее по плечу и толкнул дальше. Повернувшись на каблуках, она бросилась на него. Столкнувшись с ней, он заметил, что она сильнее его, но тренировка в бою, полученная им в прежней жизни, вела его руки. Он схватил ее за талию, автоматически привел к покорности и снова толкнул вперед.

— Прости меня, Бетия, но я знаю, что делаю.

Она взглянула на него с молчаливой ненавистью, и он почувствовал удовлетворение. Он повысился от презренного существа до более ценного объекта ненависти. Пока они шли, воздух дрожал от далекого гула. Он оглянулся и увидел черные, похожие по форме на комаров аппараты сиккенов, скользящие через Центр. Город и военная база были бессильны перед воздушными машинами, видимо, специально предназначенными для действия в тормозящем поле. Несколько аппаратов веером шли вокруг города.

Тевернер побуждал Бетию идти быстрее, хотя сам с трудом дышал. Когда они добрались до белой виллы, стоявшей между дорогой и утесами, он был весь в поту и ноги под ним подгибались. Проклиная свою физическую слабость, он втащил Бетию в портик и распахнул дверь. Фаррел встретил их в холле со спортивным ружьем в руках. Лицо его казалось странно неподвижным.

— Я возьму ружье и немного пищи, — резко сказал Тевернер.

— Добро пожаловать, — тусклым голосом сказал Фаррел, посторонившись и пропуская Бетию.

Тевернер прошел мимо него и уловил запах джина. Войдя в гостиную, он взял ружье и четыре пачки патронов из уже открытого оружейного шкафа и вернулся в холл.

— …похоже спятил, — говорила Бетия. Оглянувшись на Тевернера, она добавила — Я лучше останусь здесь, пока мы не увидим, что произойдет.

— И ты тоже можешь — бежать некуда, — сказал Фаррел.

— Мы побежим, — ответил Тевернер, — это единственный шанс.

— Я останусь, — Бетия придвинулась к Фаррелу.

— Поверь мне, Бетия, мы должны уйти отсюда, — настойчиво сказал Тевернер. — Ты не знаешь, каковы эти чудовища. Они прочешут весь дом.

Фаррел засмеялся.

— Слыхали ветерана? Что ты можешь знать об этом, дурак?

— Я знаю, что тебе лучше было бы взять другое ружье, если ты хочешь устроить стрельбу. Это ружье стреляет поверхностно-обжигающими пулями, воспламеняемыми электрическим зарядом, а электрические заряды в настоящее время — пройденный этап.

Фаррел поднял ружье, прицелился в дверь и нажал спуск. Триггер слабо щелкнул. Фаррел бросил жесткий взгляд на Тевернера и кинулся в гостиную.

— Найдем еду где-нибудь в другом месте. Пошли, Бетия.

Тевернер открыл дверь. Девушка покачала головой. Он охватил ее талию и вытащил за дверь. За спиной он услышал знакомый металлический звук — сработал затвор ружья. Тевернер медленно оглянулся.

— Ну, как насчет этого, генерал? Будет работать нормально?

Фаррел держал другое ружье, нацелив его в лицо Тевернера.

— Ты смешон, — сказал Тевернер, отталкивая Бетию в сторону. — Тебе не нужно ружье, чтобы остановить меня, не так ли, отец?

Он подчеркнул последнее слово, хорошо понимая его значение для Фаррела. Белое пламя недоверчивости вспыхнуло в глазах Фаррела. Он поставил ружье с преувеличенной осторожностью и пошел на Тевернера, сжимая кулаки. Тевернер тоже поставил свое ружье и инстинктивно пригнулся в боевом наклоне, который, как его учили, был наиболее выгодным во всякого рода невооруженной борьбы на Земле.

С застывшей на лице радостью Фаррел шел прямо, презирая защиту. Тевернер остановил его ударами в сердце и в горло. Из-за несовершенной координации тела Хэла, удары попали не точно туда, куда целил Тевернер, но все-таки заставили Фаррела упасть на колени.

Фаррел глядел в землю, недоверчиво тряся головой.

— Ты думаешь, что ты…

Он встал, потер горло и снова пошел в бой. На этот раз он был более осторожен и явно решил воспользоваться преимуществом своей массы. Он стал обходить Тевернера и вдруг бросился на него всем телом. Тевернер принял его вес и прокатился под ним, заставив тело Фаррела удариться о землю, и тут же навалился на него. Его пальцы нажали главные сосуды на горле Фаррела, а в его мозгу пульсировали образы ненависти — безголовые фигуры, столпившиеся вокруг постели испуганного ребенка; Крис Шелби и другие, погибшие в лесу; автоматический пистолет, продырявивший его грудь; Лисса, раздавленная, как моль…

— Что же это? — пробормотал Фаррел, когда они лежали лицом к лицу в интимности битвы. — Хэл! Хэл?

— Я не Хэл, — дико прошипел Тевернер, — я — Мак Тевернер.

Глаза Фаррела раскрылись в шоке.

— Прекрати, Хэл! — пронзительно закричала Бетия. — Ты убьешь его!

Тевернер забыл о ней. Подняв глаза, он увидел панику на ее лице и выпустил горло Фаррела, и в это время воздух наполнил оглушительный вой сирен.

Земля затряслась, и небо почернело, когда сиккенский посадочный аппарат материализовался над дорогой перед домом на полном торможении; его тормоза поднимали крутящиеся тучи земли и камней, которые с грохотом падали вокруг людей.

Пока они бежали к дому, Тевернер схватил ружья, свое и Фаррела. Они влетели в дом и захлопнули дверь. Рев двигателей резко оборвался булькающим кашлем, и дом наполнился удручающей тишиной, прерываемой звоном разбитых подскакивающими камнями стекол. Двигаясь, как во сне, как в густом сиропе, Тевернер подошел к дверям гостиной и посмотрел во французское окно. Пыльные облака улеглись. Он различил не по-земному высокие фигуры, выскакивающие из открытой двери летательного аппарата.

Он вернулся в холл. Фаррел смотрел на него с тупым недоумением. Бетия, казалось, ничего не понимала. Она стояла неподвижно, чуть раздвинув губы, глаза ее как бы ничего не видели. «Шок», — подумал Тевернер и обрадовался, что хоть что-то облегчит ей следующие минуты. Он потянул Фаррела в гостиную и сунул в его руки ружье.

За окном что-то задвигалось, Тевернер обернулся и увидел длинную, блестяще-черную фигуру сиккена, заглядывающего в комнату. Стекло запотело от тумана, который выходил из форсунки, укрепленной на голове сиккена, но Тевернер в первый раз мельком увидел широко расставленные глаза, два дыхательных рта, трепещущих в плечах, и вертикально прорезанный посредине живота рот для еды. Он выстрелил с бедра, и стекло расцвело треугольными лепестками в центре головы сиккена. Чужак упал навзничь, но успел бросить через окно металлический предмет.

Тевернер сделал шаг к злобно шипящему предмету с намерением выкинуть его до того, как вещь взорвется, но так и не дошел до него. Комната завертелась перед ним, а затем он уже лежал, уткнувшись лицом в ковер, и не мог двинуться. Он слышал, как рядом упали Фаррел и Бетия. Он хотел повернуть голову, но обнаружил, что не может сделать даже самого легкого движения. Газ из гранаты полностью парализовал его. Это была как бы прелюдия к смерти. Горькое сознание провала на всех уровнях прошло через Тевернера. Он хотел закрыть глаза — и не мог. Он ждал смерти.

Через несколько секунд по тому участку пола, который он мог видеть, прошли тени, и он услышал, как было выбито французское окно. Четырехпалые, со следами перепонок, черные ноги появились в поле его зрения. Его подняли и поставили на ноги. Двое сиккенов держали его, а другие втаскивали в дверь Фаррела и Бетию.

Форсунки на головах сиккенов соединялись с резервуарами на спине. Туман из них заполнил всю комнату вонючей сыростью, которая смачивала открытые трепещущие легкие и другие органы чужаков. Мяукающие и щелкающие звуки выходили из их плечевых ртов, пока они работали, оружие и доспехи металлически звенели.

Тевернер следил за лицом Бетии, когда ее и Фаррела поставили у другой стены. Хотел бы он знать, какие мысли скрываются за ее прекрасным оцепеневшим лицом. В конце концов он видел сиккенов и раньше, хотя не в таких условиях, когда их отвратительная чуждость выражалась столь явственно. Они были семи футов роста и по общей конфигурации грубо подобны человеку, если не считать второй пары рук, выходящих из средней части тела. Вторые руки были значительно атрофированы и обычно складывались поперек рта для еды. Мускулатура была слабая, ограничивалась трехсегментными работающими руками и ногами. Жизненно важные органы располагались снаружи вокруг позвоночника: черные и бледно-гол