КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 366988 томов
Объем библиотеки - 439 Гб.
Всего авторов - 154988
Пользователей - 81964

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Александр Машков про Валентинов: Нарушители равновесия (Фэнтези)

Читал эту серию ещё в 90-х, после чего постоянно покупал новинки автора, пока не прочитал "Созвездие Пса".
Если бы Андрей Валентинович Шмалько читал наши рецензии, я бы ему посоветовал:
"Думай, что говоришь, и не говори, что думаешь!"
Почитатели Валентинова! Не читайте эту книгу!
Больше я не покупаю его книги, хотя знаю, что писатель замечательный, таких очень мало.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
IT3 про Скиба: Лиганец (СИ) (Альтернативная история)

очень хорошо,в некотором роде микс ЗВ(не канон) и эве,но не фанфик.
на всех,понятно не угодишь,а мне понравилось.
Скиба интересный автор с нестандартным мышлением.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Шек: Семь невест рыцаря Дмитрия. Часть 1 (СИ) (Альтернативная история)

Я не очень понимаю, почему всякое говно относят к альтернативной истории...
Это типичное "Наши - там".
Написано скверно.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Foggycat про Бобров: Я дрался в Новороссии! (О войне)

Что может защищать разный сброд, который припёрся в Луганск и Донецк за приключениями...Явно не жителей этих областей, для которых эти "защитники" уже стали, как кость в горле... Правдиво, без пафоса и героизма о жизни в оккупации рассказывает Олена Степова
https://allbeukraine.blogspot.com/

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Гекк про Валентинович: Реалрпг почти альтистория (Альтернативная история)

Человек, у которого выросла отрезанная поездом нога, выглядел в СССР подозрительно...
И полный набор роялей - целитель, снайпер, вечная жизнь и коньки в придачу..
Ну, хоть песен не поет...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Гекк про Ильин: Напряжение: Коронный разряд (Фантастика)

герой заявлен как абсолют крутизны. К нему подходит нечто, отбирает документы и рвет у него на глазах...
Надо было свернуть документы героя в трубочку и забить их в задницу автору....
Дальше читать не стал, извините....

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Ли В.Б. про Скворцов: Что нам Содружество (Космическая фантастика)

Язык рассказа превосходный - читал с большим удовольствием. С содержанием немного сложнее - вначале вполне уместное и правдоподобное, а после "Остапа понесло". Но все равно, спасибо автору за хорошую работу.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Тина и Тереза (fb2)

- Тина и Тереза (и.с. Волшебный Купидон) 1099K, 568с. (скачать fb2) - Лора Бекитт

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Лора Бекитт Тина и Тереза

ПРОЛОГ

Ранним утром 1867 года жители южного побережья Австралии, молодые супруги Барри и Дарлин Хиггинс, обнаружили на крыльце своего дома новорожденную девочку, завернутую в рваное тряпье. У Хиггинсов уже был ребенок — трехмесячная Тина, но Барри и Дарлин пожалели подкидыша и приняли его в свою семью. При крещении девочку назвали Терезой.

Часть первая

ГЛАВА I

Солнце склонялось к западу, и от горизонта, пересекая пространство небес, шли поразительно ровные лучи — создавалось впечатление, что над океаном простерся огромный светящийся веер. Концы лучей упирались в красно-коричневые скалы и, отражаясь от них, озаряли побережье ослепительным предзакатным сиянием. Песок и поверхность океана сверкали, точно золото, а розовато-голубое высокое небо было прозрачным, как вода.

Пейзаж не казался застывшим, напротив, пребывал в непрерывном движении: в его палитру ежеминутно добавлялись новые оттенки, менялось освещение, контуры облаков смещались, образуя различные причудливые формы.

Тереза не успела отскочить, и внезапно набежавшая волна замочила подол ее темно-синего ситцевого платья. Тереза ударила босой ногой по воде, потом подняла камень и швырнула в волны. Но едва мимолетное раздражение прошло, девушке стало стыдно: она очень любила океан, гигантскую подвижную стихию, форму жизни, которая казалась ей верхом совершенства — непобедимая, независимая, вечная; любила этот край — неповторимый в своей красоте мир, который, изменяясь каждый миг, тем не менее не стареет, постоянно обновляется, не перестает удивлять разнообразием и свежестью красок; край с колоннами двухсотфутовых эвкалиптов, гладкоствольных, светлых, словно облаченных в покровы солнца; край с самшитами и диким виноградом, с зарослями высоченного тростника, шумящего от ветра не менее сильно, чем океанские воды; край с холмами, покрытыми ковром зелени, нежной, шелковистой, точно кожа ребенка; край, где все способно в одночасье приобретать одинаковый цвет: красный — в пору заката, дымчато-зеленый — после полудня, сине-серый — в редкие часы ненастья.

Тереза оглянулась на скалы: гигантские темные глыбы, величественные, таинственно-мрачные, они тем не менее не пугали. Такова особенность этого удивительного края — он влечет к себе, легко впускает в свой причудливый мир, где каждый кусочек природы живет собственной обособленной жизнью, и вместе с тем все они неотделимы друг от друга.

Там, за скалами, в глубине побережья раскинулся Кленси — небольшой провинциальный городок, в котором Тереза прожила большую часть своей жизни. Она окинула взглядом окаймлявший побережье песчаный пляж — вытянутый в длину, желто-рыжий, он походил на хвост гигантской лисицы. Отсюда в город вела дорога, но домик родителей Терезы прилепился на самом берегу, в стороне от других жилищ, и девушка не знала места прекраснее, чем этот уединенный уголок.

Левее, на высокой скале, словно вросший в нее и ставший с нею единым целым, маячил обнесенный каменной стеною, неизвестно кому принадлежавший дом в три этажа, два из которых возвышались над оградой. Это был великолепный викторианский особняк, из тех, что строятся на века, с высокими окнами, изящными чугунными решетками балконов, башенками и массивными каменными стенами. Он не казался Терезе необычным и особого любопытства не возбуждал: она привыкла к нему с детства и считала неотъемлемой частью прибрежного пейзажа.

Со стороны океана скала оставалась неприступной, но с другой, среди лесистых склонов, вилась неприметная тропинка, ведущая наверх. Сами хозяева, видимо, в доме не жили, но он тем не менее был обитаем и охранялся. В этом Тереза убедилась, когда пару лет назад пыталась вместе с другими детьми нарвать яблок с деревьев, растущих вдоль внутренней стороны ограды. Больше таких особняков ни в самом городке, ни поблизости не было. Кленси населяли люди среднего достатка, жившие в одноэтажных деревянных домах с верандами и низкими заборчиками.

Тереза опустила взгляд и невольно вздрогнула, ощутив в груди неприятный холодок: Фей Трейдер и ее компания шли по берегу. Руки и ноги девушки вмиг одеревенели, ладони стали противно липкими от пота, и Тереза машинально вытерла их о платье.

Она надеялась, что они пройдут мимо, но они, конечно, ее заметили — четыре девушки и двое юношей, все одногодки Терезы.

Она не знала, что они скажут ей на сей раз, но это было, в конце концов, не так уж важно: в устах Фей любое слово, обращенное к Терезе, превращалось в оскорбление и насмешку.

Тереза не могла понять, за что они ее невзлюбили, и часто думала: очевидно, если у человека существует потребность ненавидеть или любить, он далеко не всегда способен объяснить себе и другим, почему эти чувства направляются на какой-то конкретный объект.

Может, дело было в том, что она сама не очень любила себя и — особенно — свою внешность: угловатое тело с тонкими руками и острыми коленями, худощавое смуглое лицо с большими темными глазами, копна непокорных мелко вьющихся черных волос. Они были густыми, очень пышными и доходили до середины спины, но таких волос не было ни у кого из родных, и поэтому Тереза их ненавидела. Каждое утро, вооружившись старой серебряной щеткой Дарлин и дюжиной шпилек, она воевала с упрямыми прядями, безжалостно распрямляя их, закалывая то тут, то там, но не проходило и десяти минут, как волосы начинали вылезать из прически, поэтому от этих ежедневных мучений было мало толку.

Она хотела быть другой, вот хотя бы такой, как Тина. Но не такой, как Дорис Паркер, хотя именно Дорис стремились подражать почти все девочки школы, в которой до недавнего времени учились и Дорис, и Тина, и Тереза, и Фей. Тереза радовалась: учеба позади, а значит, позади каждодневные встречи в классе и постоянные, сводящие с ума насмешки. Но, оказывается, школьные враги способны достать ее даже здесь.

Если грубоватая Фей была явным лидером компании, то белокурая красавица Дорис являлась ее скрытым центром. Тереза это чувствовала, несмотря на то что Дорис еще ни разу не сказала ей ни одного обидного слова. Дорис умела унижать по-другому: взглядом, жестом, усмешкой. Она считалась лучшей подругой Фей, и та ревновала ее ко всем на свете.

Сейчас они стояли перед Терезой: Фей, Дорис и рабски зависящая от взглядов и суждений этих двоих четверка — Салли, Фил, Майкл и Керри.

— О, глядите, да это Хиггинс! — насмешливо произнесла Фей, неторопливым шагом приближаясь к жертве. Коренастая и плотная, с грубоватым широкоскулым лицом, она, как всегда, держалась очень уверенно.

Дорис, рослая блондинка с молочно-белой кожей и холодными голубыми глазами, невинно улыбнулась Терезе.

— Что за платье на тебе, Хиггинс? — продолжала Фей, презрительно оглядывая девушку с головы до ног. — В нем ты похожа на ворону!

И вся четверка тут же дружно рассмеялась.

Да, они были одеты куда лучше, особенно Дорис Паркер, дочь владельца единственной в городе лавки. Она красовалась в голубом, отделанном белыми кружевами платье, в легких туфельках и вдобавок держала над головой белый шелковый зонт с ручкой из слоновой кости.

Глаза Терезы наполнились слезами, и она, зная, сколько радости они доставят обидчикам, что есть силы пыталась их удержать. Это было нелегко. Тереза чувствовала — стоит дать себе крошечную слабинку, и они хлынут потоком. Кусая дрожащие губы, она повторяла про себя: «Не смей, не смей!»

Тереза сама не могла понять, боится она или нет Фей и ее компании. Наверное, все-таки да, потому что, как бы ни хотелось крикнуть им в лицо что-нибудь оскорбительное, она так ни разу и не смогла на это решиться. Все обидные слова в их адрес рождались потом, когда она оставалась одна. Только тогда Тереза начинала чувствовать себя сильной, способной защититься, отомстить.

Отомстить! Тем, кто не понимает: нет ничего обиднее, когда кого-то, такого же, как ты, называют по имени, а тебя всегда только «Хиггинс»; когда тебя неизвестно почему считают существом второго сорта, обреченным на вечные насмешки, не достойным ничего хорошего.

— Ты такая черномазая, Хиггинс, ты похожа на цыганку. Я видела цыган, когда ездила с отцом в Калс-брук, — грязные, крикливые, черные, копошатся, как муравьи! Не очень-то ты похожа на свою мать! Может, на отца?

— Он не цыган! — прошептала Тереза, не видя конца этой пытке и мысленно обрушивая на Фей самые страшные проклятия.

Девушка чуяла подвох: Фей очень хорошо знала ее покойного отца — светловолосого белокожего человека.

И точно — Тереза едва не задохнулась, когда услышала:

— Наверняка этого никто не может знать, кроме твоей матери!

Фей усмехнулась, а остальные украдкой переглянулись: по их мнению, подруга явно хватила через край. В Кленси Дарлин пользовалась уважением, да и против ее дочери большинство сверстников, в том числе и присутствующая здесь Керри Миллер, в общем-то, ничего не имели —если рядом не было Фей, она переставала быть для них отверженной.

Фей, однако, трудно было смутить, так же как и Дорис, которая спокойно смотрела на скорчившуюся на песке Терезу: та плакала, не пытаясь больше сдерживаться, потрясенная неожиданным оскорблением, хуже которого уже невозможно было придумать.

— Нет! Нет! — только и достало сил крикнуть, и Тереза ненавидела себя, ненавидела за то, что не вцепилась в лицо Фей и не разодрала его до крови.

— Может, и нет, — согласилась Фей, прищурив серые глазки, — а только все равно ты цыганка! Быть тебе прачкой или поломойкой, Хиггинс, большего ты не заслуживаешь!

— Я слышала, миссис Хиггинс будет работать на наших виноградниках вместе с Тиной и с нею. — Керри кивнула на Терезу, не решаясь при Фей назвать ее по имени. — Кажется, с завтрашнего дня.

— Годится! — одобрила Фей. — Пусть пожарится на солнышке, может, еще больше почернеет!

Все опять рассмеялись, все, кроме Фила Смита, высокого рыжеволосого веснушчатого парня, который, слегка нахмурившись, спросил:

— И Тина будет работать на виноградниках? — Ему нравилась Тина — она не была высокомерной, как Дорис, и в то же время казалась не менее привлекательной.

— Тина тоже не принцесса, хотя, конечно, получше этой! — отрезала Фей. — А за этой надо приглядывать, чтобы работала как следует! Хорошо бы приставить к ней надсмотрщика, чтобы стегал ее плеткой, если будет лениться!

— Может, пойдем? — сказала Дорис, которой наскучило издевательство над Терезой. — Не хочу опаздывать к ужину.

— Ладно, — нехотя согласилась подруга, и они пошли, не обращая внимания на остальных, будто их и не было рядом, а те покорно поплелись следом. На Терезу никто даже не оглянулся.

А она продолжала рыдать, сидя на песке, обхватив колени руками и уткнув в них мокрое от слез лицо. Волосы рассыпались по плечам, растрепались на ветру, но ей было все равно… Ветер усиливался, волны лизали ноги Терезы, и вот она уже сидела наполовину в воде, и невозможно было понять, где ее слезы, а где — капли океанских брызг.

Как сквозь сон, услышала она тяжелый булькающий звук большой волны, и тут же чьи-то руки потащили ее назад, на песок.

— Вставай же, Тесси, вставай! — услышала она и, инстинктивно вскочив, отбежала от воды.

На нее смотрела испуганная Тина.

— Что с тобой, Тесси? — Она привлекла к себе вымокшую с головы до ног дрожащую Терезу жестом старшей, хотя, судя по записям в книге прихода, они были рождены в один день и час.

Тереза заговорила обиженно и со злобой, ничего толком не объясняя, объятая стремлением выплеснуть все сразу и хотя бы отчасти избавиться от жгучей горечи, разъедавшей душу:

— Они посмели так сказать о маме! Будто мой отец неизвестно кто! Ладно, теперь я точно уеду, но когда-нибудь вернусь, и тогда эта жаба еще узнает меня, я ей покажу, что почем!

И Тина увидела, каким неожиданно сильным внутренним огнем осветилось лицо и особенно глаза Терезы, таким таинственно-мрачным пламенем, точно душу ее кто-то положил в этот миг на неведомый жертвенник.

Дарлин дожидалась девочек к ужину. Полчаса назад она послала Тину на берег за Терезой и недоумевала, почему дочерей до сих пор нет. Берег был близко: в момент прилива вода в футах плескалась от их небольшого и уже порядком обветшавшего дома. Раньше они жили ближе к востоку, а в Кленси переехали, когда дети начали подрастать. На переезде настояла мать. Она не хотела, чтобы Тереза когда-нибудь узнала о том, о чем ни сама Дарлин, ни Барри старались никогда не вспоминать. Они одинаково любили обеих девочек, поэтому, наверное, Терезе, ломавшей голову над загадкой своей непохожести ни на кого из родных, ни разу не пришла в голову все сразу объясняющая мысль о том, что она Хиггинсам не родная дочь.

Девочек в свое время записали как двойняшек, но они росли очень разными: Тина всегда была мягче, добрее Терезы, казалась более незаметной, хотя в сравнении с сестрой выигрывала в привлекательности. Она походила на Дарлин, какой та была в юности: стройная фигурка, длинные, прямые светло-русые волосы, зеленовато-серые глаза: в лучах утреннего солнца их цвет становился похожим на цвет поверхности тронутого временем, слегка позеленевшего серебряного зеркала. Они, эти глаза, менялись в зависимости от того, что в них отражалось: сумерки, яркий свет дня или нежный восход. И улыбка у нее была, как у матери, чуть смущенная и, возможно, поэтому особенно прелестная.

Сама Дарлин в последнее время редко смотрелась в зеркало: недосуг, да и настроения не было. Ей исполнилось сорок; в волосах появилось немало седины, фигура с годами утратила изящество, но… какая разница! Особенно с тех пор, как три года назад на семью обрушилось несчастье. Старый баркас настигла буря — все четверо, кто был на нем, погибли. И Барри. Барри… Дарлин вздрогнула и подумала: «Может, лучше вспоминать хорошее, все, что было до того рокового дня!» Они прожили вместе пятнадцать лет и были счастливы тем самым простым счастьем, которое начинаешь по-настоящему ценить только тогда, когда оно безвозвратно уходит.

У Дарлин было счастливое детство, — ее любили и баловали. Семья не бедствовала, имея две фермы, но несколько засушливых, неурожайных лет сделали свое дело, и к моменту совершеннолетия Дарлин отец разорился. Он не мог дать дочери приданого и тем самым привлечь состоятельных претендентов на ее руку, но и отдавать свою любимицу замуж за простого парня не хотел. Дарлин была обучена игре на клавесине, прочитала множество книг и никогда не делала грязной работы. Когда девушке исполнилось двадцать два года, к ней посватался Барри Хиггинс, некий пришлый молодой человек младше Дарлин на три года. Это немного смущало Дарлин, но Барри ей сразу понравился. Он не был неотесанным грубияном и не боялся никакой работы: занимался и стрижкой овец, и земледелием. Состояния не имел, зато в нем чувствовалась надежность, к тому же свершилось главное — Дарлин полюбила, и родители после некоторого упорства дали наконец согласие на брак. Да, Барри ни в чем не обманул ее ожиданий, они жили в любви и согласии все эти годы. После его смерти дела пошли плохо: ферму пришлось продать, оставшаяся земля заложена. Дарлин винила себя: не смогла удержать вожжи, управлять жизнью так, как Барри, не сумела — даже ради детей. Барри жил в постоянном стремлении к лучшему, с ощущением радости, полноты бытия, давая Дарлин силы и веру, и когда он ушел, навсегда захлопнулось невидимое окно, из которого лился теплый, пробуждающий надежду свет. Человек, уходя из этого мира, всегда что-то уносит с собой, иногда — большую часть того, чем жили другие. Те, кого он любил, те, кто любил его.

Барри дорожил Дарлин, ни разу не посмотрел в сторону другой женщины, обожал дочерей. Однажды только обмолвился, что желал бы иметь еще и сына… Но у Дарлин больше не было детей: с появлением Терезы Бог точно наложил запрет на дальнейшее увеличение их семьи. Дарлин вспомнила: когда они пришли к священнику с подброшенным ребенком и выразили желание удочерить девочку, святой отец долго говорил о том, что за это доброе дело им непременно воздастся — Господь пошлет счастье и долгую жизнь. Долгую-долгую жизнь…

Дарлин выглянула в окно. Идут. Тина выше сестры и сложена лучше — Тереза слишком худая, даже костлявая, угловатая. Но ничего, просто она из породы гадких утят — в детстве была еще некрасивее, а сейчас, кажется, начался медленный процесс превращения. Одни глаза чего стоят! У Тины они прозрачные, как колодезная вода, а у Терезы непроницаемо темные, точно волны океана в ненастье, загадочные, влекущие. И остальное изменится. Жаль только, что девочки плохо одеты: Тина выросла из своих нарядов, у Терезы платье совсем выцвело и прохудилось на локтях, а о туфлях и говорить не приходится — еле держатся, недаром дочери предпочитают бегать босиком. Теперь, когда девочки закончили школу, надо бы придумать им занятие, но Дарлин все откладывала. Мысль о том, что дочерям придется заниматься простым трудом, была малоприятной. Хотя иначе им не прожить. С землей все равно придется расстаться, надо сохранить хотя бы дом. До сего времени они кое-как перебивались: проедали сбережения, да Дарлин подрабатывала шитьем.

На прошлой неделе она, скрепя сердце, обратилась к Миллерам, владельцам обширных виноградников, с просьбой, не найдется ли работы для трех пар женских рук, и ее с девочками обещали поставить на подвязку. Дарлин знала: с непривычки будет тяжело, и не только физически. Когда она объявила девочкам о том, чем предстоит заняться, Тина ответила: «Хорошо, мама», а Тереза промолчала, но при этом так посмотрела своими темными глазами, что Дарлин стало не по себе. Она прикоснулась к ее пышным, точно пружинящим под рукой волосам и подумала: «Тесси будет труднее». Тереза всегда казалась резче Тины, но Дарлин чувствовала: душа ее приемной дочери очень ранима. Девушки были достаточно откровенны с матерью, она знала все их немудреные секреты. Дарлин с детства старалась приохотить их к чтению, в чем преуспела. Но в остальном девочки отличались: Тина хорошо шила, как и мать, а Тереза терпеть не могла рукоделия; Тина больше любила ухаживать за растениями, тогда как Тереза обожала животных; Тина редко плакала, а у Терезы слезы были близко; учеба в школе давалась ей сложнее, чем сестре: Тину всегда хвалили и ставили в пример, а Тереза не любила учиться — куда охотнее читала книжки о путешествиях да бегала на берег встречать и провожать солнце.

Они, теперь только они, Тина и Тереза, Тереза и Тина, были смыслом жизни Дарлин. Мать улыбнулась и пошла им навстречу.

После ужина девочки, как обычно, уселись на крыльце поболтать. Дарлин им не мешала — возилась по хозяйству, хотя теперь, когда дочери выросли, не так уж много было дел в таком маленьком доме, состоящем всего из трех комнат: спальни Тины и Терезы, комнаты Дарлин и третьего помещения, куда выходили двери из этих двух. Кухней служил закуток с одним крошечным окошком под самым потолком. Дом опоясывала небольшая веранда, где сушили белье, а также ужинали, когда спадала жара. Мебель была старая, темная и грубоватая, но обитатели домика к ней привыкли, как привыкают к вещам, среди которых проводят большую часть жизни. В комнате девочек стояли две узкие деревянные кровати и дубовый комод с четырьмя ящиками, украшенными тяжелыми бронзовыми ручками. На комоде под углом располагалось зеркало, лежали вперемешку с заколками и шпильками морские камешки, изящная, точно склеенная из тончайшего фарфора раковина с отполированной волнами розовато-радужной поверхностью (подарок Барри дочерям), а также предмет из приданого Дарлин — пожелтевшая шкатулка из кости. Над комодом висела картина, над кроватью Тины — темно-красный коврик с бахромой, а кровать Терезы была придвинута к окну. Шкаф с одеждой всех троих стоял в комнате Дарлин, а у девушек, кроме перечисленного, — только пара стульев, на одном из которых высокой стопкой громоздились книги. Свои девушки перечитали давным-давно, библиотека в Кленси была бедной, и в последнее время, к величайшему огорчению Тины и Терезы, новые книги нечасто попадали в дом.

Свет дня угасал, наползали сумерки. Солнце, похожее на золотую монету, почти касалось линии горизонта, светящейся и ровной, точно нить, выдернутая из мотка золотистой пряжи. Ниже, по поверхности воды, протянулась парчовой лентой полоса закатного сияния, а наверху, над океаном, небо в смешении голубых и розовых разводов местами приняло нежный сиреневый оттенок. С океана дул прохладный ветер. Тина встала, принесла из дома материнскую шаль — девушки накрылись ею вдвоем, как птичьим крылом, и сидели на низких ступеньках, прижавшись друг к другу и подтянув к подбородку колени.

Обе молчали — такое случалось редко.

— Ты не можешь никуда уехать! — наконец шепотом произнесла Тина, оглядываясь на дверь, ведущую в комнаты. — Тем более из-за какой-то Фей! Подумай, Тесси, в школу ты больше ходить не будешь, на берегу они не часто появляются, и в городе ты их не каждый день встретишь!

Тереза ответила не сразу. Она, прищурясь, глядела на солнце, на морских чаек, крылья которых казались серебряными, как и края облаков.

— Я же говорила, что уезжаю не из-за Фей, вернее, не только из-за нее. Мне вообще хочется уехать.

— Почему? И зачем обязательно сейчас? Мама только что договорилась о работе… У нее даже нет денег, чтобы дать тебе в дорогу.

Тина говорила тоном старшей: на Терезу просто нашла очередная блажь, не может быть, чтобы она всерьез решила покинуть дом, но поговорить с нею и объяснить, что она неправа, все-таки следует.

— Куда ты поедешь?

— Я не хочу работать на виноградниках, Тина, — тихо, но очень уверенно и твердо произнесла Тереза. — Денег мне не надо, разве что совсем чуть-чуть. — Она замолчала, а после добавила:

— Я собираюсь добраться до какого-нибудь крупного города… А если честно, то моя цель — Сидней!

Тина резко повернулась к сестре, так, что упала шаль, и Тереза увидела очень близко ее испуганные глаза на покрытом легким загаром лице с едва заметной россыпью веснушек вокруг тонко очерченного носика.

— В Сидней?! Тесси!! Сидней — край света! Что ты там будешь делать?!

Тереза сидела с отрешенным видом и молчала, тогда Тина, тронув ее за руку, испуганно прошептала:

— Если ты решила…

Она не смогла закончить мысль: до того страшным казалось неожиданно пришедшее на ум предположение. Далекие большие города представлялись ей, как и многим другим жителям тихой провинции, гнездилищем порока, местом, где все самое дурное легко пускает корни и вырастает до невиданных величин.

— О нет! — Тереза даже отшатнулась, мигом стряхнув с себя минутное оцепенение. — То, о чем ты, наверное, подумала… Нет, Тина, чтобы встать на этот путь, надо через что-то переступить внутри себя или даже что-то убить в себе! Клянусь, мне в голову ничего подобного не приходило!

— Почему бы тебе не посоветоваться с мамой, Тесси? — тихо сказала Тина. — Она лучше меня объяснила бы тебе…

Да, Тереза это знала. Знала, что сделает Дарлин: обнимет, мягко прижмет к сердцу, как делала всегда, еще с раннего детства, с тех самых времен, как Тереза помнит себя, и, ласково гладя ее пушистые волосы, найдет такие единственно верные, правильные слова, с которыми, несмотря на самое сильное внутреннее сопротивление, придется согласиться. Ее слова, прикосновения, взгляды — в них особая сила, преодолеть которую она, Тереза, не сможет. И не решится покинуть мать.

— Понимаешь, Тина, ну что ждет нас здесь, меня, тебя, маму? Работа на виноградниках от зари и дотемна? А потом? Что останется нам с тобой? Выйти замуж за кого-нибудь вроде Фила Смита? Воспитывать детей? Заботиться о муже, который не очень-то этого и заслуживает? Трудиться по дому целыми днями? И так — всю жизнь?!

Она горячо говорила, сжимая руку сестры, пронзая ее серые прозрачные глаза силой своих — больших, темных, зажженных стремлением к чему-то неведомому, уже взявшему в плен часть ее во многом еще детской души. И тем больше ее раздосадовало, когда Тина с растерянным видом ответила:

— Все так живут… Что плохого в том, чтобы иметь семью, детей? Чем еще может заниматься женщина?

— Господи! Тина! Я хочу чего-нибудь добиться для себя, для тебя, для мамы! Вырваться отсюда, пока не поздно!

Последние слова она, забывшись, почти что выкрикнула и тут же, оглянувшись, увидела стоящую в дверях задумчиво-печальную Дарлин.

Тина тоже обернулась. После смерти отца мать сильно изменилась: казалась вечно усталой, двигалась медленно, точно во сне. Она старалась не плакать при дочерях, но и ее улыбку они с того страшного дня видели редко, хотя знали: мать только внешне стала суровей и словно отдалилась от них; на самом же деле только любовь к детям и привязывает Дарлин к жизни. Тина опустила голову. Улыбки отца ей вовек не видать, и от материнской осталась лишь бледная тень. А теперь еще Тереза грозится уехать!

И, воспользовавшись моментом, она сказала:

— Мама, Тесси хочет уехать!

— Я слышала, — спокойно произнесла Дарлин, перехватив укоризненный взгляд Терезы, который та послала сестре. — И даже поняла, почему. Сядь, Тесси! — кивнула она вскочившей на ноги дочери. — Поговорим.

Она заговорила, но не сразу — с минуту глядела на дочерей, тревожно ожидающих ее слов. Тина смотрела на мать широко раскрытыми доверчивыми глазами, а Тереза… Откуда в ней такая готовность к переменам, такие тайные скрытые силы, каких совсем не чувствуется в Тине? Верно что-то в ней уже утвердилось, созрело, тогда как душа Тины еще мягка, как воск. Очевидно, злоба окружающих, в частности этой проклятой Фей, заставила Терезу начать постижение законов реального мира, задуматься над жизнью, сбросив одежды детства. И в то же время Дарлин видела: взгляд глаз дочери, сияющих, темных, как перезрелые вишни, полон романтических грез, как и у Тины. Они обе мечтали, только по-разному или о разном… Просто душу Тины питает то, что давно утвердилось в мире, а Тереза из тех, кто творит собственную веру. И то, и другое одинаково неплохо.

— Я понимаю, Тесси, — сказала Дарлин, — ты хочешь там добиться того, что, как ты думаешь, не удастся сделать здесь. Но дело не во внешнем мире, а в нас самих. Мы рождены теми, кем рождены, человеческую натуру бывает трудно переделать, хотя, конечно, бывает и так, что порой намного больше усилий надо приложить, чтобы остаться самим собой. Кто сказал тебе, что там, в далеких краях, тебя ждут счастье и успех? Ты еще плохо знаешь не только людей, но и саму себя. Тина права — что ты там будешь делать? Определись сначала в своих склонностях… Конечно, там тебя никто не знает, и ты можешь попытаться создать в глазах людей новый образ, но стоит ли? Превращение не произойдет по одному лишь желанию! Трудности будут везде и, может быть, там как раз больше!

— Значит, я навсегда так и останусь «Хиггинс»? Нечего и пробовать что-либо изменить? — Она сжала губы, и глаза ее — чужие в этой семье — были полны укора, перед которым Дарлин чувствовала бессилие.

— Я в тебя верю, — сказала она, — если ты это имеешь в виду. Просто я считаю твое решение несвоевременным. Опрометчиво так поступать, Тесс! Тебе же всего шестнадцать!

Дарлин сказала так и подумала: «Не то, не то! Нужны какие-то иные слова!» И вдруг вздохнула полной грудью: прочь разум, надо дать волю чувствам, и все решится само собой!

— Доченька, я не переживу, если ты уедешь. — Она привлекла Терезу к себе. — Милая, не уезжай!

— С тобой останется Тина… — пробормотала девушка, разом почувствовав, как защемило в груди.

— Вы обе нужны мне. И особенно — сейчас.

Дарлин увидела, как осветилось улыбкой лицо облегченно вздохнувшей, сбросившей напряжение ожидания Тины, и почувствовала на своей щеке слезы Терезы, одновременно ощутив пожатие ее руки.

«Она останется», — подумала Дарлин.

Тина проснулась рано, едва занялся рассвет, но долго не открывала глаз. Полусонное тепло постели приятно обволакивало тело; откинув распущенные длинные волосы, девушка отвернулась к стене, чтобы не мешал бьющий в щель между двумя занавесками белый утренний свет.

Вскоре часы в соседней комнате пробьют шесть, поднимется мать, потом из кухни потянет ароматом кофе и запахом поджаренного хлеба. Тогда можно вставать и одеваться, но перед этим еще поболтать с Терезой: за пять минут — обо всем на свете. Потом Тина обычно выходила на крыльцо и улыбалась наступившему новому дню, солнцу и океану, потягивалась и стояла с минуту, ощущая босыми ступнями приятное тепло нагретого солнцем пола. Затем умывалась и шла обратно в комнату, где Тереза уже возилась со своими волосами. Она всегда долго копалась, и у девушек случались беззлобные перепалки — возле небольшого зеркала двоим не хватало места. Впрочем, всерьез они никогда не ссорились и, что редко бывает между сестрами, в детстве ни разу не подрались.

Тина, повернувшись, открыла глаза и почти сразу в изумлении села: постель Терезы была заправлена, и сестры не было в комнате. Который же час? Тина на миг ощутила состояние, какое бывает, когда, порою, проснувшись после дневного сна, думаешь, что пришло утро: чувство странного несовпадения времени и пространства.

На покрывале что-то белело. Листок бумаги, который Тина не сразу решилась взять. На нем крупным почерком было написано: «Дорогие мама и Тина, я уезжаю. Придет время, когда вы поймете, что я поступила правильно. Простите меня и не плачьте! Тереза».

Тина вихрем — как была, в ночной сорочке, — выбежала в соседнюю комнату, а оттуда — на кухню.

— Мама! Тереза уехала!

И, резко вытянув руку, протянула записку.

Лицо Дарлин сначала стало серым, потом на нем запылал неестественно яркий румянец — совсем как в тот ужасный день, разрубивший ее жизнь на два куска, навеки определивший границы «до» и «после», — день смерти Барри. Быстро прочитав записку, мать бессильно опустила руки.

— Может, попробовать догнать?! Окно было открыто, наверное, она выбралась через него, пока я спала! — растерянно говорила Тина. — Мама, вдруг мы успеем ее вернуть!

— Вернуть? Бесполезно… — Дарлин подняла глаза на висящие на стене старые часы. — Дилижанс отошел полчаса назад. Да и вообще… насильно ведь не заставишь… Тело человека можно удержать, но душу…

— Но что с ней будет, если она не вернется?!

— Не знаю. — Дарлин стояла с каменным лицом, но внутри все разрывалось на части. Глупая девочка! Ее малышка Тереза! Что это — безрассудство рвущейся в неведомую бездну юности, или нечто большее — таинственный голос крови? Разумом женщина еще не осознала до конца, что Тереза уехала, что Терезы нет, но сердце уже ныло, ныло от боли. Ведь это она, она, Дарлин Хиггинс, выкормила эту девочку своим молоком, с младенчества прижимала ее к груди, а после — воспитывала, переживала за ее невзгоды и — Бог свидетель! — любила, любила, как родную дочь!

— Да как она могла! Ей совсем нас не жалко, мама! — воскликнула Тина.

И Дарлин опять повторила:

— Не знаю…

Женщина винила себя: она же вчера не поверила, что Тереза всерьез решила уехать, потому все так и случилось! Господи, да разве легко отдавать своего ребенка в руки безжалостной судьбы! Конечно, с самого начала помнишь, что когда-нибудь придется это сделать, и все же… как тяжело! Пока дети маленькие, не часто задумываешься о времени разлуки, зная, что они еще долго будут с тобой; но они вырастают, и понимаешь все яснее, чувствуешь: они уйдут своей дорогой; даже если останутся рядом, все равно отдалятся и не будут, как в детстве, в безраздельной доверчивости тянуться к тебе, потому что ты, хотя и любима по-прежнему, уже не являешься для них осью мира, средоточием всех его знаний, доброй волшебницей, способной понять и решить все проблемы. Да, ты это знаешь, но… Смерти тоже все боятся, но кто в нее по-настоящему верит?

Тереза возникла из неизвестности и ушла в неизвестность, а Тина? Неужели придет и ее черед?

Дарлин крепко обняла дочь — Тина плакала, чувствуя, что потеряла нечто очень большое: кусочек привычной жизни, родного мира, одну из главных его частей, без которой уже ничего никогда не сложится так, как было раньше; потеряла не только сестру — бесконечно близкое существо, закадычную подругу, единомышленницу, хотя… может, в чем-то существенном они все-таки были разными? Нет, просто Тереза совершила ошибку, но какую! И теперь вместо Терезы была пустота, которую ничем не заполнить. А мать? Как ей пережить такое?

Да, Дарлин в самом деле было невыносимо тяжело. Позднее, когда минули первые мгновения смятения и горечи, они с Тиной посмотрели, что же взяла с собою Тереза. Оказалось, почти ничего. Предметы туалета, старую, вышедшую из моды шляпку Дарлин, корсет, пару белья. Тину тронуло, что сестра не взяла ничего из их общих маленьких драгоценностей: ни серебряных сережек, ни колечка с жемчугом, ни янтарного ожерелья. В дорогу беглянка надела простенькое платье из белого в мелкий цветочек ситца и черные замшевые материнские туфли. Она вытащила из жестянки, где хранились припасы на черный день, ровно третью часть денег, и Дарлин горько сожалела о том, что дочь не взяла все, потому что суммы этой могло хватить только на билет, и, значит, Тереза приедет в желанный Сидней с пустым карманом. Из кухонного шкафчика исчезли пакетик сахара и две вчерашние черствые лепешки.

Первое время и Дарлин, и Тина надеялись, что внезапно откроется дверь и войдет раскаявшаяся Тереза. Но прошло несколько тягостных, тревожных дней, потом недель, а этого так и не произошло. И они стали учиться жить без нее. Без ее голоса, улыбки, взглядов. Даже без ее писем, которых мучительно ждали и которых тоже не было.

ГЛАВА II

Тина шла по дороге, ведущей от побережья к центру города, и любовалась тем, что видела, как любовалась всегда, сколько бы ни ходила этим путем. Где еще могут быть такое солнце и ветер, такое ощущение свободы и чистоты? В каких мечтах могут пригрезиться другие, лучшие края? Тина, будь ее воля, прожила бы здесь целую жизнь, здесь, где знала всех жителей наперечет и все знали ее, где уважали Дарлин и приветливо здоровались с нею, Тиной, где жили друзья детства и был узнаваем каждый камешек на дороге. Тина говорила себе, что понимает Терезу, и все-таки понимала далеко не до конца. Наверное, она теперь все время будет думать о Терезе — до тех пор, пока они снова не встретятся. Пока сестра не вернется домой.

Тина свернула на главную улицу. Кленси был выстроен по обычной схеме: прямоугольная планировка улиц, ориентированных точно по сторонам света, небольшая площадь в центре. Высоких домов не было, и улицы буквально утопали летом в зелени постриженных шапками кустарников и деревьев, а весною — в их нежном цвету. Город окружали холмы, почти сплошь засаженные виноградниками, за ними виднелись горы, тоже все в зелени. Зеленый и синий — два основных цвета, которые окружали Тину с детства и которые она любила больше всех остальных.

Тина услышала, как кто-то окликнул ее, оглянулась и увидела Карен Холт, маленькую, темноволосую, очень бедно одетую девушку. В детстве они часто играли вместе, но после почти не виделись: в школе Карен училась мало, она была старшей дочерью в семье, где росли еще девять детей, и большую часть времени проводила в работе по дому, помогая матери.

— Здравствуй, Тина! — сказала Карен, догоняя девушку. — Ты куда, в лавку?

— Да. А ты?

— Тоже.

Они пошли рядом.

— Где Тереза? — спросила Карен. Тине постоянно кто-нибудь задавал этот вопрос: их с Терезой привыкли видеть вместе.

— Она уехала к родным, — неохотно отвечала Тина. Она сама, без помощи матери, придумала такой ответ; лгать не хотелось, но еще неприятнее было говорить о том, что Тереза сбежала в Сидней.

Карен, к счастью, не стала расспрашивать.

— Ты теперь работаешь на виноградниках?

— Да, вместе с мамой.

— Тяжело?

Тина кивнула. Да, было очень тяжело, несмотря на то, что работали лишь до полудня. Невыносимо жарко, душно! Это на берегу океана постоянно дует прохладный ветер, а за холмами, да еще между виноградных рядов, часами даже листик не шелохнется. Соломенная шляпа ничуть не спасала от солнца, пот струился по телу, так что впору было раздеться совсем, хотя Тина и без того, с разрешения и даже по совету матери, оставалась в блузке почти без рукавов и одной юбке: наряд, в каком никогда не решилась бы появиться на улицах города, где женщины, по моде и обычаям того времени, одевались в закрытые платья с высоким воротом и множеством тщательно застегнутых пуговок. Тяжело… После работы даже не всегда хватало сил сразу же вымыться, хотя липкий пот щипал глаза и разъедал кожу. Мать несколько раз совершенно искренне предлагала дочери остаться дома, что Тина стоически, даже с негодованием, отвергала, хотя по возвращении с виноградника до вечера побаливала голова, а в руках и ногах сохранялось ощущение тяжести.

Тина посмотрела на худенькую Карен: той, наверное, приходилось ничуть не легче, но она никогда не жаловалась. Привыкла. И она, Тина, привыкнет… Хотя Тереза почему-то не захотела привыкать.

Они дошли до лавки, принадлежавшей отцу Дорис Паркер. Это было одноэтажное, аккуратно выбеленное здание с высоким деревянным крыльцом и большими окнами, в которых, точно в витринах, красовались товары. Здесь можно было купить все — от фунта муки до пары новых туфель.

Подходя к крыльцу, девушки разминулись с незнакомой немолодой женщиной, и Карен толкнула Тину под локоть.

— Знаешь, кто это?

Тина оглянулась: обыкновенно одетая женщина, может быть, немного старше Дарлин, с незагорелым лицом и светлыми вьющимися волосами.

— Нет.

— Она оттуда, из того дома.

Карен подняла глаза туда, где в недосягаемой вышине серебрились видные даже отсюда стены стоявшего на скале особняка.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Тина.

— Мы живем внизу, прямо под холмом, откуда начинается дорога наверх. Эта женщина часто ходит мимо нашего дома.

— А кто она?

— Не знаю. Наверное, экономка. Смотрит за домом.

— Больше там никто не живет?

— Хозяева? Ни разу не видела.

Тина молчала. Особняк возбуждал ее любопытство, хотя она ни разу не поднималась туда, к его стенам, за которыми, конечно же, могло твориться нечто чудесное. В Кленси не происходит чудес, но этот дом — он не в Кленси, он — особый, сам по себе, со своей внутренней жизнью и тайнами. Иногда она гадала, как там обставлены комнаты, какие ковры устилают паркет, что может расти в огромном саду, но чаще ей представлялось, что в доме-замке живет прекрасный принц, ее принц! Мечта, которой она никогда не делилась ни с кем, даже с матерью и Терезой.

Карен покрутила головой, обвитой туго заплетенными косами.

— Дорис Паркер говорит, если там нужна хозяйка, то она, пожалуйста, готова ею стать.

Тина, услышав такое, неизвестно почему почувствовала себя сильно задетой.

— Откуда она знает, есть ли там хозяйка?

— Болтает просто! Да если и нужна, кто возьмет туда Дорис? Может, для кого-то она и королева, но для тех господ все равно дочь лавочника! И замуж ее выдадут тоже за лавочника, так что пусть и не мечтает о большем!

Карен насмешливо сморщила курносый нос и подмигнула Тине, которая была рада, что кто-то разделяет ее мнение о Дорис. Тина почти ненавидела Дорис после бегства Терезы, потому что та вместе с Фей определенно была в этом виновата.

— А я пошла бы туда горничной, Тина! — продолжала Карен. — Хорошо работать в таком шикарном доме, и кормят, наверное, — пальчики оближешь.

Бедняжка Карен вечно хотела есть: в школе Тина часто делилась с нею завтраками.

Они вошли в лавку, где хозяйничал мистер Паркер, а также две его помощницы, Сара и Лу. В проникавшем сквозь приоткрытые двери и оконные стекла солнечном свете переливались красками бесчисленные товары, а с пола поднимались вверх пепельные столбики пыли. Лавка таила много соблазнов, и такие, как Карен и Тина, часто ходили сюда так, как ходят в музей — посмотреть и подивиться. Карен устремилась к прилавку со сладостями, а Тина заглянула в угол с одеждой. Конечно, ее лиловое в синюю полоску платье, хотя и выгорело слегка, а за последние месяцы стало тесноватым в груди, выглядит еще довольно прилично, но она не отказалась бы купить парочку новых. Особенно девушке нравилось одно, вывешенное в центре, из дымчато-зеленого шелка. Оно не имело ни глухого ворота, ни узких рукавов — было открытым, немножко, наверное, нескромным, но таким очаровательным, что на глаза наворачивались слезы сожаления и обиды. И к нему идеально подошли бы вон те туфли из крокодиловой кожи с каблуками в целых три дюйма и золотистыми пряжками. Тина представить себе не могла, как бы выглядела во всем этом… Но цена, увы, была просто фантастическая!

Платье, наверное, купят Дорис, которая мелькнула на заднем плане, высокомерно кивнув Тине и Карен, всем своим видом говоря: «Эх вы, оборванки!»

Тина невольно вспыхнула. Купила два медовых пряника и угостила Карен.

— Ты такая добрая, Тина! — растроганно произнесла девушка, пряча лакомство в корзинку, видимо, для кого-то из младших.

— Ешь, Карен, — сказала Тина и отдала ей второй пряник. — Мне что-то не хочется.

Поделится ли кто-нибудь с Терезой? Хотелось надеяться, хотя Сидней — не Кленси.

Когда Тина возвращалась, навстречу ей попался Фил Смит. Фил был здоровенным парнем, шести с лишним футов роста, но Тина, хотя ей нравились высокие, находила его слишком огромным и нескладным. Ее не привлекало его грубоватое, усыпанное веснушками красное лицо, которому Создатель не дал и намека на красоту, невыразительные глаза с блеклыми ресницами и рыжие волосы. Она, вообще, была зла на него, как и на Дорис, из-за Терезы.

— Здравствуй, Тина, — сказал Фил, преграждая ей путь. — Как поживаешь?

— Хорошо, — коротко отвечала она, стремясь его обойти.

— Подожди! — Он пытался удержать девушку. — Давай поболтаем!

Тина ему нравилась, и он понимал, что следует спешить, пока еще кто-нибудь не понял, что это простая милая девушка ничуть не менее красива, чем высокомерная Дорис.

— Хочешь, встретимся как-нибудь? — небрежно произнес он, стараясь скрыть смущение.

— Мы уже встретились, Фил.

— Ну, я имею в виду другое… — пробормотал он.

— Нет, — ответила Тина, — не хочу. Встречайся с Дорис и Фей!

Фил удивился: скромная кроткая Тина Хиггинс никогда никому не дерзила. Верно его старший брат говорил, что женщина всегда начинает капризничать, едва почувствует мужской интерес!

— Дорис мне не нравится, — терпеливо произнес он и, подумав, добавил:— Ты гораздо красивее.

Тина вскинула зеленовато-серые глаза. Ей никто еще не говорил, что она красивая, но слова Фила нисколько не обрадовали, скорее, раздосадовали ее.

— Нет, — повторила она, игнорируя комплимент, — ты смеялся над моей сестрой Терезой!

— А, вот что! Я вовсе не смеялся над Терезой, это делали Дорис и Фей, а я, наоборот, всегда говорил, чтобы они оставили твою сестру в покое.

Но Тина не верила тому, что он говорит, она вообще не хотела разговаривать с ним. Ничего больше не слушая, девушка пошла домой, а Фил так и остался стоять на дороге. Тина всегда была вежлива со всеми, как учили мать и отец, но сейчас раздражение взяло верх.

Красивая? Это с облупившимся от солнца носом и загрубевшими руками? Да, но у нее длинные толстые косы, тонкий овал лица… Тина вовсе не обольщалась на счет своей внешности, но все же смутно догадывалась, что заслуживает несравненно большего, чем встречи с этим неуклюжим верзилой Филом Смитом, хотя он, возможно, считает себя лучшим женихом в Кленси.

Через несколько дней Тина, не говоря никому ни слова, поднялась по неприметной, петляющей между зарослей кустарника тропинке к стенам загадочного особняка. Каменная ограда, которой был обнесен сад, проходила по самому краю обрыва; дом стоял в глубине, но, хотя над стеной поднимались верхушки деревьев, окна верхнего этажа были хорошо видны. Однако они оставались закрытыми, и Тина смогла разглядеть только белые шелковые шторы.

Она немного оторопела, оказавшись так близко от того места, куда с детства взирала снизу вверх. Оно оказалось более досягаемым, чем представлялось прежде, и, что слегка разочаровало девушку, уже не выглядело таким чудесным. Налет обыкновенности покрывает достигнутое намного быстрее, чем хотелось бы, осуществившаяся мечта перестает быть мечтою, неотвратимо переходит в реальность, ибо в чистом виде она — нечто, о чем можно думать, видеть во сне, но нельзя коснуться рукой. К счастью, человеческое воображение беспредельно, оно тут же рождает новые грезы, посылая разум и сердце вновь вперед и вперед, к сияющей золотой вершине!

Стояла вечерняя тишина, здесь — даже без привычной для слуха трели цикад. На высоте было довольно прохладно от свободно носящегося ветра, и Тина обхватила руками озябшие плечи. Она стояла недалеко от края бездны, где уже не было ни кустарника, ни трав, только серый камень, и смотрела то вверх, на небо, то вниз, на серебрящуюся чешуйчатую поверхность воды. Отсюда Тина увидела то, что не видела раньше: желто-коричневый мыс, конец которого терялся в туманной дымке, бесконечные холмы, монолиты из красного песчаника… Она разглядела весь Кленси, как оказалось — совсем маленький городишко, увидела даже свой дом на берегу — крошечный, не больше раковины улитки.

Огромным казалось лишь то, что было вечным, — небо и океан. Океан… Она любила его, несмотря на то, что он забрал ее отца, призвал к себе и не вернул обратно, причинив и ей, и матери, и Терезе неисцелимую боль. Тина вздрогнула: она вдруг вспомнила, как накануне гибели Барри Дарлин в разговоре с дочерьми обмолвилась, что Бог на самом деле редко посылает человеку горе страшнее того, какое этот человек может вынести. «Бог милостив и разумен, — говорила она, — чаша не наполнится выше краев». А потом их постигло несчастье. Они все трое рыдали, как безумные, и казалось, жизнь кончена. Но прошло время, а они живут, даже смеются иногда по-прежнему. Какое же горе способно переполнить ту самую чашу, миновать установленный предел? Или все зависит от состояния души человека — в каждый конкретный момент? Да, но ведь есть вещи неизменяемые, незыблемые, как скалы, вода, земля, как любовь к своим близким и вера в мечту! Тина вздохнула. Она была еще слишком юной и не знала, что на свете, к несчастью или наоборот, ничего неизменного нет. Девушка снова взглянула на океан: тело отца не нашли, и, правильно было так думать или нет, ей это казалось благом — Тина не представляла себе, каково было бы увидеть отца мертвым. Не пережила бы, наверное… А так он остался в ее памяти живым, с блестящими глазами и веселой улыбкой.

А после еще несчастье — бегство Терезы. Тина так и не решила, как относиться к поступку сестры, потому удивилась, когда пару дней назад мать неожиданно сказала: «Может, так оно лучше: нельзя покоряться обстоятельствам, всегда лучше бороться с ними, искать в жизни свой путь. Так, по крайней мере, говорил твой отец».

Что же, значит, мать уже простила Терезу и даже в чем-то признала ее правоту?

В гуще деревьев начинало темнеть, и Тина решила возвращаться. Она спускалась по некрутому склону, пробиралась через кустарник, изредка останавливаясь, чтобы сорвать цветок. Ее русые волосы в тени деревьев и отблесках местами проникающих сквозь листву лучей вечернего солнца приобрели густой медовый оттенок, а кожа казалась нежно-золотистой, как утренний свет. Девушке не приходило в голову, что тут можно кого-нибудь встретить, и она подоткнула подол, который постоянно цеплялся за ветки.

Тина остановилась, чтобы понюхать шиповник, и, когда подняла глаза, вздрогнула, чуть не закричав: по другую сторону куста стоял мужчина и смотрел на нее. Вероятно, он появился здесь раньше Тины, потому что девушка не слышала, как он подходил. Он стоял тут, а увидев, что кто-то идет, может быть, нагнулся. Но, как бы то ни было, Тина смертельно испугалась.

На нем была одежда вроде той, что носят здешние фермеры, — фланелевая рубашка, широкополая шляпа, ботинки со шнурками, — только совсем новая, и сидела она как-то более «благородно». Светло-каштановые, слегка тронутые сединой волосы коротко пострижены, глаза — серо-голубые, а лет ему было (особенно с точки зрения шестнадцатилетней Тины) уже немало, сорок, а может, и все пятьдесят, хотя он и выглядел достаточно подтянутым. Впрочем, все это девушка разглядела много позднее.

— Не бойтесь, пожалуйста! — приветливо произнес мужчина. — Клянусь, я не хотел вас напугать! Идите сюда!

Тина, услышав «идите сюда», отпрянула от него, споткнулась, упала, но быстро поднялась, поправляя платье и растрепавшиеся волосы. Побледневшее лицо ее внезапно залил румянец. Незнакомец улыбнулся при виде стыдливого выражения зеленовато-серых глаз юного создания.

— Не бойтесь, мисс! — повторил он. — Я ничего плохого вам не сделаю.

Разглядев, что он уже немолод, вероятно, старше ее матери, Тина немного успокоилась. Но кто он? Она знала всех жителей Кленси. Приезжий?

— Простите…— пролепетала девушка.

— Это вы простите! — твердо произнес он и решительно подал руку. — Осторожнее, мисс. Вы вниз? Давайте я вас провожу!

Тина не возразила, повинуясь детской привычке слушаться тех, кто намного старше, и протянула ладошку. Рука у незнакомца была гладкой на ощупь. Тина заметила, что ногти на пальцах очень аккуратно обрезаны, и удивилась: она никогда не видела у мужчин таких рук. Ей стало стыдно своих — загрубевших, с твердыми мозолями.

— Вы живете в Кленси? — произнес спутник. Девушка кивнула.

— Раньше я вас тут не видел. — Он улыбнулся уголками губ. — Но мне, конечно, приятно, что по моей земле ходят такие прелестные юные леди.

И вновь он встретил быстрый испуганный взгляд.

— Ваша земля?

— Да.

— Я не знала.

— Что же вы думали?

— Что она ничья.

Он задумчиво огляделся.

— Да, пожалуй, ничья… Красота мира миру и принадлежит, при чем тут жалкий человек со своими претензиями! Так что вы правы, мисс.

Потом спросил:

— Как вас зовут?

— Тина Хиггинс.

— Очень приятно. Меня — Роберт О'Рейли. Я живу там. — Он показал наверх, на особняк.

Тина замедлила шаг. Так вот кто, оказывается, хозяин дома! Этот пожилой человек! Девушка почувствовала разочарование. Она привыкла мечтать о том, что там живет молодой прекрасный принц, и теперь вдруг ощутила, что эту мечту, какой она тешила себя уже немало времени, у нее отобрали. Она глядела на своего спутника так, как смотрят ранней весной на увядшую прошлогоднюю траву.

— Одни? — спросила она в надежде, что принц, быть может, все-таки существует, не задумываясь над тем, что выказывать такого рода интерес не совсем прилично.

Мистер О'Рейли рассмеялся.

— Увы! Один, если не брать в расчет прислугу. Вы, должно быть, видели кого-нибудь из моих людей?

— Да, женщину.

— Это миссис Уилксон, экономка, ангел-хранитель моего дома. Я здесь, в общем-то, не живу, а она не покидает Кленси вот уже почти тридцать лет.

Они спустились к началу дороги.

— Спасибо, я, пожалуй, пойду, — застенчиво произнесла Тина.

— Всего хорошего, мисс Хиггинс! — серьезно произнес он. — Надеюсь встретить вас еще раз!

И, раскланявшись, повернул назад.

Дома, за ужином, Дарлин, тяжело вздохнув, произнесла:

— Все, земли у нас больше нет. Вчера был срок платить по закладной.

Тина, увлеченная своими раздумьями, только теперь заметила лежащие на краю стола бумаги. Сегодня они с матерью ужинали позднее обычного, потому сидели не на террасе, а в доме, при тускло-желтом свете маленькой лампы, который делал лица неестественно бледными, точно вылепленными из глины.

— Что же теперь? Дарлин пожала плечами.

— Ничего. Дом пока наш — и то слава Богу.

Она добавила еще что-то и после заметила, что Тина, не слушая, глядит в одну точку.

— Тина?

Та вздрогнула и, очнувшись от мыслей, снова принялась ковырять вилкой жареную картошку.

— Мама, кажется, Фил Смит пытается ухаживать за мной, — сообщила она, не замечая удивленного взгляда Дарлин.

Вот что! Ну да, конечно, Тина думает не о закладной, а о том, что ближе ее возрасту.

— Да? — с улыбкой произнесла женщина, не желая отталкивать дочь. — И он тебе нравится?

— Нет! Он смеялся над Терезой, да и вообще…

— А кто тебе нравится? Девушка едва заметно поморщилась.

— Никто, — ответила она, подумав, что в самом деле не знает никого в Кленси, кто мог бы хоть чуточку ей приглянуться. Потом добавила: — Представляешь, мама, сегодня я встретила человека, который живет там, в большом доме, наверху.

Мать подняла глаза.

— Где ты с ним встретилась? Тина вкратце рассказала.

— Не надо ходить одной по безлюдным местам! — встревожено произнесла Дарлин. — Что это за человек, ты же его совсем не знаешь!

— Но он уже немолодой, мама, — попыталась защититься Тина и внезапно вспомнила взгляд мужчины. Девушка была совсем неопытна и все-таки почувствовала, что смотрел этот человек далеко не по-отечески. Взор его был серьезен, чуть печален, и все же в нем угадывалось нечто настораживающее, какой-то странный, неведомого рода интерес. Мистер О'Рейли!

— Все равно, будь осторожна, Тина.

— Хорошо, мама.

Тина поглядела на мать. Нет, она никогда не сможет назвать Дарлин старой, исполнись той хоть сто лет! Разве можно представить себе, допустить, что мама — стара?! Нет, нет, мама — она всегда молодая, почти что… вечная.

— Больше всего я переживаю о том, что не могу дать тебе приданого, Тина. Тебе ведь уже шестнадцать — совсем взрослая, — с горечью проговорила Дарлин, а сама думала: «Неправда: для матери дочка — всегда дитя!» — Господи! У тебя даже лишней пары башмаков нет! И как нам выйти из положения, ума не приложу!

Тина в ответ придвинулась к матери и, ласково обвив ее шею руками, прижалась к груди. От одежды Дарлин пахло чем-то привычным, родным. Мамин запах…

— Я не хочу замуж, мама. Хочу всегда жить с тобой. И с Терезой, если она вернется.

— Нет, девочка. — Мать погладила ее волосы. — Ты должна выйти замуж, иметь детей. Мне кажется, ты именно для этого и создана — чтобы любить, заботиться о ком-то. — Она печально улыбнулась. — Еще о ком-то, кроме меня. Я верю, рано или поздно ты выберешь себе спутника жизни.

— Какого?

— Не знаю, кого полюбишь.

— А ты бы кого хотела мне в мужья? — застенчиво произнесла дочь.

— Я? Ты должна слушать свое сердце, а не меня, хотя я, конечно же, буду рада дать тебе совет. Знай, я не стану препятствовать твоему браку, если ты полюбишь. Неважно, будет твой избранник беден или богат, младше или старше тебя. А плохого, недостойного тебя человека ты не выберешь, я уверена в этом.

— Не знаю, полюблю ли…

Тина, как все девушки ее возраста, боялась двух вещей: что ее никто не полюбит и что она сама не встретит человека, которого сможет полюбить, потому что уже сейчас чувствовала — сердцу не прикажешь!

— Конечно же, это случится! И, быть может, очень скоро.

Тина вспомнила, как они с Терезой разговаривали о любви, правда нечасто — сестра почему-то не любила беседовать на эту тему. Терезу увлекали романтические истории, приключения, представления же Тины о счастье были более традиционными — семья, дети… И все же мечты ее тоже имели мало общего с надоевшей серой обыденностью. Когда же она полюбит? И, главное,… кого?

— Я же тоже не вечна, — продолжала Дарлин, — и нужно, чтобы кто-то продолжал тебя любить, заботиться о тебе, когда меня не будет…

— О, мама, нет, пожалуйста, не говори так! — прошептала Тина, а сама уже жила ожиданием, воодушевленная разговором и своими мечтами: вот-вот, как в театре, поднимется занавес, и она увидит наяву дальнюю даль, сказку и грезы — свое счастье!

На следующее утро, причесываясь перед зеркалом, Тина внимательно рассматривала себя. Она выросла далеко не в идеальных условиях, уже кое-что повидала в жизни: пережила смерть близкого человека, узнала, что такое нужда. Она понимала также, что замуж, наверное, придется выйти, как говорила Тереза, «за кого-нибудь вроде Фила Смита», придется всю жизнь работать, понимала, но вовсе не собиралась рыдать от горя и рвать на себе волосы. Она мечтала, как мечтают все шестнадцатилетние, о большем и лучшем и тем не менее знала, что мечты — всего лишь мечты. Знала и воспринимала это спокойно.

У многих девушек в Кленси, даже гораздо менее привлекательных, уже был не один ухажер, а кое-кто успел обзавестись женихом. Тину же пока что юноши обходили стороной, хотя считали хорошенькой, скромной и милой, а на Терезу и вовсе никто смотреть не хотел. Тина, конечно же, понимала: если у девушки, как сказала вчера мать, «нет даже лишней пары башмаков», вряд ли стоит ждать, что за ней станут толпами бегать молодые люди! Фил Смит был, правда, не из самых бедных, но он совсем не нравился девушке, потому его она в расчет не брала.

Тина склонила голову набок, и блестящие пряди густых русых волос заструились по телу. Ей вдруг пришла в голову мысль как-нибудь еще раз прогуляться по тропинке на склоне. Можно надеть янтарное ожерелье, а волосы подвязать желтой шелковой лентой: будет красиво! И тут же разозлилась на себя: она ведь обещала матери не бродить в одиночестве по лесу, да и есть ли в этом какой-нибудь смысл?

Она снова подумала о сестре, вспомнила, что Тереза как-то сказала: «Знаешь, Тина, мы от рождения несвободны! Почему это Бог решил, что моя душа должна жить именно в этом теле, почему я родилась именно в этой стране, в этой семье? Конечно, у меня прекрасные родители, но ведь мы бедны, а что касается внешности… Не знаю, понимаешь ли ты меня, ведь ты-то совсем другая!» Тина всегда удивлялась сестре: Тереза держалась тихо, временами даже казалась забитой, но, когда они оставались вдвоем, нередко начинала произносить дерзкие речи, поднимая голос даже против Бога, чего Тина никак не могла принять. Если же говорить о внешности… Что же, девушка понимала сестру. Если изящная фигурка Тины имела все положенные природой женские округлости, то Терезу с ее плоской грудью и узкими бедрами можно было принять за мальчишку, если бы не буйная грива волос и девичий наряд. Может, она и уехала отчасти из-за того, чтобы не видеть этот все сильнее с каждым днем бросавшийся в глаза контраст? Тина хорошела, а Тереза так и не начинала меняться к лучшему. Она слишком любила сестру и вряд ли была способна завидовать ей, но переживать — переживала, и сильно. Видит Бог, Тина отдала бы ей все, если б это было возможно, лишь бы Тереза вернулась.

По прошествии двух недель, незаметно пролетевших в работе и повседневных делах, Тина опять очутилась в лавке Паркеров: мать поручила купить кое-какие хозяйственные мелочи. Из лавки следовало отправиться на ферму за молоком, и по такому случаю девушка была одета очень скромно — в серое бумажное платье и синий передник.

Расплачиваясь, Тина заметила краем глаза поджидавшего ее возле крыльца Фила Смита. Она не хотела с ним встречаться, но ускользнуть было невозможно.

— Здравствуй, Тина! — как в прошлый раз произнес Фил и добавил: — Надо поговорить.

— Я спешу на ферму к Дизенам, — ответила девушка. — Извини, Фил.

— Я могу тебя проводить.

— Не надо.

И, повернувшись, Тина пошла прочь.

— Тина! — окликнул Фил. В голосе его явственно слышалась обида.

Ей стало неловко: нельзя обижать человека только потому, что он тебе совсем не нравится. Тина вовсе не хотела быть похожей на бессердечную кокетку вроде Дорис Паркер. Она остановилась и тут же, к великой досаде, заметила на крыльце Фей Трейдер, Керри Миллер и Салли; чуть позже к ним присоединилась и Дорис. Они перешептывались и смеялись. Фил тоже увидел их — это спасло Тину от долгого разговора.

— Возьми! — пробормотал он и быстро сунул в руки девушки коробочку с леденцами. Красное от загара лицо его при этом стало совсем багровым.

— Не надо… — растерянно произнесла Тина, но Фил широким шагом уже удалялся прочь.

Между тем девушки на крыльце, наблюдавшие эту сценку, заговорили громче.

— Фил Смит оказывает ей такое внимание, а она и знать его не хочет! — сверкнув зелеными глазами, заметила Салли, худая рыжеволосая девчонка.

— Не думаешь ли ты, что это серьезно? — в обычной грубой манере отрезала Фей (Фил Смит принадлежал к их с Дорис свите, и она чувствовала себя задетой его явным интересом к Тине). — Для него это всего лишь забава.

Тина остановилась. Эта четверка, причинившая столько неприятностей Терезе, и не думает таиться, высказывая такое оскорбительное мнение!

— Говорят, ее сестра убежала из дома, — сказала Салли. — Моя мать видела, как она ни свет ни заря неслась к площади, как угорелая, а потом села в дилижанс.

— Сбежала? — прошептала Керри Миллер. — Одна или… с кем-то?

— О Боже, конечно одна! Кто позарится на эту цыганку! — рассмеялась Фей, и Тина, вспыхнув, резко развернулась. Помнится, Тереза как-то сказала со слезами в голосе, сжав кулаки: «Я ничего не могу им сделать, но если бы они обидели тебя, сестренка, я бы их точно убила!»

Коленки Тины слегка дрожали, когда она приближалась к крыльцу. Она не знала, сумеет ли перебороть себя и сказать им что-нибудь резкое, хотя это непременно следовало сделать. Пойти против своей натуры, но защитить Терезу, защитить себя!

Конечно, все у нее получилось иначе, не так, как у Фей, без наглости и злобы. И — что еще хуже — совсем не хладнокровно.

— Зачем вы так говорите? — взволнованно произнесла она. — Что вам сделала Тереза?

Она заметила, что Керри смутилась и отступила на шаг, Фей же продолжала стоять, как скала.

А Дорис, ласково, обезоруживающе улыбнувшись, очень искренне проговорила:

— Мы ничего плохого не говорили о Терезе, что ты, Тина! Тебе, наверное, показалось!

И Тина, вмиг растерявшись, упустила момент, когда можно было пойти в наступление. А потом ее решимость прошла.

Когда она уходила, в спину камнем полетел больно уколовший смешок, и кто-то, кажется Салли, сказал:

— Хоть бы конфеткой угостила!

Тина повернулась, безмолвно, ни на кого не глядя, положила коробку с леденцами на ступеньку и с тяжелым сердцем пошла вперед по дороге.

Она размышляла над тем, что скажет Фил Смит, если узнает, как она обошлась с его подарком, и потому не обратила внимания на попавшегося навстречу человека. А он, обернувшись, вдруг окликнул ее:

— Мисс Тина!

Она повернула голову и узнала Роберта О'Рейли.

— Здравствуйте…— произнесла девушка и остановилась.

Он подошел к ней. Одет мистер О'Рейли был очень просто, как и в первый раз, но Тина с легкостью могла представить его в элегантном костюме, цилиндре и с тростью в руках — парадном наряде джентльмена.

«Интересно, — подумала она, — ведь он, должно быть, очень богат, а одевается скромно и ходит пешком. Может, просто не хочет привлекать внимания? Да, стоит ему появиться на улицах Кленси, как тут же все о нем заговорят! Впрочем, ему, возможно, это безразлично: такие, как он, могут позволить себе все что угодно!»

А он, словно прочитав ее мысли, сказал:

— Я, знаете, так устал от жизни в больших городах, шума и езды в экипаже, что сейчас просто отдыхаю душой и телом. Не хочу даже брать лошадь, брожу пешком…

Они стояли на проселочной дороге, золотисто-серой змеей уползающей в изумрудную даль холмов, под пронзительно голубым небом, таким ярким, что на него было больно смотреть.

Роберт О'Рейли скользнул взглядом по сникшей фигурке бедно одетой девушки. Лицо Тины показалось ему огорченным и усталым, а вся она — какой-то затерявшейся в мире, неприметной, как маленький серый камешек, лежащий в придорожной пыли.

Но вот прошла секунда — и он смотрел на нее уже другими глазами, отвергая мимолетное. И снова он видел, какого необыкновенного цвета и глубины у нее глаза: зеленовато-серые, с проблесками лазури, точно пасмурное небо с голубыми окошками кое-где разошедшихся дождевых туч… Косы — даже на вид тяжелые, шелковистые, и кожа гладкая, чистая, точно ствол эвкалипта, такая же солнечно-светлая, а улыбка… Это юность, для него миновавшая навсегда и давно, сама юность улыбалась ему!

— Куда это вы идете одна? И… вы чем-то расстроены?

— Нет… Я на ферму за молоком, тут недалеко, — тихо отвечала девушка. Сейчас ей хотелось побыть одной — ничье участие не радовало, отчасти даже вызывало досаду. С какой стати он с ней говорит? Ее не оставляло естественное предубеждение против пожилых мужчин, неизвестно с какой целью любящих останавливать на дороге молодых девушек.

Тина отвечала с видом ребенка, которого от скуки расспрашивает взрослый, и Роберт О'Рейли снисходительно улыбнулся: будь она старше и опытнее, он дал бы ей понять, что не старик, совсем не старик. Хотя она нравилась ему именно потому, что была так молода и невинна.

На сей раз он не предложил проводить ее, но сказал:

— Мне было бы приятно видеть вас почаще, мисс Тина или… просто Тина, если не возражаете.

Она кивнула, как ему показалось, с полным безразличием.

— Не огорчайтесь, что бы там ни случилось, — участливо произнес он. — Вы должны радоваться — ведь вы так молоды, вся жизнь впереди!

«Да, — подумала Тина, — но какая?» Что имела в виду Тереза, когда говорила, что мечтает о лучшем? Чего хотела? Разбогатеть? Стать красивой? Носить нарядные платья? Познакомиться с интересными людьми, заслужить их уважение? Встретить свою любовь? Очевидно, сестра знала, чего желает, так или иначе видела свою цель? А вот она, Тина, так до сих пор и не поняла, не разгадала — даже саму себя! «Ни рыба, ни мясо», — так говорят люди о подобных ей, и они совершенно правы!

— В Кленси вам скучно, или я не угадал? Чем вы занимаетесь? Работаете?

— Да. — Тина тяжело вздохнула. — На виноградниках.

Он, казалось, удивился.

— Вот как? А с кем вы живете?

— Сейчас — с мамой.

Она говорила устало и покорно. Не по возрасту натруженными маленькими руками она теребила подол поношенного платья. В прошлый раз девушка показалась Роберту несколько иной — живее, хотя держалась тогда настороженно, точно вспугнутая лесная птичка.

— Я пойду? — полувопросительно произнесла Тина и прибавила: — До свидания.

— Всего хорошего! — Он приподнял шляпу. — Еще увидимся!

— А вы разве надолго сюда? — В ее тоне впервые прозвучал интерес.

Мистер О'Рейли улыбнулся.

— Пока я не собираюсь уезжать. Кленси — замечательное место! Особенно потому, что здесь живете вы! — сказал он полушутливо, и именно поэтому Тина не испугалась. Более того, последние слова ей даже польстили: сколько бы лет ни было Роберту О'Рейли, он был мужчиной — и не простым, а владельцем самого великолепного особняка, какой Тине доводилось видеть только на картинках, наверное, миллионером (слово, внушающее почтительность и страх), неглупым собеседником, и он, этот человек, явно интересовался ею, а это кое-что значило! Что — этого Тина пока не знала, но, возможно, стоило узнать?

ГЛАВА III

Случилось так, что Роберт О'Рейли и Тина Хиггинс стали встречаться. Они никогда не назначали точное время встречи, но всегда происходило так, что они где-нибудь сталкивались. Мистер о'Рейли оказался приятным, интересным собеседником — Тина никогда бы не подумала, что сможет подружиться с человеком, столь мало подходящим ей по положению и возрасту.

Роберт О'Рейли рассказал ей о том, что родился в Ирландии, на тридцать пять лет раньше Тины (колоссальная в ее представлении разница), в бедной семье. Отец его занимался земледелием, в промежутках между работой пил, а основным средством воспитания сына считал розги. Чуть ли не с детства, прослышав о далеком чудесном крае, Роберт принялся втайне ото всех копить деньги на поездку в неведомую страну и ровно в девятнадцать лет покинул отчий дом. Все собранные с таким трудом средства ушли на дорогу, поэтому на берег Австралии Роберт О'Рейли ступил совершенно нищим. Страна очаровала его, хотя сразу стало ясно — райской жизни и тут не видать. Однако юноша ничуть не жалел о своем приезде и немедленно приступил к осуществлению дальнейших планов. Он быстро научился всему — стричь овец, рубить сахарный тростник. Руки его, как поняла Тина, в то время не были такими ухоженными и белыми, как сейчас. Он очень скоро прослыл работящим, смекалистым и ловким парнем — добивался успеха во всем, за что брался, и не было дела, какое бы он не перепробовал. Самым выгодным оказались добыча золота и продажа земли, и через пару лет имя Роберта О'Рейли уже многое значило и в Южной Австралии, и в Виктории, и в Южном Уэльсе. Рассказывая об этом Тине, он не стремился хвалить себя, как не стремился вдаваться в подробности того, каким образом сумел так фантастически быстро разбогатеть. Очевидно, помогли везение и случай, а также знаменитый ирландский характер. В настоящее время мистер О'Рейли владел поистине огромным состоянием, часть которого была помещена в крупные банки, другая приносила доходы с земли, недвижимости, предприятий. Вот уже около тридцати лет он управлял гигантской промышленной компанией, являясь по сути дела ее единственным владельцем. У Роберта было два дома, в Сиднее и Мельбурне, в одном из которых он и жил, а особняк в Кленси стоял просто так. «Памятник моей молодости», — как, грустно посмеиваясь, выразился мистер О'Рейли. «Моей самой большой мечтой, — говорил он, — было построить дом на скале, над океаном, как. можно ближе к небу. Я сделал это, и он обошелся мне в колоссальную по тем временам сумму, но я никогда не жалел».

Впоследствии Роберт О'Рейли много ездил по свету — в Америку, Европу; побывал и в родной Ирландии, но поздно: родители уже умерли, а дом их сравнялся с землей. Он не заговаривал ни о жене, ни о детях, и Тина решила, что в брак он, по-видимому, никогда не вступал. Последнее обстоятельство несколько удивило девушку: Роберт был не только богат, но в молодости, скорее всего, еще и довольно красив. Он и сейчас выглядел недурно, просто Тина была слишком молода, чтобы это признать. В Кленси он наслаждался уединением, отдыхая от шумной столицы. В особняке все годы жила женщина — экономка Джулия Уилксон с семьей: они занимали небольшой флигелек. Сейчас муж Джулии уже умер, дети разлетелись кто куда, она же продолжала служить мистеру О'Рейли. Была, конечно же, еще прислуга — дом и сад требовали большого ухода, — но неизменной домоправительницей оставалась Джулия: распоряжалась расходами, вела хозяйство, следила буквально за всем. Роберт отзывался о ней с большим уважением и теплотой.

Он вовсе не казался Тине добродушным дядюшкой, она воспринимала его скорее как друга. Если бы девушка была опытнее, она бы заметила в нем проявлявшуюся временами усталость, нервозность, точно его снедала неведомая печаль. Он говорил, что доволен жизнью, но Тина чувствовала — это не так. Может быть, потому, что дом его фактически был пуст и смысла своего существования этот стоявший на полувековом рубеже жизни человек, видимо, так и не нашел. Тина объясняла это одиночеством: что толку строить замок, в котором не зазвучит ничей смех, зачем умножать состояние, если, после того как покинешь этот мир, все пойдет прахом. Она не очень удивилась бы, если б узнала, что Роберт, услышь он такое мнение, отчасти согласился бы с ним.

Тина тоже чувствовала себя одинокой, хотя иначе: они словно смотрели в разные стороны, Роберт О'Рейли — в прошлое, она — в будущее. То, что для Тины было «еще», для него звучало «уже». Долгое время, с раннего детства, ее подругой была Тереза, и теперь, лишившись этой дружбы, девушка нередко ощущала бесконечную подавленность и, как угадал Роберт, какую-то потерянность в мире.

Роберту О'Рейли было интересно с новой знакомой — он расспрашивал девушку о ее взглядах на жизнь (еще весьма незрелых), сравнивал со своими — в молодости и сейчас, говорил с нею о книгах (он много читал, особенно в последние годы), рассказывал о своих путешествиях.

По всему было видно, что он отдыхал возле нее душой, не имея никаких дурных намерений. В нем не было неприятной назойливости заигрывающего с молоденькой девушкой старичка, и Тине казалось теперь, что он и смотрит на нее иначе, не как отец и не как мужчина, просто как старший товарищ, друг. Ее легко было вспугнуть, но Роберт никогда не пытался заигрывать с ней, не дарил подарков, не прикасался даже пальцем. Он не стремился делать девушке комплименты, не говорил снисходительным тоном, как не пробовал быть с нею на равных. Он держался по-другому, с достоинством и уважением, и это нравилось Тине.

Дарлин ничего не знала об этих встречах. Тина очень хотела рассказать (девушка чувствовала себя неловко, скрывая от матери что-то, в чем не было, в общем-то, ничего плохого), но она знала: мать не поймет этой странной дружбы, которую и сама-то Тина не до конца понимала, потому и медлила. Девушке было жаль мать — у Дарлин и так хватало проблем.

Рассказать все-таки пришлось и довольно скоро. В тот вечер Роберт и Тина встретились на краю эвкалиптовой рощи за городом — в красивом безлюдном месте, где светлые деревья, четкой строгостью линий напоминавшие греческие колонны, создавали иллюзию развалин неизвестно кем и когда построенного храма. Здесь словно витал незримый дух древности, внушавший чувство непонятной тоски по чему-то давно ушедшему. Роберт О'Рейли, наблюдая за игрой света, пронизывающего пространство между огромными стволами, думал о том, какая все-таки удивительная страна Австралия. Она — отражение многих других миров, он сам не раз убеждался в этом, путешествуя по свету. Каждый уголок Австралии обязательно напоминает какие-то другие места: равнины Южной Америки, африканские пустыни, даже северные фьорды и его родную Ирландию с ее задумчивыми бледно-зелеными пейзажами. И в то же время она так своеобразна, как никакой другой континент: замкнутый, отдаленный от всего мир, край света со своей неповторимой природой и неподражаемыми людскими характерами. Странный край… Здесь он, Роберт О'Рейли, нашел, казалось бы, все, что хотел, получил все, что только можно было пожелать, но в последние годы, оглядываясь на прожитую жизнь, он все чаще приходил к выводу, что все время крутился вокруг да около чего-то, так и не давшегося в руки, ускользнувшего теперь уже навсегда.

— Вы говорите, нечего читать, Тина? Я могу помочь, у меня здесь большая библиотека. Книги самые разные, найдется что-нибудь и для вас. Лучше будет, если вы сами придете и выберете.

Тина сидела на поваленном дереве, одетая в то самое лиловое в синюю полоску платье, которое было тесноватым в груди. Волосы она распустила, лишь слегка заколов с боков костяными гребенками; чуть подвитые пряди спускались ниже талии.

Ее глаза на загорелом лице на мгновение сверкнули, как пронзенное солнцем матовое стекло.

— Нет, спасибо, я не могу!

Девушка хотела добавить: «Достаточно того, что я встречаюсь с вами тайком ото всех!» Но она промолчала: на самом деле возможность увидеть изнутри чудесный особняк была большим соблазном.

— Но вы же не против?

Тина чуть повела плечом и опять ничего не сказала. Роберт рассмеялся.

— Ничего, в конце концов, я сам могу вам что-нибудь принести. Или лучше все-таки спросите позволения у своей мамы, расскажите, кто, куда и зачем вас пригласил. Думаю, она разрешит вам прийти ко мне ненадолго.

Тина покачала головой. Она казалась задумчивой и печальной, и Роберт, легонько прикоснувшись к ее руке, сказал:

— Неужели вы все еще не доверяете мне, Тина? Вы совсем девочка, разве мне пришло бы в голову чем-то обидеть вас?

В его тоне звучала почти отеческая нежность, но рука девушки дрогнула, и он отнял свою.

— Простите, боюсь показаться дерзким, но… вы влюблены в кого-нибудь?

Тина удивленно посмотрела на собеседника — раньше он не заговаривал на подобные темы. Роберт О'Рейли держался, как всегда, непринужденно; взгляд его был устремлен вдаль, в невидимое прошлое, как показалось Тине, быть может, он просто вспоминал свою молодость.

Девушка успокоилась.

— Нет, — сказала она, — я ни в кого не влюблена.

— Но вы привлекательная девушка, и в Кленси есть, наверное, достойные молодые люди.

— Может быть, но мне никто не нравится. Роберт улыбнулся.

— А каким мужчинам вы в душе отдаете предпочтение: высоким, низким, блондинам, брюнетам? В вашем возрасте это так важно!

— Не знаю, — ответила Тина и солгала: Роберт О'Рейли угадал — такие вещи всегда волнуют шестнадцатилетних. Ей стало немного стыдно: теперь Роберт решит, что она не в меру привередлива.

— А вы сами любили кого-нибудь?

Черты лица его на секунду окаменели, потом исказились, точно по лицу полоснули ножом… Взгляд стал жестким. Пытаясь взять себя в руки, Роберт отрывисто произнес:

— Да, конечно, но это было давно, очень давно! — И после прибавил уже спокойно:— Я думаю, влюбленность и любовь — нечто разное, Тина. Можно в мгновение ока влюбиться в шестнадцать, например вам, в какого-нибудь молодого шалопая, но такие увлечения, как правило, столь же быстро проходят: незрелость ума рождает незрелость чувств. Настоящая же любовь приходит и осознается не так скоро и не имеет ничего общего с глупой романтикой юности. Конечно, сейчас вы мне, возможно, не поверите, но, прожив еще несколько лет, поймете, что я был прав.

Девушка молчала. Ее серые глаза под узкими полосками темных бровей были серьезны. До нее плохо доходили подобные рассуждения — о романтической влюбленности и зрелой любви, в ее понятии такого разделения не существовало. Было нечто единое, жаркое, волнующее, прекрасное, то, что она больше всего на свете желала испытать и к чему так мало подходили непонятно-скучные слова Роберта. Она не представляла, как любовь может быстро пройти! Сколько времени нужно для того, чтобы осушить океан или потушить загоревшийся сухой тростник?!

— Вы бы хотели, чтобы вам кто-либо признался в любви?

Девушка встрепенулась.

— О, я не знаю…

Тина вспомнила Фила Смита: от него она меньше всего мечтала услышать эти слова.

— Вам никто такого не говорил?

— Нет.

Роберт О'Рейли встал.

— Тогда мне очень приятно быть первым.

Тина, вероятно, не восприняла его слова всерьез, может быть, не расслышала или даже просто не поняла, потому что продолжала сидеть, как сидела, с тем же выражением лица, спокойно сложив на коленях руки.

— Тина!

Она подняла голову.

— Я признаюсь вам в любви и прошу выйти за меня замуж.

Он произнес эти слова очень просто, естественно и спокойно, но Тина испытала такое чувство, словно посреди ясного солнечного дня на землю вдруг опустился огненный смерч.

Девушка вскочила с пылающим лицом, голос ее дрогнул:

— Что вы… сказали?

Ничего еще не случилось, но ей показалось, что под ногами покачнулась земля. От неожиданности она почти потеряла голову, но Роберт, похоже, был готов к такой реакции.

— Не пугайтесь: это не шутка и не выходка сумасшедшего. Я пришел к такому решению недавно и не столь просто, как может показаться. Выслушайте меня, Тина. Мне уже немало лет, но, если для вас препятствием служит только это, вы заблуждаетесь: уверяю вас, мы сможем быть счастливы. Я хорошо знаю жизнь и немного устал от нее, именно от той, которая меня так давно окружает. Но с другой стороны, несмотря ни на что, я еще полон сил и стремления в некотором смысле начать все сначала. С вами, Тина. У вас нет опыта практически ни в чем, у вас чистая душа — именно поэтому вы мне и приглянулись. Я открыл бы вам мир, заботился о вас, и вы дали бы мне многое: может быть, в какой-то мере обновили бы душу. Мы бы поехали в Сидней, Мельбурн, куда пожелаете! Понимаю, вы, конечно, не ждали этого от меня и, наверное, мечтали о юноше вашего возраста, это естественно, поэтому я не случайно задал вопрос, не влюблены ли вы. Да, молодость — это хорошо, но молодые люди эгоистичны, они привыкли лишь брать и не умеют заботиться о других. У них много планов, идей, во имя которых они нередко переступают через тех, кто находится рядом, через дорогое и близкое. Я знаю, я сам был таким. Но теперь у меня все есть, и я жил бы только для вас. Наверное, мои слова звучат не совсем убедительно, я волнуюсь… Что вы мне ответите, Тина?

Он произнес все это без театральности, спокойно, но Тина, слушавшая его, пребывала в смятении. Предложение Роберта О'Рейли было неожиданным и внушало почти что страх. Что может быть общего между ними… в этом смысле?..

— Но я не люблю вас! — пролепетала она. Тина еле нашлась, что ответить, но секунду спустя вздохнула уже свободнее: да, Роберт нравился ей как человек, но он был бесконечно далек от того, что в ее представлении связывалось с любовью.

Мистер О'Рейли остался спокоен.

— Ответьте мне на пару вопросов, Тина. Я неприятен вам чисто физически? Вы находите меня некрасивым, старым?

Она быстро взглянула на него. Он был немного выше среднего роста, достаточно строен, подтянут. Имел приятные ненавязчивые манеры, мягкий голос. К пятидесяти годам сохранил волосы и зубы. Роберт выглядел не старше ее матери, а Дарлин — не старая. Лицо Тины порозовело.

— Нет…

— Вам скучно со мною? Я кажусь вам навязчивым, занудливым, неинтересным?

— Конечно нет, но…

Он не дал ей досказать; его серо-голубые глаза блеснули, в них появилось выражение твердости и превосходства.

— И вам бы не хватало наших встреч, если бы я уехал? Вы бы чувствовали себя одинокой? Да или нет?

Девушка смутно ощущала, что он стремился незаметно подчинить ее себе, но она по натуре была доверчивой, покорной и не умела быстро менять отношение к людям.

— Да…

— Вот видите! Все слагаемые налицо! Так чего же вам не хватает?

Тина почувствовала вдруг, что ей нечем дышать — наверное, переволновалась. Сердце стучало, как бешеное, и слегка кружилась голова.

— Любви…

Роберт тихонько засмеялся.

— Но ведь вы никогда не любили, откуда вам знать, что такое любовь? Я вижу, вы волнуетесь, а это верный признак того, что вы неравнодушны к происходящему.

Да, но она испытывала совсем не то, что ему хотелось. Тина подумала, что, в сущности, совсем не знает его: сегодняшний случай — верное тому доказательство. Она не могла назвать никаких лично ею подмеченных черт индивидуальности мистера О'Рейли, его образ складывался в ее сознании из того, что он сам рассказывал о себе.

— Не спешите давать ответ, подумайте. Можете посоветоваться с матерью, — сказал Роберт, а после, внезапно отбросив деловитость, бережно взял руку Тины, точно драгоценную фарфоровую чашу, и поцеловал, почтительно и нежно, а когда поднял лицо, глаза его вдруг блеснули совсем по-юношески. В этот миг девушка почувствовала, как рухнула стена десятилетий, разделявшая ее с этим человеком. Он повторил:

— Подумайте, Тина!

— Хорошо, — тихо прошептала она непослушными, пересохшими от волнения губами.

Вся в смятении она примчалась домой и тут же хотела все выложить матери, но Дарлин куда-то ушла, и Тина получила возможность немного отдышаться и прийти в себя.

Девушка села. Лицо ее горело, руки дрожали, особенно — казалось ей — та, к которой прикоснулись горячие губы Роберта О'Рейли. Тина ощущала неловкость, ей было жалко терять эту дружбу — беседы в тихие вечерние часы, прогулки без всяких объяснений, признаний и поцелуев. Она не могла понять, почему все так закончилось, и думала: может, если встречаешься с мужчиной, это всегда заканчивается так? Ей трудно было до конца поверить в серьезность предложения Роберта О'Рейли: почему он, человек, повидавший многие страны, города, вращавшийся в обществе, где наверняка можно встретить немало приятных, красивых, образованных женщин, выбрал ее, полунищую девочку из Кленси, захолустного городка, обозначенного, наверное, лишь на самых-самых точных картах? Неужели из-за этого непонятного, неодолимого чувства, что зовется любовью, чувства, которое она, Тина, при всем уважении и симпатии, какие внушал ей этот мужчина, определенно к нему не испытывала?

И все же в глубине души, на самом ее донышке, теплился огонек тщеславия: значит, она все-таки чего-то стоит! Разве такой человек, как Роберт О'Рейли, пожелал бы жениться на дурочке или на дурнушке? И надо отдать должное: в этот момент она меньше всего думала о том, что человек, сделавший ей предложение, несказанно богат и может дать ей такие блага, о каких она, зарабатывающая себе на хлеб тяжелым трудом скромная провинциалка, не смела и мечтать!

Девушка так и не смогла успокоиться до прихода матери, и Дарлин пришлось с порога выслушать несвязную, взволнованную исповедь. Поначалу женщина сильно испугалась — она никогда еще не видела дочь столь возбужденной. Но потом, осторожно выяснив подробности, немного успокоилась. Она, конечно, была неприятно удивлена, когда узнала, что Тина столько времени скрывала свои встречи с мистером О'Рейли, но, поразмыслив, решила не ругать девушку.

— Так что ты ответила ему? — спросила она, гладя волосы дочери.

Тина сидела перед нею на стуле, испуганная, худенькая, с расширенными и потому казавшимися огромными глазами на тонком нежно-загорелом лице, совсем девочка и в то же время — Дарлин грустно улыбнулась — уже взрослая, почти взрослая…

— Я сказала, что не люблю его. — И прибавила: — Думаю, что не люблю.

— Ты не знаешь точно? Девушка опустила ресницы.

— Он… мистер О'Рейли говорит, что я не могу знать, что такое любовь, потому что никогда еще не любила.

Дарлин ласково улыбнулась и прижала голову дочери к своей груди.

— Моя милая девочка, с таким знанием рождаются, как со способностью видеть и слышать, уверяю тебя. Когда ты полюбишь, сразу же это поймешь. Конечно, возможно, ты просто еще не разобралась в себе — такое бывает.

— Что же мне делать, мама?

— Сердце тебе подскажет. Я, разумеется, удивлена, ведь он намного старше тебя…

Они проговорили до полуночи. Неравные браки, как имущественные, так и возрастные, были характерны для тех времен, да еще в пуританских кругах Австралии (хотя, возможно, в этом случае разница слишком бросалась в глаза), поэтому Дарлин больше волновало другое: она не считала Тину готовой к браку. По мнению матери, столь серьезное решение нельзя принимать, не пережив даже первой девичьей влюбленности, а Тина, как она видела, совсем недавно начала задумываться о любви и интересоваться юношами. Кроме того, Дарлин совершенно не знала мистера О'Рейли и боялась, как бы он не навязал девушке свою волю, не подчинил ее себе — во вред Тине и вопреки ее желанию. Девушка неопытна, ей трудно понять себя, распознать свои истинные чувства… Поразмыслив, Дарлин пришла к выводу, что самым разумным будет самой поговорить с Робертом О'Рейли, выяснить, каковы же в действительности его намерения, а заодно посмотреть, что он из себя представляет. Она велела Тине остаться дома, не ходить в условленное время в эвкалиптовую рощу, сказав, что отправится туда сама, и девушка, все еще растерянная, почти сразу же согласилась. Она доверяла матери. Уж Дарлин-то наверняка сумеет разобраться во всем!

А Дарлин получила лишнее подтверждение отсутствия у дочери серьезных чувств: решение любовных дел не перепоручают никому, даже матери, ибо настоящая любовь, дающая человеку особое зрение и слух, перемещает его в другой мир, наделяя способностью видения вещей, недоступных всем остальным, оставшимся в серой реальности. Улитка никогда не догонит лебедя, крылья бабочки не засыплет снег… И Тина не стала бы никого слушать, будь она по-настоящему влюблена.

Когда на следующий день Роберт О'Рейли увидел спешащую к роще женщину, то не сразу понял, что это не Тина, а позднее, когда Дарлин подошла к нему, удивился, до чего же Тина похожа на мать. Конечно, Дарлин утратила легкость походки, стройность фигуры, и хотя глаза ее и были печально-чисты, но не той чистотой горного озера, что глаза дочери, и волосы уже не блестели в великолепии жизненной силы. Все-таки Роберт в первые минуты не мог отделаться от несколько суеверного ощущения, будто видит перед собой Тину, непостижимым образом перешагнувшую за эту ночь расстояние в пару десятков лет.

Но потом он заметил складку горечи у рта женщины, ее узловатые пальцы, седину на висках — разрушающие приметы даже не времени, а условий жизни, и тут же образ Дарлин бесконечно отдалился от образа Тины: невозможно соединить день и ночь, время зари с порою заката.

Дарлин подошла к Роберту О'Рейли, тяжело ступая ногами в грубых башмаках, поздоровалась и очень просто, прямо, не делая никаких вступлений, сказала:

— Мистер О'Рейли, я — Дарлин Хиггинс и пришла с вами поговорить. Простите, может, я не должна была этого делать… Но Тина все рассказала мне…

Она говорила уверенно, с сильной озабоченностью в голосе, хотя и тихо.

— Нет-нет, миссис Хиггинс, вы поступили правильно, и я рад познакомиться с вами! — поклонившись, произнес Роберт и указал на то самое дерево, где вчера сидел с Тиной. — Может, присядете?

— Благодарю.

Дарлин села. Некоторое время они молчали, изучая друг друга и пытаясь разобраться с первыми впечатлениями. Чисто внешне мистер О'Рейли располагал к себе. Дарлин не нашла ничего необычного в том, что им могла заинтересоваться молодая девушка. Он был, что называется, с головы до ног джентльменом, кроме того, в нем подкупало отсутствие всякого высокомерия. Этот состоятельный, наделенный огромной властью господин при ближайшем знакомстве казался человеком очень простым.

Сегодня Роберт был одет в хорошо сшитый светлый костюм и шляпу; в руках держал изящной формы перчатки. Дарлин представила рядом с ним свою дочь в ситцевом платьице и стоптанных туфлях: нет, как ни странно, ожидаемого контраста не было. Элегантность Роберта и юность Тины словно бы уравновешивали друг друга.

Женщина замешкалась, не зная, как лучше перейти к существу вопроса, но мистер О'Рейли помог ей, сказав:

— Миссис Хиггинс, вчера я сделал предложение вашей дочери, а теперь, как надлежит, прошу ее руки у вас!

— Насколько мне известно, она отказала вам!

— Я просил ее еще подумать, и она согласилась. Окончательного ответа нет — это подтверждает и ваш визит, миссис Хиггинс!

«Неудивительно, что этот человек сумел подружиться с Тиной», — подумала Дарлин. Ему была свойственна особая тонкость общения, он, по-видимому, умел держать ситуацию под контролем, мог становиться и мягким, и властным… Женщина почувствовала замешательство — в последние годы она привыкла общаться с людьми несравненно более низкого уровня — и растерялась. Наверное, проще будет действовать напрямую.

— Мистер О'Рейли, я хотела узнать, насколько это серьезно. Тина еще очень молода, а вы человек зрелый…

Роберт встал.

— Это серьезно, миссис Хиггинс, очень серьезно. Поверьте, я не стал бы напрасно морочить голову такой молоденькой девушке! Я в самом деле хочу жениться на Тине и увезти ее в Сидней. И пусть разница в нашем возрасте не смущает вас! Я отвечаю за свои слова: мне действительно нужна не сиделка, не дочь, не подружка, а жена. Я достаточно силен, совершенно здоров, моя жизнь не кончена, она, можно сказать, в определенном смысле только начнется, если Тина ответит «да». Что же насчет ее молодости… Это как раз меня и привлекло. Буду откровенен с вами до конца: я немало знал женщин, в том числе и таких, как я сам, «зрелых», но это не то… Мало чувств, много разума и, что хуже всего, расчета. А Тина чиста душой, я понял это, общаясь с нею. В ней нет еще мелочности, меркантильности. Кроме того, у нее ангельский характер. По натуре она уступчива, добра — дай Бог, чтобы жизнь ее не испортила! Ну и, конечно, — он улыбнулся, — очень хороша собой, хотя пока не осознает этого до конца. Стремится к знаниям — в этом я могу ей помочь. Она вся состоит из эмоций, чувств, как все мы в шестнадцать лет! Я не забыл этого и способен ее понять.

Он говорил как будто взволнованно, но Дарлин показалось, что мистер О'Рейли мало сомневается в успехе своей затеи и этот разговор для него — пустая формальность.

— Чувств, вы говорите? Но Тина не любит вас, она сама мне сказала.

Он возразил:

— Она еще очень молода, поэтому, думаю, просто не разобралась в себе. Я научу ее любить.

Дарлин провела рукой по гладкому, в ручейках душистой смолы стволу дерева и, в сомнении покачав головой, произнесла:

— Это не так просто, мистер О'Рейли. Я лучше знаю свою дочь. Ее душа только готовится к этому чувству, момент еще не пришел, а когда придет — ее избранником, я имею в виду избранником ее сердца, можете оказаться не вы. Вы не боитесь?

— Если женюсь на ней — нет! Дарлин пожала плечами.

— Вижу, мне вас не переубедить.

— Вам этого так хочется? — Он улыбнулся одними губами. — Почему?

Женщина только вздохнула в ответ.

— Вас что-то пугает, миссис Хиггинс?

— Пожалуй…

Мистер О'Рейли рассмеялся, и у его глаз явственно прорезались морщинки.

— Помилуй Бог! Уж не думаете ли вы, что я — некто вроде Синей Бороды! Да разве я смог бы обидеть невинную девушку! К тому же, по-моему, я представил вам доказательства честности своих намерений. Что же внушает вам опасения? Скажите прямо, я не понимаю.

— Я говорила вам — отсутствие чувств у Тины. Если она согласится выйти за вас, а потом окончательно поймет, что не любит и не полюбит никогда, то будет очень несчастна. Вы взрослый человек и должны это понимать!

— Я понимаю, — спокойно ответил он. — Но я уверен: этого не случится.

— Ответьте мне на один вопрос, мистер О'Рейли, — медленно произнесла женщина, — вы были женаты?

Секундное замешательство скользнуло по его лицу, точно тень крыла пролетевшей мимо птицы.

— Это так важно? — сурово усмехнувшись, заметил он, но тут же обычным голосом добавил: — Что было — то осталось в прошлом, миссис Хиггинс. Я всегда был одинок. А в настоящее время для меня существует лишь Тина, все остальное в мире — прах!

Дарлин, хотя и сделала для себя определенные выводы, больше ни о чем допытываться не стала. Сказала только:

— Если вы и не были женаты, то наверняка хоть раз в жизни любили и должны знать: глупо внушать шестнадцатилетней девушке мысли о том, что настоящая любовь не имеет ничего общего с романтическими бреднями. Для нее же все это только из романтики и состоит!

Роберт О'Рейли молча смотрел вдаль, на золотистую полоску океана. Казалось, он утратил прежнее вдохновение, манеры его стали резче, а тон — бесстрастен и сух.

— Значит, вы категорически против того, чтобы Тина стала моей женой?

— Я не вправе ей запрещать, могу только дать совет — как старшая, как женщина, как мать. Да, мистер О'Рейли, я вам не союзник! Не хочу, чтобы Тина совершила ошибку в самом начале жизни.

— А если бы она сказала, что полюбила?

— Тогда бы я ответила «да».

— Даже если бы ваша дочь влюбилась бы в негодяя без чести и совести? — с усмешкой произнес он.

Дарлин вскинула на собеседника строгие серые глаза и проговорила твердо, четко выделяя слова:

— Мои дочери никогда не сделают такого выбора! Роберт удивился.

— Ваши дочери? Разве Тина у вас не одна?

— Нет, у меня есть еще дочь.

— Странно, Тина никогда не говорила о сестре… Она старше, моложе?

— Они одногодки. Терезы сейчас здесь нет, она уехала в Сидней.

Роберт снова в недоумении пожал плечами, а Дарлин ощутила невольную радость: похоже, до сего момента он не допускал, что Тина может что-то скрывать, думал, что полностью завладел ее помыслами и душой. Возможно, он мечтал, женившись на Тине, всецело подчинить ее себе?

— Кстати, я мог бы помочь вышей второй дочери: образование, приданое. Это не проблема.

— Да, но не за счет счастья Тины!

Роберт О'Рейли холодно улыбнулся Дарлин.

— Счастье… Что есть счастье, миссис Хиггинс? Возможность увидеть мир, познать его, возможность делать что хочешь, иметь то, что пожелаешь! Понимаю, Тина молода, ей нужны дети, но я и сам не против заиметь наследников. Когда же меня не станет — не хочется думать об этом, но, что поделаешь, я реалист! — все, чем я владею, достанется Тине, а мое состояние, поверьте, способно обеспечить до конца жизни не только ее, но и еще несколько поколений вперед!

Последнюю фразу он произнес с прежнимвоодушевлением, и Дарлин спросила:

— Тине вы тоже это сказали?

— Ей — нет, нет, конечно. Ей я сказал, что люблю ее. И это, — его глаза сверкнули, — правда!

— Вы говорите, что знаете, что нужно Тине, а я думаю, все, что ей надо сейчас, — без памяти влюбиться в какого-нибудь юношу! — расстроенно произнесла Дарлин.

— Я склоняю перед вами голову, миссис Хиггинс, вы — редкая мать! — Роберт произнес это искренне, без иронии. — Хотя, надо признать, у вас очень своеобразное представление о счастье дочери. Вы хотите выдать Тину замуж непременно по любви, пусть даже она будет гнуть спину в тяжком труде и состарится на двадцать лет раньше срока. Что ж, пусть выберет в мужья какого-нибудь парня с фермы, поддавшись минутному увлечению, только эта любовь погибнет через пару лет, а может, и месяцев, под гнетом повседневности.

— Я не переставала любить мужа все пятнадцать лет, пока мы были вместе! — Дарлин встала. — А он не был богат!

— Я уже говорил вам, что вы редкая женщина. Прошу вас, миссис Хиггинс, подумайте еще, как и Тина, я дам вам время.

— Хорошо, — тихо произнесла Дарлин, — это было бы неплохо: ни я, ни Тина, по существу, не знаем, что вы за человек…

Роберт грустно улыбнулся.

— Могу сказать одно: перед вами не сумасшедший и не злодей, а всего лишь человек, который пытается стать счастливым, быть может, последний раз в жизни!

Прошло около двух недель. Ни Дарлин, ни Тина не заговаривали о Роберте О'Рейли. Тина перестала видеться с ним, и он не напоминал о себе. Девушка была рада тому, что все как будто решилось само собой, и в то же время спрашивала себя, почему Роберт О'Рейли больше не ищет с ней встречи, чувствовала себя задетой и отчасти даже покинутой. Она не жалела о том, что позволила матери поговорить с Робертом, и все-таки думала: быть может, он счел себя оскорбленным или решил, что она — глупая девчонка, привыкшая прятаться за спины взрослых, неспособная самостоятельно принимать решения? Задавая себе эти вопросы, Тина томилась смутным чувством неудовлетворенности и вины.

В один из последующих дней она пришла в лавку, сделала необходимые покупки и, по привычке заглянув в уголок, где висел предмет ее мечтаний, невольно вздрогнула: платья не было. Его купили или, может, отправили назад, в тот сказочный, недосягаемый мир, откуда оно было прислано. Конечно, не век же ему тут висеть! Наверное, платье приобрел для Дорис ее отец! На Фей оно, пожалуй, не налезет, родители Керри Миллер прижимисты, а среди остальных жителей Кленси вряд ли кто-нибудь имеет возможность осчастливить свою жену или дочь таким подарком. Тина почувствовала возмущение и досаду: с какой стати Дорис будет носить этот наряд! «Первая красавица!» Подобная мысль могла показаться дерзкой, но за те несколько недель, что платье висело в лавке, Тина привыкла считать его «своим», принадлежащим по праву лишь ей одной! Она и сама не знала, почему прониклась таким чувством… Нет, видеть этот наряд на Дорис будет невыносимо!

В растрепанных чувствах девушка приблизилась к другому прилавку, где Карен Холт выбирала материю на платье для одной из младших сестер, или, правильнее сказать, для нескольких сестер: в их семействе почти не было вещей, принадлежащих кому-то одному. Тина вздохнула: и у них с Терезой были общие украшения… В последнее время они с матерью редко говорили о Терезе, но Тина знала: мать по-прежнему переживает, скучает, ждет и нередко плачет украдкой. Как-то раз, заметив еще не высохшие слезы, Тина тихо спросила:

— Мама, что бы ты отдала за возвращение Тесси?

И Дарлин так же негромко ответила:

— Даже за то, чтобы просто узнать, где она и что с ней, — очень-очень многое…

И Тина вдруг подумала: может, Роберт О'Рейли сумел бы помочь, ведь он живет в Сиднее? Но он, скорее всего, уже уехал. Даже не попрощался! Жаль…

Тина поздоровалась с Карен, которая в сомнении вертела в руках отрез серой в синюю крапинку бумажной ткани — самой что ни на есть дешевой и простой.

— Смотри! — с живостью произнесла она, обращая к Тине усталое бледное личико с карими в золотистых крапинках глазами. — Хорошая материя, правда? Неплохое выйдет платьице!

— Не бери! — внезапно с непривычной для себя резкостью, даже с вызовом сказала Тина. — Ничего красивого ты из нее не сошьешь!

Карен с удивлением уставилась на нее.

— Это для дома…— извиняющимся тоном проговорила она и как-то вся сникла. Потом со вздохом отложила материю и, опустив черные ресницы, тихо добавила: — Я бы хотела… красивое!

Тине стало стыдно своего порыва: для Карен и такая покупка была великой радостью. Девушка сочувственно прикоснулась к руке подруги, черной от въевшейся в нее несмываемой грязи и с огрубевшими от постоянного шитья кончиками пальцев.

— Ничего, может, и нам когда-нибудь повезет!

Карен печально посмотрела на нее долгим взглядом и ничего не ответила. Когда несколько поколений одно за другим влачит по жизни свою тяжкую ношу, возникает из серого тумана небытия и вновь исчезает в нем, так и не поняв, зачем Бог позволил им появиться на свет, редко кто из них, чьи души и тела перемалываются безжалостной, неизвестно кем придуманной машиной повседневных нелегких дел, обретает веру в лучшее и еще реже проникается стремлением в корне изменить свою жизнь. И они тонут, тонут, все глубже увязают их ноги, и слепнут глаза, и существо их, смирившееся, отупевшее, гибнет в рутине дней, проникнутое одной-единственной мыслью: «Ничего сделать нельзя».

— Платье купили, — сказала Тина, увлекая Карен в противоположную сторону. — Наверное, для Дорис!

— Его купила Джулия Уилксон! — бросила слышавшая эти слова Сара, одна из помощниц в лавке. Она разбирала за соседним прилавком мелкий товар. — Сегодня утром.

— Джулия Уилксон? — повторила Карен. — А для кого?

— Мы с Лу уже думали об этом, — сказала Сара. — Одно знаю: не для себя!

Она еще что-то прибавила, но Тина уже не слышала. Джулия Уилксон — экономка Роберта О'Рейли! Неужели… Она закрыла глаза, и перед ней заплясало что-то ослепительно-радужное, точно она взглянула на солнце.

— Мне надо домой, Карен, — пробормотала девушка, бросилась к выходу и быстро сбежала по ступенькам.

Кто-то ухватил ее за локоть, и, обернувшись, она увидела Фила Смита. На этот раз Фил держался резковато; он отрывисто произносил слова, глаза его смотрели холодно и жестко.

— Не убегай! Поговорим!

Опять он за свое!

— Извини, Фил, я очень спешу!

— К кому бы это? — насмешливо произнес Фил и прибавил, понизив голос: — Может, с ним ты ведешь себя не так, как со мной?

— С кем? — спросила Тина, глядя ему прямо в глаза.

Фил, как ни странно, потупился.

— Ну… не знаю…— пробормотал он, но потом сказал с обидой:— С тем, чьи подарки ты не бросаешь на ступеньки лавки!

Тина вздохнула: Фил напоминал в этот момент большого обиженного ребенка.

— Прости, я виновата, — искренне произнесла она. — Так уж получилось! Прости, честное слово, я не хотела!

— Придешь завтра в рощу? В семь?

Ей не хотелось соглашаться, но и отказать не было сил. Тина пообещала, и Фил, радостный, окрыленный, оставил девушку, которая тут же поспешила к дому проверять свою дерзкую, пугающую догадку.

Дарлин куда-то ушла. На веранде стояла большая белая коробка, и Тина уже знала, что в ней. Она испытывала непонятный страх, как если бы в дом явилось существо из совершенно другого мира, и, вопреки желанию, долго не решалась прикоснуться к крышке, а потом вдруг в один момент быстро сорвала ее. Платье лежало внутри, аккуратно сложенное, оно было на ощупь нежным, как молодая листва, и, когда девушка начала извлекать его из коробки, словно бы само поднялось навстречу — воздушное и тонкое.

Вблизи оно показалось еще красивее. Тина зарылась лицом в материю и внезапно заплакала. Она была по-своему счастлива в этот момент и все же понимала: ей дали в руки кусочек мечты, маленький лоскуток, обрывок того, что зовется настоящим счастьем, если счастье — это то, что меняет жизнь. Она знала, что никогда не сможет носить это платье в Кленси, потому как всем известно, что она бедна, да и куда можно надеть это здесь, этот наряд светской дамы? Ей дали игрушку, именно игрушку, чтобы она наслаждалась, играя в нее тайком; это платье являлось фрагментом целого — того мира, к которому ей никогда не принадлежать.

Тина стянула с себя старое платьице — обыкновенную тряпку по сравнению с таким великолепным — и облачилась в прохладный шуршащий шелк.

Тина застегнула крючки на спине, вынула шпильки, и на плечи упали длинные волосы, блестящие, словно шлифованная поверхность подводных скал, и шелковистые, точно водоросли. Легким движением девушка оправила шлейф и, выпрямившись, подошла к зеркалу. Конечно, следовало затянуться в корсет. Впрочем, платье в талии и так сидело как влитое, а ниже спины спадало пышными складками. Из старого, местами позеленевшего зеркала на Тину смотрела незнакомка: тонкая, застенчиво-прекрасная, повзрослевшая. В ее облике словно бы в одни миг все оформилось, встало на свои места, заиграло, точно камень после искусной огранки. Нет, она не была красавицей, черты ее лица не поражали аристократической тонкостью, а сложение — совершенством. Что-то было еще неоформленно и неразвито, но все — своеобразно. Взгляд не скользил по ее лицу и фигуре, как по поверхности мраморной статуи; он постоянно задерживался на чем-то, словно проникал глубже и видел то, что освещало облик девушки изнутри, придавая ему нечто свойственное лишь ей одной, Тине Хиггинс, то, что зовется неповторимостью. Тина стояла перед зеркалом и видела свои высыхающие слезы, нежный румянец и невольно появившуюся улыбку. Потом по-женски повертелась, разглядывая себя со всех сторон, приподняла подол, опустила, тонкими пальчиками осторожно расправила дымчато-зеленую воздушную ткань, обрамлявшую обнаженные плечи. Ей еще не доводилось примерять такой фасон, и она знала, что никогда уже не сможет без чувства внутреннего протеста надеть ни одно из своих старых выцветших платьев… Еще бы туфли на каблуках, чтобы стать дюйма на три повыше, украшения, шляпку и веер! Тина рассмеялась. И карету с лошадьми, и собственный дом, и…

Она кружилась на месте и слегка взмахивала руками, словно в такт музыке, плавно поводила обнаженными плечами, склоняла набок голову и тихо напевала что-то. Она плакала и смеялась, как сумасшедшая, ибо все мы немного безумны, когда нежимся в грезах, плакала и смеялась, потому что слишком хорошо понимала все, или Тине просто казалось так, ведь было ей только шестнадцать…

На следующий день, когда Тина в условленный час пришла в рощу, Фил уже ждал ее там. Она сразу заметила, что держится он как-то иначе, натянуто и в то же время развязно, а когда он приблизился, почувствовала, что от него пахнет виски. Наверное, следовало сразу же уйти, но девушка, растерявшись, замешкалась, и Фил успел начать разговор.

— Не думал, что ты придешь!

Он стоял, прислонясь спиной к широкому стволу дерева, и жевал травинку. Тина заметила, что глаза у него мутно-серого цвета, как обкатанные волнами осколки бутылочного стекла, и тут же вспомнила молодой блеск глаз Роберта О'Рейли. Да, он хотя и в возрасте, но гораздо привлекательнее Фила, который, несмотря на молодость, был таким огромным и неуклюжим.

— У тебя нет сегодня свидания с тем господином из особняка? — небрежным тоном спросил Фил. В голосе его слышалась плохо скрываемая ярость.

Тина вздрогнула от неожиданности. Он знает! Откуда?!

— Майкл видел тебя с ним в роще, — продолжал Фил. — Что вы там делали, хотел бы я знать? Любовались закатом? Собирали цветочки?

Тина в смущении опустила глаза, но потом внезапно почувствовала злость. Да как он смеет!

— Ну и что? — смело заявила она, вскидывая голову. Серые глаза ее сверкнули. — Мистер О'Рейли мой друг!

— Друг! — хохотнул Фил и непроизвольно сжал кулаки. — Знаем, что за друг! Ты такая же, как твоя сестрица! Весь Кленси знает, что она сбежала в Сидней! Тебе известно, зачем девушки едут туда? Сказать? Конечно, на такую не всякий позарится, но Сидней ведь портовый город, а матросам что ни дай…

— Замолчи! — срывающимся голосом выкрикнула Тина, наступая на него. — Не смей так о Терезе! Слышишь, не смей!

Фил схватил девушку за руки и притянул к себе, приговаривая:

— Иди сюда, иди! Покажи, чему научил тебя этот твой «друг»!

— Пусти! — Тина что есть силы уперлась кулаками ему в грудь, но Фил стоял, как каменная стена. Нагнувшись, он поцеловал девушку в шею — больно, так, что она вскрикнула.

— Он дарит тебе подарочки, — бормотал Фил, — а что ты даешь ему взамен?

Тина начала испуганно вырываться, потом закричала, и он наконец выпустил ее.

— Я… я всем расскажу, кто ты есть! — еле сдерживая слезы, вся дрожа, воскликнула девушка. — Как ты посмел так обращаться со мной?!

— Да, да, расскажи! А заодно и о том, чем занималась в роще с этим господином!

…Тина бежала домой, содрогаясь при воспоминании о прикосновениях Фила: они казались ей такими мерзкими… Роберт О'Рейли вел себя как джентльмен, целовал ей руку, а этот…

Вдруг Тина остановилась, и сердце забилось еще сильнее. Значит, люди знают о ее встречах с Робертом О'Рейли! И о подарке… И о Терезе… Многие, наверное, думают так, как Фил! Тина присела на придорожный камень и задумалась.

Она была дочерью своего времени и своей среды. Для нее, как и для всех девушек в Кленси, крайне важно было считаться прежде всего порядочной. Правила внушенной с детства морали не позволяли принимать подарки от мужчин, да еще такие дорогие. Даже встречаться по вечерам с поклонником в роще, так, как встречалась она с Робертом О'Рейли, решалась далеко не каждая. В соседнем, более крупном городе были гулящие девицы (о чем прекрасно знали мужчины и парни из Кленси), но Кленси был слишком мал, в нем все друг друга знали, и девушки старались соблюдать все правила приличия. Вчера Дарлин, узнав о подарке, сразу сказала, что платье придется вернуть, и Тина согласилась с матерью, хотя в глубине души таилось чувство протеста.

Девушка не знала, что полчаса назад Дарлин встретила Риту Холт, мать Карен, которая в разговоре сказала:

— Не хочу вмешиваться, Дарлин, не знаю, слышала ты или нет, но о дочках твоих говорят худое… Будто Тереза сбежала в Сидней, а Тина встречается с богатым мужчиной и принимает от него подарки. Я-то знаю, они девушки порядочные, но у людей злые языки… Не надо, чтобы шли плохие слухи, сама знаешь, как это может помешать в будущем!

— Спасибо тебе, Рита. Я не знала! — Дарлин сжала губы.

— Ты извини меня.

— Ничего.

Напрасно Роберт О'Рейли прислал платье, очень даже напрасно! Она еще вчера подумала об этом, хотя и не предполагала, что слухи расползутся по городу, точно пауки, причем с такой быстротой! Теперь все будут болтать, что Тина берет дорогие подарки от мужчин, а что может быть хуже для девушки?! Даже если она выйдет замуж за мистера О'Рейли (чего Дарлин желала меньше всего), люди скажут, что дочка Хиггинсов клюнула на богатство. И Роберту О'Рейли Дарлин не верила, не верила, что он по-настоящему любит Тину, безоглядно, последней поздней любовью. Скорее с его стороны здесь таился своеобразный расчет: просто он еще раньше надумал жениться на молоденькой, наивной, невинной девушке, и Тина оказалась подходящей.

И этот безмолвно преподнесенный подарок неслучаен: Роберт О'Рейли хотел показать Тине, что может ей дать; дал понять, что платье — лишь самое малое из того, чем он способен ее одарить. А Тина… Только бы она смогла понять, почувствовать, что это не путь к вознесению! Что же касается Терезы и ее бегства… Дарлин вздохнула: тут, похоже, ничего уже не исправить!

ГЛАВА IV

Солнце еще не взошло, от линии горизонта только начинал расползаться розоватый свет, выше небо оставалось туманно-серым, и весь пейзаж словно тонул в блеклой дымке, порождая ощущение нереальности, утреннего тяжелого полусна. Ветви растущего вдоль дороги кустарника во мгле утреннего полусвета еще не обрели свой привычный цвет и, причудливо, угрожающе переплетаясь, неподвижно топорщились в безветрии.

Темная дорога, взрытая колесами повозок, была мокрой от прошедшего ночью дождя, и идти по ней было трудно: ноги увязали в песке, который набивался в тяжелые башмаки. Тина молчала. От утреннего холода было зябко и разговаривать не хотелось. Девушка скрестила обнаженные до плеч руки на груди, но это мало помогало. К тому же от сырой земли веяло холодом по ногам, прикрытым одной только полотняной юбкой: одежда была приспособлена для жары, которая затопит все вокруг часа через два. Дарлин, оглянувшись на дочь, безмолвно сняла с головы платок и набросила на ее худенькие плечи.

Минут через двадцать женщины дошли до места, где предстояло сегодня работать. Там уже собралось несколько работниц, они разбирали мешки и корзины со старыми оберточными листьями початков кукурузы, которые использовались в качестве подвязочного материала, и разбредались к началу рядков. Каждой предстояло пройти до самого конца длинного ряда, затем перейти к следующему и так до того часа, пока солнце не встанет в зените, заставляя все живое прятаться от губительно-жарких лучей.

Сумеречно-темные виноградные ряды уходили в бесконечное пространство равнин и холмов, растекались по ним, сливаясь в нечто огромное, прохладное, влажное от росы, которая капельками покрывала миллионы листьев, изящно вырезанных по краям резцом неведомого умельца; лозы, переплетаясь, извивались в темноте, наклоняясь, стлались по земле и, приподнятые, мягко опутывали руки.

Тина привычно взялась за работу, стремясь сделать побольше до восхода. Она умело подцепляла сразу несколько стеблей, расправляла листья и привязывала стебли к проволочным нитям, натянутым параллельно земле. Дарлин трудилась у противоположного ряда. Они с Тиной двигались спина к спине, иногда перегоняя одна другую. Дальше мелькали косынки других работниц, сразу было видно, кто впереди, а кто отстает, но особо никто не спешил: важно было сделать работу тщательно, чтобы ни один стебель не свисал, не волочился по земле. Женщины шли и шли, оставляя позади себя ровные, стеною стоящие ряды, продвигались вперед по зеленому морю, быстро-быстро мелькали их загорелые руки, разговоры постепенно смолкали, и слышался только неравномерный шорох перебираемых пальцами листьев, шероховато-жестких, как накрахмаленная ткань.

Солнце незаметно взошло и нежно осветило молодую зелень с изумрудными капельками росы, засверкало в прорезях листьев, омыло золотом небосвод… Потом, когда солнце немного поднимется, небо станет голубым-голубым, все вокруг обретет привычные контуры и засияет в избытке жизненной силы.

Тина остановилась, поправляя тонкие пряди волос, выбившиеся из-под полотняной косынки. Ряд тянулся вдаль, уходя за холм, конца и края не было видно, и это рождало ощущение, близкое к безысходности: казалось, в жизни не дойдешь до следующего… Дарлин ушла далеко вперед, и Тина поспешила продолжить работу. Руки ныли, боль растекалась от плеч до локтей, и девушка несколько раз отвела плечи назад, пытаясь снять напряжение усталых мышц. Солнце невыносимо пекло, липнувшая к потному лбу косынка не спасала от зноя, и кровь стучала в висках. Сегодня почему-то было тяжелее, чем обычно. Тина почувствовала, что ее начинает мутить. Она опять остановилась; внезапно в глазах позеленело, все вокруг покрылось маленькими светящимися точками—девушка ощутила себя провалившейся в пустую и темную яму, она ничего не видела, ничего не слышала, кроме бесконечного далекого звона.

Тина очнулась сидящей на земле. Дарлин поддерживала ее, а другая женщина брызгала в лицо водой из фляги. Дарлин заставила девушку сделать несколько глотков, а потом, намочив платок, приложила ко лбу.

— Лучше? — спросила она, наклонившись к дочери и обнимая ее за плечи.

— Да, спасибо…

— Кровь в голову ударила! — бойко пояснила одна из женщин, возвращаясь к работе. — Бывает…

Объятая вялым безразличием, Тина все же заметила, как переглянулись две женщины на соседнем ряду, и одна что-то шепнула другой. Девушка вспомнила разговор с Филом Смитом… О Боже! А вдруг они подумали, что она…

Как только дочери стало легче, Дарлин без разговоров отправила ее домой.

…Тина шла по дороге, понемногу приходя в себя. Сознание прояснилось, но ноги были как ватные, и в руках сохранялась слабость, напоминавшая чувство какой-то странной невесомости. Постепенно вернулась способность мыслить, и Тина пыталась вспомнить: о чем же она думала, работая? Похоже, ни о чем, просто, как машина, повторяла заученные движения, сетовала на жару да ждала полудня. Нет, она вовсе не была лентяйкой, охотно делала все, о чем бы ни попросили, и работа спорилась у нее в руках, но… Она начала чувствовать, начала понимать, как тяжелый физический труд убивает мысли, втаптывает душу в мир повседневности. Сколько это будет продолжаться? Всегда? Никакого движения вперед, никакого подъема! Тереза поступила скверно, оставив их с матерью и даже не давая о себе знать, но все-таки она была тысячу раз права!

Тина брела по дороге, машинально переставляя ноги, солнце обжигало неприкрытое лицо и руки. Девушка стянула с головы косынку и вытерла пот со лба. Волосы, схваченные с боков шпильками, растрепались, спутались, сзади свисали хвостом. Тина остановилась, чтобы немного поправить их. Она была одета в простую кофту без рукавов, грубые башмаки и неширокую юбку: наряд, хотя и не рваный, выстиранный только вчера, но все же ужасающе бедный.

Она не ожидала встретить Роберта О'Рейли и была слишком расстроена, чтобы очень удивиться или растеряться, когда он внезапно возник на повороте дороги. Она не стала задавать себе вопрос, поджидал ли он ее, искал ли встречи, или это произошло случайно, само собой.

Мистер О'Рейли несколько удивленно оглядел ее, и девушка смутилась.

— Откуда вы, Тина?

— С работы, — еле слышно прошептала она: неожиданно и совсем некстати к глазам подступили слезы.

— Так рано?

Она вздохнула.

— Мне стало плохо.

«Бедная девочка!» — едва не вырвалось у Роберта, но он сдержался, втайне улыбнувшись ее наивной откровенности.

Тина стояла перед ним, тоненькая, загорелая до черноты, оттененной белой полотняной одеждой.

Она постепенно проникалась ощущением настоящей минуты и уже чувствовала стыд оттого, что этот человек застал ее в таком виде.

— Извините, я… — начала было она, но после, вспомнив о более важном, промолвила: — Мистер О'Рейли, я должна вернуть вам платье…

— Оно понравилось вам?

Тина не умела притворяться: Роберт заметил, как сверкнули ее глаза.

— Да, очень! — вырвалось у нее, но, опомнившись, девушка тут же добавила: — Спасибо, но я не могу…

Он поднял руку.

— Ни слова больше! Я все понимаю, Тина, и все же прошу вас: оставьте его себе на память. Надевайте иногда! Ведь это красивая вещь, и она вам к лицу!

Он держался как человек, хотя и отвергнутый, но не потерявший уважения ни к себе, ни к ней: Тину это тронуло.

Девушка поняла, что сейчас он уйдет навсегда, и с его уходом захлопнутся все двери, безнадежно затеряется выход в тот неприступный мир, что сияет там, наверху; останутся лишь тусклый рассвет сонного Кленси, и эта бесконечная работа, и мутные дни, незаполненные ничем, кроме бесплодного ожидания да несбыточных, ранящих душу грез. У всякого человека случаются моменты, когда кажется, что жизнь кончена, и, как ни странно, чаще это происходит именно в шестнадцать лет. Глупо, наверное, жить с идеалами, столь же далекими от реальности, как луна от земли, и столь же недосягаемыми.

А этот человек так добр к ней… Он умен, честен и богат, говорит, что любит… Он ей симпатичен, это правда, а так ли далека симпатия от любви?.. Он обещает изменить ее жизнь — вот главное!

— Вы уезжаете в Сидней? — спросила Тина с краской на лице.

Роберт О'Рейли внимательно посмотрел на девушку: казалось, он ждал этих слов. Приблизившись, взял ее за руку.

— Тина! Доверьте мне свою судьбу, клянусь, вы не пожалеете об этом!

Он говорил, как всегда, очень проникновенно, хотя и без волнения, свойственного пылкому юношескому сердцу. Потом поцеловал руку Тины, пыльную, с позеленевшими от листвы пальцами, и девушка с глазами, полными слез, глазами цвета осенних, нависших над землею туч, тихо сказала:

— Да, мистер О'Рейли! Он сжал ее руку.

— Я знал! — Лицо Роберта на миг просияло. — Спасибо, Тина. Мы поженимся скоро, очень скоро, если вы не против. Признаться, для меня дорог каждый день: я не хочу долго ждать. А вы?

— Как хотите…— застенчиво произнесла она. — Только… если можно, пусть это будет не в нашей церкви, хорошо? Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел…

Роберт по-прежнему внимательно смотрел на нее.

— Да, конечно. Я сам не в восторге от здешней публики. Мы уедем в Сидней и обвенчаемся там.

В лице Тины отразилось замешательство.

— О, нет! Я не могу так сразу оставить маму. Вот если бы можно было не уезжать некоторое время…

Роберт рассмеялся, но его синевато-стального цвета глаза в этот момент оставались серьезными.

— Открою вам секрет, Тина: в мире нет ничего невозможного. Тем он хорош, тем одновременно и плох. Только смерть говорит нам окончательно «нет», но о ней мы думать не будем. Мы обвенчаемся у меня в доме, а через пару недель уедем в свадебное путешествие. Такой вариант вас устраивает?

— Да.

Он улыбнулся.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, после свадьбы ты перестанешь величать меня мистером О'Рейли! Завтра я обговорю все с твоей матерью, ждите меня вечером, я приду… И помни: я люблю тебя, Тина! Поверь, со мной ты будешь счастлива больше, чем с кем-либо другим.

Он сказал это, и девушка ощутила странную тесноту в груди. Она ждала, что какая-то потайная дверь откроется, а она, напротив, захлопнулась, отрезав все пути к отступлению! К чему же она, Тина Хиггинс, идет на самом деле, к свободе или рабству? И стоит ли отступать?

Через неделю в доме Роберта О'Рейли состоялась свадьба. На церемонии венчания, которая проходила в главном зале — огромном помещении с высокими окнами, мраморным полом, лепными украшениями на потолке и хрустальной, сверкающей подвесками люстрой, присутствовали местный священник отец Гленвилл, пожилой человек с мягким голосом и невозмутимым взглядом; Тина, немного испуганная и растерянная, но прелестная, как все невесты, одетая в закрытое кружевное платье, наскоро сшитое матерью, и с белыми цветами в гладко причесанных волосах; Роберт О'Рейли в парадном одеянии — серой тройке, галстуке и накрахмаленной рубашке, представительный и довольный; расстроенная Дарлин и временами хмурившаяся, явно не все до конца понимавшая Джулия Уилксон. Две последние могли бы, наверное, найти общий язык, но они не были знакомы, а потому не решались заговорить друг с другом. Дарлин долго уговаривала дочь не спешить, не совершать столь необдуманного шага, но Тина внезапно проявила завидное упорство. Она выйдет замуж за Роберта О'Рейли, и все! Еще неизвестно, есть ли на свете та самая пылкая бессмертная любовь, ради которой не стоит соглашаться на этот брак, а Роберт О'Рейли конечно же сделает ее, Тину, счастливой. Дарлин не могла понять, почему дочь, всегда такая покладистая, мечтательная, нежная, сделалась вдруг упрямой и расчетливо-холодной. Обычно шестнадцатилетние девушки доказывают своим матерям, что выходить замуж не по любви — дурно, но никак не наоборот. Дарлин была в отчаянии, она не могла заставить себя смириться с решением дочери.

Во время церемонии Тина не ощущала никакого трепета, точно все это происходило не с ней. Когда были произнесены все положенные слова и Роберт О'Рейли надел на палец невесты украшенное шестью бриллиантами золотое кольцо, а после поцеловал ее в сомкнутые губы, она не почувствовала ни радости, ни сожаления, ничего… Совсем не таким представлялось ей венчание с воображаемым прекрасным принцем. Она ждала испытанных в мечтах чувств, а они не приходили, огонь не разгорался, не было даже искры, и видимое безразличие было своеобразной защитной реакцией сознания и души против того, чего она на самом деле вовсе не желала!

После венчания состоялся торжественный ужин, на котором Тина не могла проглотить ни кусочка. Она с трудом заставила себя сделать несколько глотков из высокого бокала с шампанским; ее не вдохновил даже вид испеченного Джулией разукрашенного свадебного торта, который был подан на великолепном фарфоровом блюде. Дарлин, как заметила девушка, тоже ничего не ела. После ужина еще немного посидели в гостиной, но разговора не получалось, и вскоре Дарлин стала прощаться. Роберт несколько раз повторил, что до отъезда будет каждый день отпускать Тину к матери на пару часов, или пусть сама Дарлин приходит в особняк: здесь она всегда дорогая гостья. Дарлин прижала дочь к своей груди и долго-долго стояла так. Она не плакала, но сердце обливалось кровью. Тина тоже не хотела разжимать объятий, но это пришлось сделать, и тогда Дарлин увидела отрешенный, остановившийся взгляд дочери, ее лишенные румянца щеки и бледные губы.

Остаток дня Тина провела в обществе мистера О'Рейли, теперь ее законного супруга. Роберт показывал молодой жене свои владения: дом и сад. Оказалось, что ему принадлежит немало земли на побережье и в долине. Тина была потрясена великолепием особняка. Он был намного огромнее, чем казалось издали, — целый дворец в три этажа с широкой внутренней лестницей с мраморными ступенями и витыми чугунными перилами, с башенками, с перекрытиями из кедровых балок, со множеством просторных комнат, с высокими окнами, из которых открывался чудесный вид на океанский пляж, Кленси и окружавшие его зеленые просторы. Всюду были ковры, светильники, картины, мрамор, хрусталь и красивая викторианская мебель. Роберт держал собак и лошадей, за которыми присматривал специально нанятый работник. Сад был ухожен, на клумбах перед домом росли цветы. Роберт сидел с Тиной в увитой плющом беседке, гладил руку девушки, ласково говорил с нею… Она не слышала половины слов, поняла только, что речь шла о дальнейшей счастливой жизни. Когда стемнело, Джулия Уилксон отвела Тину к дверям спальни. Девушка не без содрогания переступила порог большой комнаты с огромным раскрытым и занавешенным окном, из которого доносился шум ночного океана. Спальня была оклеена светлыми с позолотой обоями, на узорчатом паркетном полу лежал рыжий в кремовых разводах толстый ковер, на потолке висела пара светильников. У стены Тина увидела широкую кровать, застеленную белыми шелковыми простынями. На туалетном столике с зеркалом стояла высокая перламутровая ваза с белыми розами, другая так же украшала комодик у противоположной стены. Здесь лежали кое-какие мелкие вещички, захваченные Тиной из дома, стоял флакон духов, которые подарил ей Роберт накануне венчания, а на кровати девушка заметила ночную сорочку из тонкого полотна, вышитую Дарлин к свадьбе дочери.

Девушка немного постояла в нерешительности, потом очень быстро, постоянно оглядываясь на закрытую дверь, стянула свадебное платье, надела сорочку и распустила волосы. Легла на кровать, ощутив непривычную нежность свежего тонкого белья. Тина лежала среди роскошной обстановки и чувствовала, как тело начинает бить дрожь. Из открытого окна тянуло ночной прохладой, но не это было причиной внезапного озноба, охватившего девушку, а страх. Тина буквально стыла от ужаса перед тем, что должно было произойти с нею этой ночью. Она вспомнила, как Дарлин говорила перед свадьбой, когда еще не поздно было повернуть вспять: «Не знаю, думала ли ты о том, что супружество включает в себя не только жизнь под одной крышей, но нечто куда более интимное — общую постель. Готова ли ты к этому? Ведь именно такими моментами проверяется истинность чувств!»

Нет, она совершенно не была готова. Мать своим чутким сердцем все предугадала. Мать, которая переживала за дочь больше, чем за самое себя, жила ее жизнью столь же полно, как и своей, недаром часто повторяла как заклинание: «Твоя радость — моя радость, твое горе — мое горе!»

Но теперь было поздно возвращаться назад.

Роберт О'Рейли вошел, сосредоточенный и серьезный. Бросив взгляд на сжавшуюся под простынями, неподвижную от боязни Тину, неторопливо снял пиджак, расстегнул и скинул жилет, развязал галстук (глаза испуганной девушки двигались, сопровождая его движения), потом присел на кровать.

— Тина! — Он взял ее холодную и влажную руку в свою; другой же девушка поспешно натянула на себя простыню до самого подбородка. — Теперь ты моя жена, Тина, ты понимаешь это?

Она кивнула, облизнув сухие губы, а сама подумала: «Я — жена этого человека? Миссис О'Рейли? Не может быть!» Это казалось пугающим, странным, нелепым: ведь он на столько старше, и она… совсем не любит его!

Роберт обнял девушку и поцеловал, чувствуя при этом, как она дрожит. Он ощутил сопротивление ее напряженного тела: она боялась и не желала его прикосновений. Он выпустил Тину из объятий и подошел к окну. Занавески колыхались от ветра, и Роберт видел ночной пейзаж: черно-синюю поверхность океана с серебристыми корабликами ряби, огромную желтую луну, темные, устремленные ввысь силуэты пирамидальных тополей…

И помимо желания вставали перед мысленным взором давние картины. Роберт вспомнил другую женщину, в глазах которой он видел не страх, а безмерную жажду его объятий, хотя для нее все тоже было впервые. Она совсем не походила на Тину. У нее были темные глаза и золотисто-коричневая кожа, потому что мать этой женщины была родом с Филиппин, из племени тагалов. Его возлюбленная лежала на своих длинных волосах, как на черном шелковом покрывале, раскинув тонкие руки. Она ждала, манила и все же казалась невинной, чистой, как летний дождь. Эта женщина была совершенным созданием, такие долго не живут; и верно — она умерла двадцать лет назад. Роберт не хотел сейчас думать о ней, но память сердца сильнее воли разума — он не мог забыть, что только ее он любил той забирающей всю душу пылкой и нежной любовью, что дарят человеку небеса лишь раз в жизни. Он имел слишком многое: успех, богатство, здоровье, любовь… Всевышний, наверное, решил, что это несправедливо — один не может владеть всем. Роберт часто думал: пусть бы Бог отнял что угодно, но только не это — самое дорогое, что составляло единственный настоящий смысл его жизни. Она, эта женщина, обладала неким колдовским притяжением, не ослабевшим даже после ее смерти. Потом он не раз пускался во все тяжкие, знал многих женщин, и белых, и черных, но ни с одной не чувствовал того незабываемого полета души, той одухотворенности, возвышенного наслаждения в слиянии душ и тел, как с нею — несравненной, той, что улыбалась ему через годы, преодолевая даже самое страшное — небытие. После ее смерти мир словно перевернулся, осталась лишь тень жизни, и все, что он ни делал, потеряло прежний смысл. Он все утратил, она все унесла с собой… Почти все.

А что может дать ему эта испуганная девочка, почти ребенок? И что может дать ей он? Сухая ветка, привязанная к молодому деревцу, не зазеленеет и не зацветет. Он решил жениться на Тине, превратить ее в игрушку, в утешение последних лет, угадав в ней, как ему показалось, пассивность натуры. А теперь она вдруг неожиданно начала выказывать протест, вызвав в нем раздражение. Он уже не испытывал никакого желания делить с нею ложе этой ночью. Ладно, пусть привыкнет немного.

— Я ухожу, — произнес он сурово, давая понять, что сердится. — Доброй ночи, Тина!

И, не приближаясь к ней, покинул спальню.

Тина осталась одна в темноте. Некоторое время она лежала неподвижно, потом вытянула затекшие руки и ноги и тихонько заплакала. Она понимала всю неестественность ситуации, но ничего поделать не могла. На память пришли слова Терезы о том, что надо переступить через что-то в себе, чтобы решиться на близость с человеком, которого не любишь. Роберт не был неприятен Тине, она была вовсе не против разговоров с ним, прогулок, пусть бы он гладил и целовал ее руку, но большего — не желала. Девушка вспоминала свои сны, в которых придуманный прекрасный возлюбленный касался ее тела: она чувствовала тогда совсем иное… Но это во сне, а наяву… Теперь ей больше всего хотелось очутиться в своем домике на берегу, рядом с матерью, и чтобы не было ничего того, что уже послужило для нее уроком.

Она лежала без сна, одна в большой темной спальне, наполненной ароматом белых роз, слушала плеск волн внизу, за окном, и мысли ее были черны, как опустившаяся на землю ночь, ночь, ждущая шепота влюбленных, созданная для пылких объятий, для истинных чувств и искренних слов.

Из окна доносился нежный, тонкий запах магнолий. Говорят, если долго вдыхать его ночью, то можно умереть. Что ж, лучше умирать и страдать от избытка чувств, чем от их отсутствия… Красота ночи не терпит фальши, как не выносят ее человеческое сердце и душа!

Наутро Тина, одевшись, осторожно выглянула в соседнюю комнату. Роберта О'Рейли не было. Девушку ждала Джулия Уилксон, которая отвела ее в отделанную зеленоватым мрамором ванную комнату, сверкающую зеркалами: Тина никогда не видела ничего подобного.

Джулия держалась отчужденно и почти не разговаривала с молодой госпожой. Это была невысокая коренастая женщина с плотной фигурой и несколько грубоватым лицом. Украшали Джулию пышные, вьющиеся светлые волосы и ярко-голубые глаза. В целом она производила впечатление строгого человека; ей присуща была к тому же какая-то чисто крестьянская основательность. Это было близко и понятно Тине, ей казалась симпатичной эта простая женщина, по возрасту близкая ее матери, и тем больше удручало явно неодобрительное отношение Джулии к произошедшему событию, а значит, и к ней, Тине. А ведь сейчас девушка больше всего нуждалась во внимании и поддержке.

После завтрака Тина побродила по комнатам, постояла на балконе, спустилась в сад… Она не чувствовала себя счастливой, ей было бы в сто раз лучше там, на виноградниках, под палящим солнцем, одетой в бесцветное платье, чем здесь, в прохладе просторных комнат, наряженной в роскошные шелка.

Немного погодя девушка отыскала Джулию, которая убирала внизу комнаты, и выразила желание помочь.

Женщина удивленно взглянула на нее.

— Бог с вами! Вы теперь миссис О'Рейли (девушка вздрогнула при этих словах—настолько, обращенные к ней, они казались непривычными), молодая хозяйка, вы ничего сами делать не должны. На это есть прислуга.

— Да что вы, миссис Уилксон! — Тина протянула покрытые мозолями ладони. — Я же совсем простая девушка, всего неделю назад трудилась на виноградниках.

Она стала рассказывать о своей жизни, о родителях и сестре, и Джулия, казалось, несколько оттаяла.

— Мистер О'Рейли велел передать вам, что уехал в соседний город, там купит кое-что, в том числе и для вас. К обеду он вернется.

Тина знала: накануне свадьбы Роберт заходил в лавку Паркеров, но ничего не выбрал для будущей жены, забраковав почти все, что там продавалось из предметов женского гардероба, поэтому Тина явилась в особняк, имея при себе лишь то первое, подаренное женихом, дымчато-зеленое платье да свои девичьи сокровища.

— Вы вчера ничего не ели, — сказала Джулия, — до обеда далеко, но там еще остался приличный кусок торта — советую перекусить. И фруктов я вам принесу.

— Спасибо, миссис Уилксон. Зовите меня, пожалуйста, Тиной, мне так привычнее.

Женщина впервые улыбнулась.

— Ладно. Тогда и я для вас — Джулия. — И, оглядев девушку, полюбопытствовала: — Сколько же вам лет?

Тина слегка покраснела.

— Шестнадцать.

— Вот как! Моему младшему сыну двадцать пять. А всего у меня их трое: старший служит на торговом судне, а у двух младших свои фермы. Все женаты — у меня уже пятеро внуков. Сыновья зовут жить к себе, но я тут привыкла, да и мистера О'Рейли жалко — кто ж будет смотреть за домом!

— А вам не тяжело одной?

— Я не одна, здесь обычно бывает еще прислуга, хотя постоянную мы не нанимаем, так, на месяц, на два… Вот вам, наверное, понадобится горничная…

Тина вспыхнула.

— Не надо мне горничной! Джулия усмехнулась в ответ.

— Нет уж, Тина, привыкайте, теперь у вас другая жизнь!

Они немного поболтали, и Тине стало легче на душе. Девушка хотела пойти навестить Дарлин, но побоялась оставить дом без разрешения мужа и стала ждать его возвращения. Она чувствовала вину за вчерашнее и одновременно ловила себя на мысли о том, что придумывает уловки, как бы избежать близости с Робертом и в следующую ночь. Нет, решила она, больше уже не спрячешься, ничего не поможет! Надо, наверное, стиснув зубы, выдержать: в конце концов, через это проходят все девушки, и далеко не каждая выходит замуж по любви.

Роберт вернулся после полудня, как и обещал, поцеловал Тину в щеку и преподнес ей в подарок два будничных, но прелестных платья, серое и белое, белый атласный пеньюар, шелковые чулки, веер из пышных перьев и жемчужный кулон на витой золотой цепочке в паре с серьгами в виде нераспустившихся бутонов яблоневых цветков. Он не заговаривал о вчерашнем, держался приветливо, и Тина немного успокоилась.

Перед обедом вышли на балкон, перил которого почти касались верхушки посаженных за окнами буйно цветущих кустарников и невысоких деревьев. Здесь было воистину прекрасно; голубизна неба, сияние солнца, синева океанских вод притягивали взор; яркость и пышность пейзажа создавали впечатление рая на земле, внушали ощущение беспечного наслаждения жизнью: не верилось, что в душе может быть совсем другое — темнота и печаль.

Роберт обнял Тину за талию, и она, верная своему решению, не отстранилась.

— Чего ты хочешь, Тина? Тебе понравились подарки? Если что нужно, не стесняйся, проси, мне самому пока трудно угадывать твои желания…

Он прикоснулся губами к шее девушки, к счастью, не так, как Фил, и все же она ощутила неловкость: Роберт по-прежнему казался ей чужим человеком. Странно: после неожиданного признания она перестала видеть в нем друга, но и воспринимать как любовника не могла.

— Мистер О'Рейли, я бы хотела…

Он заглянул в ее серьезные глаза своими, далеко не такими юными: пусть даже с возрастом они не теряют яркость цвета и блеск, все равно — глаза, как колодец, осушаемый с годами, из них уходит неописуемое и неповторимое выражение, свойственное лишь молодым. Люди боятся дряхлости тела и мало думают о душе, потому что она внутри и ее не видно, но так ли это на самом деле?

— Мистер О'Рейли?! Тина! Зови меня хотя бы Робертом! Ну, так что?

— Мне бы надо найти в Сиднее одного человека… Роберт усмехнулся. Сильной рукой он перебирал тонкие пальчики девушки.

— Надеюсь, это не бывший поклонник?

— Нет, это девушка.

— Твоя сестра?

— Откуда вы знаете?

— Твоя мать говорила. Мы непременно отыщем ее, не волнуйся!

Тина вздохнула. Она несправедлива к нему, уж чего-чего, а ее любви он заслуживает! Она была очень неопытна в жизни, никогда не любила и потому не задумывалась над тем, а насколько сильно его чувство? Она не испытывала влечения к нему, поэтому не замечала, как он проявляет свою любовь. Так ли глубоко проникла она в его сердце, или это было нечто поверхностное, идущее, скорее, от разума?

— Я давно хотел спросить, ты умеешь играть на рояле?

Большой, затянутый в чехол инструмент стоял в гостиной.

— Нет, но я хотела бы научиться, — ответила Тина и прибавила: — Моя мама играла на клавесине.

— У тебя очень хорошая мама! — улыбнулся Роберт. — Я найму учителя музыки, Тина, думаю, ты быстро научишься.

— Спасибо!

Роберт поймал ее благодарный взгляд и сказал, ласково потрепав девушку по щеке:

— Я рад, что ты немного развеселилась. Ну, идем! Сели обедать. Тине было неловко, оттого что она сидит, как гостья, за покрытым белоснежной скатертью длинным столом перед приборами из серебра и китайского фарфора, а Джулия прислуживает ей. Подали салат из свежей зелени, потом суп, запеченную в тесте рыбу, а после — десерт, розовое мороженое, которое Тина еще ни разу не пробовала, и целое блюдо фруктов. На столе стояло вино, но девушка с непривычки отказывалась пить, да и вообще, как и накануне, ела мало.

Бросив салфетку, Роберт направился на балкон выкурить сигару и велел Тине идти следом: она ясно почувствовала звучащие в его голосе повелительные нотки.

— Мистер О'Рейли! — Джулия окликнула его, и Роберт задержался в дверях. — Тут вам письмо.

Женщина выглядела сильно расстроенной — Тина сразу заметила это.

— Письмо? — Мистер О'Рейли протянул руку. — Что еще за письмо?

Он не пошел на балкон, а вернулся в комнату. Тина увидела, как сдвинулись его брови, сгустились тени вокруг потемневших серо-голубых глаз. С величайшей растерянностью и досадой, швырнув конверт на стол, он произнес одно единственное слово:

— Конрад!

И, не взглянув на Тину, покинул зал. Тина не осмелилась взять конверт в руки, но краем глаза сумела разглядеть штамп почтовой конторы Сиднея и адрес, выведенный, как ей показалось, довольно красивым почерком.

Озадаченная, девушка спустилась вниз, к Джулии, в большую светлую кухню, где женщина раздраженно гремела посудой.

— Джулия, мистер О'Рейли сейчас получил письмо…— начала было она, но потом, решившись, спросила прямо:— Кто такой Конрад?

Женщина от неожиданности вздрогнула и, помедлив, ответила неохотно:

— Сын мистера О'Рейли.

— Сын?!

— Ну да! — все так же раздраженно отозвалась Джулия. — Его законный сын Конрад О'Рейли.

— Мистер О'Рейли был женат?!

— Он вам не говорил?

— Нет, — упавшим голосом произнесла девушка. Она была растеряна и подавлена. Сын! Роберту пятьдесят один год. Сколько же лет может быть сыну? Тридцать? Двадцать пять? Господи! Почему Роберт ничего не сказал ей?! У него была жена! Где же она теперь? Умерла?

— Его жена умерла давным-давно, так что можете не беспокоиться, — словно прочитав ее мысли, сухо промолвила Джулия.

— Сколько лет сыну? — Голос Тины дрожал.

— Двадцать. Извините, Тина, мне надо работать!

Девушка повернулась и побрела наверх. Услышанное не удовлетворило ее, она ждала объяснений. Жена? Сын? В доме не висело ни одного портрета, сам он ничего не говорил, и до сего времени Тина была уверена, что он одинок. Дом был великолепно и со вкусом обставлен, но обстановка, видимо, не менялась много лет: на всем лежала печать чего-то застывшего, точно душа этого дома — а говорят, у каждой вещи есть своя собственная душа! — улетела прочь, исчезла, умерла. Может быть, поэтому больше всего Тине нравилась библиотека, комната, где живут души многочисленных книг.

Роберт стремительно вошел, он, очевидно, искал ее и был сосредоточен и серьезен, без признаков волнения и неловкости.

— Тина, я не сказал тебе… Завтра приезжает мой сын.

Девушка подняла глаза: в них читались удивление и упрек.

— Да, сын, — продолжал Роберт. — Я был женат, но моя жена… — тут он запнулся, — давно умерла, и… ничего не связывает меня с прошлым. Я не ждал приезда Конрада, мы давно не виделись, у нас очень сложные отношения…

— Где он живет? — рискнула спросить Тина.

— Думаю, постоянно — нигде. Переезжает с места на место, снимает комнаты в гостиницах, вообще большую часть времени проводит в ресторанах, казино и других подобных заведениях. Мало ли в больших городах пристанищ для таких, как он! Это избалованный, развращенный молодой человек, все, что ему нужно от меня, — деньги. Не волнуйся, он приедет ненадолго, он всегда приезжает за тем, чтобы попросить денег, а когда я ему отказываю, ссорится со мной и покидает дом. Так будет и на этот раз, — твердо закончил Роберт, а потом, подумав немного, добавил:— Его имени нет и не будет в моем завещании, в этом можешь не сомневаться!

— О нет, я вовсе…

— Не надо! — перебил он, накрывая своей ладонью ее руку. — Я сказал то, что сказал, и не будем это обсуждать.

Тина не успокоилась, ей было очень даже не по себе от того, что пришлось услышать. Сложно было решить даже свои внутренние проблемы, а тут еще это — неожиданно вторгшееся извне непростое обстоятельство. Сын Роберта О'Рейли ничего не знает о браке отца. Можно представить, как он воспримет это известие и ее, Тину, мачеху, которая младше его самого на четыре года! Тем более, если он настолько испорчен столичной моралью, роскошью и жизнью только для самого себя! Дай Бог, чтобы Роберт сумел ее защитить!

В приоткрытые двери девушка заметила Джулию — женщина смахивала с мебели пыль короткой метелочкой: лицо экономки было сильно опечаленным, хмурым.

— Джулия! — Тина вышла из комнаты и приблизилась к ней. — Может, вы объясните мне все, вы — человек посторонний…

— Нет, я не посторонняя! — внезапно обернувшись, крикнула Джулия. — И мне очень больно от того, что мистер О'Рейли на старости лет решил вдоволь наиграться в игрушки, а бедный мальчик должен на все это смотреть!

— Я ничего не понимаю…— пролепетала Тина.

— Чего уж тут понимать!

Девушка отвернулась, но Джулия успела заметить, что по лицу ее катятся слезы.

— Тина!

Та повернулась, и женщина увидела чистый овал лица, серые, обиженно-печальные глаза, по-детски чуть припухлые губы и русые волосы над гладким, тронутым золотистым загаром лбом.

— Ладно, — вздохнула Джулия, — вы ведь почти ребенок… Идем лучше ко мне!

Она провела Тину по лестнице и длинному коридору во флигель, где она жила до сих пор, занимая две чистенькие комнатки с кружевными салфетками на комоде и столе, вышитыми занавесками и белыми покрывалами на диване и креслах. На стене тикали старинные часы.

— Это еще Мартину, моему мужу, достались от его деда, — пояснила Джулия, заметив взгляд девушки. — Муж мой был очень хорошим человеком, работящим, спокойным, он умер всего год назад. Садитесь, мисс! — пригласила она Тину. — И слушайте… Надеюсь, мистер О'Рейли не рассердится, хотя что там! — Она махнула рукой. — Ведь все, что я скажу, чистая правда!

Несколько минут она молча смотрела на Тину прозрачными голубыми глазами, потом сказала:

— Да, мистер О'Рейли был женат на очень красивой мулатке мисс Одри Бенсон.

Тина вскинула ясный взор.

— На мулатке?

— Да. Отец этой женщины был белый, а мать родилась на Филиппинах. Джозеф Бенсон, капитан большого торгового судна, был человеком властным, умным и уже немолодым, тогда как матери мисс Одри едва исполнилось восемнадцать. Она была из бедных, к тому же темнокожая, но, видимо, красивая. Мистер Бенсон взял ее на корабль. Он, надо полагать, влюбился по-настоящему, всерьез, потому что, когда девушка забеременела, женился на ней. Жили они богато, мистер Бенсон несмотря ни на что обожал свою молодую жену, а особенно дочь. Она с малолетства ни в чем не знала отказа. Мать мисс Одри, конечно, никогда ничему не училась, но своей дочери мистер Бенсон дал хорошее образование и воспитал как настоящую леди. Это было чудо — не женщина! Высокая, очень стройная, глаза, как черные опалы, миндалевидной формы, блестящие и живые, волосы густые, длинные-длинные, а кожа нежная, как у маленькой девочки. Как она двигалась, как говорила! Все в ней было очень естественно, что называется, от природы: и грация, и ум, и красота! Мистер О'Рейли, не в обиду будет сказано, любил ее без памяти. Она вышла за него в двадцать три года, а ему исполнилось двадцать пять. С обеих сторон это был брак по любви. У мисс Одри хватало поклонников, отец души в ней не чаял, он бы не стал ее неволить, а мистер О'Рейли с самого начала был сам себе хозяин. Это для нее, своей возлюбленной, он построил такой дворец и надеялся, наверное, прожить здесь с нею счастливо до конца жизни. Венчались они в Сиднее, а первую брачную ночь провели тут. (При этих словах Тина вздрогнула.) Она как вошла в белом платье и фате, я обомлела. Да, хорошая была пара, ничего не скажешь! Роберт. О'Рейли ведь интересный мужчина, а мисс Одри такая была красавица, словами не описать!

Тут они и жили, а мы с Мартином служили у них. Мистер О'Рейли, бывало, уезжал раз в месяц на недельку-другую по делам, а остальное время они не расставались и были счастливы, уж можете мне поверить. Только вот детей у них не было, и мисс Одри очень огорчалась по этому поводу. Конечно, когда люди так богаты, волей-неволей начнешь задумываться о том, кому все это достанется. Мисс Одри любила детей, была очень ласкова с моими мальчишками, дарила им подарки, играла с ними, а сама все же мечтала о собственном ребенке. И вот через пять лет в один прекрасный день — мистер О'Рейли, кажется, был в отъезде — мисс Одри пришла ко мне и застенчиво призналась, что беременна. А какие у нее были при этом глаза — так и сияли от радости! Она с нетерпением ждала мужа, чтобы сообщить долгожданную весть, и мистер О'Рейли, когда узнал, разумеется, очень обрадовался. Мисс Одри была уверена, что родит сына, она говорила: «Я чувствую, это сын!» И еще прибавляла: «Ты подумай, Джулия, у моего ребенка будет все, он вырастет счастливым!» Да, у него действительно было бы все, и из мисс Одри вышла бы прекрасная мать… Мистер О'Рейли так нежно о ней заботился, привозил подарки, старался надолго не уезжать. А мисс Одри все готовила приданое для маленького, она хорошо шила, вышивала, вообще была мастерицей на все руки: и тарелки фарфоровые расписывала, и на рояле играла. Все бы хорошо, но только доктор, что ее навещал, очень тревожился: мисс Одри было уже двадцать девять лет, к тому же у нее оказалось слабое сердце. Да еще случилось несчастье: во время бури на острове Холо погибли ее родители. Мисс Одри долго не говорили, но все же она узнала и так страшно горевала — не передать! Конечно, это тоже сказалось на ее состоянии. Когда пришло время родить, она была уже очень слаба, но все-таки родила — мальчика, причем вполне здорового. А сама…— Джулия тяжело вздохнула, — умерла!

Мистер О'Рейли едва с ума не сошел от горя — смотреть было страшно! Мы все очень плакали, потому что любили мисс Одри. А она лежала, как живая, вся в белых цветах… Похоронили ее на местном кладбище, и мистер О'Рейли день и ночь рыдал там, как безумный. Я боялась, что он покончит с собой, но, к счастью, Бог уберег. Доктор прислал кормилицу для ребенка, я устроила детскую и надеялась, что малютка поможет мистеру О'Рейли справиться с горем.

Наверное, так бы и случилось, но тут начались другие неприятности. Думаю, у мистера О'Рейли было немало завистников, а может, и врагов; во всяком случае, кем-то все это было подстроено — таково, по крайней мере, мое мнение. В общем однажды к мистеру О'Рейли пришел человек и заявил, что мальчик, которого родила мисс Одри, его сын, а сам он — ее любовник, и потребовал отдать ему ребенка. Он сказал, что они с мисс Одри давно любили друг друга, еще с ранней юности, но мистер Бенсон не хотел давать согласия на брак, потому как хотел выдать дочь непременно за белого, а человек этот был только наполовину белый, как и мисс Одри. Да, отец мисс Одри действительно желал видеть дочь замужем за белым, она сама мне говорила, но при этом не упоминала ни о какой несчастной любви. Да, верно, она долго никому не давала согласия, но когда познакомилась с мистером О'Рейли, долго не тянула — через полгода они и поженились.

Я тогда сильно перепугалась: вдруг мистер О'Рейли возьмет да и отдаст сыночка мисс Одри этому человеку! Нет, думаю, что бы там ни случилось, такого не допущу! Мистер О'Рейли страшно разгневался и вышвырнул этого человека вон. Но после задумался. Стал потихоньку расспрашивать слуг, и выяснилось, что к мисс Одри и впрямь однажды приезжал мужчина — мулат, как раз когда мистера О'Рейли не было дома. Они разговаривали в саду, потом этот человек уехал, и мисс Одри даже не пошла его провожать. Я, к сожалению, ничего не видела и не знала: мы с мужем ездили на свадьбу своих друзей. И так скверно получалось: именно через месяц после отъезда проклятого мулата мисс Одри и объявила, что беременна. Мистеру О'Рейли она почему-то ничего не рассказала о приезде того мужчины. Я-то думаю: ну не сказала и не сказала, может, просто не хотела что-либо объяснять мужу или огорчать его. Этот мулат никогда больше здесь не появлялся, мы так и не узнали, зачем он приезжал тогда в особняк, о чем говорил с мисс Одри, что их связывало, были ли они вообще раньше знакомы. Спросить было не у кого, оставалось верить или не верить. Лично я не думаю, что у нее могло что-то быть с другим мужчиной, не могла она изменить мужу. А вот мистер О'Рейли стал сомневаться.

Он вообще очень изменился после смерти жены, ходил потерянный, мрачный, а потом сделался раздражительным и злым. В тот год он часто пил в одиночку и все думал, думал — об одном и том же. Однажды спросил у меня: «Джулия, скажи, мальчик хоть немного похож на меня? Ты не находишь, что он слишком темный?» Ну что я могла ответить? Бог знает, похож — не похож, он же еще слишком маленький! Вообще-то ребенок, конечно, был весь в мисс Одри, но кожа у него была светлее… Господи, да разве можно было сомневаться! Я впала в полное отчаяние, так как не знала, чем все это может обернуться, только предчувствия были очень плохие! Помнится, прибежала тайком к отцу Гленвиллу, упала перед ним на колени и воскликнула: «Святой отец, вы исповедовали миссис О'Рейли! Бог простил ей грехи, правда?!» Он удивленно посмотрел на меня и ответил: «Миссис Уилксон, эта женщина была чиста, как слеза Господня!»

Но, как бы то ни было, все портреты мисс Одри исчезли со стен, а бедный малыш лишился не только матери, но и отца. Мистер О'Рейли не заходил в детскую, тем не менее я иногда приносила ему малютку и старалась заставить интересоваться сыном. Он молча слушал меня, но на руки ребенка ни разу не взял. Когда отец Гленвилл вызвался крестить младенца и спросил, какое имя дать ребенку, мистер О'Рейли с полнейшим безразличием ответил: «Все равно». Священник назвал мальчика Конрадом, уж не знаю почему: мне, признаться, не очень нравилось это имя. Мы с Мартином стали крестными малыша… А мистер О'Рейли вскоре очень надолго уехал.

Тут в горничных служила молодая девчонка Луиза, она и за ребенком приглядывала. Конечно, я виновата, что уделяла сыну мисс Одри мало внимания, но на мне был весь дом, хозяйство, свое и господское, три сорванца и муж. Шло время, мальчик стал подрастать, но однажды я случайно увидела, как Луиза ударила ребенка, раз и другой. Я, разумеется, на нее накричала, а когда мистер О'Рейли вернулся, сказала, что Луизу надо выгнать вон, потому что она бьет его сына, на что мистер О'Рейли спокойно отвечал, мол, ну и что, его самого в детстве били, да еще как — иначе послушания не добьешься. Я сказала, что одно дело, когда наказывают родители — я сама своим мальчишкам бывало всыплю! — и совсем другое, когда господского сына бьет прислуга. Мистер О'Рейли, помню, посмотрел мне в глаза и ответил: «Ты что думаешь, Джулия, ребенка с таким цветом кожи будут гладить по головке?» Я чуть не задохнулась от возмущения и заметила, что у мисс Одри кожа была еще темнее, однако она была леди и все ее любили! Мистер О'Рейли возразил, сказав, что мисс Одри была женщина, о женщинах всегда кто-то заботится, а мальчику придется самому пробивать себе в жизни дорогу. Вот, значит, какую судьбу он уготовил своему единственному ребенку! Я была вне себя и крикнула ему прямо в лицо: «Он же ваш сын, ваш родной сын!» Он промолчал, но, кажется, ему все-таки стало стыдно.

Он, как всегда, скоро уехал, а Луиза, к счастью, вышла замуж и убралась из дома. А мистер Конрад… С раннего детства это был очень одинокий ребенок. Все бродил по комнатам… Иногда я брала его к себе, но мои мальчишки были такие бешеные — он дичился и начинал плакать. Думаю, чувствовал, что у него нет матери и тосковал. А мистер О'Рейли приезжал все реже и реже; может, он и не вспоминал о мальчике там, вдалеке? Да и здесь не очень-то им интересовался. Так, бросит взгляд — и все. Может быть, он не мог заставить себя полюбить ребенка, так бывает. Но, по-моему, он и не пытался…

Потом, когда прошло несколько лет, я сказала мистеру О'Рейли, что надо бы воспитывать мальчика, учить, иначе он вырастет дикарем. Втайне я надеялась, что мистер О'Рейли отдаст сына в какое-нибудь дорогое закрытое учебное заведение, но он почему-то решил иначе. Вскоре в дом приехали учителя: мадемуазель Верже, француженка, совсем еще молодая девушка, мистер Бройер, пожилой немец, и мистер Финли. Они учили мистера Конрада языкам — французскому, немецкому, испанскому, латыни, с ним занимались литературой, математикой, географией и всякими другими науками. Он учился хорошо, старался. Мистер Бройер уж насколько был строгий, а и то всегда говорил, что давно не встречал такого понятливого и усердного ученика. У мальчика оказались большие способности, он все легко схватывал, запоминал, особенно языки, даже сами учителя удивлялись.

Мистер О'Рейли по-прежнему изредка приезжал и иной раз вызывал к себе сына вроде как для доклада. Расспрашивал, как и что, и всегда был чем-нибудь недоволен. Труд учителей оплачивал щедро и мне на расходы давал крупные суммы, это не считая жалованья. Он никогда ничего не привозил сыну. Одежду, книжки — все покупала я. Иногда приносила что-нибудь завернутое в бумагу и говорила, что это, мол, отец прислал. И на дни рождения, и на Рождество покупала подарки от имени отца, но мистер Конрад, кажется, не очень-то верил: детское сердце ведь не обманешь!

Он ни с кем не дружил, в самом городке не появлялся. Ни мистер О'Рейли, ни я не хотели, чтобы его там видели, а мои мальчишки постарше были да и другие совсем — им бы все по деревьям лазить, драться да озорничать. А мистер Конрад гулял мало, все больше сидел в библиотеке и читал. Однажды спросил меня, слыхала ли я о греческих богах. Я ответила, что нет, и он мне стал рассказывать, а потом заметил: «Знаешь, крестная, мне иногда кажется, что мы здесь, наверху, — как боги на Олимпе, а внизу — все человечество. Только вряд ли мы счастливее, правда?» А еще я однажды спросила: «Вы так много читаете, мистер Конрад, о чем?» И он ответил: «Я люблю читать о людях, Джулия». Помолчал и добавил: «Не о порочных и мелочных, нет, — о великих и одиноких… Ведь такие вещи всегда сочетаются!» Что и говорить, это был умный мальчик!

Он увлекался музыкой — мадемуазель Верже чудесно играла на рояле и много занималась с Конрадом. Они бывало исполняли что-нибудь в четыре руки, и как он смотрел на нее! Эта девушка стала его первой любовью. Ей исполнилось двадцать два года, а ему четырнадцать. Это было, конечно же, просто юношеское чувство — чистое и светлое. Они часами болтали в саду, все по-французски, так что я не знала, о чем. Однажды только увидела из окна, как он взял ее за руку, но она отдернула и строго сказала по-английски: «Не надо, месье Конни». Она называла его «месье Конни», и он всегда смеялся. Мадемуазель Верже была умницей. Она сумела подобрать к мальчику ключик: раньше он и улыбался-то редко. Когда срок обучения мальчика закончился, она уехала на родину. В тот день мистер Конрад долго стоял у окна. Когда я окликнула, повернулся: лицо у него было в слезах. После я как-то случайно нашла тетрадь, всю исписанную по-французски, — полагаю, это были стихи, написанные мистером Конрадом для мадемуазель Верже. Он продолжал играть на рояле, теперь уже один, такие грустные мелодии, что хотелось плакать. Может, он сам их сочинял, не знаю. С мадемуазель Верже они переписывались, возможно, пишут друг другу до сих пор, хотя вскоре после возвращения во Францию она вышла замуж.

Когда мистер О'Рейли в очередной раз приехал и спросил, чему еще требуется научить ребенка, вмешался мой муж и сказал, мол, кого вы растите, кисейную барышню или мужчину? Мальчишка вольного воздуха не видит, все книжки да книжки! В результате такого разговора в доме появился Том, простой парень с фермы. Он стал учить мистера Конрада верховой езде, плаванию, показал, как надо защищаться и всякие такие премудрости. Этот Том был наглым, язвительным парнем с острым языком: чуть что — смеялся над мистером Конрадом, называл его господским сынком, неженкой и так муштровал, что мальчишка едва ноги к вечеру волочил. Но в конце концов они, кажется, здорово подружились. Потом, когда Том купил ферму, женился и обзавелся кучей ребятишек, мистер Конрад ездил его навещать и был там дорогим гостем. Кроме чтения, юноша теперь любил брать лошадей и ездить на прогулки в сторону от города. Так и жил до семнадцати лет, а в семнадцать уехал в Сидней. Отец дал ему в дорогу немного денег, но не посоветовал, как и где лучше устроиться. А ведь мог бы оплатить обучение сына в университете, здесь, в Австралии, или даже в Европе: такому способному юноше, как мистер Конрад, сам Бог велел учиться! Или взял бы к себе помощником в делах — тоже было бы неплохо. Но нет! Он только сказал, что ему самому никто не помогал выйти в люди.

А мистер Конрад к тому времени уже прекрасно понимал, как отец к нему относится, только не знал — почему. Думается, он ломал над этим голову не один год. Что только ему на ум не приходило! Однажды спросил меня: «Скажи, Джулия, может, отец не любит меня за то, что я, что я… не совсем белый? Может, он стыдится этого? Правда, тогда мне непонятно, почему он женился на моей матери!» Да, мистер О'Рейли вел себя глупо и, по правде сказать, непорядочно, по крайней мере я так считаю: его знакомые в Сиднее даже не знали, что у него есть сын и наследник! Но я всегда старалась уверить мистера Конрада, что отец его любит, просто у него тяжелый характер. Я рассказала юноше о матери, показала ее могилу. Теперь он всякий раз, как приедет, относит туда букет красных роз — их она любила больше всех других цветов. Но правды о том, как и почему все так получилось, не сказала, нет у меня на это права.

Из Сиднея мистер Конрад вернулся через год с небольшим и впервые обратился к отцу с просьбой. Конечно, я понимаю, если юноша, который до семнадцати лет жил, считай что взаперти и знал жизнь только по книгам, приедет в большой город, всякое может случиться! Ведь отец отказался содержать сына, сказав, что и так потратил на него достаточно денег (это при его-то, мистера О'Рейли, состоянии!) и больше давать не намерен, поэтому Конрад вынужден был искать способ зарабатывать на жизнь. Он откликнулся на объявление о том, что требуется учитель французского, которое дала некая особа легкого поведения, добившаяся большого успеха в своем деле и решившая впридачу к богатству получить образование. Он связался с ней, влюбился, тратил на нее деньги, вел шикарную жизнь, а потом эта дамочка, разумеется, его бросила, и он остался весь в долгах и без пенни. Вот и попросил у отца денег, чтобы вернуть долги и попытаться встать на ноги. Он обещал позднее все выплатить мистеру О'Рейли и, думаю, не обманул бы, но отец встал в позу, прочитал Конраду мораль и ничего не дал. А я считаю, ну и дал бы денег — сын все-таки! И в придачу посоветовал бы, как в будущем избежать ошибок. Представляю, как трудно было мистеру Конраду решиться приехать с просьбой, он ведь очень гордый!

В тот раз они с отцом впервые всерьез повздорили. Я сама дала Конраду денег на дорогу, он обещал вернуть и действительно в следующий приезд вернул все до последнего пенни, хоть я и не хотела брать. Так и перебивается кое-как до сих пор… Потом он еще пару раз приезжал сюда, но отношения с отцом становились все хуже. Досадно, ведь эти два человека, по существу, очень одиноки и могли бы поддержать друг друга, а вместо этого стали почти что врагами. Отец считает мистера Конрада проходимцем и шалопаем, никчемным созданием, а сын платит тем же. Конечно, у Конрада были и есть недостатки, но мистер О'Рейли всегда смотрел на них в увеличительное стекло, он словно намеренно искал в сыне одно лишь дурное. Последний раз Конрад требовал отдать ему причитающуюся часть наследства, и мистер Роберт ответил сыну, что вообще не намерен включать его имя в завещание. Я слышала, как Конрад воскликнул: «Кому же ты все это оставишь, отец?! Других детей у тебя нет, в Бога ты, по-моему, никогда по-настоящему не верил, благотворительностью не занимался!» Мистер О'Рейли рассердился и сказал, что найдет, кому завещать свое богатство, а нет — так пусть все пропадет пропадом! И они опять разругались.

Чего ждать от этой их встречи — даже не знаю. Не думаю, что отношения их наладятся… Жаль… Мистер О'Рейли на самом деле неплохой человек, я всегда его уважала, ну а что до Конрада… Люблю я этого мальчика почти как родного!

Тина сидела притихшая и задумчивая.

— Но вы говорили, что родители мисс Одри погибли, а они были богаты, значит, эти деньги по праву достались ей, а после должны перейти к ее сыну! — сказала она.

— Да, но это, так сказать, по совести, по закону же все принадлежит мистеру О'Рейли, только он может решать, кому, сколько и когда достанется! — Джулия вздохнула. — Разве мисс Одри, бедняжка, думала, что все так обернется… Где ж это видано, чтобы единственный сын миллионера как проклятый скитался без гроша в кармане, и все только потому, что папочке вздумалось считать ребенка виноватым в чьих-то придуманных грехах!

— Кажется, я не вовремя появилась в этом доме, — тихо промолвила Тина, на что Джулия с безжалостной прямотой ответила:

— Это уж точно! Потом сказала:

— Не подавайте виду, будто вам известно больше, чем сообщил мистер О'Рейли, не вмешивайтесь. Даст Бог, они сами во всем разберутся!

Слушая женщину и соглашаясь с ней, Тина поймала себя на мысли о том, что постоянно забывает о своем положении законной супруги Роберта О'Рейли. Да, конечно, его настоящей женой, единственной, любимой, богоданной, была та женщина, мисс Одри. Она же, Тина Хиггинс, просто лоскут чужеродной материи, приложенный к дыре на ветхой душе мистера О'Рейли, лоскут, который сорвет первый же ветер. И она совсем не испытывала ревности к памяти женщины, которую любил человек, ставший ее мужем. Жаль только, что все так получилось и у Роберта с женой и сыном, и у нее, бедной девушки Тины, запутавшейся в сетях своих проблем!

Вечером она сбегала навестить Дарлин. Та выглядела расстроенной и усталой. Девушке было неловко и стыдно видеть рядом со своим нарядным платьем выцветшее старое платье матери, невыносимо сознавать, что в то время как она, Тина, бездельничает в доме мужа, мать все так же трудится. Роберт О'Рейли предлагал Дарлин оставить работу, снять хороший дом, обещал все оплачивать, но женщина наотрез отказалась. Ей ничего не надо, она привыкла так жить, и все! Уговоры дочери тоже не помогли.

Дарлин расспрашивала Тину о первом дне в новом доме; девушка старалась казаться веселой, сказала, что все хорошо, но мать легко догадалась, что это не так.

Простились в слезах. Тина обещала приходить каждый день до тех пор, пока не уедет в Сидней. В Сидней… Что она будет делать там, в этом неведомом городе, в чужом, незнакомом мире?

«О, мама, мама! — хотела сказать девушка. — Если б можно было повернуть время вспять, все бы было иначе! Слишком много я поняла и прочувствовала за эти два дня!»

Но она не могла решиться сказать так матери, как не хотела говорить о том, что все еще чувствует себя находящейся в странном состоянии между положением девушки и замужней женщины.

Господи! Еще и это! После всего рассказанного Джулией преодолеть саму себя будет еще труднее! Когда наступила ночь, Тина все так же дрожала от страха, но мысленно все же готова была покориться.

Она боялась напрасно — Роберт О'Рейли не пришел.

ГЛАВА V

Утро выдалось прохладным и чистым, сад сиял, омытый росой, переливался всеми оттенками зелени, от темного цвета сосен и туй до бледного — молодых, увешанных золотистыми кистями акаций. Тина смотрела в окно и видела — близко и вдалеке — лоснящиеся на солнце кроны сероствольных магнолий, серебристо-зеленые кожистые листья олив, оранжевые кисти кустарников бугенвиллей, что так пышно цветут в декабре… Было так хорошо кругом, дурные мысли уносились прочь, и день обещал быть радостным и светлым.

Тина нарядилась: надела отделанное белым кружевом светло-серое платье, подаренный Робертом кулон, серьги розового жемчуга и белые туфли.

С боязнью и любопытством ждала она приезда сына мистера О'Рейли. Ей интересно было взглянуть на этого юношу, в котором текла кровь тагалов, ирландцев и англичан, юношу, столько лет жившего в уединенном замке, подобно настоящему принцу.

Часов в десять, заслышав шум во дворе, Тина выбежала из комнаты, спряталась за мраморной колонной и принялась со страхом и любопытством взирать на происходящее. Она увидела, как в холл вошел юноша, с небольшим чемоданом в руках, одетый в скромный дорожный костюм.

Высокий, стройный, он казался даже худым, тем не менее под одеждой угадывались очертания сильного, натренированного тела. Кожа была красивого оливкового оттенка, почти прямые волосы — жгуче-черными, а миндалевидные глаза, судя по описанию Джулии, точь-в-точь как у покойной матери, незабвенной мисс Одри.

Вначале Тина испугалась взгляда его глаз — таких черных, что в них терялись зрачки. У Терезы тоже были темные глаза, но их цвет больше походил на цвет крепкого чая, эти же казались непроницаемыми, как ночное небо. Вообще все лицо Конрада походило на безупречно вырезанную маску: неподвижное, гордое и спокойное.

В холле его встретила обрадованная Джулия.

— Мистер Конрад!

Улыбнувшись, он подался вперед, и, увидев эту мальчишескую улыбку, Тина поняла, что под кажущейся непроницаемостью жизнь бьет ключом.

— Крестная!

Они крепко обнялись.

— Неужели вы все еще растете, мистер Конрад? Смотрите, когда-нибудь стукнетесь головой о притолоку!

— Надеюсь, такого не случится… Вы получили мое письмо?

— Да, вчера.

— Вчера?! Я отправил его два месяца назад! В прошлый раз отец упрекнул меня в том, что я явился без предупреждения, и я заранее написал, что приеду, но опять получилось то же самое. Ну теперь уж не по моей вине!

Потом вынул из кармана коробочку.

— Это тебе, Джулия.

— Мистер Конрад, вы неисправимы! Спасибо! — Она расцеловала его.

— Отец дома?

— Да! — раздался голос Роберта О'Рейли. Не заметив скрывавшейся за колонной Тины, он быстрым шагом спустился по лестнице к сыну. Тина заметила, что они не подали друг другу руки, а лицо Конрада снова стало серьезным, даже мрачным.

— Я пойду, пожалуй, в свою комнату, — сказал Конрад после каких-то незначительных фраз.

— Позже зайди ко мне, нам надо поговорить! Юноша кивнул, а когда отец ушел, сказал Джулии:

— Когда наконец он оставит этот официальный тон?

На что женщина с загадочно-печальным видом ответила:

— Что ж, иногда это бывает как нельзя кстати!

Потом все разошлись, и Тина тоже тихонько удалилась к себе — обдумывать увиденное и готовиться к неминуемой встрече.

Спустя час Роберт О'Рейли встретился с сыном в гостиной.

— Как живешь? — несколько небрежно произнес Роберт.

Он стоял, опираясь рукой на спинку кресла, а Конрад, отвернувшись к окну, глядел на синеющий внизу океан.

— Нормально, — ответил юноша и добавил:— Кажется, тебя меньше всего интересуют мои дела.

Мистер О'Рейли пропустил замечание мимо ушей — он действительно был занят сейчас только своими мыслями. Через несколько минут, собравшись с духом, несколько нервно произнес:

— Хочу сразу же сообщить тебе: я женился! Конрад круто развернулся и уставился на отца.

— Женился?!

— Да, — твердо произнес Роберт, — на молодой девушке.

Конрад несколько секунд молча смотрел на него. Что-то дрогнуло в лице юноши, а в глазах отразились обида и боль.

— На молодой девушке…— медленно повторил он. — Сколько же ей лет?

— Шестнадцать.

Конрад едва не пошатнулся от изумления.

— Господи! Отец! Ты что, с ума сошел? Откуда она взялась, эта девушка?

— Она здешняя, из Кленси. Мы обвенчались два дня назад в этом доме, — спокойно сообщил Роберт. Он успел полностью овладеть собой и уже ничего не боялся, ни насмешек, ни упреков. Конрад же все еще не мог прийти в себя.

— Зачем тебе это понадобилось, скажи? — растерянно произнес он.

— Зачем женятся нормальные люди? Что я, по-твоему, уже не мужчина?

Конрад усмехнулся; на сей раз в тоне его прозвучало презрение:

— В твоем возрасте, отец, не женятся на шестнадцатилетних! Я еще мог бы понять, если б ты выбрал какую-нибудь вдову или, на худой конец, старую деву. Но взять в жены девушку, которая годится тебе в дочери?! Ты не чувствуешь себя растлителем малолетних?

Роберт О'Рейли вспомнил позапрошлую ночь и поморщился.

— Не дерзи! — с угрозой произнес он. — Мое дело, на ком мне жениться, тебя это не касается!

— Как не касается? Ты что мне — не отец? — Роберт вздрогнул, черты его лица странно исказились, а Конрад, ничего не заметив, продолжал:

— А если б я решил жениться, тебе тоже было бы все равно? — Потом расстроенным тоном добавил:— Впрочем, тебе всегда была безразлична моя судьба…

Роберт прошелся по комнате. Он всегда чувствовал угрызения совести, если сын говорил что-нибудь подобное, и все же никогда не упускал возможности уязвить юношу: то был своего рода мазохизм.

Он прятал вину глубоко в тайниках души, на словах же и с виду всегда бывал прав.

— Оставь свои упреки. Я заботился о тебе целых семнадцать лет, разве этого мало?

— Джулия обо мне заботилась, Мартин, другая прислуга, учителя, но не ты!

— Их забота была куплена на мои деньги.

— Ничего подобного! Настоящую заботу ни на какие деньги не купишь, так же как и любовь!

Роберт промолчал, а Конрад, подумав немного, продолжил:

— Кстати, о деньгах… Хотя о них с тобой тоже лучше не говорить! Теперь я понимаю: появилась та, которой ты все оставишь. Для этого ты и женился?

— Не только. Я хочу иметь семью, детей.

Конрад внимательно вглядывался в лицо отца, силясь понять нечто, кажущееся непостижимым. Он тихо повторил:

— Детей?

Роберт выдержал этот пронзительный взгляд.

— Да. Надеюсь, Тина родит мне ребенка или даже двоих.

— Боже! Отец, но чтобы не включать мое имя в завещание, тебе ведь совсем необязательно заводить младенцев. Опомнись, тебе пятьдесят один, это же смешно!

— Что смешно? Я не старый, не думай! Да, в прошлый раз ты сказал, что у меня есть деньги, власть, жизненный опыт, но никогда уже не будет твоего козыря — молодости, но ты ошибся! Я-то еще сумею начать жизнь сначала, добиться многого плюс к тому, что имею, а вот кем станешь ты?! Со своей молодостью, но без моих денег, без моей помощи, без меня? Что тебе дает твоя молодость? Возможность заводить легкомысленные интрижки?

Конрад молчал. С некоторых пор они с отцом превратились еще и в соперников — это было очень неприятно.

— До меня дошли слухи о твоем новом бурном романе с французской актрисой, — продолжал Роберт. — Вы все еще вместе?

Конрад удивленно вздрогнул. Да, он действительно встречался с Мишель Ламбер, они провели вместе две незабываемые ночи, но на этом все закончилось. Откуда отец мог узнать? Конрад нахмурился. Это подтверждало давнюю догадку о том, что Роберт втайне следит за каждым его шагом.

С Мишель Ламбер, молодой французской актрисой, юноша познакомился в ресторане, где последние полгода работал тапером. Она подошла к нему, веселая, нарядная, с цветами в волосах, сделала комплимент его игре и очень удивилась, когда он ответил на чистейшем французском языке. Они разговорились.

Мишель путешествовала по миру, выступала на сцене Сиднейского театра… Она не походила на женщин Австралии, на все имела свои собственные взгляды, зачастую не вписывающиеся в рамки общепринятой морали, любила свободу, вела чисто богемную жизнь и презирала предрассудки. Они обменялись красноречивыми взглядами, парой откровенных фраз и сблизились в мгновение ока. Мишель сама пришла к нему в номер дешевой гостиницы, сорвала шляпку и накидку, приказала принести шампанское…

После первой связи с богатой проституткой, связи, ввергнувшей Конрада в пучину долгов и разочарований, встреча с Мишель была как чудодейственный бальзам. У него давно не было женщины и никогда — такой обворожительной, бескорыстной, милой, свободной, как летний ветер. Мадемуазель Ламбер звала его во Францию. «Ты замечательный любовник, Конрад! — шептала она, обнимая его нежными руками. — У тебя такие глаза и изумительный оттенок кожи! Поедем со мной, мы будем счастливы вместе!» Он отказался. Мишель влюбилась в него, но надолго ли? На месяц, на два? Она была прекрасной, искренней, но непостоянной. К тому же она была богата, а он — беден… Пришлось расстаться… И с тех пор — никого и ничего: он жил один, как в пустыне!

— Ты о чем-то задумался? — спросил Роберт. — Ты не ответил мне!

На что юноша, очнувшись, произнес с досадой:

— Не собирал бы ты сплетен, отец! Как видишь, я один, я всегда один! Это у тебя теперь есть семья. Если б я знал, что у тебя медовый месяц, не приехал бы. — И, помолчав, добавил:— Думаю, мне лучше уехать — сейчас же!

Роберт смотрел на сына. Профиль Конрада на фоне белоснежных шелковых штор казался четким, правильным, совсем как у Одри, только кожа была светлее, но при этом такая же чистая и гладкая. Иногда Роберту хотелось с чувством затаенной глубокой любви дотронуться до руки юноши и со всей полнотой осознать, что в нем — часть души и плоти Одри. А может, и его, Роберта? Значит, тогда они с Одри как две половинки соединились в сыне? Он любил смотреть, как Одри двигается, танцует, в эти минуты она была как огонь, полная природной грации, естественного изящества, полученного в наследство от тех предков, что еще не знали цивилизации. И в Конраде это было, хотя он зачастую казался иным, чем мать. Одри даже в минуты глубокой задумчивости не выглядела печальной. Конрад же, как говорила Джулия, «родился с печалью в глазах». И сейчас эта печаль, затопившая взгляд, казалась поистине бездонной.

Роберту стало не по себе.

— Нет, что ты, живи! В конце концов, здесь твой дом.

Конрад с иронией прищурил темные глаза.

— Неужели? По-моему, ты всегда пытался внушить мне обратное!

Роберт пожал плечами. Потом сказал:

— Ты должен познакомиться с моей женой.

— С шестнадцатилетней мачехой? Не желаю. Она мне заранее неприятна. Уверен, эта девушка вышла за тебя не по любви, а из расчета.

— Мне все равно, что ты думаешь по этому поводу.

— Не сомневаюсь. Мне тоже безразлична твоя жизнь, тем более я уезжаю из Австралии. Может быть, навсегда.

— Куда же?

— В Америку.

— Так ты приехал просить денег на поездку?

— Нет. Просто попрощаться.

— Зачем ты едешь в Америку? Австралия — страна больших возможностей…

Повернувшись и глядя прямо на отца, Конрад ответил без тени улыбки:

— Австралия слишком мала для меня.

— Тебя иной раз послушать, так подумаешь, что тебе и Вселенной мало!

— Что ж, может, и так, — с полнейшим спокойствием, все так же серьезно произнес Конрад.

Роберт слегка нахмурился. Иногда сын своими ответами ставил его в тупик. Конрад никогда не позволял отцу проникнуть дальше установленной грани, в подлинную суть своих мыслей и чувств. Возможно, боялся стать уязвимым?

Не всегда, разумеется, было так. Роберт помнил, как трехлетний малыш с детской радостью бежал к отцу, который всегда отстранялся от сына. А уже в десять лет мальчик стоял перед ним с маской непроницаемости на лице и односложно отвечал на вопросы. Тогда Роберт вздохнул с облегчением — можно не мучиться совестью, они квиты! Но разве на самом деле все было так просто?

Нет! От рождения Конрад был из тех натур, какие нуждаются в очень бережном отношении, по крайней мере своих близких. Он всегда откликался на ласку, сколько раз Джулия говорила об этом!

Постараться что-то наладить, исправить? Через столько лет? Вряд ли получится! Они оба слишком горды и упрямы. Роберт незаметно вздохнул. Вчера ночью, задумавшись о Конраде, он совсем позабыл о Тине.

— Чего же ты хочешь? Какова твоя цель?

— Хочу поставить мир на колени!

Роберт внимательно всмотрелся в лицо сына.

— Так ты добьешься только одного — на колени поставят тебя!

Конрад скупо улыбнулся и с явным сознанием превосходства промолвил:

— Человека трудно поставить на колени, отец. Можно его ударить, избить, но душу сломить нелегко!

Роберт покачал головой.

— Ты мало знаешь жизнь, Конрад. Душа — это как раз самое хрупкое, что есть в человеке. Рано или поздно все мы покоряемся — не ради себя, так ради других…

— У меня нет таких близких, ради которых я стал бы приносить в жертву свое достоинство! — жестко произнес Конрад. — Думаю, и у тебя нет, да и не было никогда!

Серо-голубые глаза Роберта потемнели, как осенняя мутная вода. Он глухо проговорил:

— Ошибаешься… Ты во многом ошибаешься, больше всего — в самом себе. Считаешь себя гордым, а сам бегал за Элеонорой!

Конрад вздрогнул, как от удара, и изменился в лице.

— Так ты знаешь Элеонору?

Элеонора Дуган, живущая в Сиднее богатая проститутка, прибыла в Австралию еще девчонкой — ей не исполнилось тогда и четырнадцати лет. Сначала торговала собой в порту, потом ее взял на содержание одинокий богатый старик. От него она получила в наследство деньги, многократно преумножила их неустанным трудом и зажила в свое удовольствие. Верная старым привычкам, она без конца меняла мужчин. Эта совсем еще молодая, красивая женщина разорила не одного искателя приключений, многие складывали к ее ногам целые состояния, ибо Элеонора обладала помимо женских качеств какой-то особой притягательной силой, заставляющей мужчин сходить с ума от страсти.

Роберт О'Рейли, живя в Сиднее, время от времени встречался с Элеонорой. Последний раз виделся с ней уже после истории с Конрадом и, движимый любопытством, осторожно спросил о сыне.

— Этот юноша был воплощением невинности! — со смехом сказала Элеонора. — Он учил меня французскому, а я его — искусству любви. Но я же бездарность, а он оказался очень способным, поэтому добился куда больших успехов, тем более, что последнее занятие пришлось по вкусу нам обоим. До французского ли было! — Потом добавила равнодушно: — Он мне нравился, но был слишком бедным, а ты же знаешь мой железный принцип: мужчина, который живет со мной, должен меня содержать, и по высшему классу. К тому же он слишком серьезно относился к нашей связи.

Помнится, Роберт испытывал в тот момент жгучее желание схватить Элеонору и вытряхнуть из ее соблазнительного тела мелкую продажную душонку, чтобы эта девица научилась наконец ценить истинные человеческие чувства.

Но сейчас он ответил Конраду:

— Все богатые люди в Сиднее знакомы с Элеонорой и, как ты понимаешь, довольно близко. Конечно, теперь, когда работа превратилась для нее в развлечение, она может для разнообразия позабавиться со смазливым мальчишкой, тем более, женщин всегда влечет к экзотике!

— Перестань! — Конрад сжал кулаки, но усилием воли сдерживался и, стараясь успокоиться, негромко произнес: — Не забывай, отец, я на три четверти белый!

— Да, — повторил Роберт, — на три четверти.

— Этого мало?

— Мало для того, чтобы считаться стопроцентным белым и особенно в Америке, куда ты желаешь отправиться. Там ты для всех будешь цветным, человеком второго сорта, и тебе с твоей неуемной гордыней нелегко будет это стерпеть!

— На что ты только не пойдешь, чтобы унизить меня!

— Я вовсе не хочу унижать тебя, Конрад, просто предупреждаю, — довольно мягко произнес Роберт. — Тебе, и правда, будет нелегко!

— Надо же, как тебя это волнует!

— Опять ты за свое…

— Да! Ты всегда стыдился меня… Хотя, ладно, что об этом говорить, так же как и о моем прошлом. Хочу сразу сказать: я не желаю вспоминать и обсуждать его. Я дорого заплатил за те ошибки… Теперь Элеонора ничего не значит для меня. Лучше, — его глаза неожиданно сверкнули, — покажи мне свою молодую жену!

— Ты ж не хотел ее видеть.

— Я передумал.

Услышав это, Роберт самодовольно усмехнулся и сказал:

— Хорошо. Ты увидишь ее во время обеда.

Едва часы пробили шесть, Тина мягкой, чуть скованной поступью вошла в столовую. Она чувствовала, что щеки горят, и не знала, куда деть руки. Мужчины уже ждали ее, и девушка ощущала себя попавшей на неожиданный сложный экзамен.

Роберт был все в том же сером летнем костюме, Тина тоже не меняла наряд, а Конрад переоделся: в светлой рубашке с расстегнутым воротом он выглядел совсем юным.

Тине показалось, что взгляд молодого человека пронзил ее насквозь, осветив тайные уголки души, обнажив все чувства; глаза же самого Конрада мгновенно отражали все попытки проникнуть внутрь его сущности — между ним и окружающим миром была воздвигнута невидимая прочная стена.

Он холодно поздоровался с Тиной, не поцеловав ей руки.

— Миссис О'Рейли, — улыбаясь, сказал Роберт, — а это Конрад, мой сын.

Юноша усмехнулся.

— А как имя миссис О'Рейли? — спросил он.

— Тина, — тихим голосом поспешно произнесла девушка, не смея поднять глаз.

Роберта, казалось, не смутила эта сцена.

— Прошу! — Он указал на стол.

Они с Тиной сели рядом, а Конрад расположился напротив. Хотя бокалы были полны, никто не предложил тост за знакомство. Роберт выпил свое вино и налил еще, Конрад же лишь слегка пригубил; он был задумчив и исподволь разглядывал молодую жену отца.

Симпатичная девушка! Не вполне владеет собой, смущается, но это только прибавляет ей привлекательности. А какие у нее глаза! Серые, но совсем не холодные, напротив, взгляд их, согревающе-теплый, наивен и чист. От зрачка идут золотистые лучики, тонущие далее в серо-зеленой прохладной глубине, обрамленной темной каймой.

Она, эта русоволосая скромница Тина, не похожа ни на расчетливую содержанку, ни на поверившую обещаниям наивную дурочку. Чем же увлек ее отец? Любовь? Нет, не так глядят на своих мужей молодые любящие жены на второй день после венчания! Конрад понимал, что видит перед собой типичную австралийскую женщину, для которой муж — единственный полновластный хозяин и господин, — женщину, воспитанную в строгих патриархальных традициях. Но у этой женщины, хотя и был муж, похоже, еще не было господина — господина ее сердца и души. Что же насчет Роберта… Юноша был уверен: отец женился для того, чтобы уязвить его, Конрада, доказать свое превосходство. Конечно, юность и привлекательность девушки сыграли свою роль — перед этим ни один мужчина не устоит, но настоящей любви, по мнению Конрада, отец к ней не испытывал: в его отношении к молодой жене не чувствовалось ни бережности, ни нежности.

Тина тоже пару раз с интересом взглянула на Конрада. Девушка пыталась сравнить сына и отца — похожи ли они? Скорее, нет, и все-таки ей показалось, что у Конрада есть что-то общее с Робертом, какие-то мелкие черточки, незаметные на первый взгляд.

Конрад О'Рейли! За его холодноватой внешностью скрывался целый мир, который был ей неизвестен.

И еще ей подумалось, что глаза Конрада — океан, а глаза Роберта — пересохший ручей.

Ветерок, идущий из раскрытого окна, сдувал легкие пряди волос со лба Тины и шевелил сзади волосы Конрада. Девушка обратила внимание на красоту рук юноши: кисть была изящной формы с очень длинными чуткими пальцами. Заметил ли он ее грубые мозоли?

Да, он заметил. Девушка, как видно, из простых, но не похожа на дикарку: взгляд задумчивый и серьезный. Конрад перевел взгляд на Роберта. Конечно, отец в свои пятьдесят один еще привлекательный мужчина, и все же юноша почему-то не мог представить их с Тиной в одной постели.

Он не испытывал к девушке враждебных чувств, скорее, интерес. Из какой она семьи? Что толкнуло ее на этот во всех отношениях неравный брак? Хотя бы для того, чтобы это выяснить, стоило познакомиться с нею поближе!

После обеда молодые люди отправились каждый к себе. Роберт проводил их взглядом. Они неплохо смотрелись рядом: Конрад почти на голову выше Тины, он черноволосый, она светлая, оба стройные, молодые… Роберт поморщился.

«Ничего, — подумал он, — Конрад еще просто мальчишка!» А Тина… Волосы ее, приподнятые кверху, оставляли открытой нежную смуглую шею, плотно обхваченную снизу кружевным стоячим воротничком. А там, дальше, кожа, наверное, еще нежнее, молочно-белая, с легким опаловым отливом… Роберт почувствовал, как забурлила кровь. Он еще молод! И сегодня ночью наконец-то по праву назовет Тину своей женой!

Девушка расчесывала перед зеркалом волосы, когда Роберт вошел. Она, вздрогнув, оглянулась, и он сразу заметил: в ее серых глазах вновь появилось выражение настороженности и страха. Ведь прежде они доверяли друг другу, неплохо проводили время в разговорах… Неужели теперь, когда Тина стала его женой, единственное желание этой девушки, чтобы он оставил ее в покое!

Роберт не приготовил для Тины отдельной комнаты, сказав, что они все равно скоро уедут, поэтому девушка обитала в заново обставленной спальне. В остальных помещениях Роберт планировал впоследствии провести ремонт, отделать и обставить в соответствии с современной модой. Роберт хотел поменять мебель на более легкую и светлую, хотя Тину вполне устраивала эта, темная, резная, с темно-серой обивкой диванов и кресел. Ей нравились изящные статуэтки, облицованный черным мрамором камин в гостиной, бежевые обои с узором из золотисто-белых лилий, а в мрачноватом прохладном холле — пышные растения в больших ящиках, украшенных резьбой.

Что же до дома в Сиднее, Тина уже была наслышана о его роскоши и великолепии, о мозаичных окнах и фонтанах в саду, хотя в Сидней стоило поехать только ради Терезы. Девушка поймала себя на мысли о том, что в последние дни реже вспоминает сестру. Поистине оно разрушает и сметает все, это безжалостное время! Где сейчас Тереза, с кем? Тина чувствовала, что сестра жива, но в остальном трудно было даже что-либо предполагать.

Девушка опять вздрогнула и напряглась, когда Роберт положил руки на ее плечи. Он стоял, а она сидела перед туалетным столиком на маленьком пуфике в пеньюаре и отделанных лебяжьим пухом сафьяновых туфельках.

— Тина! — с тихим вздохом произнес Роберт, и пальцы его сжались.

Она испуганно шевельнулась, полы пеньюара разошлись, обнажив нежно-округлые белые колени, и сию же секунду Роберт, подхватив девушку сильными руками, опустил ее на стоящую рядом кровать.

Он страстно и горячо, не отрываясь, целовал ее в полураскрытые губы, а пальцы его искали завязки пеньюара. Тина не могла пошевелиться под тяжестью его тела, но, улучив минуту, повернула голову в сторону и срывающимся, умоляющим шепотом произнесла:

— Не надо, не надо, пожалуйста!

Роберт невольно ослабил объятия, и тело девушки изогнулось в стремлении освободиться, тело, которое в этот миг пребывало в полном согласии с рвущейся на волю душой.

— В чем дело?! — с холодной яростью произнес мистер О'Рейли.

Тина встретилась со взглядом его ледяных глаз: он был взбешен.

— Я… я плохо себя чувствую! — пролепетала она и тут же стыдливо прикрылась.

Роберт вскочил и нервными шагами быстро прошелся по комнате. Лицо его покраснело, он не мог унять бушевавшую ярость.

— Послушай, девочка! Знаю, тебе всего шестнадцать, но ты же вышла замуж, значит, должна кое-что понимать! Я же мужчина, в конце концов, а тебе давным-давно пора чувствовать себя замужней женщиной, женщиной, а не девчонкой! Сначала ты трясешься от страха, заставляешь меня чувствовать себя растлителем малолетних, — Роберт повторил слова Конрада, — а теперь заявляешь, что заболела! Ты притворяешься, я уверен! Ведешь себя так, словно перед тобой насильник, тогда как я всего лишь твой законный муж, которому ты дала перед Богом клятву! Я женился на тебе не только ради совместных прогулок, бесед, обедов и…

— Нет, — прошептала Тина, прерывая его многословную речь, — я не притворяюсь. Я виновата, простите, но я правда не могу!..

— Черт возьми! — вырвалось у Роберта. — Ты только и знаешь, что извиняться — это же проще всего!

Потом, несколько успокоившись, сухо произнес:

— Ладно, раз ты нездорова, я ничего не могу поделать, но учти: после не приму никаких отговорок и ни на минуту не останусь больше в этом дурацком положении! Поняла?

— Да, — прошептала девушка дрожащими, непослушными губами. Широко распахнутые глаза ее были полны слез.

Заметив это, Роберт неожиданно мягким голосом прибавил:

— Спокойной ночи, Тина. Ничего, я готов подождать, ведь я люблю тебя!

Но она почему-то уже не верила в это.

ГЛАВА VI

Утром Тина по давней привычке проснулась рано, за час до рассвета — время, как говорят, еще более таинственное, чем полночь: в природе, лишенной привычных красок, царит мнимая неподвижность, созерцательность полусна, когда грань между явью и грезами кажется хрупкой, как яичная скорлупа. Девушка встала и посмотрела в окно на серебристо-серую поверхность океана и темные, четко выделяющиеся на фоне бледного неба силуэты гор.

Звезды гасли одна за другой, словно за тайной полупрозрачной стеной некто невидимый задувал желтые свечи. Кто правит миром в этот час, Бог или Дьявол? Тине казалось, что для тех, кто там, на небесах, земля — огромное зеркало, в которое они смотрят в предрассветные минуты, и оно являет им все картины времени от прошлого до нынешнего восхода. Не закрывают ли они руками в ужасе искаженные лица при виде горестей и бедствий, царящих на земле?

Девушка оделась и бесшумно выскользнула за дверь. Откуда-то доносились звуки музыки… Что это?

Мистика!

Тина на цыпочках пошла по дому и, дойдя до гостиной, затаившись, стала слушать.

Мелодия текла, переливаясь, звуки тонули один в другом, а иногда все вместе погружались куда-то, подобно солнечным лучам, пропадающим во тьме стоячих вод, а после неведомо как выплывали оттуда, омытые печалью, и тогда внезапно рождалось нечто пронзительно-светлое, прозрачное, как слеза. Жизнь и смерть плели рядом свои нити, иногда непостижимым образом сливались, создавая нечто единое, а над ними царила любовь; всепоглощающая, нежная, как пламя свечи, она являла свой лик из таинственной глубины. Порой минорные звуки опутывали душу, порождая прозрачные слезы грусти, а в другой раз рвали сердце на части, вызывая рыдания, вселяли в него чувства безнадежности и скорби.

Тине эта музыка показалась самой прекрасной на свете.

Осторожно выглянув в гостиную, девушка увидела Конрада: сидя на круглом стуле, он играл на рояле.

Длинные пальцы юноши легко бегали по клавишам, со стороны казалось — они едва касаются их. Перед ним не было нот, он не смотрел ни вперед, ни перед собой, а куда-то вдаль, пожалуй, даже не пространства, а времени, перед ним вставали какие-то образы — такого выражения лица Тина еще не видела ни у одного человека. Ей показалось, что сейчас, когда он думает, что одинок и незрим, в его лице отразится вся внутренность души, и она, Тина, увидит те же картины, что и он, — нечто страшное и прекрасное, как сама жизнь!

— Что это за мелодия? — вырвалось у девушки. Не в силах удержать восторг, удивляясь своей неожиданной смелости, она вошла в гостиную и остановилась возле рояля.

Звуки смолкли, и что-то витавшее вокруг исчезло, растворилось в воздухе и тишине.

Конрад бросил играть, явно недовольный, что ему помешали.

— Это пьеса, посвященная моей матери! — отрывисто произнес он, слегка развернувшись к Тине.

— Вы сами ее написали? — изумилась девушка.

— Да.

— Так вы сочиняете музыку?

— Иногда, — ответил он, убрав пальцы с клавиш. Он молча ждал, что она еще скажет. Тина могла бы повернуться и уйти, наверное Конраду именно этого и хотелось, но девушка не могла пойти против желания поговорить с ним.

— Мне очень понравилось! — взволнованно проговорила она, слегка краснея. — Красивая музыка. Мне кажется, вы вложили в нее всю свою душу.

Его взгляд чуть потеплел, он сдержанно ответил:

— Что ж, это так! Потом кивнул на кресло.

— Садитесь!

— Я думаю, ваша музыка многим бы понравилась! — осмелев, сказала Тина. — Ее слышал кто-нибудь?

Конрад покачал головой.

— Вы могли бы стать известным композитором! Конрад усмехнулся, а она вспыхнула. Что может значить для него ее мнение дилетантки!

— Если вы хотите сказать, что этим можно зарабатывать деньги, могу ответить—такой вариант исключается. Это очень личное и не продается, понимаете?

— Не совсем! Напротив, талантливая вещь должна увидеть свет!

Конрад улыбнулся: ему понравилась взволнованная серьезность девушки. А она, оказывается, не пустышка и не тихоня!

— Кто сказал вам, что эта вещь талантлива?

— Я так думаю! — очень искренне ответила Тина.

— Вы занимались музыкой?

— Нет, но для этого, наверное, необязательно быть знатоком.

— Пожалуй… И все же я не согласен с вами. — И неожиданно проницательно посмотрев на нее, спросил: — Вы бы продали свою душу?

— Душу — нет, но произведение искусства ведь не душа!

— Ошибаетесь! Это как раз душа или, если хотите, отражение большей ее части. Хотя не всегда, конечно. Бывает иначе, но если человек, создав произведение искусства — музыку, стихи, картину, не вложил туда частицу себя, то это ничто. Такие вещи обычно холодны, они не вызывают отклика, трепета, не волнуют, они не наполнены энергией своего создателя, а значит, мертвы. Мы всегда это чувствуем и забываем их — бессмертны лишь первые, живущие собственной жизнью и после смерти создателя. Они — святилище души, в котором скрыта истина. В талантливых произведениях всегда присутствует гармония, а ее дает только одухотворенность. Как и в любви. Лишь в этом случае нам сопутствуют высшие силы, и только тогда дается награда!

Тина затаила дыхание.

— В любви?

— Конечно. Ведь это тоже стихия эмоций, чувств… Тина слушала его, и ей было радостно от того, что они вдруг так сразу сблизились. Или она заблуждается? А Конрад думал: неужели эта девушка так одинока? Что заставляет ее с жадным вниманием слушать его слова и отвечать с таким жаром? Вчера — он видел — она бродила по дому печальная, похожая на угасшую свечу, а сегодня вдруг вспыхнула точно факел.

— А вы когда-нибудь любили? — прошептала она. Девушка не надеялась на откровенность, но Конрад ответил:

— Любил ли я? Пожалуй, нет. — В этот миг в его лице появилось далекое задумчивое выражение, точно он уловил сквозь тьму тысячелетий отблеск света давно потухшей звезды. — Подростком я был влюблен в свою учительницу, потом одно время мне казалось, будто я люблю женщину, но это, наверное, была не любовь, а нечто иное. Влечение, может быть. Во всяком случае, ничего общего в духовном смысле я с нею не имел.

— Да, — тихо промолвила Тина, — мама мне говорила: истинно сближаются люди не разные, а непременно близкие по духу, интересам…

Конрад снисходительно улыбнулся.

— Вы знаете о любви только по рассказам вашей мамы?

Тина вздрогнула и потупилась. Она не стала отвечать. Вместо этого спросила, сама поражаясь своей дерзости:

— Значит, у вас нет невесты?

Удивленно взглянув на нее, он впервые рассмеялся.

— Невесты? Конечно нет! Вряд ли я захочу и смогу жениться в ближайшие десять лет! К тому же за меня пойдет далеко не каждая, что во мне хорошего?

«Все!»— хотела ответить Тина.

— Разве отец вам не рассказывал обо мне? — Его глаза блеснули, как древнее каменное зеркало.

— Немного.

— Он, наверное, сказал, что я пропащий человек, что мое основное увлечение в жизни —вино, женщины, карты?

Девушка глубоко вздохнула. Почему-то она не могла лгать ему.

— Да.

— Это не так, — спокойно отвечал юноша. — На самом деле я почти не пью, в карты, кости и прочую азартную чепуху не играю, потому что заранее знаю — мне не повезет. По ресторанам не езжу, так как не имею денег, по этой же причине не могу покупать женщин. Соблазнять же порядочных девушек считаю безнравственным. Отец не знает меня, он видит во мне только то, что хочет видеть, — плохое. Не верьте людям на слово, старайтесь на все смотреть своим взглядом. Чужие мысли, даже если они кажутся вам очень близкими, все равно никогда полностью не совпадут с вашими. А вы, судя по всему, доверчивы и легко поддаетесь внушению!

— Да, — тихо призналась Тина, вспомнив, как быстро согласилась принять предложение Роберта О'Рейли.

Она невольно вздохнула.

— Вам скучно здесь, в этом доме? — догадался

Конрад.

— Бывает… иногда. — И хотела добавить: «Только не с вами!»

Странно, ведь ей не было скучно и с Робертом — тогда, когда они были друзьями!

— Любопытно! — промолвил Конрад, испытующе глядя на нее.

— А вы никогда не скучаете?

— Нет, почему же… Хотя, думаю, скука — состояние неестественное для человека. Скучают или люди неразвитые, получающие удовольствие только от пошлых забав, еды и питья, или, напротив, — богатые духовно, но не нашедшие себя, своего дела или же потерявшие что-то. А вообще я глубоко уверен в одном: человека никто и ничто не развлечет, никто не избавит от скуки, это способен сделать только он сам!

— Мой отец говорил, что скука — болезнь бездельников.

— Какая-то доля правды в этом есть.

Тина, позабыв о приличии, не сводила глаз с Конрада. Откуда он взялся, этот юноша, из какого сна, из какой мечты? Зачем? Чтобы успокоить, дать облегчение ее душе, уже успевшей исстрадаться в бесплодной жажде освобождения? Или обречь сердце на новые муки?

Она еще не знала, что душа, ищущая истину желаний, стремлений, чувств, не успокоится никогда!

Конрад О'Рейли… Настоящий хозяин дома, замка… Замка, построенного из грез Тины Хиггинс. Замка ее души.

— Вы скоро уезжаете? — выдохнула девушка.

— Да, — равнодушно произнес он, — к концу недели меня здесь не будет.

— Вы живете в Сиднее?

— Жил одно время.

— Вы там… работали? — Тина немного запнулась, вспомнив, что рассказывала Джулия.

— Да. Последние полгода играл на рояле в одном ресторане. Я рад, что это занятие для меня уже в прошлом, не очень-то оно мне нравилось!

— Но у вас богатый отец! — осмелилась заметить Тина.

— Отец и я — не одно и то же! — Конрад вложил в эти слова очень большой смысл.

— Я вижу!

— Видите?

— Да. Разве неправда, что сущность души человека накладывает отпечаток на его лицо, выражение глаз? Сами мы этого не видим, но со стороны, если приглядеться, заметно. Лица иных, как и души, по одну сторону границы добра и зла — во тьме. На них печать грубости, глупости, злобы. Лица же других будто бы освещены изнутри негаснущим огнем!

Конрад удивленно и в то же время с пониманием смотрел на девушку.

— К сожалению, все угасает, Тина, — немного грустно произнес он, неожиданно называя ее по имени, — все факелы, все огни! И на лицах наших — полутени, полутона… И сути чаще не видно!

Тина вздрогнула: в этот миг Конрад интонациями и выражением лица напомнил ей Роберта.

— Почему вы так рано встали сегодня? — спросил Конрад.

— По привычке, — просто ответила девушка, — мы с мамой в это время шли на работу.

— Вы из небогатой семьи?

— Да.

— Это хорошо, — заметил Конрад.

— Почему? — удивилась она.

— Вы знаете жизнь бедняка и тем больше радости доставит вам нынешнее положение. Есть с чем сравнивать.

Тине вдруг стало невыносимо стыдно. Наверняка весь Кленси гудел, обсуждая ее, внезапно вышедшую замуж за немолодого богатого человека. Кто-то осуждал, многие, возможно, завидовали — ей было все равно. А вот мнение этого юноши волновало до боли. Тина боялась, что он спросит, почему она согласилась на этот брак, и в то же время желала, желала ответить: «Я его не люблю!»

Конрад ничего не спросил.

«Ему все ясно!»— печально подумала Тина.

Юноша между тем надолго задумался о чем-то своем. Потом какая-то новая мысль осветила его лицо.

— Вы заняты днем? Девушка пожала плечами.

— Нет.

— Вы ездите верхом?

— Немного.

— Не хотите покататься? Я знаю за городом красивые места, да и вы, наверное, тоже.

Тина мгновенно воспрянула духом: он приглашает ее на прогулку!

— Да, — сказала она, скрывая радость, — хочу. Девушке не пришло в голову, что надо спросить разрешения мужа. В этот миг она не думала ни о чем, чувствовала только, что заболевает какой-то новой, доселе ей неизвестной болезнью, столь же пугающей, сколь и желанной.

Тина вошла в гостиную в платье из синей саржи, такого же цвета маленькой шляпке с белыми перьями и бледно-голубой вуалью. Руки были затянуты в перчатки.

Девушка казалась взволнованной и оживленной. Она высоко держала голову, на щеках пылал румянец, а синий цвет придавал ее сияющим глазам оттенок грозовых туч.

— Ты прелестна! — произнес Роберт, поднимаясь навстречу, и она сразу внутренне съежилась. Роберт подошел к ней и обнял за талию.

— Куда это ты собралась? — спросил он, ласково заглянув ей в глаза. Тине показался странным взгляд этого человека: как сквозь прохладные, обволакивающе-мягкие воды реки бывает видно темное каменистое дно, так в глубине серо-голубых глаз Роберта таилось нечто настороженно-жесткое.

Тина не успела ответить — с другой стороны появился Конрад.

Он сохранял все тот же непроницаемо-хмурый вид. Взглянув на него, девушка испытала ощущение, какое бывает, когда, любуясь осенним, по-своему красивым пейзажем, уже не веришь, что на эту землю когда-нибудь придет яркое лето.

У Тины перехватило дыхание, едва она заметила наряд Конрада: высокие блестящие сапоги, черный кожаный пояс, короткая коричневая куртка… Он был так строен и так красив! О боже! Ей показалось: что-то дикое и запретное входит в ее жизнь, запретное, но очень желанное!

Девушка пребывала в непонятном смятении. Больше всего ей хотелось в эту минуту, чтобы Роберт убрал руки с ее талии. Но пальцы его неожиданно стали очень тверды.

— Я пригласил миссис О'Рейли прокатиться верхом, — спокойно сообщил Конрад.

Роберт удивленно приподнял брови.

— Кажется, раньше ты обходился без компании.

— Раньше ее некому было составить.

Роберт нахмурился, потом неожиданно улыбнулся и со скрытым враждебным чувством ответил:

— Жаль, но миссис О'Рейли уже обещала поехать со мной. Правда, Тина?

— Да, — растерянно произнесла девушка, чувствуя вину и перед Робертом, и перед его сыном.

Конрад не удивился. Одарив отца такой же тонкой враждебной улыбкой, сказал:

— Понимаю. Надеюсь, ты не будешь против, если я возьму лошадь и поеду один?

— Разумеется нет, — ответил Роберт, после чего Конрад, сухо поклонившись Тине, покинул гостиную.

Девушке показалось, что он не почувствовал большого сожаления, и ее прежнее воодушевление начало таять, растворяться, как утренние облака. С чего она взяла, что Конраду с ней интересно? Кто она? Обыкновенная провинциальная девушка, а что до миловидности — наверное, Конрад видал женщин в сто раз красивее! Тина забыла, что точно такие же мысли приходили ей на ум и в пору ухаживаний Роберта О'Рейли. Молчаливая, она последовала за человеком, называвшим себя ее мужем.

Роберт переоделся и, не говоря ни слова, спустился с Тиной во двор.

Вывели двух лошадей, гнедую и серую. Когда-то отец катал Тину с Терезой на рабочей лошадке, но сидеть в дамском седле и самой управлять лошадью было гораздо труднее.

Роберт помог девушке забраться в седло, дал в руки повод и провел коня по кругу, попутно объясняя, как лучше править.

Серая лошадь вела себя смирно, и Тина не испугалась. Она подождала, пока Роберт сядет на гнедую, потом они двинулись шагом к воротам.

— Куда поедем? — спросил Роберт.

— Если можно, не в Кленси, — тихо ответила Тина.

Она неуверенно чувствовала себя в седле, поэтому они не стали спускаться вниз, а поехали шагом вдоль внешней стороны стены.

Время шло к вечеру, было душно, как перед дождем, и солнце светило точно сквозь кисею. Так же хмуро было у Тины на душе. Когда-то она думала, что здесь, наверху, рай, но оказалось, что он еще выше, в скрытых маревом небесах. А может, он не существует вообще?

Кони Тины и Роберта шли бок о бок. Девушка с печалью думала о том, что прежде мечтала о такой прогулке, а теперь она почему-то совсем не радует. Она ждала упреков, но Роберт задал только один вопрос и, к счастью, не в том смысле, в каком она опасалась услышать:

— Как тебе Конрад?

— Ничего, — как можно естественней ответила Тина. Она смотрела прямо перед собой, а Роберт сидел в седле вполоборота к ней. Кругом было очень тихо, только под копытами животных шуршали мелкие камешки. — По-моему, он человек, тонко понимающий музыку, искусство…— И добавила: — Я слышала, как он играет на рояле.

— Прежде всего важно ценить и понимать человеческую душу, — сказал Роберт. — Есть люди, восприимчивые к природе, искусству, но совершенно нечуткие к чужой боли.

— Может быть, вы и правы, однако есть и те, кто не понимает ни того, ни другого!

— Ты быстро взрослеешь! — заметил Роберт, как показалось девушке, неодобрительно.

Потом окинул взглядом ее фигурку. А она становится элегантной! Некоторые мелкие недостатки исчезли — как видно, у нее врожденный вкус! Когда-нибудь она затмит многих столичных красавиц! Но, вместо того чтобы радоваться, он лишь горько улыбнулся этой мысли.

Что будет значить для нее он, когда она проникнется сознанием своей неповторимой прелести? Впрочем, к счастью, Тина очень робка и воспитана в строгих традициях, хотя — вспомнил он — это не помешало ей пойти наперекор мужу в святая святых — выполнении супружеских обязанностей.

— В Сиднее тебе понадобится горничная. Лучше взять сразу двух: одну наймем по приезде — из тех, кто уже имеет опыт по этой части, а другую можно найти здесь. Не хочу, чтобы ты сильно скучала по Кленси, поэтому, может, возьмешь в служанки одну из местных девушек, разумеется, порядочную, из хорошей семьи? Ты же всех тут знаешь!

Он пытливо всматривался в ее лицо, как бы говоря: «Видишь, как я добр, ничего для тебя не жалею!»

Тина подумала: «Может, Карен?» И тут же опомнилась: недавняя подружка у нее в горничных?! Хотя Карен, наверное, была бы рада…

Как посмотреть ей в глаза, той, что оказалась по другую сторону пропасти, разделяющей мир и людей?!

И разве Карен поверит, что освобождение от тяжелого труда и нужды само по себе еще не счастье и не свобода! Это все равно как получить в руки орех, внутри которого не ядро, а пустота, все равно что выдернуть перья из хвоста улетевшей в небо сказочной птицы! Человеку всегда хочется больше, чем он имеет, это как наказание Божье! Тину уже не радовали ни платья, ни украшения, ни новые книги… Ей нужен был тот, о ком грешно было даже мечтать!

Вскоре повернули к дому. Издали Тина заметила Конрада: он появился верхом на лошади с другой стороны почти одновременно с ними. У мистера О'Рейли-младшего было что-то общее с его темно-рыжим с черной гривой конем: то же сочетание изящества и силы, тот же гордый свободный шаг.

Жеребец под Конрадом был, как видно, горячий и молодой — в противоположность старому степенному жеребцу Роберта и смирной лошадке Тины, — он раздувал ноздри и рвался вскачь. Конрад, сдержав жеребца, развернул его и, не приближаясь к Роберту с Тиной, устремился в сторону той части ограды, что была значительно ниже прочих стен, доходивших почти что до уровня второго этажа дома.

Не делая большого разбега, Конрад послал коня вперед, и тот плавно, свободно, как птица, перемахнул через стену и приземлился на дорожке сада. Все было ничего, но перед этим юноша оглянулся и послал отцу взгляд, быть может, понятный только им двоим. Его глаза смеялись над ним, Робертом О'Рейли, сыном ирландского бедняка, над мистером О'Рейли, который в течение тридцати с лишним лет отбивал все атаки судьбы, создал свою деловую империю и никому не позволял себя обойти! Да, если бы Одри была не ангелом, а ведьмой, у нее были бы точно такие глаза! А может, она тоже втайне смеялась над ним, женщина, которую он обвинил в измене уже после ее смерти и вину перед которой пронес через всю свою жизнь, так же как и любовь!

Роберт посмотрел на Тину и увидел ее засветившиеся глаза, похожие на озаренные сиянием солнца дымчатые топазы. Самообладание изменило ему. Роберт, ни слова не говоря, хлестнул лошадь, и она, на минуту взвившись на дыбы, ринулась через стену. А еще через мир Тина услышала полукрик-полустон упавшего на землю человека.

ГЛАВА VII

Роберт серьезно вывихнул лодыжку, сильно ушиб бок и рассадил руки.

Тина искренне переживала и раскаивалась в своем поведении, а еще больше — в тайных мыслях. Конрад тоже был расстроен. Отец в порыве бессильной злобы накричал на него и выгнал из комнаты. Никогда еще Тина не видела Роберта в таком состоянии — казалось, он совсем не владел собой. Оставшись наедине с мужем, она нежно ухаживала за ним. Тина подумала, что этот случай — предупреждение ей, зашедшей в грешных сомнениях непозволительно далеко.

Вечером разразилась сильная гроза. Оставив уснувшего Роберта, Тина, в отчаянии ломая руки, на коленях молила Бога о прощении. Она будет любить и уважать своего мужа, в сущности неплохого человека, готового исполнять ее желания, полного терпения к ее выходкам после свадьбы. Ей, воспитанной в традициях патриархальной морали, в обществе, где покорность жены мужу, дочерей отцу была возведена в ранг самых строгих законов, ее собственное поведение представлялось верхом ослушания. Она дала Роберту клятву, и это свято!

Доктор прописал больному несколько дней постельного режима, и все это время Тина не отходила от постели мужа: говорила с ним, читала книги… Роберт, похоже, был рад — для него словно вернулись те времена, когда они встречались по вечерам в эвкалиптовой роще, где девушка поверяла ему свои нехитрые секреты.

— Ты добрая девочка, — сказал он однажды, погладив ее по голове, и Тина, сидевшая на низкой скамеечке возле его кровати, наклонившись вперед, припала губами к его руке. — Все образуется, вот увидишь!

Она кивнула, пряча лицо, и молила только об одном: чтобы Роберт не заметил ее слез.

Как же могло случиться, что она так быстро разочаровалась в своем шаге, в столь непостижимо короткий срок прозрела и увидела истину в образе юноши с черными глазами и оливковой кожей! Или она ошибалась вновь?

К несчастью, у Роберта обнаружилось еще и нервное расстройство, развившееся, как сказал врач, вследствие переутомления, хотя Тина подозревала, что причина кроется в переживаниях, вызванных неурядицами с сыном и молодой женой.

Доктор прописал микстуру, и, поскольку Джулия была занята стиркой, Тина взялась сама съездить к аптекарю в Кленси. К тому же ей захотелось попутно развеяться и привести в порядок свои мысли.

Она решилась на достаточно смелый шаг: взяла в конюшне лошадь, чтобы ехать верхом. Так будет скорее, и на обратном пути она еще успеет навестить мать. Что ж, не век же прятаться, когда-то надо показаться на глаза знакомым и друзьям. Хорошо, что не придется идти пешком, здороваясь со всеми и отвечая на ненужные вопросы.

Тина надела зеленое платье, короткий жакет, перчатки, взяла хлыст и спустилась вниз.

Она шла с лошадью на поводу по той же тропинке, на которой когда-то встретилась с Робертом. Не так уж давно это было, а сколько воды утекло с тех пор! И ее слез тоже…

Тина вздохнула и прибавила шагу. Еще сверху сквозь ветви кустарника девушка заметила всадника, поджидавшего кого-то. Неужели… ее?! Да, очевидно ее, потому что это был… Конрад!

— Наша прошлая прогулка не удалась, и я решил восполнить этот пробел, — не тратя времени на пустые вступления, заявил юноша.

Он держался уверенно — так, как прежде его отец.

Девушка не знала, что ответить, но Конрад заметил: хотя она и старается держаться как монахиня, свет в полуопущенных глазах выдает ее истинные чувства. Трудно бывает спрятать такой огонь, особенно если пламя успело разгореться!

Тина села верхом, и они направились по дороге в Кленси.

Первая же встреча больно ранила девушку. Под холмом, в тени высоких кедров стоял приземистый, похожий на старую полуразвалившуюся коробку давно не беленный дом родителей Карен Холт. В захламленном дворе сушилась уйма тряпья и пеленок — в семействе Холтов всегда были младенцы. Издали Тина увидела Карен, которая выволокла на крыльцо огромную корзину, поставила ее, вытерла лоб рукой и тут же кинулась успокаивать упавшего возле ступенек двухлетнего братишку: она сызмальства была им всем не хуже родной матери.

Несмотря на все мольбы Тины Всевышнему, Карен, конечно, ее заметила. Выпрямившись, девушка, смотрела на всадницу, в которой едва сумела признать недавнюю подружку. И с нею был спутник… Этот человек с Тиной, вероятно, не ее муж — тот, говорят, немолод… В семействе Холтов, как и во многих других семьях, немало говорили о браке дочери Дарлин Хиггинс. Рита, мать Карен, считала, что Тине очень повезло. Вот бы спросить у самой Тины! Интересно, как ей живется там! Но Тина не приблизилась к дому Холтов. Наверное, не заметила свою прежнюю подругу!

На самом деле Тине просто стало очень стыдно — хвастать перед Карен было выше ее сил!

Вскоре всадники свернули на главную улицу, и тогда девушке показалось, что весь город состоит из глаз: они были за каждым забором, в каждом окне, на каждом крыльце. Тина готова была провалиться сквозь землю, а Конрад, казалось, не замечал ничего.

Подъехали к лавке мистера Паркера.

— Интересно поглядеть на местные достопримечательности! — вполголоса произнес Конрад. — Может, сойдем?

Тине вдруг тоже этого захотелось. Девушка прямо, уверенно сидела в седле и с несколько холодноватым, равнодушным видом смотрела на тех, кто во все глаза смотрел на нее. На крыльце лавки собрались все, кого она желала видеть в этот момент: Дорис Паркер, Фей, Салли, Керри Миллер, Майкл, а на углу дома, прищурив блеклые глаза и сжав в бессильном гневе тонкие губы, стоял Фил Смит.

Конрад спешился, помог сойти своей спутнице и галантно подал ей руку. Тина прошла, как сквозь строй, гордая, прямая в своем великолепном наряде наездницы, рядом с которым голубое платье первой красавицы Кленси казалось линялой тряпкой; прошла, пронзаемая взглядами, точно острыми стрелами. Впервые девушка видела, как Дорис и Фей теряют свою невозмутимость: она сползала с них, точно со змей — старая кожа. Фей распирало от злости, готовой прорваться наружу, разорвать ее рыхлое тело и широкое, плоское, похожее на блин лицо. А Дорис, казалось, вот-вот заплачет от обиды.

Тина испытала головокружительное, сладкое, несравнимое ни с чем острое чувство мести. Она словно била их всех по щекам, восклицая: «Это вам за Терезу, за ее слезы, унижение и боль!» И Филу Смиту: «За меня! За твой гадкий поцелуй, за твои слова!» Ей безумно хотелось послать сквозь слезы, через время и расстояние отчаянный крик: «Сестренка, вернись! Я за тебя отомстила!»

Она ни с кем не поздоровалась, ни на кого не посмотрела, разве что слегка кивнула Керри Миллер; она никого и ничего не боялась рядом со своим спутником; она была горда и спокойна. И поняла: Дорис и Фей, возможно, еще простили бы ей породистого коня, дорогое платье, красивую прическу, но Конрада О'Рейли—никогда!

А Конрад вошел с нею в лавку, повергнув в изумление Сару и Лу, пересмотрел товары, переговариваясь со спутницей, лицо которой пламенело взволнованным румянцем. Вот оно, счастье — появиться под руку с Конрадом на крыльце, залитом ослепительным солнцем, почувствовать, что ты с ним, точно вы принадлежите друг другу навечно! Разве нельзя позволить себе этот яркий упоительный обман?!

Потом они вышли, прошли мимо замершего в безмолвии «общества», прямо-таки закоченевшего от зависти и злобы. Тина видела, как Фил Смит сжал кулаки, но не решился приблизиться к ним.

Тина и Конрад легко и почти одновременно вспрыгнули в седла и повернули коней назад.

— Кто они такие? — Спросил Конрад: от него не укрылась разыгравшаяся на крыльце молчаливая сцена.

— Они насмехались над моей сестрой! — с неожиданно потемневшими глазами отвечала Тина.

— У вас есть сестра?

— Да. — Тина коротко рассказала о Терезе и прибавила:— Она мечтала когда-нибудь вернуться, чтобы отомстить.

— Отомстить? — задумчиво произнес Конрад. — Возможно ли это?

— Почему бы и нет? — спросила Тина, помня чувство, которое испытала минуту назад.

— Ваша сестра может многие годы готовиться к этому часу, думать о нем, мечтать — это, конечно, придаст ей сил; может в конце концов, добившись успеха, приехать в Кленси, но тогда она, наверняка, поймет, что месть бессмысленна, и, поверьте мне, не испытает того, чего ждет — ни радости, ни удовлетворения.

— Разве?

— Думаю, да. Так всегда случается, когда чего-то долго ждешь. Все проходит, человек меняется, сам не замечая того. И потом, эти люди, если они не просто заблуждаются относительно вашей сестры, а по-настоящему злы и порочны, все равно не станут ни уважать ее, ни любить, а будут только завидовать черной завистью и по-прежнему строить козни! Она так и останется для них «дурочкой Хиггинс», которой неизвестно почему и совершенно несправедливо повезло. Она ничего не докажет им. Докажет, может быть, только самой себе, хотя… это, пожалуй, и будет главным!

Они заехали к аптекарю, потом повернули домой. Они скакали по пыльной дороге, на которой оставались следы копыт их лошадей. Тина оглянулась и подумала, что следы заметет ветер, годы уйдут далеко вперед, унося этот миг в цепочке бесконечно текущего времени, но она запомнит его навсегда, он будет жить в ее памяти до тех пор, пока глаза ее не накроет вечная тьма. И она будет жить им.

О, если б можно было удержать время, поймать его, сжать в кулаке и держать — бесконечно, всегда!

Тина не мечтала о большем, потому что знала — такое невозможно. Но если… Как бы она тогда была счастлива, если уже сейчас сердце ликует, и весь этот день кажется светлой песней, которая переполняет душу чем-то невыразимо приятным и чистым!

Девушка еще сама не до конца поняла, что переживает период сумасшедшей юношеской влюбленности. Несмотря на все свои клятвы, она опять позабыла о Роберте — бесхитростный эгоизм молодого влюбленного сердца!

Ей нравилось смотреть на Конрада, слушать, что он говорит, чувствовать его рядом…

— Что это за девушки? Цвет местного общества? — с улыбкой спросил юноша.

— Да, — нехотя отвечала Тина. Она вновь ощутила себя запертой в клетку, несвободной, как и тогда, когда жила в бедности. Она наслаждалась мнимой победой, на самом деле Дорис и Фей все равно обыграли ее!

— А эта, белокурая? Господи! Он заметил Дорис!

— Самая красивая девушка в Кленси, — тихо произнесла Тина, глядя прямо перед собой.

— Эта? — искренне удивился Конрад. — В голубом платье?

— Да.

Он рассмеялся.

— Ну и ну! Забавный город!

Тина в недоумении смотрела на него. В чем дело? Впервые она видела молодого человека, которому не понравилась Дорис. Может, он притворяется? Хотя ради чего! Или ему не нравятся блондинки? Но она, Тина, тоже светловолосая… Впрочем, при чем тут она?

— А та, рядом, неужели тоже красавица? — весело продолжал Конрад.

— О нет, это Фей! — Тина неожиданно тоже развеселилась.

— Она похожа на огромную жабу, — заметил юноша.

Тина удивилась: так сказать о девушке… Да, но это же правда!

А Конрад между тем наклонился и, опершись рукой о седло идущей рядом лошади своей спутницы, прошептал на ухо девушке несколько смешливых слов в адрес ее врагов.

Тина звонко расхохоталась. Конрад вел себя сейчас как мальчишка, и это нравилось ей, как нравилась и запретно манила вновь возникавшая атмосфера интимности.

— А этот здоровенный парень — ваш бывший поклонник? — выпрямившись, произнес юноша.

Тина смутилась. Однако ему не откажешь в наблюдательности!

Она не нашлась, что ответить, но Конрад не настаивал. Он только пошутил:

— В следующий раз предупреждайте, Тина, а то ведь я могу справиться далеко не с каждым! — И после скомандовал: — Вперед!

Тина послушно направила лошадь рысью. Они понеслись по ровной дороге, то и дело перегоняя друг друга. Мелкие камешки сверкали на солнце, и дорога казалась посыпанной серебряной пылью, тополя по обочинам шумели, точно воды реки, а на небе не было видно ни облачка. Море виноградников и зеленых тенистых рощ простиралось до горизонта, и Тина любовалась всем этим так, словно впервые увидела — любовь дала ей новое зрение, способность по-особому остро и ярко воспринимать мир.

— Вы любите Австралию? — слегка запыхавшись, спросила она, когда лошади замедлили бег.

— Да, — серьезно ответил Конрад, и лицо его на мгновение исказила внезапная душевная боль.

Конечно же, он очень любил Австралию, эту богоданную зеленую страну! Любил бывать на побережье океана, смотреть, как огромные волны набегают одна на другую, оставляя на песке быстро тающие, похожие на кружево пенные разводы, как качаются на вершинах крутых берегов высоченные тонкие пальмы со стволами, точно обернутыми ворсистой бумагой, и остроконечными листьями, развевающимися на ветру, будто зеленые флаги. А ночи с огромной луной и бесконечным звездным дождем! Корни его души, души мечтателя и вечного странника Конрада О'Рейли, здесь. И одиночество там, вдали от родины, покажется тяжким вдвойне!

— Не уезжайте! — робко произнесла Тина, и это прозвучало как просьба.

Он только вздохнул в ответ и покачал головой.

— Не будем об этом.

Вернувшись назад, они остановились в саду, в самом начале длинной аллеи, густо усаженной туями, образующими темно-зеленый туннель; косые лучи солнца, местами проходящие сквозь твердое плетение остро пахнущей смолою хвои, скрещивались в воздухе, бросая желтые пятна света на серые плиты дорожки.

— Постоим? — спешившись, предложил Конрад. Тина кивнула.

— Только недолго.

— Хорошо, — согласился Конрад. — Но вы не беспокойтесь, я на всякий случай предупредил Джулию — она скажет отцу, что я весь день провел один в своей комнате. Джулия всегда на моей стороне.

Такая предусмотрительность удивила и одновременно порадовала девушку. Он ищет ее общества? Зачем, почему?

Между тем Конрад как бы невзначай взял руку девушки в свою, и это прикосновение обожгло Тину.

Зеленоватые тени блуждали по его лицу. По выражению его глаз трудно было догадаться, о чем он думает. Девушке казалось, что внутри он весь опутан бесконечными нитями сложных противоречий, суть которых ей не разгадать вовек, тогда как ее чувства были бесхитростны и просты.

— Хотите я погадаю вам по руке? — неожиданно предложил Конрад.

Тина встрепенулась.

— А вы умеете?

— Конечно! — полушутливо произнес он и принялся изучать ее ладонь. — У вас интересные линии! Вы проживете долгую жизнь и будете любить только одного мужчину, хотя это не последний ваш брак! Впрочем, это неудивительно… У вас родится ребенок, наверное сын, но еще нескоро. Вам предстоит преодолеть в жизни ряд трудностей, но в конце концов вы будете счастливы!

— Так я выйду замуж еще раз? — негромко переспросила Тина.

— Да. Учитывая возраст моего отца, ничего в этом странного нет, хотя при его энергии и здоровье он еще нас с вами может пережить!

Эти слова напомнили Тине о Роберте.

— Я пойду, — сказала она, мягко освобождая руку. Голос звучал неуверенно и печально: ей не хотелось уходить. Быть может, это их последний разговор наедине, ведь Конрад скоро уедет! Уедет! О Господи!

— Вы торопитесь? Почему?

— Ваш отец болен, и я должна быть рядом, — ответила девушка и тут же подумала о том, что Конрад, должно быть, давно прочитал ее истинные мысли.

— Мы говорим, что человек должен заботиться о других! — отрывисто произнес он, глядя куда-то поверх головы Тины. — Но на самом деле человеку лучше всего заботиться о себе! Много ли вы знаете людей, которые, делая другим добро, счастливо проживали век? В случае беды они сами не могут достучаться ни в одни двери, не говоря уже о сердцах! И потом, если человек не будет любить самого себя, разве он чего-нибудь добьется в жизни? Нет, он растратит свои силы на благо неблагодарных, а сам останется на пепелище.

— Человек должен заботиться о себе, но в другом смысле, — о чистоте своей души! — возразила Тина.

— О чистоте души! — с легкой усмешкой повторил Конрад. — В наш век мрака и ненависти! Когда я впервые попал в большой мир, был наивен, как младенец, и верил — все пороки исцелимы, но потом понял—это не так!

— Все равно каждый должен пытаться сохранить в себе луч добра. Недаром говорится: «Свет светит во тьме, тьма его не объяла».

Конрад неожиданно засмеялся.

— Интересно, о чем вы думали, когда выходили за моего отца? О своей душе или о нем, мистере О'Рейли? А может, все же больше о своем благополучии? — это прозвучало презрительно и жестко.

— Я наказана! — ответила девушка, глядя ему прямо в глаза, обнажая в правдивости душу и сердце. — Я страдаю, потому что не люблю его! — И тихо добавила: — И, кажется, не полюблю никогда!

— Должно быть, вы полюбили другого? Кого? — спросил Конрад и в свою очередь пронзил собеседницу взглядом.

Тина молча смотрела на него: здесь, в темно-зеленой мерцающей подвижной тени, ее глаза приобрели неожиданный агатовый блеск.

Девушка ничего не ответила, но в ее взгляде Конрад ясно прочитал: «Вас!»

Он придвинулся к ней и обхватил руками ее плечи. Тина задрожала. Она почувствовала, как от его бархатистой, смуглой кожи исходит живительное тепло…

Незнакомое чувство охватило девушку. Она подумала, что, если Конрад захочет ее поцеловать или сделать нечто еще более запретное, у нее может не хватить разума и силы воли противиться.

— Все люди плохи, Тина, и я — более других, — сказал он.

Запрокинув голову, она прошептала пересохшими губами:

— Почему?

— Я хочу поцеловать вас и сделаю это, хотя знаю, что поступаю дурно!

— Не надо…— еле слышно пролепетала она, а сама подалась вперед, навстречу его губам.

Это был ее первый настоящий поцелуй, поцелуй, которого она желала, от которого боль в груди растворилась, ушла, уступив место блаженной истоме. Потом, когда его поцелуи стали еще более настойчивыми, страстными, она вздрогнула, точно ее тело пронзила молния, но не вырвалась и, когда Конрад мягко положил ее руки себе на плечи, обвила его шею, точно гибкими стеблями лиан, и крепко сомкнула объятия.

Это было плохо, очень плохо, об этом напоминал громкий стук сердца и пульсация крови в висках, но это же говорило о том, как незабываемо прекрасен желанный миг, который она не хотела терять.

И все же настал момент, когда тело девушки изогнулось, как тетива лука, она вырвалась и побежала по дорожке.

Она мчалась по зеленому туннелю, подол платья развевался, волосы распустились, каблуки стучали по каменным плитам, и слезы застилали лицо. Слезы горя и радости, восторга и боли. Она бежала сквозь солнечный свет, а душа ее наполнилась чувством, светлым и юным, как заря.

ГЛАВА VIII

Теперь Тина уже не могла успокоиться. Внутри ее сознания и души словно раскачивался огромный маятник, то туда, то сюда: с одной стороны была грызущая сердце совесть, с другой — волнующее чувство любви и приводящее в отчаяние ощущение скорой разлуки с любимым. Порой она чувствовала себя как узник перед казнью: мучение, раскаяние, страх и ожидание вечной тьмы. Темнота — вот что ждет ее после! Жизнь с нелюбимым человеком… Боже правый, на что она себя обрекла! Но ведь она хотела как лучше, думала, что полюбит Роберта… И все потому, что еще не знала любви, настоящей, сильной, сводящей с ума, такой, какую испытывала теперь к Конраду.

Девушка пока не осознавала, что любовь, как и все другое на земле, может быть не только наградой, но и наказанием за грех. Что сделала она? Ни много ни мало — предала свои девичьи мечты, мечты о настоящем избраннике, об истинных чувствах, она была достаточно взрослой, чтобы это понять.

Отказ от мечты, от идеалов во имя земной корысти в глазах Бога и лучших из людей равносилен отказу от веры, но Тина была неопытна, молода, значит, достойна снисхождения, поэтому ей предстояло получить вместе, как два напитка в одном сосуде: и ни с чем не сравнимое счастье, и величайшее горе.

Девушка навестила мать, но никакого облегчения ей это не принесло. Впервые появилось что-то, о чем она ни за что не решилась бы рассказать никому, даже Дарлин, которой всегда доверяла. Разве можно признаться в том, что ты влюбилась в сына своего мужа, пусть взрослого, старше тебя самой, но все-таки сына, и целовалась с ним в саду?! И это всего лишь через две недели после свадьбы! Так поступают только самые-самые развращенные, бессовестные женщины! Впрочем, как ни странно, сколько бы Тина ни твердила об этом, все равно почувствовать себя бессовестной и развращенной не могла. Она ощущала себя всего лишь влюбленной девушкой, а в этом, признаться, не было ничего дурного.

Разоблачения она не боялась, дело было только в муках совести. В ближайшие дни Конрад уедет и увезет с собой тайну их поцелуя. А чувства?.. Любит ли он ее? Или она ему просто нравится? Или даже не нравится вовсе? Может, он всего лишь ищет способ отплатить отцу? Что ж, тогда он добился своего! Вдруг он смеется теперь над нею и Робертом? Можно ли уважать женщину, сдавшуюся так легко, готовую упасть столь непозволительно низко?! Хотя они просто целовались в саду… Великий ли это грех?

Все эти вопросы мучили Тину, не давая покоя ни днем, ни ночью. Днем она не в силах была смотреть в глаза Роберту, ночью же не могла заснуть, думая о Конраде, бьющаяся в сетях своих чувств, как муха в безжалостной паутине.

Конрад вел себя как обычно, его нельзя было заподозрить ни в каких излишних или неуместных чувствах к юной мачехе. Возможности увидеться наедине больше не представлялось, да он, похоже, ее и не искал. Большую часть времени проводил в своей комнате да еще уезжал на пару дней — куда, никто не знал.

Джулия молчала, не спрашивала ни о чем, но Тине казалось, что женщина о многом догадывается. Что ж, одного взгляда на девушку, которая то краснеет, то бледнеет при виде Конрада, было достаточно, чтобы все понять: Тина в свои шестнадцать лет еще не научилась скрывать чувства. Один только Роберт был настолько поглощен какими-то мыслями, что, кажется, ничего не замечал. Он относился к ней сейчас с печальной нежностью; часто не обращал внимания, а иногда гладил по голове так, как гладят любимую кошку. Эта девочка не вписалась в его жизнь, как он того хотел, стала то ли обузой, то ли досадной ошибкой… Впрочем, думал он сейчас не об этом.

Через день, ближе к вечеру, Конрад О'Рейли постучал в комнату отца.

Роберт сидел в кресле, нога все еще была туго забинтована, на коленях лежала книга. Тины в комнате не было: она ушла навестить мать.

Конрад вошел и огляделся. Это помещение отличалось от других: комната отца, безусловно, была самой красивой в доме. Светлая мебель обита золотистым атласом, белые хрупкие вазы, кремовые обои с золотым бордюром… На стене прямо перед входом оставалось много пустого места — Конрад подозревал, что прежде тут висел портрет его матери.

— Я хотел поговорить с тобой о своем отъезде, — сказал юноша. — Ты найдешь для меня время?

— Разумеется! — Роберт сделал жест рукой. — Садись!

Но Конрад не ответил на приглашение и остался стоять. Он будто бы внутренне готовился к чему-то, собирался с мыслями, сосредоточивая силы.

— Когда же ты едешь? — спросил Роберт. Он заметно нервничал: могло показаться, что ответ сына далеко не безразличен ему.

Конрад, как и при первом разговоре, стоял, отвернувшись к окну, и не видел лица отца.

— Завтра, рано утром.

— Завтра…— медленно повторил Роберт и предложил:— Подожди еще день-другой, тогда я смогу тебя проводить! Мы с Тиной собираемся в Сидней…

Конрад в удивлении обернулся.

— Проводить? Это что-то новенькое! Нет уж, благодарю, не надо! И ни дня я тут больше не останусь с тобой и с твоей женой!

В последних словах Роберту почудились презрительные ноты.

— Тебе не понравилась Тина?

— Тина? Нет, почему же! Для провинциалочки она даже очень хорошенькая…

Роберт поморщился.

— Я не в этом смысле… Конрад пожал плечами.

— Она довольно развитая для девушки ее круга… А вообще, должен прямо тебе сказать, отец: Тина тебе не пара! И не только по возрасту. Она очень наивна, искренна в своих чувствах. Открытая натура, распахнутая душа — эта девушка никогда не сможет притворяться, как ты!

Роберт вслушался: нет, слова Конрада не были окрашены ревностью, он говорил как человек совершенно посторонний о вещах в своей жизни мимолетных и мелких.

— Я и так испортил тебе медовый месяц, — продолжал юноша.

— Тебя это огорчает?

— По правде говоря, нисколько!

— Я так и думал.

Они помолчали, потом Конрад, неожиданно поглядев отцу прямо в глаза, сказал:

— А теперь — о главном!

Роберт стиснул пальцы. Он с трудом выдерживал взгляд сына. Ощущение было такое, точно в светлые воды тихого озера упал большой черный камень, но Роберту казалось, будто этот камень лег холодной тяжестью прямо на его сердце.

Мистер О'Рейли заметно постарел за эти дни, налет молодцеватости сошел с его лица и фигуры, будто известка со старого дома. Внезапно обнажились все трещины и изломы все еще крепких, но уже далеко не новых стен, и этот дом стоял застывший и одинокий, живущий лишь голосами своих обитателей, давно забывших его и покинувших навсегда.

— Я тебя слушаю.

— Я уезжаю в Америку и хочу попросить тебя о том, чтобы ты не посылал за мною своих шпионов на другой материк, мне они и в Австралии до смерти надоели! Я уезжаю как раз потому, чтобы от них избавиться. Ты постоянно следишь за мной, ты знаешь все — где я живу, где работаю, что ем, с кем сплю! Это стало твоей болезнью, твоей, похоже, главной целью в жизни. Тебе доставляет удовольствие всякий раз узнавать, что я все еще никто и ничто! Одного только ты не знаешь и никогда не сможешь узнать — моих мыслей, истинных намерений и чувств! Так вот: оставь меня в покое, прошу тебя! Если я и в Америке по-прежнему буду чувствовать твои глаза за своей спиной, знай — стану переезжать с места на место до тех пор, пока не запутаю след. Я хочу жить спокойно, я хочу жить без тебя!

— Должно быть, ты успокоишься окончательно лишь тогда, когда меня совсем не будет на этом свете! — глухо произнес Роберт.

— Да! — Звук этого слова оглушил Роберта, как внезапная пощечина.

Конрад ждал не менее резкого ответа и очень удивился, когда отец всего-навсего сказал:

— А ведь наши тени, наши души не покидают землю — нередко к несчастью тех, кто на ней остается.

Это прозвучало задумчиво и печально, но Конрад не дал себе слабинки.

— Оставь философию, отец! Скажи лучше, даешь или нет слово?

— Хорошо, я обещаю.

Роберт вздохнул. Да, он и правда все время следил за юношей — сознание присутствия Конрада где-то рядом стало для него необходимостью. Конрада, его сына, которым он мог бы гордиться, которого мог бы любить, благодаря которому он смог бы избавиться от одиночества! Разве ребенок был виноват в том, что его мать, несравненная Одри, миссис О'Рейли, единственная, любимая, умерла при родах! О Господи! Он, Роберт О'Рейли, давным-давно своими руками вынул самые нижние кирпичи из фундамента того здания, что зовется семьей, и оно превратилось в груду обломков. Он говорил себе, что живет ради будущего, но только сейчас понял, что настоящим, единственным будущим был только Конрад, без которого все остальное — прах и тлен. Конрад — живое обвинение ему, Роберту О'Рейли, предавшему неприкосновенно-бессмертное — любовь и память Одри из-за беспочвенного злого наговора!

Конрад уедет, а кто останется? Тина? Игрушка, забава… Зачем?

— Послушай, — нерешительно начал Роберт, — останься — я изменю завещание…

— О! — В черных глазах юноши заплясали золотистые огни, сделавшие их похожими на раскаленные угли. — Не трать чернила, отец, все равно ты потом пожалеешь! И не надо пытаться меня купить!

— Я не покупаю тебя, — сдержанно произнес Роберт, — просто будем считать, что ты победил.

— Да, верно, победа будет за мной, только чуть позже. А пока — оставь эти глупости и наслаждайся тем, что еще имеешь!

— О чем ты?

Конрад передернул плечом и не ответил. Потом спросил:

— Зачем я понадобился тебе? Ты как собака на сене…

Роберту показалось, что в голосе юноши зазвучали наконец нотки человечности, и ухватился за это.

— Ты — мой сын! — произнес он твердо.

— Да? Ну и что? Я же плохой сын! А вот Тина родит тебе хорошего, ты же сам говорил!

— Не смейся, — бессильно промолвил отец.

— Смеяться? О нет, я не смеюсь, напротив, мне хочется плакать!.. Я старался быть хорошим, хотя, признаться, не совсем понимал, чего ты от меня хочешь! Ты вызывал меня в эту самую комнату и отчитывал строгим тоном, а за что? Я хорошо учился, был послушным… Иногда мне казалось, что ты с удовольствием высек бы меня или даже просто вцепился мне в волосы и таскал бы по полу! В твоих глазах было столько ненависти ко мне, ребенку, который и без того вырос сиротой. За что, ну за что, открой мне этот секрет?! За то, что я своим рождением убил мать, за цвет моей кожи?.. Ничего другого не приходит на ум! Почему ты решил лишить меня наследства? Что я — обманывал, грабил, убивал? Ты всю жизнь носишься с тем, что дал мне образование, одевал, поил и кормил до семнадцати лет! Но извини, даже животные выкармливают своих детенышей, а что насчет образования — согласись, было бы очень странно, если бы нормальный ребенок, единственный сын миллионера не был обучен читать и писать. Родители обязаны заботиться о детях, понимаешь! А если ты не хотел этого делать, так бросил бы меня под забором или отдал на воспитание! Знаешь ли ты, что в Сиднее приличные люди шарахались от меня, когда узнавали, чей я сын? Нет, тебя-то они уважали, просто думали: раз ты открестился от меня, то я невесть знает какое чудовище! Я черствый, да? Холодный и бездушный? Что ж, верно! Я никого не люблю, никого, но, да будет тебе известно, в семьях, где дети и взрослые не приучены заботиться друг о друге, редко вырастают чуткие, внимательные, добрые люди! Доброте и любви надо учиться, отец, на протяжении всей жизни, это большая наука, и учить своих детей, прежде всего примером и еще, наверное, лаской. А ты, видно, тоже никогда никого не любил, ни своих родителей, ни мою мать… Что заставило тебя жениться на ней?

Роберт стиснул ручки кресла до боли в руках, потом приподнялся и встал.

— Любовь меня заставила, любовь! Самая великая и безумная, что существует на свете! Я очень любил твою мать и тебя люблю, хотя бы потому, что ты ее плоть и кровь. Двадцать лет ты смотришь на меня ее глазами и улыбаешься ее улыбкой…

— Ты говоришь, любишь? Почему же все эти годы я не чувствовал этого? Ты ни разу не приласкал меня в раннем детстве, а после никогда не пытался поговорить по душам, не дал совета! Теперь я взрослый, и мне это не нужно, но раньше… видит Бог, как мне этого не хватало! Запомни, отец, когда у тебя родится другой сын, не повторяй подобных ошибок! Впрочем, у него будет мать, которая, конечно, подарит ему любовь…

Роберт потянулся к нему, будто хотел обнять.

— Конрад, сынок… Юноша резко отшатнулся.

— Ну нет! Не станем ломать комедию, отец! Ты уже не свяжешь эти нити, я не буду утешением твоей совести, запомни!

Роберт молчал. Что еще можно сделать? Он вспомнил вдруг мулата, оклеветавшего Одри, виновника всех своих бед. Роберт давно позабыл лицо того человека, помнил только — оно было злое, вот как сейчас у Конрада. Тогда, много лет назад, он еще подумал: как Одри могла полюбить такого мужчину? Одри всегда была доброй и ласково улыбалась, не то что эти люди, тот и этот, что стоит сейчас перед ним! Он, этот юноша, который совсем недавно признался, нагло и открыто, что желает его смерти, его, своего отца!

Нервы Роберта были не в порядке еще с тех давних времен, а его внешняя выдержка являлась следствием постоянного контроля и невероятных усилий воли.

Как же случилось так, что он позволил мальчишке смеяться над собой? Почему он унизился, разом сдал все свои позиции, показал свою слабость? Или он уже не Роберт О'Рейли?!

Темная волна гнева накатила на него и накрыла все: и разум, и чувства. Размахнувшись, он ударил сына по лицу.

— Ах ты, щенок!

Глаза Конрада на мгновение сверкнули непониманием и обидой, но после их пронизала беспощадная ненависть. Он машинально схватился рукой за щеку, на которой горело похожее на красный лоскут пятно.

— Ладно, ты сам поставил печать под своим приговором! Пришло время платить по счетам!

И, не оглянувшись, стремительным шагом вышел из комнаты.

Прощание было коротким. Конрад стоял внизу, в холле, в той же одежде, с тем же небольшим чемоданом и с таким же выражением лица, что и в день своего приезда.

Роберт, прихрамывая, спустился по ступенькам лестницы — сегодня он впервые вышел из комнаты. Тина шла рядом с ним, а Джулия уже давно ждала внизу.

Конрад сухо кивнул отцу, обнял Джулию, а Тине, склонившись, поцеловал руку. Подняв на мгновенье глаза, он увидел ее печальный, умоляющий взгляд, вздрагивающие длинные ресницы, щеки, которые еще вчера напоминали нераспустившиеся бутоны роз, а сегодня казались вылепленными из серой глины.

— Прощайте, миссис О'Рейли! — негромко произнес он.

Она прошептала что-то в ответ непослушными губами и отняла дрожащую холодную руку.

Девушка пыталась запечатлеть в памяти его лицо, фигуру, волосы, глаза, запомнить звук его голоса… Одна лишь смертельная тоска была сейчас в ее груди, а разум был полон вытеснившей все единственной мыслью: «Он уезжает далеко-далеко, я никогда его больше не увижу!» А главное — она так и не знала, значит ли что-нибудь для него. Наверное, нет, но этот взгляд… Обжигающий и глубокий!

Конрад повернулся и пошел к дверям. Джулия поспешила следом, а Тина осталась стоять рядом с мужем. Ей хотелось скользнуть наверх, чтобы увидеть Конрада с балкона, но она не посмела.

Вернувшись в гостиную, Тина подняла глаза наверх, к хрустальным люстрам, чтобы удержать слезы, иначе они выкатились бы на бледные щеки и Роберт заметил бы, что она плачет.

А он спокойно обратился к ней, так, будто и не было никакого прощания с единственным сыном, уезжавшим на другой континент:

— Начинай укладывать чемоданы, завтра утром едем в Сидней!

Хотя это прозвучало категорически и резко, Тина не отреагировала.

— Тина! Да что с тобой, очнись же! Ты меня слышала?

— Да! — встрепенувшись, кротко произнесла девушка. — Можно я сперва навещу маму?

— Хорошо, иди, но не задерживайся. И скажи матери, что выезжаешь завтра, первым же дилижансом. Если хочешь, оставь ей денег на расходы — возьмешь сколько нужно.

— Спасибо.

… Оказавшись одна на берегу, девушка дала волю слезам. Она готова была упасть на песок и рыдать, и пусть бы ее унес океан, казавшийся сейчас огромным, холодным, пустынным, как и весь мир. Девушка обводила горестным взглядом горы, иссеченные, изъеденные ветрами, поросшие пучками темно-зеленых жестких трав, туманно-желтый мыс вдали, облака, похожие на клочья белой ваты. Ничто не радовало ее. Господи, ничего не осталось! Тереза исчезла неведомо куда, любимый покинул этот край, а завтра она расстанется с матерью.

Повинуясь внезапному порыву, Тина упала на колени и, сжав руки и подняв глаза к небу, стала молить о несбыточном: «Господи, сотвори чудо, пусть Конрад вернется — мы будем жить с ним в этом замке долго и счастливо! Я буду ему женой, любовницей, кем угодно, стану заботиться о нем, рожу ему детей, стану говорить с ним о любви, о музыке, буду делать все, о чем бы он только ни попросил!»

Она молила отчаянно и долго, а потом вспомнила, что дала перед Богом клятву верности другому человеку, и тут же сникла. Не ей, грешной душе, просить Всевышнего о милости!

Она уныло брела по пляжу и представляла: Конрад садится в дилижанс, едет в Сидней или куда-то еще, откуда корабль отходит к берегам далекой Америки… Он ничего не сказал на прощание… Почему?

Дарлин была дома. Вид дочери, отрешенно-печальной, бледной, испугал ее. Наскоро вытерев руки, она устремилась к девушке.

— Что случилось, Тина?

— Мама, я уезжаю! — ответила девушка, бессильно опускаясь на стул.

Дарлин присела рядом. В предыдущие дни дочь вела себя иначе: глаза ее полыхали тревожным огнем, она казалась взволнованной, ее настроение часто менялось — девушка то вспыхивала радостью, то впадала в меланхолию. А теперь вся точно погасла.

— Я понимаю, девочка, — Дарлин нежно обняла дочь, — но ты же теперь замужем, должна слушаться мужа, всюду следовать за ним и делать, что он велит.

Тина вздохнула.

— Все хорошо? — осторожно спросила Дарлин. — Он не обижает тебя?

— Что ты, нет, мама! Я просто…— Тина остановилась в нерешительности.

— Что, доченька? — Мать заглянула в ее родные серые глаза: сегодня Дарлин была ласкова как никогда.

— Нет, ничего… Но мне очень не хочется уезжать!

— Не волнуйся, — пыталась успокоить Дарлин, — так всегда бывает — человек страшится перемен. Думай иначе — о том, что будешь жить в большом красивом городе, познакомишься с новыми людьми, многое увидишь, многому научишься… Не переживай, все уладится, впереди тебя ждет много хорошего!

На самом деле Дарлин было очень тяжело. Боже мой! Будто все реки жизни пересохли и неоткуда напиться! Теперь и Тина уходит в неведомую даль. И что хуже всего — мать боялась отпускать ее с этим человеком, которого — она знала — Тина не любит и неведомо, полюбит ли когда-нибудь. Будет ли она счастлива в конце концов? И еще: сердце Тины свободно, вдруг у нее разбегутся глаза при виде столичных чудес! Впрочем, Тина нравственно крепкая, хотя… То, что она пошла на этот брак, — можно ли считать нравственным такой поступок?

Вскоре девушка засобиралась, сказав, что муж не велел ей задерживаться.

— Мама, — промолвила она, вспомнив, — мистер О'Рейли предлагает оставить тебе денег.

Дарлин нахмурилась.

— Нет! Мы уже говорили об этом и больше не

будем.

— Ты не должна работать, если у меня есть все! — возразила Тина, а сама подумала: «Все? Ничего у меня нет!»

— Мне ничего не нужно. — Дарлин через силу улыбнулась. — Лишь бы вы были счастливы, ты и Тереза.

— Я найду ее, мама!

— Да, постарайся, Тина!

Они обнялись, потом Дарлин перекрестила дочь со словами:

— Благословлю тебя! Пусть исполнится все, чего ты желаешь! Будь счастлива и береги себя!

— Я напишу сразу, как приеду. До свидания, мама! — И горько, неудержимо расплакалась.

Она прижималась к Дарлин, а сама думала: «Как хорошо, что я не рассказала матери ни о чем — ни о том, что у Роберта есть взрослый сын, ни о своей любви. Незачем перекладывать на ее плечи этот нелегкий груз!»

Тина вернулась домой с намерением начать укладывать вещи. Она так задумалась, что чуть было не прошла мимо Роберта, в нетерпении поджидавшего ее в зале.

— Тина! Наконец-то! — Он направился к ней. — Я должен сообщить тебе — наши планы меняются!

На лицо девушки легла тень безумной надежды.

— Что случилось?

— Пришло письмо (Опять письмо? Ведь именно с письма все и началось!), вернее, телеграмма от одного моего приятеля. Этот человек прежде часто меня выручал, а теперь ему самому требуется помощь. Словом, я должен ненадолго отлучиться. Поездку в Сидней придется отложить дня на два — думаю, ты не очень огорчишься? Я выезжаю сегодня, прямо сейчас.

— А ваша нога?

— Пустяки, доберусь! А ты не скучай. И готовься к свадебному путешествию!

Тина оставила это пожелание без внимания: у нее хватало других забот. Даже лучше, что Роберт уезжает, и она побудет одна. Одна в этом доме, где еще звучит эхо шагов Конрада. Никто ей не нужен сейчас, никто, кроме ее любимого, Конрада О'Рейли. И никто не будет нужен. Никогда.

ГЛАВА IX

Быстро собравшись, мистер О'Рейли покинул дом, и Тина осталась одна. Как ни странно, она вдруг почувствовала облегчение. Что ж, стоит смириться с мыслью, что Конрад уехал, иначе не проживешь. Может, так и лучше… И не стоит терзаться сомнениями — дорога она ему или нет, даже если и дорога — у него хватило совести не идти дальше того поцелуя. Все-таки она жена его отца! В его поведении есть доля здравого смысла, чего не скажешь о ней, Тине Хиггинс! Какими грешниками стали бы они, если бы здесь, в этом доме, за спиной Роберта О'Рейли начал развиваться их роман! А то, что произошло, могло быть простой случайностью, хотя, по правде сказать, эта мысль ее не очень-то радовала.

Тина побродила по комнатам, зашла в гостиную и остановилась возле рояля, который еще не успели затянуть в чехол.

Мертвый дом. Безжизненный. Пустой. Девушка подняла крышку и тронула клавишу. Громкий певучий звук прорезал тишину подобно печальному вскрику, и, как отголосок, душу Тины мгновенно пронизала боль. Она совсем не умела играть, потому не могла извлечь из инструмента даже самой простейшей мелодии. А Конрад мог. Он был другим, у него были иные сердце и душа, он был особым замкнутым целостным миром, как и каждый человек. И в этом мире правили свои чувства, существовали свои законы. Она не знала его, не могла понять до конца и все-таки полюбила. Значит, есть что-то общее, объединяющее людей, какими бы они ни были разными! И это живет вечно, проходит непрерывной нитью через время, соединяя поколения…

Любовь — всеобщая и своя для каждого в отдельности, любовь, без которой невозможно жить на свете, — из чего она прорастает в душе, из какого золотого зерна? Разве это не чудо? А человек смотрит на такие вещи привычно и потому ими не дорожит, он ценит лишь то, что еще не получил или уже потерял, а особенно то, что кажется недостижимым.

Она берегла бы свою любовь, берегла! Любовь, которую потеряла, еще не успев получить. И которую не получит уже никогда.

Прошло время, и одиночество стало пугать Тину. Страх оплетал сердце шероховатыми лапками, точно черный паук. Девушка хотела пойти к Джулии, но не решилась. Ей казалось, Джулия понимает, что с нею творится…

Тина направилась к себе, но вернулась с полдороги, вспомнив, что забыла закрыть крышку рояля. Дарлин всегда говорила, что нельзя оставлять открытой книгу, которую читаешь, иначе дьявол узнает твои мысли. Может, это относится и к инструменту?

Она подошла к открытым дверям гостиной. В сумеречном свете возле черного рояля на фоне белых штор выделялся четкий силуэт человеческой фигуры. Роберт? Нет, человек этот был выше и худее Роберта. У Тины забилось сердце. Господи, кто это?! Она онемела, она не смела двигаться, даже дышать. Человек это или привидение?!

Внезапно неизвестный повернулся, и она увидела его издали казавшееся темным лицо, черные глаза и ослепительную белозубую улыбку. Привидения никогда не улыбаются так! Это был Конрад.

Тина замерла, все еще не веря своим глазам, а душу уже наполнила радость, и толчки возбужденного сердца словно бы разносили ее по телу, возрождая в нем силы молодости и любви.

— Вы…— растерянно произнесла она. — Вы… вернулись?!

Он по-прежнему улыбался.

— А вы поверили, будто я мог уехать вот так, даже не простившись с вами по-настоящему, после того, что было в саду?

Девушка молча смотрела на него распахнутыми, словно светлые окна, серыми, изумленно-радостными глазами. Конрад подошел ближе.

— Я знаю, отца нет… Проведем этот вечер вдвоем! Вы еще не ужинали?

— Нет.

— Тогда будем ужинать и пить вино. — Он показал на стоящую на рояле бутылку. — За наше расставание и за нашу встречу!

Время близилось к ночи. Свет огромной голубовато-белой луны мягко ложился на лица Конрада и Тины. Они сидели вдвоем в столовой над почти пустыми тарелками и молчали. Иногда их колени будто невзначай соприкасались под столом, и тогда девушка и юноша одновременно вздрагивали и поднимали глаза — взгляды, вспыхивая, насквозь пронзали друг друга. Тине казалось, что это их свадебный ужин — именно так все и представлялось в мечтах. Конрад подлил в ее бокал еще золотистого вина, чистого, янтарно-прозрачного, словно вобравшего в себя все солнце Австралии, и пьянящего, как любовь. Тина слегка отстранила бокал — она выпила, кажется, уже немало: все виделось в радужном мареве, точно через покрывало восточной красавицы. А может, дело было не в вине, просто она очень волновалась…

Конрад придвинул свой стул совсем близко и, обняв девушку, поцеловал ее долгим поцелуем, а потом сильно сжал ее горячие ладони в своих и, слегка задыхаясь, прошептал:

— Послушайте, Тина, я хочу, чтобы нам двоим было что вспомнить об этой встрече! Не только объятия и поцелуи…— Он не закончил, испытующе и страстно глядя в ее лицо.

Тина поняла: он предлагает ей то, чего так до сих пор и не произошло между нею и Робертом.

— Вы же любите меня?

Он ждал ответа, и девушка чувствовала, что не в силах таиться. Что ж, он и так знает!

— Да, — прошептала она, опуская глаза, — люблю!

— Ну так что же! — настаивал он. — Быть с любимым — невеликий грех, куда хуже принадлежать тому, кого не любишь!

— Знаю, — еле выдавила Тина, — но я его жена! Конрад отпустил руку девушки, и взгляд его холодно сверкнул.

— Я понимаю, что поступаю дурно, это все-таки мой отец. Но не надо думать о нем!

— Вы хотите ему отплатить? — побледнев, прошептала девушка. На миг ей показалось, что именно это и есть правда, другой нет и не может быть, но Конрад мягко произнес, вновь прикасаясь к ней:

— Нет, ты же знаешь, что нет!

Она смотрела на него своими чистыми глазами, казавшимися сейчас такими же серебристо-прозрачными, как лунный свет, и не было в них ничего колдовского, зато много истинно человеческого, и он видел в них не только отражение своей внешности, но и сути — точно на поверхности светлого озера появилась вдруг мутная грязная пена. Конрад невольно вздрогнул. Эта женщина хочет, чтобы он смотрел на происходящее ее глазами, чувствовал то же, что и она! Что ж, наверное, так в самом деле было бы лучше, но…

— Вы любите меня? — От волнения голос девушки дрожал, как звенящие от ветра тонкие стебли тростника.

— Да, — после некоторой паузы промолвил Конрад и поднес ее пальцы к губам, — я люблю тебя.

Тина молчала. Может, это и правда? Она верила ему, вернее, очень хотела верить. Если не Конрад, то Роберт, это случится у нее с ним, потому что далее избегать собственного мужа просто невозможно! Но с Робертом… О нет, пусть лучше Конрад, только Конрад! Бог не осудит ее, на ее стороне любовь!

— Я согласна, — ответила она и на сей раз не потупила взор.

Они выпили еще и долго целовались, потом Конрад поднял девушку на руки и понес через все пороги в спальню, и Тина думал о том, что именно так и должен нести к брачному ложу принц свою принцессу.

В комнате было темно, но Конрад зажег свечу, потом закрыл дверь на задвижку. Пока он делал это, девушка натянула на себя простыню, но Конрад, подойдя к кровати, сдернул легкую ткань, и Тина осталась лежать, стыдливо отведя сияющие от счастья глаза, прикрытая только волной волос — одеянием Евы, и юноша поразился тому, как потрясающе невинно она выглядит.

Он был полон желания превзойти если не самого себя, то своего предшественника (которого не существовало), полагая, что на его стороне сила, молодость, пылкость вместе со стремлением одержать двойную победу, хотя что это значило по сравнению с глубокими, искренними чувствами наивной, неопытной девочки Тины!

Она узнала, каковы на ощупь его черные волосы, смуглая кожа, как нежны его прикосновения… Ее душа таяла, как снег, потому что Конрад называл ее милой, дорогой, единственной, словами, которые так редко произносил Роберт. Она не думала о том, что правда только в человеческом сердце, а язык может солгать! Она была счастлива, потому что знала — другого человека, чьи душа и тело так влекли бы ее, не существовало на этой земле.

А он старался сделать все, чтобы путешествие в страну любви стало незабываемым.

— Господи! Тина! Почему ты ничего мне не сказала?!

Она молча смотрела на него, и лицо ее в озарении пламени свечи казалось покрытым маской безмятежного спокойствия.

— Я ведь твой первый мужчина?

— Да.

— Но как же так! Отец… Вы же женаты! — Он был непритворно взволнован и огорчен.

— Я боялась и не хотела с ним ничего такого, — тихо прошептала Тина.

Конрад склонился над ее лицом.

— А со мной… да?..

Девушка ничего не ответила, только спрятала лицо у него на груди, и Конрад принялся нежно гладить ее волосы, разметавшиеся по плечам и спине, а потом сдавленным от нахлынувшего раскаяния голосом произнес:

— Никогда себе этого не прощу!

Тина подняла глаза.

— Ты жалеешь? Почему?

Он тихо и задумчиво проговорил:

— Я многое могу совершить, через многое переступить — это верно, но взять у девушки то, что она должна дарить своему единственному…

— Но ты и есть мой единственный возлюбленный, Конрад! Ты не сделал бы этого, если б знал, что у меня ничего не было с твоим отцом?

— Нет! Ни за что бы тебя не тронул! — И, горько усмехаясь, добавил:— У меня всегда так было: когда хотел наказать другого, оказывался наказанным сам. Я не думал, что стану мучиться совестью из-за того, что совершу, но теперь чувствую — этого не избежать!

Конрад не лгал, он ощущал себя вором, укравшим сразу у двоих, но если судьба Роберта его, как и прежде, не волновала, то Тину было жалко до слез. Ему казалось, он вырвал со дна океана уютно лежавшую там раковину, безжалостно вскрыл острым ножом и, вынув жемчужину-сердце, бросил в грязь и пыль каменистой людной дороги.

Тина между тем села, как и он, обхватила колени руками; свет обводил золотистой каймой изящные, плавные линии ее тела, а концы распущенных, струящихся по спине, отливающих серебром волос касались постели.

— Значит, ты не любишь меня? — Это прозвучало самой грустной нотой той песни любви, которую, как ей казалось, сложили они сегодня вдвоем.

Конрад покачал головой.

— Тина, милая, ты не должна так думать. Я люблю тебя, просто мне больно оттого, что тебе придется страдать. Теперь, когда я узнал правду, понял, что значу для тебя больше, чем мог предположить.

Девушка не понимала, что он имеет в виду: ведь в любом случае она пошла на это сознательно, в любом случае совершила поступок неслыханно дерзкий и в любом случае — безумно, безумно его полюбила!

— Ты уедешь?

— Конечно, иначе нельзя. И тебя с собой взять не смогу! — сказал он, второй фразой отвечая на ее молчаливую просьбу.

— Почему? — осмелилась промолвить Тина.

— Ты же все-таки не моя жена! — мрачновато произнес юноша. — И потом, вдвоем нам будет труднее.

«А мне легче!» — хотела выкрикнуть она, но промолчала.

— Еще неизвестно, как я смогу там устроиться, — продолжал Конрад. — Конечно, я мог бы поехать в Европу, во Францию например. Мадемуазель Верже, моя бывшая учительница, постаралась бы найти для меня место, но это была бы обычная работа, способная прокормить, но не дающая перспектив. Господи, ну почему человек никто и ничто без связей и денег!

— Но ты талантлив! — заикнулась Тина. Он только махнул рукой.

— Ты хочешь стать очень богатым?

— Да! — ответил Конрад, и Тина увидела в его глазах тот же неистребимый пожирающий душу огонь, который приметила когда-то в лице Терезы.

— Почему?

Прежде чем заговорить, он обнял девушку за плечи и притянул к себе.

— Это дало бы мне независимость и во всех отношениях — полную свободу. Я мог бы не унижаться ни перед кем, получил бы возможность путешествовать, познавать мир, вволю заниматься музыкой — для души, я бы чувствовал себя человеком, повелителем жизни и мог бы доказать это всем!

«И тогда я взял бы тебя к себе, и мы никогда бы не расстались!» — таких слов ждала Тина, но Конрад их не произнес.

«Ты думаешь, деньги сами по себе приносят счастье, дают свободу? — хотела сказать она. — И что значит чувствовать себя человеком? Быть независимым и богатым? Едва ли… Это значит любить и быть любимым, жить для кого-то и знать, что кто-то живет для тебя». Она уже поняла это, а Конрад, как видно, еще не прозрел.

— Когда же ты уедешь? — спросила девушка и тут же вся заледенела в предчувствии еще одной разлуки с ним, более страшной, чем первая. И он произнес приговор:

— Завтра.

Часы каждый час били в гостиной, и Тина всякий раз вздрагивала. Что ж, иногда время — главный союзник, но порой — величайший враг. Вместе с ускользавшими в бесконечность минутами уходили ее надежды, ее радость и счастье, а на месте их черными дырами зияли тоска и боль.

— Что же ты скажешь ему? — тяжело произнес Конрад. — Я-то уеду, а что станешь делать ты?

— Я не признаюсь ему, что ты возвращался! — храбро ответила Тина. Конечно, ей хотелось, чтобы Конрад остался и сам все объяснил отцу, но это, как видно, не входило в его планы.

— Он не поверит тебе и обо всем догадается! — усмехнулся юноша. — Кто ж это мог быть, кроме меня. Пожалуй, немедленно потребует развода…

— Мне все равно, — грустно сказала девушка, но потом, встрепенувшись, добавила:— Так будет даже лучше! Я сама этого хочу!

А сама думала: «Неужели он полагает, что я смогла бы жить с Робертом после того, что случилось, даже если бы (что, разумеется, невозможно!) удалось все скрыть? Да разве я позволю кому-нибудь другому дотронуться до себя? Теперь я принадлежу только Конраду! Неужели ему все равно?»

Конрад задумчиво смотрел на девушку.

— Тина…

И не решился сказать то, что хотел. Может быть, завтра…

— Давай не будем грустить, моя милая, ладно? Как ласково он с нею говорит! Хорошо, что он может быть таким чутким! Тина забыла, что немало задушевности находила и в Роберте, которому теперь совсем не верила.

Они снова легли и обняли друг друга.

— Конрад?

— Что, милая?

— Можно мне звать тебя Конни? Он улыбнулся.

— Так меня называла мадемуазель Верже!

— Я знаю.

— Знаешь? Откуда?

— Джулия сказала.

— От Джулии ничего не утаишь! Забавное имя… Зови, если хочешь…

До утра Тина нежилась в объятиях возлюбленного, а утром Конрад, видя, как она несчастна, сказал:

— Хорошо, я останусь еще на сутки. Думаю, он не успеет вернуться. Раз уж волею судьбы мы стали любовниками, проведем вместе еше один день и последнюю ночь!

Она радостно прильнула к нему со словами:

— Я все для тебя сделаю, Конни, все, что захочешь!

Он невесело пошутил:

— Никогда не говори так мужчинам! Мы — большие эгоисты. Мужчины должны делать то, чего желают женщины, а не наоборот.

Да, но получается иначе! Конрад продолжал размышлять о содеянном… Он решил встать между отцом и Тиной, внести разлад в их жизнь, своим юным пылом, поцелуями и ласками подавить желание молодой женщины принадлежать своему законному супругу, втайне посмеяться над Робертом, над его самонадеянностью и несвойственными возрасту выходками, уязвить, унизить! Он сознательно избрал Тину в жертвы, но не думал, что все обернется его же собственным раскаянием и душевной болью. Тина и без того не хотела быть с мужем, она его не любила, была несчастна и не давала счастья ему. Конрад уже не осуждал девушку за то, что она вышла замуж за его отца. Что ж, Тина просто ошиблась, не разобралась в себе! Есть натуры, для которых чувства важнее всего, превыше всего. Без чувств все принадлежности материального мира для них не имеют никакой ценности, жизнь лишена смысла. И Тина, наверное, из таких… Она отдала ему все без остатка, когда поняла, что полюбила, пошла против законов воспитавшего ее общества, потому что сильней было то, что она впитала с молоком матери, что дано было ей от рождения природой и Богом, — способность и потребность любить! И он даже немножко завидовал ей. Конрад сделал все, чтобы Тина не поняла, что он — подделка, бессовестный лгун, хотя… нет, совесть не давала ему покоя!

А девушка была в восторге. Еще один день жизни и света!

Утром они вышли из спальни, обнимаясь и поглядывая друг на друга, как новобрачные: Тине и вправду казалось, что это так.

День был ослепительно-солнечным, незабываемо-прекрасным! Она ни о чем не жалела, даже о том, что вышла за Роберта: ради знакомства с Конрадом стоило принести такую жертву. Пусть хоть как, через тьму, страдания, грех, но к счастью! А потом… Но Тина изо всех сил гнала прочь это «потом». «Сейчас», только «сейчас», и ничего больше! Они с Конрадом были вместе весь день, везде и всюду! Они ели и пили, гуляли, смеялись, болтали, целовались. Все происходило так, как представлялось в мечтах. Тина вовсе не чувствовала Конрада своим любовником, воспринимала только как мужа, совсем не вспоминая о том, что у нее уже есть один, пусть не в полном смысле этого слова. Она почти призналась в этом Конраду, а он так и не смог сказать, что если у нее и будет все это — муж, дети, семья, то скорее всего не с ним, хотя сознавал, что ему тоже с нею легко, просто и хорошо. Что ж, из этой девушки, такой простой, понятливой, милой, конечно же получилась бы замечательная подруга или жена, если б только он, Конрад О'Рейли, был хотя бы немного другим.

Они сидели на низких оплетенных зеленью качелях в самой гуще кустарника, где их никто не видел: Тина — на коленях у Конрада, и он обнимал ее.

Говорили обо всем: теперь девушка спрашивала уже без стеснения.

— Скажи, неужели тебе и правда не понравилась Дорис?

— Дорис? А, та блондинка! Нет, она, конечно, привлекательная, но понимаешь, это бледная копия столичных стандартов, не более… В ней нет никакого своеобразия, как в тебе.

— Во мне?

Значит, он находит ее красивой!

— Да. В тебе есть какая-то искорка, очаровательная неправильность, милая непосредственность! Я не люблю таких, знаешь ли, картинных красавиц, мне нравятся такие, как ты… Только ты! — поправился он.

— Я слышала, твоя мать была очень красивой. Вместо ответа Конрад вынул маленький медальон с миниатюрным женским портретом.

— Я никому его обычно не показываю, — заметил юноша.

Тина осторожно взяла медальон в руки. Женщина на портрете в самом деле была очень хороша собой — на редкость правильные черты лица, умные внимательные глаза, изящный изгиб бровей… Ее красота казалась древней, извлеченной из глубины веков, будто собранная по крупицам, отшлифованная в десятках поколений и сконцентрированная в одном человеке.

— Его дала мне Джулия, — пояснил Конрад, — я всегда ношу его с собой.

Джулия… Ангел-хранитель дома, как сказал когда-то Роберт О'Рейли. Днем она смотрела на них с жалостью и осуждением, хотя и не говорила ничего. Девушка невольно дотронулась руками до горящего лица.

Потом наступила ночь, вторая и последняя.

В предрассветные часы Тина лежала на спине, безучастно глядя в белый потолок, и по лицу ее нескончаемой вереницей бежали крупные горячие слезы.

— Девочка, милая, ну не плачь! — Конрад сам был расстроен: казалось, сердце его разрывалось от жалости.

Она судорожно обняла его.

— Напиши мне!

— Да, конечно, я обещаю!

Конрад прижал Тину к себе, и девушка жарким голосом произнесла:

— Я люблю тебя, люблю! Возвращайся, клянусь, я буду ждать тебя!

Он взял ее лицо в ладони и направил на него взор своих черных глаз.

— Тина… Должен сказать тебе… Пойми меня правильно: я не хочу, чтобы ты меня ждала. Не потому, что не собираюсь возвращаться, и, конечно же, не потому, что ты мне не нужна, просто мне будет больно от сознания, что ты мучаешься и страдаешь в ожидании, которое, возможно, затянется на многие годы. Неизвестно, как сложатся обстоятельства, все может случиться…

— Ты женишься?

— О нет, я вовсе не собираюсь жениться! А вот ты можешь встретить человека, который покажется тебе лучше, достойнее меня.

— И это бы тебя не огорчило?

— Огорчило бы, но я был бы способен понять… Поэтому давай обойдемся без клятв.

Тина отстранилась и молча, тупо глядела в пол. Потом тихо спросила, вскинув заплаканные глаза:

— А если у меня будет ребенок?

Конрад удивленно посмотрел на нее, а после, улыбнувшись, погладил по голове.

— Не бойся, думаю, этого не случится. Девушка молчала, и Конраду показалось, что он угадал ее мысли.

— Неужели ты бы хотела?..

— Да. Тогда ты, возможно, вернулся бы, а если нет, то у меня осталось бы от тебя самое дорогое — твой сын или дочь.

— Нет, — возразил он, — не надо так. Люди не должны давать жизнь другим до тех пор, пока сами не обретут полноценное счастье.

— Но в таком случае род человеческий давно перестал бы существовать! И разве рождение новой жизни само по себе не дает счастье?

Конрад усмехнулся.

— В моем представлении — нет. Просто такие вещи чаще всего происходят случайно, и люди приспосабливаются к обстоятельствам. Может быть, в будущем, когда появится возможность выбирать, — а я за то, чтоб она появилась! — многие вообще откажутся иметь детей. А что до рода человеческого… Его судьба интересует меня меньше всего!

Тина не знала, что сказать. Ее всегда учили думать иначе. Впрочем, может, потому, что она — женщина? Ей стало совсем грустно. Значит, Конраду нужно не то, что ей. Он хочет счастья, и это счастье в его понятии — не любовь, не семья и не дети. Он стремится к другому, большему, тогда как она, Тина Хиггинс, останься он с нею, чувствовала бы себя счастливее всех на свете.

Она нерешительно попросила:

— Оставь мне что-нибудь на память, как талисман!

Конрад встал (все равно уже пора было вставать), оделся, сходил в свою комнату и, вернувшись, подал Тине маленький черный крест на простом шелковом шнурке.

— Этот крест носила моя филиппинская бабка еще до того, как стала богатой дамой, а потом он достался моей матери — она хранила его в шкатулке. Мать будто бы говорила, что такой крест хорош тем, что его никто не снимет ни с живого, ни с мертвого — в нем нет никакой внешней ценности. Это как символ истинной веры. Возьми.

И надел шнурок Тине на шею. Она поцеловала крест.

— Спасибо, Конни. Надеюсь, он поможет нам встретиться снова.

А сама подумала: «Никакой внешней ценности… Как и моя любовь!»

Конрад между тем быстро собрался — он торопился, боясь опоздать на первый дилижанс. В его манерах появилась деловитость, странным образом сочетавшаяся с рассеянностью, а нежность, в которой так нуждалась израненная душа Тины, исчезла— мысли юноши были уже далеко. Это выдавал и взгляд, снова напомнивший свет вечных холодных звезд.

Они мало говорили при расставании — казалось, все сказано в предыдущие часы. Тина проводила Конрада до ворот вместе с безмолвной хмурой Джулией, и ей почему-то вспоминалась двигавшаяся к океану похоронная процессия, идущая на символическое прощание с так и не найденным телом отца.

Она сама многое бы сказала возлюбленному, но теперь уж было поздно, и он, наверное, не стал бы слушать. Хуже всего, когда ты говоришь, а тебя не слышат, ты стучишься, а тебе не хотят открыть. Хорошо, что боль расставания перекрывала другие чувства, иначе девушка расплакалась бы еще и от обиды.

И все-таки, когда Джулия отошла, Конрад крепко обнял Тину и прижал к себе, а потом горячо поцеловал, и черные глаза его сверкнули грустной улыбкой.

— Прощай, Тина! Не жалей ни о чем, все было прекрасно! Ты замечательная девушка и… будь счастлива!

Разговор с Робертом О'Рейли, как и прощание с Конрадом, Тина запомнила навсегда. Мистер О'Рейли вернулся к вечеру и выглядел не особенно довольным, хотя казался более энергичным и собранным, чем до отъезда. Словно это был прежний Роберт, которого девушка знала до знакомства с Конрадом… Но она на все теперь смотрела другими глазами.

Крепко сжав сцепленные пальцы, Тина медленно ходила по залитой весенним солнцем комнате, и Роберт несколько минут сопровождал ее задумчивым взглядом.

— Что ты мечешься, Тина? — с легким раздражением произнес он.

— Мистер О'Рейли… — Она остановилась. — Мне надо с вами поговорить!

— О чем? — спросил он, высоко подняв голову. Красивые глаза его хранили синеватый отблеск далеких ирландских озер.

Конечно, им давно пора поговорить, чтобы выяснить все. Роберт уже не был уверен, что они смогут стать единым целым — семьей, и даже мало надеялся, что эта девушка будет служить ему утешением и забавой. Они очень отдалились друг от друга за эти дни. Может, он неправильно вел себя, был не слишком ласков? Мало уделял ей внимания? Многие годы он жил для себя, не имея никого, о ком хотелось бы заботиться… Теперь придется начинать все сызнова. А стоит ли? Да, к сожалению, Конрад прав в одном: чтобы что-то получать от другого, надо еще и уметь отдавать!

— Мистер О'Рейли (Опять «мистер О'Рейли!»), я хочу сказать вам…

— Ну же, говори! — поторопил он и добавил мягко:— Я слушаю, дорогая.

Тина испуганно глянула на него: вынести его ласку теперь еще труднее, чем злость!

— У меня был до вас возлюбленный! — отчаянно выпалила она.

Роберт чуть улыбнулся. Странно она выглядит сейчас, с ярким румянцем, остановившимся взглядом потемневших глаз и страдальчески приподнятыми бровями.

— Ты имеешь в виду, что была до замужества влюблена в какого-то парня? — спросил он.

— Не просто влюблена, это намного серьезнее! Мы с ним…— Она не договорила.

Мистер О'Рейли пожал плечами: разговор начал действовать ему на нервы. Тем не менее он беззлобно усмехнулся.

— Не хочешь же ты признаться в том, что потеряла невинность еще до того, как вышла за меня? Извини, девочка, это неубедительно! Опять уловки?

Он хотел продолжить, но Тина, терзаясь стыдом, мучительно прошептала:

— После того, как вышла за вас…

Роберт, позабыв о своей хромоте, подскочил к девушке, схватил ее за плечи, резко развернул к себе — она увидела совсем близко его помрачневшее лицо.

— Опомнись, девочка, что ты несешь!

— Это правда! — выдавила Тина.

Искра понимания вспыхнула в его светлых глазах. Роберт резко оттолкнул девушку от себя, отшвырнул, точно злое наваждение. Она успела заметить, как судорожно сжались его пальцы.

— Теперь мне ясно! Это Конрад, этот щенок, это ничтожество, да? Говори!

— Нет, не он, — жалко промолвила Тина.

— Не он?! У тебя хватает совести отрицать? — поразился Роберт. — С кем же ты еще могла спутаться? Господи! У меня в голове не укладывается…

Он сжал руками виски, точно пытался избавиться от неожиданной боли, втиснуть в рамки сознания нечто, казавшееся совершенно невероятным.

— Как это случилось, рассказывай! — повелительно произнес он, вновь поворачиваясь к ней. Она не успела ответить; Роберт заговорил сам. Вытащив из кармана лист бумаги, бросил его в лицо Тины со словами: — На, посмотри! Эта телеграмма якобы от моего друга — фальшивка, выдумка Конрада! Способ выпроводить меня из дома! Боже, как я не догадался? Чем он увлек тебя, этот фигляр?! — Последние слова он почти что прокричал. Бледные губы его подергивались, и в глазах бушевала ярость.

— Я полюбила, — ответила Тина, и кажущееся безмятежное спокойствие ее голоса прозвучало резким контрастом с тоном Роберта.

Он, услышав это, издевательски расхохотался.

— Ты понимаешь, что натворила? — мрачно произнес он немного после.

— Да. — Девушка вздохнула с непритворной тяжестью. — Я нарушила клятву супружеской верности.

— Нет! — вскричал Роберт. — Это не так называется! «Нарушила клятву», «презрела Божьи заповеди»… Все это слова! Ты огрела меня кнутом, унизила, растоптала мое достоинство, мои чувства, причинила мне боль — вот что ты сделала! «Полюбила!» — передразнил он. — Кого ты полюбила, знаешь?

— Вашего сына, — сказала Тина.

Девушка вцепилась в край стола побелевшими пальцами; казалось, она сейчас упадет.

— Этот бесчеловечный мерзавец мне не сын! — отрезал Роберт. Постепенно первые чувства схлынули, и лицо его покрыла маска презрения. — Как он посмел пойти на такую подлость, на столь изощренный обман! Непостижимо! Кто он после этого, кто?!

— Он раскаивался, — прошептала девушка, — он говорил мне…

— Не защищай его! — выпалил Роберт, и на его губы змеей наползла ядовитая усмешка. Это были боль и злоба раненого, хотя им двигали скорее не оскорбленные чувства, а уязвленное самолюбие. Девушке почему-то казалось, что человек, искренне любящий ее, вел бы себя как-то иначе. — Что же он не остался и не сказал мне все сам? Он сбежал, как последний трус, и предоставил тебе выпутываться самой — очень благородно! Мужчины так не поступают, пойми! Хотя ты … Кто ты-то есть, а?

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь или знаешь не все. Ты думаешь, он любит тебя?

— Да.

— Он сказал тебе это, и ты поверила? Тина промолчала.

— Наивность! Знаешь…— Роберт облокотился на подоконник, достал сигару и, удобно устроившись, закурил. — Мы, мужчины, так устроены — иногда нам бывают нужны женщины, нужны, — он усмехнулся, — в определенном смысле, и далеко не все мы способны любить, а если и любим, то чаще не тех, кто этого достоин. Твой возлюбленный в Сиднее был без ума от одной женщины, в прошлом — обычной грязной девки, которая с малых лет продавала себя пьяным матросам, даже не за деньги — за кусок хлеба и глоток вина, а потом облапошила старого дурака и разбогатела. Но она так и осталась девкой, неспособной ничего дать человеку, кроме самых пошлых плотских утех. И вот за этой шлюхой бегал Конрад, унижался, выполнял все ее прихоти, но она все равно его бросила! Так что нужно тварям земным? Что нужно такому жеребцу, как Конрад? А что нужно тебе? Любовь, верность, забота настоящего честного человека? Нет! Ты пренебрегла мною как мужчиной, но зато сразу прыгнула в постель к Конраду… Не долго он тебя уговаривал! Мне незачем тебя наказывать, ты сама себя наказала. Глупая, он не вернется! Он неплохо провел здесь время — отдохнул, выполнил свое давнее желание посмеяться надо мной и одновременно развлекся с хорошенькой девушкой. У него планы Наполеона, тебе в них места нет! Ты для него всего лишь жалкая провинциалка, дешевка! Не смотри, что он беден, незнаменит, да к тому же не совсем белый, — у него амбиции более чем достаточно! Да и вообще… Подумай сама: какому нормальному мужчине нужна женщина, готовая лечь в постель по первому мановению пальца, мгновенно нарушив все клятвы? Разве ее можно уважать? Кто женится на такой? Я сам близко не подошел бы к тебе, если бы знал, кто ты есть, чего на самом деле стоят твои невинность и чистота! Ты опозорила меня, себя, свою мать! Жди Конрада хоть всю жизнь — не дождешься! А другим… Никому ты больше не будешь нужна, никому!

— Разведитесь со мной, — глотая слезы, прошептала Тина.

— Разумеется, я немедленно это сделаю, — сказал Роберт и, бросив сигару, принялся, прихрамывая, ходить взад-вперед. — Тебе придется все рассказать священнику, дабы он понял — я здесь ни при чем! Слышишь?

— Я согласна.

— О том, как ты уклонялась от выполнения супружеских обязанностей, — продолжал Роберт, — о том, как изменила мне через две недели после свадьбы…— Он остановился. — Это и правда неслыханно! Представляю реакцию твоей матери… Хотя поделом — раз она воспитала такую дочь!

— А вы воспитали Конрада.

— Ты еще и дерзишь! Да будет тебе известно — этот негодяй вовсе не мой сын!

— Он ваш сын, — с тихой настойчивостью произнесла Тина, — он похож на вас — даже я это заметила. А в случившемся виновата одна лишь я!

Роберт нахмурился.

— Хватит! Я не желаю с тобой говорить и не хочу тебя видеть! Уходи прочь! Тряпки можешь забрать с собой, мне они не нужны.

— Я уйду в чем пришла, — сказала Тина. — И простите меня за то горе, что я вам причинила. Я все понимаю. Прощайте!

Он не ответил и даже не оглянулся. Все его предали, все! Эта девчонка с кукольным сердцем и тряпичной душой — черт с нею, но Конрад!.. Так подло, мерзко — и до конца!

Роберт горько вздохнул. Он остался один, совсем один. И сознавать это было очень больно.

ГЛАВА X

Отец Гленвилл был сильно расстроен. Он знал Хиггинсов еще с тех давних времен, когда молодые Барри и Дарлин приехали в Кленси с двумя пятилетними девочками. Эта семья ему очень нравилась: добрые, работящие, любящие друг друга родители, вежливые, послушные дочери. Барри и Дарлин, по мнению отца Гленвилла, очень правильно воспитывали детей: в любви, умеренной строгости, с хорошим примером бережного отношения к близким и доброжелательного — ко всем людям. До недавних пор Тина и Тереза, две юные прихожанки, радовали глаз своей скромностью, чистотой улыбок и взглядов и вдруг… Сначала отец Гленвилл узнал, что одна из дочерей Хиггинсов, смуглянка Тереза, уехала, точнее, сбежала в Сидней без родительского благословения, а теперь перед ним сидела вторая девушка, Тина, такое невинное создание с детским изгибом губ и туманно-серой печалью в глазах, с волосами, скромно прикрытыми темной шалью, и девически тонким голосом повествовала о неслыханных вещах.

Отец Гленвилл машинально обвел взглядом незатейливое убранство протестантской церкви, точно искал ответа Всевышнего. Порой мечты о будущем грядущих поколений казались священнику несбыточными. Жизнь небесная — идеал, но в жизни земной отец Гленвилл не встречал идеалов. Что только не толкает людей на грех — все, от самого темного, до самого светлого! Вот и эта девушка говорит, что полюбила — сильно, бескорыстно, навсегда — и раскаивается в том, что вышла замуж, не дождавшись этой любви, а после обманула супруга. Роберта О'Рейли отец Гленвилл знал плохо, в дом на скале входил всего три раза: первый раз — исповедовать умирающую Одри, второй — крестить новорожденного Конрада (Джулия упросила святого отца сделать это в доме), третий — венчать Роберта с Тиной. Одри О'Рейли при жизни не раз приходила в церковь — молилась, говорила со священником, приносила дары. Она была на редкость добра, много помогала бедным, особенно семьям, где было много детей. Теперь эту женщину вряд ли кто помнил — двадцать лет прошло… После ее смерти отец Гленвилл впервые возроптал, хотя ему было известно — первыми в царство Божье призываются самые честные, чистые, достойные. И все же… Эта женщина могла бы еще пожить, даря людям неподражаемо прекрасную улыбку, могла бы порадоваться солнечному свету, своему сыну. У нее, такой добродетельной и красивой, должен был быть не один ангел-хранитель, но увы! Почему лучшие люди уходят в мир иной в цвете лет, тогда как злые и порочные потрясающе живучи; отчего благородные растения нужно лелеять, а сорная трава растет сама по себе; по какой причине все доброе и светлое в человеческой душе приходится прививать и бережно взращивать долгие годы, между тем как дурному всегда найдется место — этого отец Гленвилл за всю свою жизнь так и не смог понять.

С Конрадом О'Рейли священник не был знаком, зато хорошо знал Джулию Уилксон, ее ныне покойного мужа Мартина, их сыновей, а посему был отчасти в курсе того, что творилось в доме над океаном.

Роберт О'Рейли и Тина… Дарлин умоляла помочь остановить дочь, и отец Гленвилл накануне венчания осторожно побеседовал с девушкой о серьезности самого важного в жизни шага, но Тина, как видно, принявшая твердое решение, не вняла совету все как следует обдумать. И вот результат!

Отец Гленвилл еще раз взглянул на склоненную голову девушки.

— Ты плохо поступила, дочь моя, — с подобающей строгостью произнес он, — причинила большое горе своему мужу и матери, хотя я верю, что в твоем поступке не было злого умысла. Хорошо, что теперь ты раскаиваешься! Ты должна чаще молиться о спасении своей души, а в миру вести себя смиренно и скромно, дабы не дать повод для дурных слухов.

— Да, я понимаю.

— Твой супруг требует признания брачной клятвы недействительной, и я нахожу основания для этого.

Тина кивнула. Отец Гленвилл, ничего больше не добавив, отправил ее домой, думая о том, что лучше этой девушке покинуть город вслед за сестрой. Сам он, многое повидавший в жизни, готов был простить ей грех, но знал — людская молва не простит.

Тина и Дарлин тоже это знали. Толпа с подобострастием и завистью взирает на того, кому выпало счастье возвыситься, но его же, упавшего вниз, втаптывает в грязь без жалости и сожаления.

Тина ждала от всех лишь осуждения, потому реакция матери на случившееся показалась ей неожиданной.

Вечером, вернувшись домой от соседки, Дарлин застала дочь сидящей в доме — бледную, заколдованно-неподвижную, похожую на восковую куклу, только распущенные волосы ее в лучах глядящего в окна заката казались розоватыми. Тина была непривычно одета — в старое линялое платье и стоптанные башмаки. Первые слова ее были:

— Мама, со мной случилось нечто ужасное!

Ровным бесстрастным голосом повела она длинный рассказ, а после, не закончив, повалилась матери в ноги с мольбой о прощении. Дарлин немедленно подняла девушку, бережно обняла, прижала к сердцу, и голос ее прозвучал неожиданно резко:

— Господи! Они использовали моего ребенка каждый в своих целях — мистер О'Рейли и его негодяй-сынок! — И, не дав Тине возразить, продолжила: — Не переживай, моя девочка, и не вини себя: это я виновата в том, что тебя не уберегла! Но ничего, все будет хорошо. Ты будешь снова жить здесь, со мной, и счастье еще придет к вам. Забудь об этих людях — у них черные души! Никогда не надо посвящать свою жизнь недостойным, от них нужно бежать или гнать их прочь! Я всегда любила твоего отца, он был самым лучшим, и ты еще встретишь такого, а об этом, первом, постарайся забыть. Он посмел оставить тебя, обмануть!.. Господи! Ну ничего, ничего… Даже если у тебя родится ребенок, мы вырастим и воспитаем его вдвоем — у меня еще хватит сил!

Тина была согласна с матерью далеко не во всем, и все же слова Дарлин ложились на душу девушки, как прохладная роса на сгорбленную от пыли и зноя траву. Мать не осуждает ее, она поддержит и поможет! Постепенно Тина успокоилась, легла и заснула, а мать еще долго думала о нелегкой судьбе. Почему несчастье идет за несчастьем? Сначала Барри, потом потеря земли, Тереза, а теперь и Тина… В чем они, Хиггинсы, провинились перед Господом, в чем?

Две недели спустя Тина решилась пройти по улицам Кленси. Пусть смотрят, если так хочется, пусть осуждают ее, все равно! На нее и правда смотрели (целый калейдоскоп взглядов и отразившихся в них чувств — от невинного удивления до неприязни!), она приветливо, как и прежде, здоровалась со знакомыми, и ей отвечали. Конечно, историю развала ее брака знали далеко не все, поэтому многие пребывали в недоумении: что это дочка Хиггинсов идет по улице бедно одетая и без сопровождения своего, как говорят, очень состоятельного супруга? Тина хотела пройти по городу с гордо поднятой головой, но не смогла: она была из тех людей, чье поведение полностью совпадает с состоянием души. На промерзшей, овеянной зимним ветром земле не растут цветы…

А может, случившееся было сном? Несбывшимся, улетевшим навсегда… Может, не было Конрада, как и всего этого безумства? Девушка смотрела на вновь ставший недосягаемым особняк, величие которого было равным одиночеству, и ей казалось — она очнулась от грез или спустилась на землю с небес. И ребенка у нее тоже не будет — это Тина уже знала точно. «Бог миловал», — сказала Дарлин. Что ж, возможно, она права! Тине столько говорили о том, что Конрад не любит ее, просто посмеялся над ней, что он никогда не приедет в Кленси, что она почти поверила в это. Вот и Джулия Уилксон промолвила на прощание: «Не принесли вы счастья этому дому, мисс, но видать, такова судьба. А мистер Конрад… Он вряд ли вернется, а если вернется, то не к вам! Все виноваты в случившемся, все трое! Мистер Роберт мог бы понять, что в таком возрасте сложно взять судьбу за рога: в лучшем случае она вырвется и убежит, а в худшем — подденет и ударит о землю. А от мистера Конрада я такого не ожидала! Святое оно и остается святым, хоть в грязи, хоть в огне… Есть границы, которые нельзя переступать, что бы там ни случилось! Ну а вы — вы нам чужая, так что Бог вам судья».

Задумавшись, Тина прошла мимо идущих навстречу девушек, одна из которых оглянулась ей вслед и крикнула:

— Тина!

Карен? Да, это была Карен с одной из сестер. Тина остановилась.

— Как поживаешь, Карен?

— Иди, я тебя догоню, — сказала Карен младшей сестренке, а потом повернулась к Тине. — Все так же, а… ты?

— Тоже. — Девушка невесело улыбнулась. — Я больше не миссис О'Рейли.

Карен смотрела на подружку так, точно та побывала в стране райских снов, что слегка раздосадовало Тину. Вот предел человеческих стремлений — жизнь в роскошном особняке! Она тоже так думала, а в результате потеряла все — любовь, возможность отыскать Терезу… В песнь ее жизни в самом начале вкралась фальшивая нота, и мелодии не получилось. И все же Тине порою казалось, что она видит дальше, чем раньше, точно с глаз спала пелена.

— Но почему? — несмело спросила Карен. После того видения — Тина верхом на лошади рядом с Конрадом О'Рейли, элегантная, прекрасная, как богиня, — девушка смотрела на подругу снизу вверх.

— Так получилось…— Не желая ничего объяснять, Тина глядела в землю и чертила по ней носком туфли.

— Там было плохо? — задала вопрос озадаченная Карей.

— Там мне не место! — подвела Тина итог всему случившемуся и добавила: — Заходи, если будет время, я снова живу у мамы.

Она простилась с Карен и вдруг начала понимать, что, сама того не желая, воздвигла стену между собой и теми, кого знала с детских лет. И Карен, и другие будут, наверное, сторониться ее, потому что не поймут: человек способен понять только то, что хотя бы отчасти пережил сам. Отчуждение, вопрос, даже страх были в глазах говорившей с нею подруги — так смотрят на вернувшегося из тюрьмы или переболевшего неизвестной тяжелой болезнью. Только мать поняла ее и потому простила, но с матерью они были связаны незримой, прочной нитью родства душ — второй пуповиной, перерезать которую — значит лишить человека одной из главных жизненных опор. Труднее упасть, когда кто-то стоит за твоей спиной, и проще подняться, если сразу протянут руку!

С такими мыслями она подошла к лавке. Еще одно испытание! Фей, Дорис, Салли и остальные сидели на своих местах, точно куры на насесте. Наверное, пройдет много лет, а они все будут собираться здесь — до конца жизни.

Завидев Тину, они не смогли удержаться и, перегоняя друг друга, высыпали ей навстречу с лицами, полными злорадного удивления.

— О, глядите, никак это Хиггинс! — прозвучала знакомая фраза, и Тина поняла, что отныне ей уготована роль «второй Терезы».

Фей грубо дернула девушку за рукав.

— Почему на тебе это платье? Ты больше не дама? Где твоя лошадь?

Салли, захлебываясь от наслаждения, воскликнула:

— Может, она вовсе не была замужем! Все это вранье — подумайте, неужели богатый человек женится на Хиггинс?!

Дорис в новом желтом платье, отделанном светло-зелеными рюшами, протиснулась сквозь обступившую Тину толпу.

— А где тот красивый молодой человек? — вкрадчиво произнесла она.

— Это, наверное, ее любовник! — отрезала Фей, и Тина покраснела. — Муж ее выгнал, потому что она потаскушка!

— Поезжай к своей сестрице, будете вместе работать! — вставила Салли, сверкая зелеными глазами.

— Работать можно и здесь! — заявил подскочивший Майкл. — Сколько надо — шиллинг, два?.. — И сунул деньги Тине в лицо.

Девушка стояла в центре суеты, безмолвная, прямая, со сжатыми губами, в сухих глазах ее стекленела ненависть.

Неожиданно появившийся Фил Смит перехватил руку Майкла и оттолкнул.

— Защищаешь! — взвизгнула Салли, взглядом ища поддержки у Дорис и Фей. Те не успели ответить — Фил резко выдернул Тину из круга и толкнул в спину так, что она едва не упала.

— Убирайся! — бросил он, пронзив ее уничтожающим взглядом. — Иди отсюда!

Он единственный не получал удовольствия, видя ее унижение, да еще, пожалуй, Керри Миллер, в глазах которой девушка прочитала сочувствие.

«Все равно, — говорила себе Тина, — мне все равно!» Дорис может сколько угодно прикрываться благочестием, тогда как сама мечтала бы очутиться на ее месте. Да, но, с другой стороны, все — и мать, и Джулия, и сам Роберт — считают, что единственной целью Конрада была месть отцу, а значит, на ее месте могла оказаться любая девушка — и Карен, и Салли, и Керри, и Дорис, и даже Фей!

Тина остановилась, и внутри ее самой — ей казалось — тоже остановилось что-то. Наверное, это и есть тот самый случай, когда горе плещется через край, делая жизнь бессмысленной. Для чего теперь жить?

И все же, когда она видела небо в звездах, Млечный Путь, слышала запахи ночных цветов и вспоминала таинственный, как лунный пейзаж, взгляд Конрада О'Рейли, чарующие силы любви вновь брали душу в плен, и Тина начинала верить в лучшее.

А Конрад О'Рейли стоял в этот час на борту парохода, уходившего в Америку. Юноша немного задержался в Сиднее, суета закружила его, и он на какое-то время совершенно забыл о Тине.

Но теперь, когда берега Австралии с каждой секундой отдалялись, готовые исчезнуть во тьме, то, что он оставлял, становилось все более близким душе. Холодноватый вечерний ветерок не только заставлял вздрагивать тело, он, казалось, проникал глубже, вызывая внутреннее содрогание: Конрад чувствовал, что нервы натянуты и обнажены — так всегда бывает в моменты ожидания больших перемен.

Он посмотрел вниз. Свет уже не проникал сквозь толщу сине-зеленой воды, лишь скользил по ее поверхности, вспыхивая ослепительными зеркальными пятнами, а за пароходом по рассеченной воде с шумом неслись две белые бурлящие бороздки. Пароход незаметно разворачивался, и берег плыл следом, покачиваясь, точно гигантское спящее животное. Еще хорошо были видны огни набережной, пронзительно-золотые на фоне темно-голубых тускнеющих небес. Постепенно сизая дымка тумана, поднимаясь из неведомых недр, ложилась на берег, скрывая его, точно годы — память. Хотя многое не забудется никогда.

Конрад оглянулся. Кругом океан, громадный, великий, под стать необъятному небу. В мире много вещей, дающих людям почувствовать свою малость и ничтожность, и почти нет ничего, способного возвышать. Впрочем, все относительно, и многое определяют те невидимые весы, что находятся в сознании всякого человека. В том числе ценность его собственной сущности.

Конрад заглянул в глубь себя, как только что глядел в темные глубины океана. Смятение, пустота и лишь несколько пятен света. Музыка, гордость, надежда на лучшее. А любовь? Он вспомнил Тину. Его тронуло чувство девушки, такое искреннее и бесхитростное. Она показалась ему простой, как земля, с душой, тонкой и прозрачной, словно паутинка. Все ее мысли казались понятными, обнаженными, как ветки осенних деревьев, и сама она в его понятии была слабой, зависимой от других людей, неспособной побеждать, тем более в одиночку. Себя Конрад считал иным.

Он не чувствовал удовлетворения от того, что совершил. Неужели в самом деле силен и разумен тот, кто удостаивает врагов прощения? Находясь вдалеке, Конрад уже не испытывал ненависти к отцу. А девушка вообще с самого начала не была ни в чем виновата. Забудет ли она его и скоро ли? Ветерок скользнул по лицу, тронул губы — стыдливый и легкий, как ее поцелуй, полный аромата морской воды и естественной свежести, как ее объятия. А сам-то он забудет ее? Полюбит ли его другая так, как Тина? Есть разные люди: одни ложатся на землю под гнетом обстоятельств и чужой воли, подобно скошенным травам, другие парят над миром, приподнятые смелыми мечтами, недосягаемые в своих стремлениях, глядящие на все с высоты. Но, может, те, первые, способны сильнее любить, больше отдавать другим? Сколько людей, столько и судеб, столько желаний и чувств! Какая женщина нужна ему, Конраду О'Рейли? Скорее больше похожая на Тину Хиггинс, чем на Элеонору Дуган, его первую жестокую любовь. Что ж, он и сам бывает жестоким, воитель-одиночка, полагающийся только на себя, верящий только себе. Он добьется того, чего хочет, расставит все в мире по своим местам согласно собственному порядку, а потом посмотрит, нужен ли ему в жизни кто-нибудь еще.

Мысли его текли рекой, а сердце молчало, но иногда это молчание прерывалось всплесками совести, как тишина — неожиданным аккордом. Он постыдно бежал, оставив всех…

Теперь он в мире один, как одиночки актинии в глубине темных вод. Он осуществит все свои мечты, а потом, может быть, вернется сюда.

Он хотел думать о большом, великом, а мысли, помимо воли, возвращались к незначительному и малому: власть эпизодов жизни над душой человека сложно предугадать.

— Конни! — прошептал он. — Как она это произносила! Конни! Даже ради этого стоит вернуться!

А Тина шла по берегу к дому и вспоминала, как они с сестрой в детстве носились здесь вдвоем от зари и дотемна, беспечные, веселые, неутомимые. Вечером, когда возвращался отец, обгоняя друг друга, бежали к нему, и он со смехом сгребал их в объятия. Он всегда был таким энергичным, полным жизненных сил… А рядом стояла скромно улыбавшаяся мать, молодая, красивая Дарлин, и глаза ее светились любовью. Вернуть бы то время!

Неужели все ушло навсегда? А может, она еще будет счастлива?

Часть вторая

ГЛАВА I

Несмотря на спешку, Тереза едва не опоздала на поезд, идущий в Сидней, потому что дилижанс из Кленси, на котором она добиралась до железной дороги, задержался в пути на целый час. Израсходовав все свои деньги на билет в третий класс, девушка вихрем промчалась по перрону и вскочила в вагон. Она ездила на поезде только раз — одиннадцать лет назад вместе с родителями и Тиной — и плохо запомнила путешествие. Казалось, тогда все было иначе, теперь же первые впечатления удручали.

Вагон оказался обшарпанным, грязным, и ехала в нем плохо одетая, бедная, кое-где довольно подозрительная публика — девушка была далеко не в восторге от такого соседства.

Терезе удалось занять место возле окна, но это не спасало от жары и духоты; вдобавок в приоткрытую раму летели копоть и пыль. Очень скоро одежда и волосы оказались покрытыми тонким слоем сажи. Девушка задыхалась в туго затянутом корсете, который надела в дорогу, чтобы «выглядеть красивой», ей хотелось пить, а еще сильнее — немедленно искупаться, чтобы смыть с тела противную липкую смесь пота и дорожной грязи. Все вокруг казалось нечистым — сиденья, оконные рамы, давно не мытые, серые, с мутными потеками стекла… Тереза прилагала все усилия, чтобы случайно не дотронуться до кого-нибудь из соседей. Она не могла даже помыслить о том, что эти люди в какой-то степени ей ровня, — ей, девушке с достоинством, не оборванке, чистюле. Многие попутчики, как ни странно, чувствовали себя в своей тарелке: говорили, смеялись, переругивались, спорили. Доставали припасы и принимались закусывать. При запахе еды, смешанном с другими, несовместимо-мерзкими, Тереза невольно сморщила нос — ее слегка затошнило. Отвернувшись, девушка стала смотреть в окно. Мимо проплывала красновато-желтая земля, настоящая пустыня с потрескавшейся, твердой, как сухая хлебная корка, поверхностью, с болезненно-чахлыми кустиками бледной зелени, живущей в несбыточных мечтах о капле воды. Терезе, выросшей на берегу океана, в краю зеленых холмов и высоких скал, среди густой плодоносной растительности, на земле, где всего вдоволь, было дико видеть все это. Ветер, словно вырвавшийся из какого-то раскаленного жерла, бил в окна горячей волной, готовый опалить все вокруг. Полегче стало только часов через пять — солнце начало понемногу опускаться к горизонту, темно-красное, окруженное розовато-желтым свечением. Казалось, будто кто-то лил сверху жидкие краски на бледную палитру небес, и они — одни медленно, другие быстрее — сползали вниз, образуя непередаваемые сочетания радужных тонов, которые яркими отсветами ложились на темную землю.

Это было красивое зрелище, но усталой, раздраженной Терезе розоватые небеса казались похожими на гигантский распухший нарыв, а багровое солнце — на воспаленную кровоточащую рану.

Ей хотелось спокойствия и прохлады, а еще сильнее она желала вернуться домой. Девушка все время гнала прочь мысли о доме, а они не уходили, и совесть подтачивала душу — даже когда Терезе удалось заснуть, прислонившись к стенке, девушка тяжело вздыхала и вздрагивала, точно пронзаемая невидимыми уколами. Ей снилось что-то запутанное, какие-то темные клочки перемешанных с явью кошмаров проносились в сознании, пугающие, неуловимые, похожие на быстрых нетопырей.

Она не отдохнула, а устала от сна: болели шея, спина; Тереза едва сумела без крика распрямить затекшие руки и ноги. Солнце слепило глаза — опять начиналась жара, хотя не было еще и восьми утра. Поезд с грохотом проносился по мосту над какой-то бурлящей рекой с мутноватыми желто-зелеными водами. Тереза не была сильна в географии и не могла определить, что это за река, но кто-то из пассажиров произнес название — Дарлинг. Дарлинг! Почти как имя ее матери… Тереза вздохнула и беспокойно завозилась в своем углу.

Между тем местность за окном становилась все более живописной, попадались знакомые с детства растения, виднелись низкие домики. Постепенно равнина сменилась возвышенностью — впереди вырастали очертания Большого Водораздельного Хребта. А потом перед глазами исстрадавшейся девушки возникло долгожданное невиданное чудо — огромный и счастливый город Сидней.

Тереза спрыгнула с подножки вагона и огляделась. Перед нею был вокзал и многолюдная суетливая толпа. Все здесь было чужим, пугающим, насквозь пропитанным духом независимости и равнодушия. Тереза невольно вздрогнула: если в Кленси ее достоинству угрожали Фей и Дорис, то здесь — пусть чисто символически — в этой роли готовился выступить целый город. Кто знает, может, приезд сюда станет не поиском счастья, а серьезным испытанием на прочность, которое она не выдержала прежде, сбежав из Кленси. Она не подозревала, что в Сиднее ее ждет нечто несравненно более сложное!

Слегка пошатываясь, девушка пошла по перрону. Ей казалось, все деловито спешат куда-то, одна лишь она не знает своей цели. Стояла жара, и воздух был далеко не таким чистым и свежим, как в Кленси, несмотря на то, что пахло морем. Какое здесь море? Тина сказала бы, Тина умнее, хотя бы потому, что не поехала куда глаза глядят, в неведомые края.

Из небольшого фонтанчика на привокзальной площади била слабая струйка воды. Опасливо оглянувшись — не воспрепятствует ли кто, — Тереза умылась, вымыла руки, вытерла их носовым платком, стряхнула пыль с платья и уложенных в сетку волос и только тогда почувствовала, как сильно хочет есть. Вынула захваченные из дома лепешки, с наслаждением сгрызла их, запивая водой из того же фонтанчика, потом немного посидела и решила отправиться дальше: былое воодушевление и решимость, казалось, безвозвратно потерянные во время дороги, вернулись к ней. В конце концов, она приехала в самый большой и красивый город Австралии — это что-нибудь да значило! Правда, она никого здесь не знала, не имела ни работы, ни денег, ни крова и — что хуже всего — ни малейшего понятия о том, как все это получить. И все же опьянение видом новой жизни, ее масштабами и суетой сыграло свою роль — Тереза особо не переживала, полагаясь на волю счастливого случая. Ничего, ей обязательно повезет! Миновав здание вокзала, она свернула на первую попавшуюся улицу. Здесь все было по-другому, чем в Кленси: оживленно, шумно… Куда-то торопились люди, катились повозки и экипажи, дома были красивые и высокие, процветала торговля. Девушка с любопытством смотрела на то, как одеты мужчины и дамы, — куда наряднее! Похоже, красавицы Кленси безнадежно отстали от моды! Держались люди тоже иначе: казалось, на каждом лице лежит печать особой уверенности и достоинства — своеобразная визитная карточка жителя столицы. Здесь можно было легко затеряться в толпе. Именно этого хотела Тереза, но она желала и прямо противоположного — выделиться, что теперь представлялось задачей куда более сложной, чем раньше! Кто она такая? Забитая серая провинциалка, без способностей, знаний и средств, вооруженная лишь странным сочетанием самомнения и неуверенности в себе. Иногда побеждало одно, иногда — другое, в зависимости от внешних обстоятельств. Сейчас Тереза чувствовала, как подступает страх… Что значила здесь ее уверенность? Жители Сиднея казались ей одни — крикливо-нахальными, другие — чопорно-замкнутыми, но все они, похоже, втянулись в эту полную контрастов жизнь и знали свой путь. А она — нет! Девушка вышла на набережную, и перед взором открылась естественная морская гавань, вдающаяся в глубь материка на несколько миль. Кругом были отлогие пляжи, а узкий вход в залив образовывали скалистые обрывистые берега из розовых триасовых песчаников, разделенных глубокими каньонами. Голубая вода у самых берегов казалась маслянистой, грязной от множества стоявших на якоре кораблей: фрегатов, корветов, баркасов, шхун… Крупнейший порт Австралии принимал суда со всех концов света: вокруг стояли шум, грохот, звон… Тереза увидела множество моряков — молодых и не очень, темнокожих и белых, с обветренными, загорелыми, у некоторых — красными лицами; здесь же работали полуголые туземцы, то и дело слышались непонятная речь, крики, ругань…

Устав и слегка оглохнув от шума, Тереза повернула назад. Незаметно пришел полдень. Приметив еще один фонтанчик, девушка напилась, но есть было нечего — оставался лишь пакетик сахара, но его следовало приберечь. Тереза голодными глазами смотрела на горы яблок, апельсинов… Из кафе на берегу тянуло аппетитным запахом жареного…

Спустившись напоследок к воде, девушка вытерла мокрыми ладонями грязные ступни. Следовало причесаться, но ей было неловко делать это здесь.

Она чувствовала себя до ужаса одинокой. Что же делать? Как люди находят работу в больших городах? Нужны ли тут кому-нибудь рабочие руки? Да и что она, собственно, может делать? Она была слишком стеснительна, чтобы подойти и спросить совета у незнакомых людей. Работой были заняты, в основном, мужчины, женщины же с озабоченным видом спешили по хозяйственным делам.

Тереза в растерянности остановилась, и в этот момент кто-то взял ее за локоть. Вздрогнув, девушка резко повернулась: перед нею стояла скромно одетая почтенного вида немолодая женщина. Она не улыбалась, но смотрела весьма приветливо.

— Мисс кого-нибудь ищет? — серьезно спросила она.

— Нет…

— Вы, должно быть, приезжая?

— Да, — робко отвечала Тереза.

— Из провинции?

Девушка кивнула, досадуя, что женщина сразу распознала в ней провинциалку, и одновременно обрадованная тем, что кто-то проявляет к ней участие.

Незнакомка осуждающе покачала головой.

— Наверное, и знакомых нет? Нельзя приезжать наобум в чужой город, да еще бродить по улицам совершенно одной! Сидней — опасное место, девушку могут легко обидеть, обмануть, обокрасть. Куда ж вы пойдете?

Тереза с виноватым видом пожала плечами.

— А здесь нельзя найти какую-нибудь работу?

— Можно, конечно… Но опять-таки, чтоб у надежных людей! А жилье? Девушке нужна хорошая комната в приличном квартале, а такая недешево стоит! И заплатить придется вперед.

На Терезу напало уныние. У нее не осталось ни пенни, она не имела ни единой вещи, которую можно было бы продать. Отчаявшаяся путешественница с надеждой смотрела на случайную собеседницу — может, она поможет? И та, словно прочитав ее мысли, сказала:

— Я бы помогла вам устроиться. Жаль, такая хорошая девушка! Я знаю одно место, где есть работа. Неплохая зарплата и тут же жилье.

Тереза воспрянула духом. Мир не без добрых людей! Надо же, в первый день и такое везение! Все краски вокруг обрели привычную яркость, и способность радоваться жизни вернулась к ней с новой силой. Она получит в этом городе работу! Начнет с малого — ну и пусть! Все равно она будет счастлива!

— Спасибо! — с благодарностью во взгляде загоревшихся карих глаз промолвила девушка. — А где это?

— Я отведу. Хозяйка этого заведения — моя знакомая.

— А что за работа? — спросила Тереза. — Я справлюсь?

Женщина усмехнулась.

— Справишься! С этим все справляются. Читать и писать умеешь?

— Конечно! — немного обиженно отвечала Тереза. — Я закончила школу.

— Хорошо. Подпишешь две бумаги и все. Работа нетрудная, по обслуживанию гостей. Будешь нарядно одета, сыта, получишь отдельную комнату. Самой ни о чем заботиться не придется, только ухаживать за собой, чтобы хорошо выглядеть, — это главное.

Тереза подумала, что речь, вероятно, идет о работе в каком-нибудь дорогом кафе. Ничего, и это сойдет на первое время!

Девушка не связывала никаких надежд с возможностью брака — даже мыслей таких не возникало. Выйти замуж за первого встречного или жить в открытой любовной связи — оба варианта казались совершенно неприемлемыми. А о том, что на ней захочет жениться человек, чем-то похожий на созданный воображением идеал, Тереза даже не мечтала. Тина хоть красивая, а она? Непривлекательная и бедная. Еще год назад Тереза очень сильно переживала по поводу своей некрасивости (мысль о которой была наполовину внушена школьными недругами), но теперь свыклась. Ничего, она возьмет другим! И все же, когда ей снился кто-то похожий на единственного настоящего, достойного внимания мужчину, которого она знала — ее отца, высокого, светловолосого, с вечной улыбкой на лице сероглазого Барри Хиггинса, девушка просыпалась в слезах. Даже если и есть на свете подобные мужчины, разве какой-нибудь из них посмотрит на нее? Он влюбится в такую, как ее мать или Тина… А она, Тереза Хиггинс? Она проживет и так.

Женщина привела ее узкими пыльными улочками в неизвестный район. Тереза, доверившись незнакомке, даже не пыталась запомнить дорогу.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Родные есть?

— Да, в Кленси — мама и сестра.

— В Кленси? — переспросила женщина и опять покачала головой. — Каких только мест нет на земле! Но всех почему-то тянет в Сидней!

Тереза вздохнула: в голосе женщины вновь зазвучали осуждающие нотки.

— Я могу потом заплатить вам за то, что вы мне помогли, — предложила она.

— Ишь какая щедрая! — удивилась женщина и махнула рукой. — Не надо! С девушек я денег не беру, мне хозяйка платит. Как тебя зовут?

— Тереза Хиггинс.

— Вот что, Тереза, если у тебя еще не было кавалеров, то за первое свидание можешь взять побольше денег.

Девушка замедлила шаг: до нее начало кое-что доходить.

— Свидание?

Женщина оставалась невозмутимой.

— Ну да! Хозяйка—женщина справедливая, она не обманет.

— Вы что, предлагаете мне стать…— Тереза не договорила: такие слова ей еще не случалось произносить вслух. Густо покраснев, она закончила: — Эта работа не для меня!

Женщина с жалостью смотрела на нее.

— Что ты еще сможешь найти? Очень тебе советую, соглашайся! Все равно рано или поздно попадешься, а так хоть будешь под защитой хозяйки! Дом у нее приличный, для солидных гостей, не то, что у других — для матросов и всякой черни. Тебе повезло, что встретила меня, а то в такое место могла бы угодить… Будешь жить спокойно, наши гости девушек редко обижают, не бьют, подарки хорошие дарят. Со временем тебя могут взять на содержание — разбогатеешь, станешь как мисс Элеонора, сама себе хозяйка!

— Кто такая мисс Элеонора?

— Одна богатая дама. Приехала сюда совсем нищей, еще хуже тебя, а сейчас — наряды как у королевы, состоятельные поклонники, экипаж, собственный роскошный дом…

— Нет, — сказала Тереза, — я не могу. Женщина не настаивала, она только пожала плечами и ответила:

— Что ж, иди. Таких как ты хватает, есть и покрасивее. (Тереза вспыхнула.) Если передумаешь, приходи. Это здесь, недалеко, — найти сумеешь…

И, бросив на Терезу холодный взгляд, оставила ее посреди незнакомой улицы.

Девушка пошла в противоположную сторону, и все существо ее пылало от возмущения. Подумать только! Такая с виду приличная женщина… Неужели она, Тереза Хиггинс, похожа на какую-нибудь…

Это происшествие подействовало на девушку удручающим образом. Она шарахалась от каждого встречного, особенно от мужчин. Один окликнул ее, то ли обознавшись, то ли из интереса, и Тереза, ослепленная страхом, бежала в панике до тех пор, пока сердце не начало выскакивать из груди.

Она находилась в очень бедном квартале, состоявшем из множества кривых улочек. Дома здесь были неказистые, давно небеленые, низкие, с маленькими окошками почти у земли, а жители — грубые, оборванные и грязные, так во всяком случае казалось Терезе. Впрочем, и ее платье из светлого сделалось серым, замшевые туфли запылились, в волосы набился песок. Тереза шла и шла — улица все не кончалась. Тесные туфли натерли ноги, и девушка прихрамывала. Постепенно каждый шаг стал равносилен жестокой пытке. Тереза нагнулась, сняла туфли и увидела кровь на ногах. Она пошла босиком, но мелкие камешки кололи ступни, попадались даже осколки стекла, и идти без обуви было немногим легче.

Она шла все медленнее. От голода и усталости начала кружиться голова. Тереза вынула сахар и положила в рот пару кусочков, стараясь заглушить голод, но это мало помогало, и вскоре головная боль стала невыносимой.

Тереза остановилась и присела у какой-то стены. Это была задняя часть довольно большого одноэтажного здания — виднелись окошки подсобных помещений и занавешенный вход. Напротив возвышалась точно такая же выбеленная стена, увенчанная красной черепичной крышей. Этот узкий участок земли был чисто выметен. Вокруг не было ни души.

Тереза сидела на корточках, опустив голову: ей казалось, что она никогда уже не сможет подняться.

Через некоторое время из дверей выглянула немолодая женщина. Закатанные рукава ее кофты обнажали полные белые руки, спереди юбку прикрывал широкий передник.

— Что уселась! — грубовато прикрикнула она на Терезу. — Иди отсюда!

Девушка не шевельнулась, и женщина, подождав с минуту, исчезла.

Тереза чувствовала, как на сложенные на коленях руки капают горячие слезы, но не могла сдвинуться с места и все происходящее воспринимала словно во сне.

Спустя полчаса женщина вышла еще раз.

— Смотри-ка! — удивилась она. — Все еще тут! Она подошла к девушке и бесцеремонно приподняла ее голову за подбородок.

— Плачешь?

Тереза ответила беспомощным взглядом.

— Нездешняя что ли? — продолжала расспрашивать женщина.

— Что там, Джилли? — спросила вторая, помоложе, выглянув следом.

— Да вот, приблудилась какая-то, села и не уходит, плачет…

— Может, что-нибудь случилось? — Вторая подошла ближе. — Тебя кто-то обидел? Тебе плохо? Не похожа на нищенку…

Вдвоем они заставили девушку встать и повели внутрь дома. Там было темновато, и Тереза сразу не разглядела, где находится. Запах жареной пищи ударил в нос, и она закашлялась, прикрыв рот рукой.

— Ну-ка, садись! — распорядился звонкий молодой голос, и чьи-то руки подтолкнули ее к столу.

Тереза села, едва удерживая тяжелую голову. Перед девушкой оказалась чашка с дымящимся крепким кофе и несколько ломтиков поджаренного хлеба.

— Ешь!

Тереза сделала несколько глотков и почувствовала, как боль постепенно отпускает виски и в глазах начинает проясняться.

Она увидела склонившееся над нею молодое лицо.

— Ну как, лучше? — спросила незнакомая девушка.

— Да, спасибо…

Тереза съела хлеб, выпила кофе и поняла, что начинает оживать. Она рассмотрела помещение. Это была большая комната с расставленными по углам столами, множеством полок с посудой, разделочными досками, ножами, стоящими на полу и на скамьях корзинами с овощами, устрицами, рыбой, бутылками с вином… Было жарко — половину стены занимала огромная плита, заставленная гигантскими кастрюлями и сковородками. От кастрюль шел пар, там что-то варилось, на одной сковородке жарились свиные шкварки, на другой — аппетитного вида морская рыба. Одна из женщин (всего их было шесть) вынимала из печи лепешки, другая с громким стуком нарезала зелень, третья ловко вскрывала ножом раковины устриц. В углу стоял котел с водой, тут же висели грязные полотенца: маленькая, худенькая, но очень проворная женщина быстро споласкивала посуду, вытирала и ставила в ряд. Она одна никак не отреагировала на появление Терезы, даже не повернулась.

Отворилась дверь, и из соседнего помещения вышла седьмая женщина, молодая, более опрятного вида — в накрахмаленном переднике и с наколкой на голове; вместе с нею в комнату ворвался гул множества голосов.

— Еще две порции устриц и бутылку вина! — быстро проговорила она. Одна из женщин, бросив нож, схватила посуду, наложила еды, наскоро украсила зеленью и подала полный поднос. Девушка в наколке удалилась, прихватив бутылку вина и стаканы. Она чуть не поскользнулась—Тереза заметила на полу лужи воды, картофельные очистки, шелуху… Стены были темные, в потеках, а потолок почернел от копоти.

— Откуда ты? — спросила женщина, которая увидела ее первой.

— Из Кленси.

— Где это — Кленси?

Тереза вряд ли могла вразумительно ответить на такой вопрос, но женщины ее поняли.

— За счастьем приехала? — спросила одна и махнула рукой. — Ясно! Только счастье тут не живет — сбежало! Ты к нему, а оно от тебя!

Девушка, что подала Терезе кофе, стояла молча. Она была моложе и красивее всех — так сразу решила Тереза. Светло-рыжие волосы, густоты которых не скрывала даже прикрывавшая их косынка, тонкое нежное лицо, голубые глаза, перламутрово-розовые нежные губы. Девушка была из тех, на ком хорошо сидит любая одежда, даже вылинявшее серое бумажное платье. Терезу поразило изящество ее тонких, обнаженных до локтей загорелых рук.

— Что же ты думаешь делать? — спросили женщины, выслушав рассказ Терезы.

Она глухо проговорила:

— Не знаю…

Рыжеволосая женщина обвела глазами работниц, которые слушали разговор.

— Может, оставим здесь? — спросила она. Одна из женщин всплеснула руками:

— Где — здесь?! Много их тут таких шляется! А если миссис Гулд узнает? Да что ты, Айрин!

— Но она же станет работать! — не сдавалась Айрин. — Жалко — девушка-то честная, подумаешь, ошиблась немножко, что ж ей теперь — пропадать? Пусть моет полы, чистит ножи, помогает… Еды для нее хватит, а ночевать можно в кладовке. А потом подыщет себе что-нибудь… Как тебя зовут? — обратилась она к Терезе. Та ответила. — Останешься? Я сама поговорю с миссис Гулд. Может, она примет тебя на работу — тогда и деньги станешь получать. Ну как?

Тереза, бессильная долго размышлять, кивнула. Ей предлагали ночлег и еду и не грозили бесчестьем — этого было достаточно.

ГЛАВА II

Тереза проснулась от необычных звуков — грохота посуды, переставляемых тяжелых предметов — и не сразу вспомнила, что произошло и где она теперь находится. Ее окружала душная темнота, разрезанная посередине узкой золотой полоской. Девушка спала в кладовке — клетушке без окон, среди старых корзин и ненужной посуды, на матрасе, сшитом из мешковины и набитом жесткой соломой.

Выбравшись из тесной каморки, она прошла через закуток на кухню, где женщины готовились начать очередной рабочий день: надевали передники, точили ножи, ставили на лавки корзины. Тереза поздоровалась и остановилась в нерешительности. Прежде всего ей хотелось умыться, потом неплохо было бы вымыть голову и выстирать платье. Девушка обрадовалась, завидев вошедшую Айрин, подошла к ней и робко спросила, нельзя ли согреть воды.

— Ну вот! — воскликнула одна из женщин, та, что еще вчера выступала против новенькой. — Одни хлопоты с этой девчонкой! Еще и воду ей подавай! Ты, между прочим, — обратилась она к девушке, — должна работать, а не заниматься глупостями!

Тереза ничего не ответила, но чувства испытала далеко не приятные. У говорившей женщины было злое лицо, глаз ее украшал неизвестно откуда появившийся синяк. Вот это да! Стоило ли бежать из Кленси, если здесь на смену Фей и Дорис придут другие! Там хоть был дом, были мама и Тина… Мама и Тина! Тереза вздрогнула. Как они провели эти две ночи? Почему она была так жестока с самыми близкими родными людьми?

Айрин ласково обняла новенькую за плечи и улыбнулась.

— Ничего! Хорошо, что она не неряха. Иди сюда, Тереза… Глория тебе поможет, она пока не занята.

Айрин тронула за руку маленькую женщину, ту, что вчера мыла посуду. Она обернулась, и Айрин показала ей что-то на пальцах.

— Глория немая, — пояснила Айрин Терезе, — но все понимает, ты скоро научишься с ней общаться. Вообще, если что надо, спрашивай у любой из нас, не стесняйся и, главное, — не бойся никого. Рут (она кивнула на женщину с синяком) тоже хорошая, просто нынче встала не с той ноги. Постирай одежду, я пока тебе дам надеть свое старое платье. А с работой успеется!

Так началась новая жизнь. Как выяснилось, девушка попала в небольшое кафе, точнее, на его кухню, где работали шесть женщин — Айрин, Джилли, Фанни, Рут, Эвиан и Глория. Еще трое выполняли обязанности официанток в зале. Дел было невпроворот, женщины едва справлялись. Тереза сразу поняла, что рассиживаться некогда. Конечно, приехав в Сидней, она рассчитывала совсем на другое, здесь же ей поручали самую грязную работу, не считаясь с ее желаниями и привычками, и она должна была подчиняться. К несчастью, выбирать не приходилось. Тереза панически боялась идти в город одна, к тому же работницы кухни сказали ей, что с работой для женщин в городе плохо — лучше и не искать. В первый же день ей надавали советов, в основном ненужных, и, сами того не ведая, запугали насмерть: у девушки сложилось впечатление, что Сидней — город бандитов, воров, проходимцев и коварных соблазнителей, жаждущих поймать в сети невинную жертву. «Будь начеку, — говорили женщины, — не заводи никаких знакомств, особенно с моряками, ни на какие вечерние прогулки не соглашайся, иначе точно дойдет до худого — все мы так попались!» И Тереза совершенно искренне клялась, что в жизни ничего подобного не допустит.

Сами работницы Терезе понравились. Они могли поспорить, поругаться между собой, но никто никого не унижал, никто ни над кем не смеялся, над нею тоже. Для начала было вполне достаточно чувствовать себя равной среди равных.

Все здесь казалось непривычным для глаз — совсем не как в Кленси. Квартал поражал бедностью, убогостью, жители казались до крайности ограниченными. Из работниц кухни только Айрин и Эвиан умели читать и писать, остальные, похоже, никогда не держали в руках книгу. Речь всех женщин изобиловала неправильностями, резавшими слух. И это — большой город! Работницы со своими семьями ютились в тесных лачугах, носили тряпье и получали гроши. Девушки-официантки вряд ли были смышленее, но выглядели и одевались получше и зарабатывали больше. Тереза спросила Айрин, почему она, такая красивая и расторопная, не перейдет в официантки, на что та, пряча улыбку, ответила:

— Думаю, Аллену это не понравится!

Алленом, как узнала Тереза, звали дружка Айрин, который все никак не мог собраться на ней жениться, несмотря на то что у них был ребенок — двухлетняя дочь. Двадцатидвухлетняя Айрин, к изумлению Терезы, имела еще пятилетнего сына, тоже рожденного вне брака от какого-то дружка. Аллен служил матросом на корабле, и Айрин исправно и честно (о чем с гордостью говорила) ждала его на берегу. Она надеялась, что когда-нибудь он на ней все-таки женится, а пока работала, выбиваясь из сил, чтобы прокормить двоих детей и поддержать других членов семьи — мать и трех младших сестер. Тереза не могла понять, почему Айрин, внешне такая смелая, гордая, умеющая за себя постоять в кругу подруг и посторонних мужчин, столь рабски зависит от своего Алена — далеко не красавца, человека совершенно неразвитого, с массой дурных черт и привычек. Зачем он ей? Потому что обещает жениться? Но разве можно любить такого? А такого, как муж Рут, который ставит ей синяки, сквернословит и пропивает последнее?

Конечно, Тереза меньше всего желала попасть в такую среду. Мужья у работавших с нею женщин были либо моряками, либо грузчиками в порту. У некоторых не было мужей (ушли в плавание и пропали, бросили семьи), другие вовсе не выходили замуж. Зато детей имели все, даже Глория, и никто — по одному ребенку. У Айрин и Глории — по двое, у Рут — трое, у одинокой Фани — четверо, у Джилли и Эвиан — по пять. У многих были еще родные — братья, сестры, племянники. Нередко все жили одной кучей.

Через три дня Айрин сказала Терезе, что хозяйка согласилась взять новенькую по рекомендации работниц кухни. Платить ей станут три шиллинга в неделю. Девушка чуть не подпрыгнула. Три шиллинга! Так мало! Что можно купить на такие деньги? Конечно, тут бесплатная еда и жилье, хотя одно слово что жилье, — пыльный, тесный закуток. А какая среда! Женщины не сквернословили, были, в общем, добры к ней, но их интересы и кругозор не шли ни в какое сравнение с развитием Терезы. Хотя им, напротив, казалось, что это она многое не понимает.

Это выяснилось в первый же день, когда речь зашла о жизни.

В то утро Рут опять пришла побитая и в слезах. Так повторялось почти ежедневно, похоже, все к этому привыкли, сама женщина тоже. Она тяжело вздыхала, бранила и проклинала мужа, жаловалась на свою несчастную жизнь, но тем не менее изо дня в день волочила одну и ту же горькую ношу. Женщины каждый раз сочувствовали и поддакивали ей, однако ни одна еще не дала Рут совета, как избавиться от этих сводящих с ума проблем. Терезе казалось, что она. постоянно слышит скрип какого-то уныло катящегося вечного колеса.

Девушка долго терпела (дома ей говорили: нехорошо влезать в разговоры старших, да еще малознакомых людей), но сегодня решила, что настала пора вмешаться.

— Нужно уйти от него! — заявила она, поднимая голову от корзины с отходами, над которой чистила картошку. На Терезе было старое залатанное платье Айрин и чей-то рваный передник; волосы, перевитые длинной лентой, возвышались наподобие греческой прически. Карие глаза девушки ярко блестели, смуглые щеки заливал румянец.

Женщины разом смолкли: слышалось только шипение масла на сковородках, звон посуды, стук ножей да гул голосов в соседнем зале.

— Куда уйти? — спросила Фанни.

— Куда-нибудь. В другое место. Вообще уйти, бросить его!

— Некуда мне уйти, — сказала Рут. — Где взять денег на переезд? Где найти другую квартиру?

— Тогда его надо выгнать вон!

— Легко сказать…— вздохнула Джилли. Остальные внимательно слушали.

— У вас же есть брат, — продолжала Тереза, — попросите его помочь. Один раз сделайте над собой усилие, решитесь — сразу избавитесь от стольких проблем!

Рут, помолчав в сомнении, сказала:

— А как я одна троих детей выращу? У брата своя семья… Да и какой-никакой, а отец: иной раз слово скажет — они и слушаются.

— Да он же бьет их! — ужаснулась Тереза. — И вас бьет! Пропивает последнее…

— Это наши дела, — поджав губы, обиженно произнесла Рут, — сами разберемся. У других и таких мужей нет!

Так Тереза познала один непреложный закон: человек может все что угодно говорить о себе и своих близких, но не дай Бог то же самое промолвить постороннему!

Женщины переглянулись.

— Ты еще молодая, — сказала Терезе Джилли, — жизни не видала. Так бывает: к чему прирастешь, то отрывается с твоим же мясом и кровью!

— Так что — терпеть? — Тереза, не сдержавшись, даже привстала. Эти женщины, кажется, совсем не способны на бунт, ни внутренний, ни внешний. Надо бороться или (она вспомнила Фей и Дорис), если такой возможности нет, бежать прочь! — Вы позволяете так обращаться с собой, вот вам и достается!

— А нашего позволения никто не спрашивает, — вставила Айрин.

— Заставьте спрашивать!

— Легко сказать, — повторила Джилли. — Драться нам с ними, что ли?

— Я же сказала — бежать!

— А куда? Денег-то нет…

Тереза замолчала. Она никогда не умела спорить и сейчас поняла, что только разбередит себе душу, но никому ничего не докажет. Может, и не стоит? В конце концов, они сами выбрали себе этот удел и ничего не пытаются изменить. А она попытается! Пока, правда, вместо работы на виноградниках получила место на кухне, но ведь это только начало! Женщины говорят: «Вот выйдешь замуж, родишь ребенка, тогда мигом забудешь о том, что на свете существуют книжки да разные глупые занятия!» Они так думают, но на самом деле она никогда не выйдет за простого матроса, чтобы потом народить кучу детей, терпеть пьянство и оскорбления мужа, унижение и нужду! Не останется навек на кухне! Недаром сказано: «Каждому воздастся по его вере». Именно на долю тех, кто надеется на лучшее, добивается, верит, выпадают самые светлые дни. Какова мера веры, таково и воздаяние. Придет время, и она, Тереза Хиггинс, примет из рук судьбы алмазный венец успеха. Конечно, в нем не будет нескольких звезд, ведь и она не во все верит. Например, в то, что встретит «принца» (так всегда говорила Тина), но это не самое главное.

— Я вообще не выйду замуж! — произнесла девушка вслух, — не хочу!

И тут же испугалась услышать в ответ: «А тебя никто и не возьмет!»

Но женщины ничего не сказали.

— Ну нет! — возразила Айрин. — Можно многие годы запирать свое сердце, и все же придет момент, когда кто-нибудь ворвется туда, не спросясь, и тогда ничего не сможешь с собою поделать! — И добавила:— Тем более ты такая симпатичная…

Тереза стрельнула в нее взглядом. Что?! Симпатичная? Айрин смотрела с улыбкой, но без насмешки, никто из женщин не возразил…

Девушка опустила голову, не решаясь что-либо произнести. Бог с ними! Пусть думают, что хотят!

В конце недели Тереза получила свои жалкие три шиллинга и оказалась перед единственной возможностью провести выходной день в пустой кухне и каморке-чулане, благо женщины оставляли ей ключ.

Айрин, пожалев девушку, пригласила ее в гости. Она жила недалеко от кафе, на соседней улице в маленькой комнатке одноэтажного, вросшего в землю дома. Смежные помещения занимали родственники.

Айрин угостила девушку чаем, засахаренными каштанами и хрустящими лепешками, познакомила с дочерью и сыном. Дети Айрин понравились Терезе: малышка с красивым именем Делайла была вылитая мать, с такими же светло-рыжими локонами и голубыми смышлеными глазками, а сын Кристиан оказался темноволосым очень серьезным мальчиком, внимательным и послушным — он помогал матери накрывать на стол, а немного погодя — мыть посуду. Айрин держалась с детьми ласково и, судя по всему, легко справлялась с ними.

В комнатке было чисто: стены аккуратно выбелены, на полу лежал лоскутный коврик. Занавески, покрывало на кровати и скатерть сияли белизной. И на такой женщине не хочет жениться какое-то ничтожество Аллен!

Тереза не сочла возможным высказаться на эту тему, тем более что нашлись и другие вопросы — не менее важные.

— Айрин, — робко начала девушка, — ты сказала, что я симпатичная… Меня все считали некрасивой!

Айрин подсела к ней.

— Да что ты! Ты правда симпатичная! Глаза большие, губки аккуратные, на голове целое богатство — любая позавидует!

Тереза насупилась.

— Я их ненавижу, — сказала она.

— Напрасно! Из таких волос знаешь какую прическу можно сделать!

— Из них только веник получится, — пробормотала Тереза.

Вместо ответа Айрин взяла расческу, шпильки и ловкими, умелыми движениями принялась колдовать над густыми вьющимися прядями волос девушки.

— Вот, смотри! — сказала она, подводя Терезу к зеркалу.

Та глянула и удивилась: волосы, высоко зачесанные и заколотые почти на самой макушке, лишь слегка пушились с боков, естественный начес должен был сохранить прическу пышной на протяжении многих часов.

— А хочешь, распусти сзади немного волос и сбоку тоже. Накрути их на ночь на папильотки — получатся локоны. Можешь отрезать челку — так тоже сейчас носят, — учила Айрин.

Тереза снова и снова смотрела на себя. Чуть впалые щеки, ровные брови, маленькие уши, ресницы черные и длинные, тонкая смуглая шея… Вроде бы все как у других, кое-что даже получше!

Но девушка не собиралась сдаваться.

— У меня нос слишком длинный! Айрин повернула ее голову в профиль.

— Нормальный нос, прямой, без горбинки…

— Кожа темная.

— Подумаешь, смуглая кожа! А не нравится, так купи пудры!

Купи! Что можно купить на три шиллинга? У нее всего одно платье и тесные туфли… И неплохо бы прикопить что-нибудь, особенно если она не собирается здесь задерживаться.

— Тебя портит только одно: ты держишься слишком скованно! Распрямись, расправь плечи, гляди смелее!

Тереза вздохнула. Неужели она хорошенькая? Да будь она хоть немного похожа на Тину, то была бы счастлива! Почему же в Кленси на нее никто не смотрел, а Фей и Дорис дразнили цыганкой? Может, потому, что идеалом считалась белокурая голубоглазая красавица мисс Паркер? Или потому, что все, что было хорошего в ней, Терезе Хиггинс, просто не бросалось в глаза? Девушка не собиралась так быстро менять в лучшую сторону мнение о своей внешности, но все же… Нужно последовать советам Айрин и научиться двигаться изящно, свободно, легко! Приглядываться к богатым дамам, следить за модой…

За модой! С ее-то тремя шиллингами в неделю.

Тереза задумалась. Разумнее было бы отправить домой письмо — на это хватало денег, но… Что написать — правду? Это только расстроит мать! Лучше немного подождать — может быть, что-нибудь переменится?

Вскоре пришлось прощаться — к Айрин должен был прийти Аллен. Айрин послала Кристиана проводить гостью, и Тереза шла рядом с мальчиком, приноравливаясь к его неспешному, степенному шагу.

Она смотрела на возвышавшиеся справа и слева белые стены — когда находишься здесь, не поймешь, какой это город, какая страна. Тут нет привычной растительности, и даже в голубое небо почему-то не тянет смотреть. Взгляд поневоле упирается то в стены домов, то в землю. Никакого простора воображению! Голова становится похожей на ящик шарманщика, из которого повседневность постоянно извлекает одни и те же мелодии-мысли; с покрывала-фантазии стираются радужные краски, оно превращается в застиранную тряпку. Человек борется с обстоятельствами и поневоле забывает о себе…

— О чем ты мечтаешь, Кристиан? — спросила она мальчика.

Ребенок непонимающе смотрел на нее, и девушка поправилась:

— Что бы ты хотел получить в подарок?

Лицо мальчика просветлело.

— Маленького щенка!

— Щенка? Так попроси у мамы, думаю, она не откажет тебе!

Улыбка ребенка погасла, как фитилек в ночи.

— Мне не позволят…

— Кто, мама?

— Нет, дядя Аллен — он не любит животных. Я однажды принес собачку, и он ее выгнал…

Тереза склонилась над Кристианом. Он беззвучно плакал, так, как обычно плачут запуганные дети; слезы на его лице напоминали рассыпанные по белому полотну хрустальные бусинки.

«Он, наверное, все живое не любит!» — хотела добавить Тереза. Она подумала, что совсем не обязательно обижать ребенка, достаточно его не любить — и он будет несчастным. Вот ее всегда любили — и мать, и отец…

…Прошло еще несколько дней. Тереза незаметно для себя прижилась на кухне, втянулась в работу. Девушке многое удавалось, особенно то, в чем она видела творческое начало. Она любила наводить порядок, умела по-особому, с выдумкой украсить блюда, точно и аккуратно нарезать овощи — в этом Тереза казалась сродни Айрин. Айрин была старше ее, опытнее в житейских делах, но Тереза вскоре прослыла грамотной, образованной; она знала множество слов, непонятных работницам кухни, именно к ней чаще обращались с вопросами, и девушка, которую в школе постоянно ругали за нерадивость, существенно изменила мнение о самой себе и своих способностях. Она обладала даром забывать: уже почти не вспоминала о прежних неудачах, о Дорис и Фей, даже о других, тех, что остались в Кленси, — самых любимых и дорогих. Может, отсутствие кровной связи дало о себе знать, или у нее был такой характер, но как бы то ни было — прошлое отдалилось, и краски его померкли.

Настоящее было здесь, новая жизнь, новые люди… Тереза пока не собиралась покидать приютившее ее кафе, отчасти потому, что никаких других мест не знала, но в основном оттого, что тут чувствовала себя в безопасности.

Впрочем, вскоре выяснилось, что опасность может подстерегать и здесь.

Все началось с появления на кухне незнакомого Терезе верзилы, который, бесцеремонно и грубо отстраняя женщин, пробрался к полке с бутылками и взял две.

— Ничего получше нет? — проворчал он, взглянув на этикетки.

— Нет, — не поворачиваясь, с неприязнью отвечала Айрин, — выпили!

Незнакомец прошел дальше, взял что-то со сковороды и, повернувшись, заметил Терезу.

— Кто такая? — спросил он у женщин. — Новенькая?

— Да, — сказала Фанни, — только на прошлой неделе взяли.

Парень подошел к столу, на котором девушка резала овощи, и, взяв ее за подбородок, резко повернул к себе.

На миг Тереза пронзила взглядом его лицо, выражение которого являло собой сочетание тупости и жестокости.

— Недурна, — заключил он. — Откуда такая? Тереза отвернулась и молчала. Ответила Эвиан.

— Приезжая.

— Да ну? И где живет?

Женщины делали за его спиной какие-то знаки, но Эвиан не поняла и сказала:

— Здесь и живет. Ночует в кладовке.

Фанни хлопнула себя руками по бедрам, остальные сделали испуганные лица. Парень мигом оживился.

— В кладовке? Неплохо! Приду составить компанию!

Когда он ушел, Тереза упала на стул и расплакалась. Ее била дрожь, и женщины, побросав работу, как могли успокаивали девушку и на все лады ругали Эвиан.

— Мне и в голову не пришло! — оправдывалась та. — Врет он все, не придет, не бойся!

— Может прийти! — возразила Джилли. — Ты же его знаешь!

Женщины строили предположения и придумывали способы, как уберечься от беды. К себе Терезу никто взять не мог, запоры в кладовке были ненадежные, а от кухни у верзилы имелся свой ключ.

Парень, как выяснилось, следил за порядком в кафе, разнимал и вышвыривал вон драчунов. Он редко появлялся на кухне, больше от его домогательств страдали девушки-официантки, особенно те, кто не имел постоянного дружка.

— Я его не боюсь, — сказала Айрин, — я могу за себя постоять, да и Аллен, если узнает, не даст ему спуску. Тут с этим строго — чужих девушек нельзя трогать. Был бы у тебя приятель…

Тереза сидела заплаканная и безучастно глядела перед собой. Она ощущала себя совершенно в безвыходном положении.

Когда пришла ночь, девушка дрожала от страха в своей темной каморке. Прежде она не боялась ни одиночества, ни темноты, а теперь все страхи, будто бы таившиеся внутри в ожидании своего часа, вышли наружу. Она пугалась всего — мрака, тишины, лунного света, далеких звуков, даже самой себя, такой маленькой, свернувшейся в огромных холодных объятиях равнодушной Вселенной. Всюду была несвобода, ей было тесно везде, даже в собственном теле…

Около полуночи она услышала треск отпираемой кухонной двери и тяжелые шаги.

— Где ты? — раздался голос.

Тереза сжалась в комок и не дышала. Она пыталась вспомнить какие-нибудь молитвы и не могла: все перечеркивал страх, — страх, который правит миром, единственная сила, что может остановить человека в любом стремлении, стать бичом его жизни.

Парень нащупал дверь кладовки.

— Открой, давай потолкуем…

Не дождавшись ответа, поднажал плечом, и ветхий запор слетел в один миг. Парализованная страхом девушка пыталась выкарабкаться наружу, но маленькое пространство не позволяло сделать это незаметно. Глупая, надо было ночевать на улице, там хоть можно спастись бегством! Незваный гость нагнулся, хватая руками темноту.

— А, вот ты где! — сказал он, найдя Терезу. — Не бойся меня!

Тереза мгновенно завизжала, пронзительно и громко. Парень от неожиданности отпрянул, и девушка, спотыкаясь, вырвалась из кладовки и устремилась на улицу. Никогда ей не случалось ощущать ничего более отвратительного, чужеродного, чем эти мужские руки на своем теле!

Что-то жгло ее душу, кипело и горело внутри, и она вдруг поняла, что готова будет бросить все ради того, чтобы вырваться и убежать, чтобы выжить, поняла, что будет вечно кусаться, царапаться и визжать, неистовая в борьбе с этой жизнью, в стремлении освободиться, в желании взять лучшее! А те, кто останется здесь, кто покоряется и ни во что не верит, пусть тянут свою лямку до скончания века и мечтают о золотых равнинах загробного мира… Как живется, так и живется, что дано, то и сбудется — это не для нее!

Утром она рассказала женщинам о случившемся. Айрин уже придумала, что делать. Она пригрозит наглецу пожаловаться миссис Гулд, да вдобавок подговорит Аллена собрать своих друзей.

Тереза немного успокоилась и решила впредь быть еще осмотрительнее и осторожнее. И, разумеется, никакого общения с коварным и жестоким мужским полом.

Но неожиданное происшествие нарушило ее планы.

ГЛАВА III

В ту ночь Тереза не могла уснуть, неизвестно почему была взволнованна, на ум приходили разные мысли… Она вышла на улицу и стояла в прохладе и тишине, размышляя о своей судьбе. Как могло случиться, что она, всю жизнь дышавшая вольным воздухом побережья, замкнулась в четырех стенах кухни дешевенького кафе, стала жительницей шумного, пыльного, жаркого города? Она полагала, что все здесь больше и лучше, а оказалось, наоборот! В Кленси небеса были огромны, от взгляда на просторы захватывало дух, а здесь небо — всего лишь маленький лоскутик пространства между крыш. Хотя здесь, несомненно, есть другая жизнь: другие улицы, набережная, порт, площади, парки, а вокруг — пышная растительность и огромные горы. Просто она, Тереза Хиггинс, как всегда попала не туда, куда следует попасть.

Девушка присела на пороге. Сегодня полнолуние — колдовская пора! Когда-то местная ворожейка сказала: если украдешь кусочек еды из тарелки своего врага, завяжешь в тряпочку и в полнолуние закопаешь на перекрестке, а после притопчешь ногой и произнесешь заклинание, то до следующего полнолуния тело заколдованного человека сгорит в пламени болезни. Но Тереза не могла придумать, как достать кусок трапезы Фей или Дорис, и боялась: если колдовство подействует, придется век мучиться совестью, и душа попадет в адский огонь!

Она вспоминала свою жизнь в Кленси, родных, терзаясь тем, что не очень-то, оказывается, скучает по дому. А мать, что она думает о ней, своей сбежавшей дочери? Тоскует, конечно, хотя Терезе всегда казалось, что мать и Тина более близки между собой. Тина была послушна, а она, Тереза, бывало, капризничала, упрямилась, не хотела учиться шить и вязать, некоторые домашние дела перепоручала сестре, пыталась притворяться больной, чтобы не идти в школу… Теперь ей вдруг стало стыдно… Впрочем, ее никогда не наказывали, а отец, похоже, и не сердился. Терезе казалось — она была любимицей отца.

Где можно свидеться с ним? Там, в тающем серебряном тумане Млечного Пути, в бесконечном океане вечности, поглотившем и прошлое и будущее? К сожалению, есть вещи, перед которыми все бессильно…

Тереза наслаждалась теплым ночным ветерком, овевавшим едва прикрытое тело, и жадно ловила звуки: всплески волн, лай собак, чьи-то голоса…

Услышав приближающийся шум, она внезапно оцепенела и не двигалась с места. Случалось, что по ночам мимо дверей проносились ватаги людей. Но фонари здесь не горели, вход оставался неприметным, и Тереза чувствовала себя спокойно.

Кто-то бежал по улице. Испуганная девушка, вместо того чтобы юркнуть за дверь, прислонилась к стене. Из-за поворота показался силуэт мужской фигуры. Тереза замерла — ею руководили непонятные колдовские силы. Человек замедлил шаг, вглядываясь в темноту.

— Эй, кто тут? — прошептал он.

Девушка подняла голову. Нередко в спасительные моменты инстинкт бывает сильнее разума: Тереза не испугалась.

Она не разглядела говорившего: он стоял против лунного света, лицо оставалось темным, только волосы серебрились. Девушка заметила, что он прижимал руку к телу, чуть пониже груди. Терезе почудилось, что под рукой медленно расплывается пугающее темное пятно. Кровь?

Незнакомец смотрел на нее во все глаза, так, точно пытался понять, привидение перед ним или живой человек. Девушка стояла возле светлой стены в длинном белом одеянии, с распущенными волосами, с залитым прозрачным светом лицом, на котором загадочно сверкали глаза, как последние капли темного вина на дне хрупкого хрустального бокала.

— Спрячьте меня! — задыхаясь, попросил он и оперся рукой о стену. — Они сейчас будут здесь!

Кто «они», Тереза не стала спрашивать: топот и шум приближались, словно откуда-то набегала большая волна.

Девушка запротестовала:

— Я не могу!

— Пожалуйста…

Прозвучало непривычное для этих мест слово: жители квартала всегда обходились без него.

После секундного замешательства Тереза кивнула незнакомцу. Они вместе вошли в помещение, и девушка захлопнула дверь. Они молча стояли в темноте, и Тереза, внезапно очнувшись, только сейчас по-настоящему испугалась.

Боже мой! Она впустила к себе незнакомого мужчину! Она слышала его дыхание и стук своего сердца, она стояла рядом с незнакомцем почти раздетая, но почему-то не ощущала стыда. Потому что темно? Или виноваты полночь и луна, дающие душе и телу неземные таинственные силы?

Мимо с криком пробежали люди, потом все стихло.

— Идите…— прошептала Тереза.

— Да, конечно… Не найдется ли у вас какой-нибудь тряпки или платка?

Девушка заметила, что голос его заметно ослабел. Однако не многого ли он хочет! Еще, чего доброго, попросит оставить его здесь!

— Возьмите, — сказала Тереза, протягивая платок. Потом отперла дверь.

— Спасибо вам… Как вас зовут?

Несмотря ни на что, от него, видимо, не укрылось, что спасительница молода и, быть может, хороша собой. В темноте он чувствовал даже на расстоянии тепло ее юного тела, и в то же время казалось, протяни руку — она растает, точно призрачное видение.

Он не был уверен, что узнает ее при свете дня, потому на всякий случай спросил имя.

— Тереза…

Незнакомец безмолвно выскользнул за дверь и исчез в ночи, а девушка потом долго думала, не приснилось ли ей все это.

Она ничего не рассказала женщинам о ночном происшествии, поэтому то, что случилось две недели спустя, стало для них большой неожиданностью.

Айрин вышла вылить помои и вернулась с сообщением:

— Тереза, там тебя спрашивает молодой человек! Женщины разом обернулись — лица у них были удивленные. Тереза мучительно покраснела.

— Меня…— растерянно пробормотала она. Айрин улыбнулась.

— Тебя! Спросил, не работает ли здесь девушка по имени Тереза. Я ответила «да», и он попросил, чтобы ты вышла.

— Так-так! — смеясь, произнесла Рут. — А еще говорила: век дружка не заведу!

— Никакой он мне не дружок! — испуганно отвечала Тереза. — Я с ним вообще незнакома, не знаю, кто это такой и даже как он выглядит!

— Но он-то тебя знает!

Девушка пожала плечами. Она, конечно, догадывалась, кто это может быть, но в остальном говорила сущую правду.

— Не знаешь, — промолвила улыбающаяся Айрин, — так я тебе скажу—симпатичный молодой человек. Выйди, он ждет!

Тереза отчаянно замотала головой.

— Нет-нет! Что ему нужно?

Бойкая Айрин, ни слова не говоря, выглянула на улицу, а вернувшись, заявила:

— Он хочет пригласить тебя прогуляться вечерком, когда освободишься.

Ого! Ничего не выйдет! Тереза была настроена категорически, но женщины вдруг наперебой принялись ее уговаривать.

— Что ты, глупая, иди прогуляйся! Приехала в Сидней, а города и не видела, целыми днями сидишь взаперти! Молодая, хорошенькая, пора завести приятеля. И спокойнее будет и веселее…

Тереза изумленно озиралась. Что они говорят?! Они, которые совсем недавно предостерегали ее от случайных знакомств, советовали носа на улицу не высовывать!

Пока она размышляла, Айрин опять ушла, а появившись через минуту, сказала:

— Я ответила, что сейчас ты не желаешь выходить, а в семь вечера пусть ждет напротив. К семи мы тебя отпустим. — И, подмигнув, добавила: — Нарядим как следует… Хочешь, причешу тебя как в тот раз? Тебе идет…

Девушка покачала головой. Она была расстроена. К чему все это? И все же спросила:

— А какой он? Айрин развела руками.

— Ну я не знаю… Молодой, симпатичный, высокий… Разговаривал вежливо… Наверное, моряк.

Моряк! Этого еще не хватало! Должно быть, простой матрос! Тереза забыла о том, что сама-то она всего лишь кухонная работница, живущая в чулане. Честолюбивые мечты ежеминутно приподнимали ее над окружающей действительностью.

Симпатичный? Но на вкус Айрин по этой части нельзя положиться: достаточно посмотреть на бандитскую рожу ее Аллена!

Весь день девушка провела как на иголках. Она была заинтригована и одновременно сильно трусила.

Часов в шесть Айрин велела ей оставить работу, вымыть лицо и руки и сесть на стул посреди кухни. Она размотала бумажки, на которые накрутила волосы девушки еще с утра, и занялась прической.

— Еще подумает, что я хочу ему понравиться! — сказала Тереза.

Айрин удивилась.

— Что в этом плохого? Девушки должны стараться понравиться молодым людям — это естественно.

Она, как умела, причесала Терезу: часть волос, как в прошлый раз, зачесала наверх, закрепив для верности снятыми со своей головы красивыми черепаховыми гребенками, а часть распустила и постаралась уложить ровными локонами.

Вместе разгладили складки на платье, в котором Тереза приехала в Сидней, — ситцевом в мелкий цветочек; Айрин как можно туже затянула на девушке ненадеванный со дня приезда корсет. Туфли были тесны, но Глория, узнав в чем дело, дала свои — они пришлись как раз по ноге. Сибил, девушка-официантка, сняла с руки медный браслет, Джилли одолжила белый шелковый шарф, Эвиан — тонкий поясок с застежкой под золото, а Фанни предложила сбегать за бутылочкой одеколона. От одеколона отказались, зато нашли пудру, и Тереза впервые в жизни увидела свое смуглое лицо розовато-белым, как у Дорис — первой красавицы Кленси.

— Если он придет пьяный, то никуда не ходи, — говорили женщины. — В кабаки заходить не соглашайся и домой к нему тоже. Погуляйте по набережной. Разузнай, не женат ли он! Не бойся и в то же время не будь такой уж строгой!

От этих советов у Терезы совсем заледенела кровь.

До семи вечера она сидела на стуле неподвижно, как кукла, а в семь женщины, осторожно выглянув из-за занавески, сообщили:

— Вон он стоит! Иди!

Тереза вышла, чувствуя за спиной шесть пар любопытных глаз, и побрела на одеревеневших ногах к противоположной стороне улицы.

Она боялась поднять глаза: какой он? А когда подняла, облегченно вздохнула: в первый момент он показался не хуже и не лучше, чем она представляла себе. На вид юноша был очень молод, не старше восемнадцати лет, но глаза цвета морской волны были серьезны, без тени наивности. Это были глаза человека, уже познавшего жизнь и, возможно, не только с хорошей стороны. Лицо, руки и шею покрывал тот особый, бронзовый, точно въевшийся в кожу загар, что дают только просторы открытого океана; волосы были светлые, не белокурые, не русые, а нечто среднее между тем и другим, они лежали непокорными мягкими волнами. Тереза еще никогда не встречала в человеке сочетания зеленых глаз и светлых волос. «Какие красивые глаза! — подумала девушка. — Цвета омытых небесной водою пальмовых листьев или, вернее, лежащих на них дождевых капель, в каждой из которых отражается солнце».

Девушка была невысокой и доставала молодому человеку лишь до плеча. В целом она нашла его симпатичным, хотя впечатление сильно портил плохо сшитый костюм из дешевой ткани, грубоватые ботинки, а также манеры человека явно не из культурной среды. Он старался вести себя вежливо и скромно, но руки держал в карманах и навстречу ей пошел вразвалочку, как ходят почти все моряки. Словом, сделала вывод Тереза, этот человек был интересен лишь в рамках своего круга.

— Здравствуйте, — сказал он, блеснув смущенной улыбкой. — Вы Тереза? А я Даллас Шелдон. Будем знакомы?

Девушка быстро кивнула, опустив глаза. Лицо ее пылало, и она радовалась тому, что под слоем пудры это, должно быть, не очень заметно.

Не сговариваясь, они пошли рядом. Молодой человек был, как видно, не из самых смелых, потому что помалкивал, не решаясь заговорить.

— Спасибо, — сказал он наконец, — вы меня тогда здорово выручили. Ко мне в порту привязались чужаки, зацепили немного…

— Вы были ранены? — Тереза осмелилась подать голос.

— Да, потому раньше и не приходил.

Он посмотрел на девушку. Она напомнила ему картинку на сундуке его матери с изображением восточной красавицы. Белый шарф на темных волосах, золотистый поясок, браслет, выбеленное, как лепесток мирта, лицо с родинкой на щеке, точно села маленькая мушка, и черные, будто насурьмленные, ресницы и брови. Талия казалась узенькой, а смуглые запястья тонкими, как стволы молодых олив.

Девушка и юноша шли в сторону порта. Понемногу разговор оживал. Они рассказали друг другу о себе. Тереза, правда, умолчала о том, что сбежала из дома, сказала просто, что приехала посмотреть на Сидней, узнать, не найдется ли какой подходящей работы. Не упомянула она и о том, что живет в кладовке, хотя именно там и произошла их первая встреча. Вообще всячески старалась показать, что хотя она из провинции, но образованная и воспитанная, не какая-нибудь там простолюдинка из трущоб. Как бы невзначай упомянула и о школе, и о прочитанных книгах, на что молодой человек сказал:

— Я закончил начальную школу. Учился бы и дальше, да отчим считал, что мне лучше пойти работать. А книжки читать люблю, только не всегда есть время.

Даллас Шелдон родился в том самом бедняцком квартале, где сейчас обитала Тереза. Его мать повторила судьбу многих женщин из этих мест, родив в шестнадцать лет внебрачного ребенка. (Тереза не переставала удивляться, сколь разительно отличается мораль ее родного города от столичных взглядов. В Кленси появление незаконнорожденного ребенка или утрата девушкой чести до замужества стали бы невиданным событием.) Впоследствии мать Далласа вышла замуж за человека много старше себя и родила еще одного сына, которому сейчас было пятнадцать лет. Самому Далласу исполнилось восемнадцать. Отчим, имевший тяжелый характер, так и не смог заставить себя относиться к старшему мальчику как к родному. Даллас это не подчеркивал, но Тереза поняла это по тому, с какой неприязнью юноша упомянул об этом человеке. Девушка вспомнила глаза Кристиана, сына Айрин…

Отчим утонул два года назад, и сейчас Даллас жил с матерью и братом. Мать всю жизнь работала прачкой, а брат предпочитал ничего не делать и весело проводил время в компании таких же шалопаев. Даллас же с малолетства помогал семье чем мог — продавал газеты и всякую всячину, подростком подрабатывал в порту, а впоследствии нанялся на корабль американской компании (Австралия, не имевшая своего флота, фрахтовала иностранные суда) и был очень рад, что теперь может по-настоящему поддерживать мать и брата.

— Это будет мой второй рейс, — сказал он, — ухожу через две недели.

Он говорил, а Тереза пыталась составить мнение о нем. Даллас рассуждал как человек самостоятельный, взрослый, да он и казался ей взрослым в свои восемнадцать лет. Она ломала голову над тем, соглашаться встречаться с ним (если он, конечно, захочет, она ведь могла ему и не понравиться) или нет. На взгляд девушки, ему не хватало немаловажной для поклонника черты — некоего лоска, присущего людям из более высших слоев. Это был, безусловно, неглупый, симпатичный и в целом неплохой парень, но, что называется, «из простых». Он был рад, что нанялся на корабль матросом, что заработает денег и увидит свет. Впоследствии, наверное, он надеялся жениться на такой же простой девушке, которая нарожает ему детей и с которой можно будет прожить до конца дней в этой серой убогости. Тереза напрочь забыла о том, что еще месяц назад в Кленси, где считалась дурнушкой, не чаяла подружиться с молодым человеком, даже куда менее интересным, чем Даллас Шелдон, а приехав в Сидней, обрадовалась месту на кухне за три шиллинга в неделю. Она была из тех, кто, желая что-либо получить в этой жизни, меньше всего задумывается о том, а чего он, собственно, достоин. Она способна была по-настоящему ценить лишь то, что в мечтах, впереди, или — с возрастом — то, что осталось в прошлом. Настоящее же, да еще без боя давшееся в руки, не притягивало и не представляло никакого интереса.

Набережная сияла огнями, отражавшимися в темной воде. Горели желтые фонари, разноцветные огни на бортах кораблей. Темно-синие волны колыхались, мягко шлепая о причал: казалось, что качается огромный невидимый маятник вечных часов. Молочно-белый свет сумерек, смешиваясь с золотым сиянием большой желтоватой луны, ложился на плечи девушки легким прозрачным шарфом, а на лице ее отражалась хрупкая таинственная голубизна, словно тень ушедших времен и тонкая паутинка зарождавшегося будущего.

Сейчас был один из тех редких моментов, когда она по-настоящему отдыхала душой. Ее сестра Тина обладала способностью созерцать, осознавать секунду как целую жизнь, ценить поэзию момента, а Тереза нет. Но зато она имела собственную веру! Она знала, что путь к истине долог и труден, но надеялась — существуют обходные пути, которые открываются избранным. Она верила в то, что можно отыскать те древние свитки, в которых раскрываются все тайны мироздания. Жизнь была слишком коротка, следовало спешить и не тратиться на мелочи, тем более в ней, в этой жизни, так мал период, когда человек может радоваться самому себе и окружающему миру, наслаждаться полнотой своего существования, а потому ожидание — смерть, жизнь — только действие!

Но сейчас все дали покрылись туманом, неизвестность будущего казалась зыбкой, как невидимый мост между явью и сном, и Тереза, любуясь огнями на черной воде, думала только о том, как хорош этот тихий, прохладный, неожиданно выпавший на ее долю вечер, который она получила просто так, ни за что, как подарок судьбы; о том, как оказывается приятно идти рядом с молодым красивым парнем. Надо же, у нее, Терезы Хиггинс, кавалер! Кто бы мог подумать! Как удивились бы все в Кленси, если бы узнали! Тереза считала — за все в жизни надо платить, но это — она чувствовала — было даровано ей, дано как некий талисман, глоток свежего воздуха и настоящей свободы. Девушка ощутила сладостную дрожь: а вдруг она ему нравится? Что-то в его разговоре, в том, как он улыбался, смотрел на нее, подсказывало Терезе, что это именно так.

Девушка мило болтала с Далласом, между тем как невидимое «я» временами довольно бесстрастно наблюдало за ним, точно моллюск из раковины — Тереза продолжала размышлять над тем, что может дать ей это знакомство. Она, не боясь переиграть, намеренно старалась показаться доброй, скромной, бесхитростной девушкой, ибо недавно решила быть по возможности милой со всеми людьми — пусть даже иной раз и придется притворяться! Так проще, иначе пока нельзя. Недаром же все так любили Тину… Хотя у Тины все это было по-настоящему. Дарлин всегда говорила, что некоторые люди умеют приспосабливаться к обстоятельствам, чужим мнениям, а другие — нет. В Тине никогда не было ни капельки фальши, она же, Тереза Хиггинс, была совсем другой. Не хуже, нет, просто другой — этим она успокаивала себя.

Далласу Тереза понравилась: такая смышленая, скромная и в то же время с характером! Девушка, освоившись, держалась непринужденно, охотно говорила с ним и одновременно удерживала на расстоянии. Даллас пока не осмеливался даже взять ее за руку, потому что Тереза сразу же дала понять, что она девушка «с принципами»: словом, внушила ему такой образ самой себя, отражение которого ей хотелось видеть в глазах всех окружающих людей.

Сами того не замечая, они довольно быстро сблизились. Даллас не был романтиком, но мечтательность не была ему чужда: когда он лежал дома, поправляясь после ранения, часто думал о случайном знакомстве. Юноше казалось, будто той ночью открылась некая потайная дверь, и он увидел сотканную из лунного света манящую неизвестность. Две недели Даллас провел в ожидании, волнуясь, найдет ли девушку. Эта лунная ночь заронила в его сердце колдовское зерно, и теперь, при свете солнечного дня, должны были появиться всходы. Он жалел, что скоро оставит этот берег, хотя совсем недавно стремился поскорее уйти в плавание. Далласу показалось, что девушка не слишком очарована им, и это разожгло его еще больше. Он пользовался успехом у женщин, но прежние знакомые сильно проигрывали в сравнении с Терезой: были грубоваты, необразованны, чересчур остры на язык, то есть производили совсем иное впечатление. Даллас давно втайне мечтал о девушке вроде новой знакомой. Ему не нравилась грубость, да и чрезмерная доступность тоже: моряку нужна верная, преданная жена. Не обязательно с приданым — он ведь и сам небогат. Любовь хорошей девушки стала бы путеводной звездой его жизни! Человеку вовсе не обязательно иметь много, достаточно найти в жизни самое главное — и он будет счастлив!

А Тереза смотрела на звезды, и сейчас они казались ей ближе, чем были вчера.

Тереза и Даллас сидели на полупустой открытой террасе прибрежного кафе и говорили. После недели почти ежедневных встреч они чувствовали себя друг с другом совершенно свободно: не боялись произнести неудачную фразу и уже без стеснения смотрели друг другу в глаза.

Работницы кухни, подробно расспросив Терезу о новом знакомом, пришли к выводу, что девушке несказанно повезло: парень, как видно, положительный и серьезный. И Тереза готова была согласиться. Даллас ни разу не пришел на свидание пьяным, не ругался, рук не распускал. Когда девушка высказала мнение о его редкой для этих мест воспитанности, польщенный юноша ответил:

— Никто меня не воспитывал. Матери некогда было, а отчим только подзатыльники признавал. Это, должно быть, у меня в крови. Да разве с тобою можно иначе?

Последнее замечание особенно понравилось Терезе.

Сейчас Даллас смотрел на нее своими золотисто-зелеными глазами и улыбался. Он всегда так смотрел и всегда улыбался, когда она говорила. Казалось, ему доставляет удовольствие просто слушать голос девушки, независимо от того, какие слова на ее устах. Ее переменчивое настроение вызывало в нем те же чувства, какие человек испытывает при виде солнца или туч, ощущая тепло морских волн или холод зимнего ветра. Она стала необходима ему, как все это, без чего, кажется, невозможна жизнь.

Они сидели за столиком, а над ними колыхался от ветра пестрый полотняный шатер. Было солнечно, небо пронзительно синело, а море рассыпало миллиарды золотистых прохладных брызг.

Даллас смотрел, как Тереза кусает крепкими белыми зубами облитое розовой глазурью пирожное. Он уже знал, что она любит: сладости, апельсины и крепкий черный кофе.

— Мне хочется, чтобы ты ждала меня, — негромко произнес юноша, не сводя с нее глаз. — Ты можешь мне обещать?

Тереза, прищурив темные глаза, смотрела на море.

— Все-таки Сидней хороший город! — сказала она. Ветер трепал ее волосы, по-прежнему вылезавшие из любой прически. Только теперь она из-за этого не переживала.

— У тебя красивые волосы! — обычно говорил Даллас и бережно касался их рукой.

— Ну так что, Тереза? — повторил он. — Ты согласна ждать?

— Я не люблю ждать, — ответила девушка. — Ожидание— проведенное впустую время. Можно всю жизнь прождать, и ничего не будет.

— Будет! — заверил Даллас. — И я в свою очередь клянусь хранить тебе верность!

Последняя фраза случайно сорвалась с языка — Даллас улыбнулся в душе. Странная клятва для моряка! Но потом вдруг с удивлением подумал о том, что и правда не представляет себя рядом с другой. Такую девушку ему уже не найти!

Тереза скользнула по его лицу быстрым взглядом: она с большой осторожностью относилась к тем, кто слишком много обещает.

— Это значит, мы будем зависеть друг от друга? Юноша удивился.

— И что? Все мы так или иначе от кого-нибудь зависим. По-другому нельзя.

Девушка упрямо тряхнула головой.

— Но я так не хочу!

Даллас немного помолчал, пытаясь понять, что у нее на уме. Потом взял Терезу за руку и, с теплотой глядя ей в глаза, произнес:

— Неужели тебе так нравится одиночество? Другие боятся его! Одиночество и независимость совсем не одно и то же. Что ты сможешь сделать и кем будешь одна? Ведь на самом деле все: и уверенность в себе, и сознание своей исключительности, и просто хорошее настроение — дают нам близкие люди. Поверь, это так!

Он долго смотрел на девушку, точно пытался растопить холодок недоверия в ее душе. Кому и что она стремится доказать?

Тереза пожала плечами. Как быстро это случилось с нею! Именно то, чего она меньше всего ждала! Она до сих пор не могла поверить, что Даллас по-настоящему любит ее… Но вряд ли в ближайшее время ей встретится кто-то еще.

— Хорошо, я обещаю ждать тебя.

— Правда обещаешь?

— Да.

Даллас сжал ее руку, а потом, быстро оглянувшись, наклонился и поцеловал девушку. Он делал это всего третий или четвертый раз, потому что добиться благосклонности Терезы было нелегко. Первый поцелуй был, когда они стояли вечером во время дождя под раскидистым деревом. С неба вдруг хлынул стеною прозрачный поток, потом сверкнула красная молния. Испуганная Тереза невольно прижалась к Далласу, и он, обняв девушку, нашел ее губы. Что она ощущала тогда, он не понял, но глаза ее были похожи на два огромных бездонных колодца. От этого взгляда Далласа словно обдало бесшумной горячей волной, и одновременно со вспышками молнии сверкнуло еще что-то — его будто прожег насквозь яркий сияющий луч. Именно тогда он понял, почувствовал, что такое любовь.

Ему было так хорошо с нею! Он рассказывал ей о том, что успел повидать в предыдущем плавании, и она с интересом слушала, изредка перебивая вопросами. Он пытался делать подарки, но Тереза брала далеко не все, разве что самую мелочь, и до сих пор ходила в одном и том же старом платье. Даллас покупал ей сладости и водил по городу, а сам все думал о скорой разлуке.

Что он мог сделать для Терезы? У Далласа не было уверенности в том, что эта немного странная девушка дождется его. И дело, возможно, будет вовсе не в другом мужчине! Она просто уйдет своим путем, только ей известной дорогой, и память ее заметет, точно снегом… Память о нем, Далласе Шелдоне. Она из тех, для кого существует нечто превыше человека и, наверное, превыше любви. Он дал бы ей все это, если б мог!

Тереза молча смотрела вдаль. Далласу казалось: часть ее существа где-то там, в неведомом мире, куда ему вовек не попасть.

— Тереза! — сказал он, внезапно вздрогнув от нахлынувших чувств. — Давай поженимся!

Она чуть не пролила кофе и смотрела на собеседника во все глаза: Далласу показалось, что его начинает медленно поглощать какая-то темная бездна.

— Поженимся? — растерянно повторила девушка и покраснела.

— Да! — Юноша радостно ухватился за неожиданную мысль. — У нас в запасе еще есть время — успеем!

Она опустила глаза. Потом произнесла с напускным равнодушием:

— Почему тебе вдруг захотелось жениться?

— Я люблю тебя, — смущенно проговорил юноша, — и боюсь потерять…

Тереза молчала, и Даллас принялся поспешно выкладывать аргументы:

— Так будет лучше, поверь мне! Дело в том, что я не хочу, чтобы ты жила там, где живешь сейчас, а если мы поженимся, ты сможешь поселиться у моей матери — там есть маленькая комнатка! Оставишь работу — о деньгах я сам позабочусь, или в крайнем случае найдешь что-нибудь поприличнее. Станешь жить спокойно, и я буду знать, что ты навсегда моя, — закончил он и посмотрел на нее вопрошающе и с мольбой.

Тереза, казалось, колебалась. Выйти замуж? Сейчас и именно за Далласа? Признаться, это не входило в ее планы. Даллас хороший парень, но… Что даст ей замужество?

Девушке не очень понравилось, когда юноша в порыве откровенности произнес:

— Понимаю, я простой матрос, но и ты не принцесса. Мы подходим друг другу.

Не принцесса? Чего он ждет от нее? Чтобы она поселилась в трущобе и стала такой, как все эти женщины? Он говорит «навсегда» — что ж, хорошее слово, если не имеет отношения к переменам. Никогда она не согласится навсегда остаться на том уровне, на каком находится сейчас, никогда! Далласу следовало бы об этом подумать!

— Извини, — сказал он, уловив обиду. — Я просто хотел сказать, что мы оба бедны.

Тереза еще немного помолчала, а потом, собравшись с силами, заявила прямо:

— Мне не нравится, как живут замужние женщины здесь!

Даллас улыбнулся.

— Мы будем жить по-своему, как ты захочешь. Со временем у нас появятся деньги…

«И дети», — подумала девушка.

— Мужья этих женщин пьют, оскорбляют их, заставляют жить в нищете, всю жизнь гнуть спину над корытом и плитой, а когда находятся в плавании, изменяют в каждом порту! Разве ты не будешь таким? Имей в виду, я не стану терпеть! — Терезе нелегко было это произнести, но она заставила себя. Будь что будет, пусть знает!

Глаза Далласа потемнели, как воды моря в грозу.

— Похоже, ты знаешь обо мне больше, чем я сам! — небрежно промолвил он, пытаясь скрыть обиду.

Девушке стало совестно.

— Извини, Даллас, — тихо сказала она, — я просто боюсь.

— Не бойся! Я видел, как жила моя мать с отчимом, и не хочу так жить. Знаю, вам, женщинам, в этой жизни труднее, чем нам… Конечно, иногда я могу выпить или попасть в историю, вот как в ночь нашего знакомства, но тебя никогда не обижу, можешь быть спокойна!

— А ты не заставишь меня родить тебе кучу детей? — с опаской произнесла Тереза.

Глаза Далласа смеялись.

— Честное слово, не заставлю!

А сам подумал: «Она сама еще ребенок, хотя и хочет казаться взрослой. Ее нельзя оставлять одну».

— Но мне нужно получить благословение мамы! — настаивала Тереза.

Даллас задумался.

— Это сложно. Мы же не успеем съездить в твой Кленси! А может, ты напишешь обо мне, какой я, сообщишь, что выходишь замуж… Думаю, твоя мать не рассердится!

Написать матери? Боже, почему она до сих пор не сделала этого?!

— Завтра пойдем к моим знакомиться, хорошо? Я скажу, что ты моя невеста. А поженимся через день-другой, ладно?

Все зависело от ее слова — прежде такого не случалось, и чувство было очень приятное. Хорошо иметь власть, пусть даже такую малую, хотя мало ли это — владеть чьим-то сердцем?!

— Я еще подумаю.

Даллас согласился.

— Подумай. — И, приблизившись к ней, прошептал: — Неужели я тебе ни капельки не нравлюсь?

Тереза засмущалась.

— Нравишься…

Он улыбнулся.

— Ну тогда мы точно поладим!

Ночью Тереза лежала в своей каморке и пыталась представить дальнейшую жизнь. Что ее ждет? Любит ли она Далласа? Девушке было трудно ответить на этот вопрос, но она точно знала: Даллас Шелдон человек той же породы, что и ее отец, Барри Хиггинс. Такие ценят свет солнца больше блеска золота и в то же время редко бывают совсем бедны; счастье близкого человека для них важнее собственного, однако сами они, как правило, счастливы, как никто другой.

Она мечтала о триумфе. А разве приехать в Кленси с таким парнем, как Даллас, — не триумф? Пусть посмотрят Дорис и Фей, какого красивого и хорошего мужа заполучила Тереза Хиггинс! И он станет заботиться о ней, оберегать — разве это плохо?

«Я выйду за него!» — внезапно решила девушка.

Утром она посоветовалась с Айрин, как вести себя с матерью Далласа. Разумеется, пришлось обо всем рассказать.

— Вы решили пожениться! — воскликнула Айрин. — Неужели? Вот удача!

Другие женщины мигом окружили Терезу и засыпали вопросами.

— Я еще окончательно не решила, — сказала девушка.

Услышав такой ответ, Рут в сердцах плюнула.

— Таким, как ты, не должно так везти! — заявила она.

— Почему? — настороженно произнесла Тереза.

— Потому что ты не понимаешь своего счастья! Приехала в Сидней никем и ничем и сразу же нашла такого жениха. Все честь по чести, не то, что у других…

— А со мной иначе нельзя! — повторила девушка слова Далласа.

Рут усмехнулась.

— Еще как можно! Мы-то что, хуже были?

«Конечно хуже!»— хотелось ответить Терезе.

Ее настроение немного испортилось от этого разговора. Женщины надавали ей советов, как вести себя с будущей свекровью, и Тереза на всякий случай старалась все запомнить. Интересно, а что сказала бы в этом случае Дарлин?

Даллас ждал девушку в условленном месте. Тереза заметила: он не так воодушевлен, как вчера, хотя и пытается это скрыть.

— Что сказали твои родные? — спросила она, чувствуя, что причина перемены в его настроений кроется где-то здесь.

Даллас слегка отвел глаза.

— Ничего, — сказал он. — Моя мать хочет посмотреть на тебя. Идем?

Он не мог признаться, что мать и брат далеко не в восторге от его затеи с женитьбой. Мать сразу спросила, не беременна ли невеста, а когда узнала, что нет, сказала, что тогда и спешить незачем. Брат же был категорически против того, чтобы Тереза жила в их доме, пока Далласа не будет. И матери и брату не понравилось, что невеста бедна. Надо же, только Даллас стал побольше зарабатывать, как тут же решил создать свою семью!

— Но она хорошая, добрая, красивая! — говорил расстроенный Даллас.

— Если любит, подождет, — сказала мать. — Незачем жениться перед самым отъездом.

Тем не менее Даллас настаивал на своем и сказал, что приведет Терезу знакомиться.

Они молча шли по улице. Юноша уже не был уверен, что возлюбленная способна понравиться всему свету так, как нравится ему.

Даллас жил на узенькой улочке в маленьком низком домишке с тремя небольшими комнатками. Внутри было чисто, как и у Айрин, но попросторнее. В гостиной, стоял стол, три стула и шкафчик с посудой.

Терезу встретила Сильвия Шелдон, невысокая светловолосая женщина с неприветливым лицом и красными от постоянной стирки руками.

Девушка несмело вошла в дом и увидела Джорджа, брата своего жениха, — он сидел за столом, смотрел за нее и нагловато улыбался.

Тереза вздрогнула, натолкнувшись на насмешливый взгляд, так смотрели Фил Смит, Дорис и Фей. Она невольно съежилась: эти люди, родные Далласа, держались враждебно и казались чужими. Они окинули подозрительным взглядом ее пышную прическу и старое платье.

Сильвия почти ни о чем не спрашивала девушку, вела себя сухо и неприязненно. Брат откровенно усмехался. Не имело никакого значения, как она себя поведет, — они заранее ее ненавидели.

«Какие неприятные люди!»— подумала оскорбленная Тереза. И Даллас еще предлагал ей здесь жить!

Вскоре Сильвия занялась повседневными делами с таким видом, словно в доме не было никого постороннего.

— Ну мы пойдем? — неловко произнесгДаллас.

— Не занесешь по пути белье? — спросила мать, а когда сын кивнул, позвала: — Иди сюда на минуту!

Они вышли. Сквозь тонкую перегородку Тереза слышала каждое слово их разговора. Может, Сильвия нарочно это устроила? Джордж тоже покинул гостиную.

— Что-то она мне не очень нравится, — с ходу сказала мать. — Ты говорил, что красавица, а на самом деле довольно невзрачная.

— Мог бы получше выбрать! — поддержал брат. — На что она тебе сдалась? Ты можешь иметь жен в каждом порту, разве нет? — И расхохотался.

— Она такая смуглая… Ее родители христиане? — спросила Сильвия.

— Ну конечно же, мама! Ее фамилия Хиггинс, я же говорил тебе!

— И ты хочешь, чтобы она жила здесь?

— Да!

— Незачем сажать нам на шею эту девчонку! — заявил Джордж.

— Это ты сидишь у меня на шее! — резко произнес Даллас. — Пора прекратить шляться без дела! Я уже взрослый мужчина, и сам все решу. Женюсь на Терезе — и точка!

— Потом пожалеешь.

— Никогда!

Он быстро вышел и кивнул девушке.

— Идем!

Даллас был расстроен, а Тереза обижена до глубины души. Она уже вырастила в душе новый образ счастья, о каком прежде и не мечтала, — прозрачный и светлый, похожий на хрупкий стеклянный шар, который сначала потемнел, а после разбился вдребезги, поразив ее осколками в самое сердце. Девушка сразу впала в отчаяние, решив, что ничто уже не получится так, как мечталось. Она понимала, что юноша не виноват, и все же не могла удержаться от упреков. Даллас пытался объяснить поведение матери ревностью, но девушка не хотела и слышать. Тереза считала, что он не защитил ее как следует. Боже, чего только не наговорили эти люди! Почему, за что?!

Она еще больше рассердилась, когда Даллас сказал:

— Ладно, Бог с ними! Все равно поженимся —нам-то что!

Глаза Терезы метали темные молнии.

— Как это что?! — воскликнула она.

— Ну не будем жить там, и все, — оправдывался Даллас, — что-нибудь придумаем…

— Я не выйду за тебя, — мрачно проговорила девушка, — передумала.

Юноша остановился, точно споткнувшись. Он взял девушку за плечи и посмотрел в ее несчастное лицо, казавшееся матовым при свете фонаря.

— Да что ты, Тереза? — тихо, но в то же время повелительно произнес он. — Мы же решили!

Девушка вырвалась.

— Ничего я еще не решила!

Ей было страшно обидно и больно. Ее глаза сузились… Опять она жертва, опять! Ну нет, больше этому не бывать!

— Сейчас же идем к священнику! — распорядился Даллас, крепко взяв Терезу за руку.

Взгляд его затвердел, лицо казалось неподвижным, недобрым. Они стояли под единственным на этой улочке фонарем, длинные тени, изгибаясь, тонули во тьме. Что-то зловещее таилось в пейзаже…

— Не заставляй меня! И вообще, не приходи ко мне больше!

Девушка вырвалась и, рыдая, побежала по улице.

— Ты сама не знаешь, что делаешь! — крикнул вслед Даллас.

Впоследствии Тереза не могла объяснить себе, почему все так вышло. Даллас, разумеется, пришел на следующий же день, но девушка передала через ничего не понимающую, огорченную Айрин, что не хочет его видеть. В последующие дни юноша безуспешно ловил Терезу на улице, пытаясь объясниться. Он не мог понять, чем так уж сильно ее обидел. Женщины на кухне были просто возмущены: как можно быть такой безжалостной и упрямой!

Тереза не сдалась. Она пересилила себя. Во имя чего?

Через пару дней Айрин тихонько шепнула ей, что Даллас Шелдон ушел в плавание вместе с Алленом, на том же корабле под названием «Миранда», и Тереза в отчаянии горько проплакала всю ночь и назавтра весь день тихо роняла слезы. Она была очень несчастна.

ГЛАВА IV

Месяц спустя Тереза приняла окончательное решение подыскать себе другую работу, с таким заработком, который давал бы возможность снимать жилье и покупать необходимые вещи.

В свободное время она бродила по северной части Сиднея, где размещались промышленные предприятия, в надежде узнать, не нужна ли где-нибудь работница. Кое-где требовались девушки, например на ткацкой фабрике, но зарплата начинающей, пять шиллингов в неделю, не устраивала Терезу. Опять гроши! Если б она жила в Сиднее с родными, то еще можно было бы, пожалуй, прожить на такие деньги, но совершенно одной… И потом, ей во что бы то ни стало хотелось вырваться за пределы бедняцкого квартала, за границы мира, в который она попала волею судьбы.

Путешествуя по солнечным улицам Сиднея, Тереза с удивлением, граничащим с испугом, взирала на роскошные викторианские особняки состоятельных горожан — с башенками, затейливыми коваными решетками, высокими окнами, арками, или дома в колониальном стиле —трехэтажные, с четырьмя или шестью белыми колоннами и широким крыльцом. Перед каждым из таких домов была зеленая лужайка, цветник, а иногда и целый парк.

Однажды Тереза забрела на большой зеленый холм, где высилось величественное готическое здание со стенами из светло-коричневого пирмонтского песчаника. Это был Сиднейский университет. Мимо спешили молодые люди, по большей части хорошо одетые, уверенные в себе — они, не глядя, обходили одиноко стоявшую Терезу. Конечно, она вовсе не собиралась и не хотела бы здесь учиться, но зрелище потрясло ее, настолько явно эта жизнь отличалась от той, какую она изо дня в день привыкла видеть в своем квартале и на кухне. Там — такая убогость, теснота, пыль и грязь, извилистые узкие улочки, а здесь — огромный шатер чистых голубых небес, которые не охватишь взглядом, гигантский холм, сверкающие на солнце стены огромного здания, украшенные витражами окна и эти молодые, улыбающиеся светлые лица людей, которые, как казалось Терезе, и говорят-то на другом языке.

А набережная в воскресный день! Голубые спокойные воды моря усеяны небольшими, заросшими растительностью островками, которые похожи на цветочные клумбы. А по вымощенной эвкалиптовыми шашками дороге катятся нарядные коляски с дамами в светлых платьях и шляпках и дженльменами в шелковых цилиндрах.

Она же, Тереза Хиггинс, никто против этих господ, так же, как и Айрин, как все женщины на кухне и как Даллас Шелдон. У девушки было впечатление, что она увидела наяву жизнь богов и богинь!

Как же проникнуть туда, в этот пышный сверкающий мир? Как почувствовать себя покоящимся на бархате бриллиантом, а не куском гранита, валяющимся в пыли? С замужеством ничего не получилось, значит, надо искать другой путь. Впрочем, если Тереза и жалела о Далласе как о человеке, то о несбывшейся жизни с ним — нет. Поразмыслив, она пришла к выводу, что ничего хорошего не получила бы — все тот же квартал, хозяйство, забота о куске хлеба да соседство с этой мегерой, его матерью, и наглым братцем! И все же, когда девушка вспоминала устремленный на нее взгляд зеленых глаз юноши, взгляд, полный искренних светлых чувств, у нее начинало сладко и тоскливо ныть сердце. Полюбит ли ее кто-нибудь еще и когда? Сможет ли другой человек найти в ней те привлекательные черты и качества, какие увидел Даллас? Кто знает!

Через несколько дней она случайно наткнулась на объявление — на воротах двухэтажного белого особняка висел клочок бумаги с надписью: «Требуется прислуга». Тереза остановилась. У нее не было ни малейшего желания идти в служанки, но, если это приличный дом с отдельной комнатой для прислуги и хорошим жалованьем, почему бы не попробовать? Все-таки лучше, чем кладовка и кухня.

Она робко вошла в ворота, прошла по тихому дворику мимо благоухающих клумб и позвонила.

Дверь открыла высокая девица с острым взглядом зеленовато-карих глаз и довольно развязными, как показалось Терезе, манерами, судя по одежде, служанка.

— Что тебе? — спросила она, слегка скривив губы.

— Я по объявлению.

— А! Проходи, — сказала девица и пропустила Терезу в ароматную прохладу дома. — Иди за мной.

Они поднялись по лесенке наверх, в роскошную полутемную гостиную, где все было в беспорядке. Девица отворила дверь в соседнее помещение и сказала:

— Мэм, к вам девушка насчет работы. Женский голос ответил:

— Пусть войдет!

— Зайди, — сказала девица, и Тереза осторожно переступила порог.

Она очутилась в небольшой комнате с росписью на потолке и в простенках, с низкой мягкой мебелью и множеством зеркал.

Напротив одного из них на маленьком розовом пуфике сидела молодая дама с очень светлыми волосами, белой, как атлас, кожей и бледно-голубыми глазами. Тереза никогда не видела на женщине такого одеяния — то ли платье, то ли пеньюар, едва прикрывавший тело, прозрачный, точно сотканный из воздуха, и, очевидно, разлетавшийся и раскрывавшийся на груди и внизу при каждом шаге, удерживаемый только на талии широким шелковым поясом с затейливой бахромой.

В комнате стоял вкрадчивый запах дорогих духов, туалетный столик был заставлен янтарного цвета флаконами, коробочками с пудрой, футлярами, в которых, видимо, хранились украшения; тут же дымилась чашка с горячим кофе, лежали щетки для волос, шпильки, браслеты и золотые цепочки. Хрустальная ваза была полна свежих цветов.

Женщина обернулась и окинула Терезу оценивающим взглядом.

— Я по объявлению, мэм, — сказала девушка. Может быть, следовало поклониться или сделать реверанс, но что-то в душе Терезы неумолимо противилось этому.

— Вижу, — ответила женщина и прибавила: — Пятнадцать шиллингов в неделю, стол и отдельная комната. Один выходной. Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Служила где-нибудь?

— Нет, мэм.

— Здешняя?

— Приезжая.

— Откуда?

— Из Кленси, — ответила Тереза и очень удивилась, когда женщина, усмехнувшись каким-то своим мыслям, проговорила:

— А, слышала! Прелестный маленький городок…

Кленси! Воспоминания нахлынули на Терезу, причинив острую боль. А что, если взять и вернуться домой, оставить эту бессмысленную (так ей показалось сейчас) борьбу за жизнь и жить по-прежнему в своем городе, в согласии с родными, с природой — что может быть лучше! Да, но у людей злые языки. Вдруг кто-нибудь подумает, что с нею случилась беда, которая, по их мнению, случается со всеми девушками, покинувшими родной кров и побывавшими в столице, пусть даже у них и не будет никаких доказательств? И потом… это будет значить, что она проиграла, а она отныне желала только выигрывать! Тереза с непривычным чувством гордости вскинула голову. Ей очень хотелось спросить хозяйку этого дома, откуда та знает про Кленси, но девушка не осмелилась.

— Как тебя зовут?

— Тереза Хиггинс.

— Аккуратная, вставать привыкла рано, не сплетничаешь, не воруешь, послушна, не гуляешь с кем попало, не пьешь? — женщина спрашивала совершенно серьезно.

Тереза слегка покраснела.

— Да, мэм, — растерянно отвечала она.

— Ну если так, можешь завтра приступать. Согласна?

Девушка секунду помедлила. Она была неопытна, но тем не менее поняла, что сидящая перед нею холеная особа — не леди. На Терезу повеяло чем-то запретным, чего, наверняка, не одобрили бы мать и Тина. Но, с другой стороны, пятнадцать шиллингов в неделю (обычно прислуге платили не больше десяти) да еще бесплатный стол и жилье! А если не понравится, можно тут же уйти — это ее право! Наверное, стоит рискнуть!

— Я согласна, мэм.

— Ладно, — лениво проговорила та, берясь за щетку для волос, — скажи Люсинде, что ты принята, пусть даст тебе форму, объяснит, как и что. Приходи завтра часам к десяти.

— Хорошо, мэм!

— Меня зовут Элеонора Дуган, — сказала новая хозяйка Терезы, улыбнувшись своему отражению. И Тереза сразу вспомнила это имя.

В тот же день Тереза взяла расчет и сердечно распрощалась с работницами, пообещав навещать их хотя бы раз в неделю — в свой выходной.

На новом месте девушке дали форму — черное платье, белый хрустящий накрахмаленный фартук — и выделили комнатку, где помещались только стол, кровать и шкафчик, но все-таки в отличие от кладовки было окошко. Потом Люсинда объяснила новенькой ее обязанности, и новая жизнь началась.

Прошло немало времени, прежде чем Тереза сумела немного приспособиться к условиям этой жизни. Хозяйка дома вела очень беспорядочное существование — поздно ложилась, поздно вставала, могла вообще, что называется, перепутать день с ночью. Иной день ничего не ела, а другой питалась исключительно пирожными и шоколадом, требовала, чтобы каждая вещь лежала на своем месте, но сама разбрасывала их где попало. Иногда среди ночи приезжала толпа гостей, тогда она резким звонком будила Терезу, и той приходилось, дрожа от страха, бежать по темным улицам в какое-нибудь ночное заведение за угощением и шампанским. Но зато бывали случаи, когда Элеонора не вставала с постели и не беспокоила прислугу чуть ли не целые сутки. С Терезой она обходилась неплохо — не кричала, почти не делала замечаний, хотя и не хвалила. Кормили хорошо — еду готовила повариха-мулатка по имени Тисл, с которой у Терезы сразу же установились дружеские отношения.

Работы, конечно, было много: приходилось мыть лестницу, выбивать ковры, ходить за покупками. Белье, к счастью, стирала приходящая прачка. Люсинда считала себя личной служанкой Элеоноры и предпочитала прислуживать в спальне, в гардеробной и за столом. Тереза отчасти была рада этому — она побаивалась шумных сборищ, пьяных гостей, но, с другой стороны, девушке не нравилось, что Люсинда пытается помыкать ею, временами откровенно бездельничает и всегда старается свалить на новенькую самую грязную работу. Тереза недолюбливала Люсинду, но в целях безопасности поддерживала с нею хорошие отношения, что было нетрудно. С некоторых пор Тереза уяснила для себя, что женщины независимо от условий жизни, как правило, делятся на тех, кто постоянно плачет, жалуется на свои несчастья, бедность и нелегкую долю, и тех, кто, напротив, любит похвастать. С первыми следует изображать видимость сочувствия, вторым лучше слегка подольстить, и все будет в порядке. При этом она радовалась, сознавая, что не принадлежит ни к тем, ни к другим. Люсинда же явно была из вторых. Смазливая рыжеватая блондинка, она постоянно наряжалась (в основном в старые платья хозяйки), пудрилась и румянилась, любовалась собой в зеркало и рассказывала были и небылицы про себя и свою жизнь. Если бы Люсинда увидела в Терезе конкурентку, она тут же возненавидела бы девушку и постаралась выжить ее из дома. Но, к счастью, новенькая казалась ей несмышленой дурнушкой, и Люсинда снисходительно покровительствовала Терезе, попутно пытаясь учить ее уму-разуму. Люсинда не страдала избытком ума, и Тереза, случалось, втайне смеялась над нею, хотя при этом притворялась, что уважает ее и верит всему, что она говорит.

Впрочем, отличить правду от лжи бывало нелегко. Люсинда, например, признавалась, что имела связь с некоторыми любовниками Элеоноры и те находили ее «не хуже». Служанка, видимо, не очень-то симпатизировала хозяйке, мучилась завистью, не имея возможности достигнуть таких же высот, но внешне была сама преданность — словом, дом был наполнен атмосферой лицемерия и притворства.

Любовники Элеоноры — это особая сторона здешней жизни. Мисс Дуган была богатой, свободной женщиной с холодным сердцем и продажной душой. Она жила в свое удовольствие, наслаждаясь настоящим, и в то же время рабски зависела от привычек прошлого.

Иногда Элеонора подолгу встречалась с одним мужчиной, но чаще еженощно меняла любовников, без объятий которых, как сказала Люсинда, «не могла жить». Это были, судя по всему, весьма состоятельные, немолодые и средних лет господа, но, случалось, приезжали и совсем юные, хотя тоже, видимо, небедные. Элеонора все время получала дорогие подарки — украшения, наряды, а что до цветов и конфет — ими был завален весь дом. Иной раз мужчины приезжали компанией — пили, курили, бренчали на рояле. Гостиная то и дело оглашалась взрывами смеха, восторженными выкриками, а Люсинда и Тереза не успевали убирать грязную посуду. После таких вечеров в комнатах бывал большой беспорядок, но подобные сборища устраивались редко, чаще Элеонора проводила время только с одним кавалером.

Сначала Тереза боялась, что к ней станет кто-нибудь приставать, но гости обращали на девушку не больше внимания, чем на мебель. Исходя из этого можно было сделать вывод, что Люсинда врет, рассказывая о своих похождениях с богатыми мужчинами. Но, с другой стороны, рассуждала Тереза, Люсинда привлекательнее и старше — ей уже девятнадцать. Потом Люсинда, случалось, говорила о себе не только то, что с ее точки зрения заслуживало восхищения окружающих. Например, как-то обмолвилась, что «однажды родила ребенка», а потом прибавила без сожаления, что он умер. Такая же неприятность, если верить ее словам, пару лет назад случилась и с Элеонорой, только того младенца сразу же «куда-то увезли». Люсинда начала служить хозяйке давно, возможно, еще до ее возвышения, и знала все о прошлых и нынешних вкусах и привычках Элеоноры. Служанка рассказывала шокирующие подробности из жизни госпожи и тут же добавляла что-нибудь не менее откровенное о себе. «Любовь» (Тереза понимала, что представления о любви у Люсинды совсем иные, чем у нее самой), была, по мнению этой девицы, наиприятнейшей вещью на свете. За время службы у мисс Дуган Тереза существенно пополнила знания о самой сокровенной стороне человеческой жизни. Впрочем, вспоминая Кленси, свои полудетские беседы с Тиной о счастье и любви, а потом — прогулки с Далласом, первые поцелуи и признания, девушка брезгливо вздрагивала при мыслях о том, чем так гордилась Люсинда.

Иногда до слуха Терезы, уже лежавшей в постели, доносились сквозь тонкую стенку отголоски любовных баталий Элеоноры. А пару раз, приходя по звонку, девушка наблюдала весьма откровенные сцены: полураздетая хозяйка в объятиях очередного кавалера. В таких случаях они обычно просили принести еще выпить, а потом запирались в спальне до утра.

Тереза часто думала о том, насколько относительны человеческие ценности. В Кленси ценились непорочность, скромность, чистота, а здесь развращенная Люсинда открыто похвалялась своими грязными похождениями. Хотя в этом городе несомненно есть другое общество, то, о котором ей нельзя и мечтать.

Что до себя — Тереза была уверена, что и краешка подола не испачкает. Если б кто-то в этом доме попытался открыто посягнуть на ее добродетель, она ушла бы, не задумываясь, а так чувствовала себя стоящей в стороне, хранившей мир своей души неприкосновенным. Впрочем, в последнем она, возможно, ошибалась. Ее представления о морали и чести не поколебались, но наблюдения за жизнью хозяйки и рассказы Люсинды постепенно расшевелили воображение девушки, затронули дремавшие чувства: ей стали сниться пугающие своей откровенностью сны, а порой и наяву пробуждались неведомые ранее ощущения. Тереза начала задумываться о том, что прежде совсем не волновало ее, — о неведомой тайне отношений противоположных полов.

И все-таки она оставалась шестнадцатилетней провинциальной девочкой, и любовь для нее была прежде всего связана с романтикой чувств, задушевными разговорами, невинной нежностью поцелуев и объятий.

Она по-прежнему ничего не писала родным: не хотела огорчать их правдой, не желала и лгать. Мама и Тина могут не понять ее, столичная мораль им не знакома. Придется подождать. Ничего, вот накопит денег и тогда покинет дом Элеоноры. А пока останется — плата того стоит.

По привычке Тереза рано просыпалась и, пока не пришла пора вставать, обычно смотрела в маленькое окошко своей комнаты на покрытый золотистой дымкой утренний город, город, который успела полюбить. Кленси мал и беден, а Сидней велик и богат, потому можно родиться в Кленси, но жить надо в Сиднее.

Из окон особняка Элеоноры были видны голубой залив под огромным небом, и роща олив на склоне холма, и здание церкви в стиле готического возрождения, и широкий лиственный свод большого сада, и извилистый берег, точно изваянный из застывших от времени песков. Десятки домиков спускались к воде, и красные крыши блестели на солнце. Здесь, в этом квартале, улицы были прохладны и чисты.

Тереза проснулась в удивительно хорошем настроении. Ей только что снилось что-то очень светлое и нежное, сотканное из весеннего солнца и лазурных грез.

Спустившись вниз, она выпила на кухне чаю и поболтала с Тисл. Люсинда с утра куда-то ушла, — это тоже порадовало.

На дворе раздался стук лошадиных копыт — кто-то прибыл спозаранку. Вскоре в дверь позвонили, и Тереза пошла открывать.

Конечно же, это был мужчина — женщины к Элеоноре никогда не заходили.

Тереза ко всем поклонникам своей госпожи относилась одинаково — с оттенком презрения и без всякого интереса. Но этот мужчина сразу показался непохожим на остальных — почему, она и сама не знала.

— Новенькая? — спросил он Терезу.

— Да, сэр.

Девушка заметила, что незнакомец окинул ее внимательным, серьезным взглядом, совсем не таким туманно-равнодушным, каким обычно провожали ее прежние посетители Элеоноры. Она не смела смотреть прямо на гостя, но все же увидела, что у него серо-голубые глаза, бледная кожа и черные волосы. Он был молод и хорошо одет — безупречного покроя костюм из дорогой материи, белый шарф и черные перчатки. Он прибыл верхом — хотя верховому на узких улочках Сиднея не позавидуешь, — поэтому ноги его обтягивали блестящие сапоги.

Незнакомец был красив и на первый взгляд казался человеком светским.

— Мисс Дуган у себя?

— Да, сэр.

Он улыбнулся, еще раз оглядев ее нескладную худенькую фигурку в строгом черном платье, смуглое личико с большими темными глазами и пышную копну волос, перетянутую на затылке широкой белоснежной лентой, завязанной аккуратнейшим бантом.

— Можно пройти?

— Прошу вас.

Он поднялся по лестнице в гостиную. Тереза шла впереди, и ноги почему-то плохо слушались ее.

Элеонора, заслышав шаги, вышла навстречу с распущенными волосами и в пеньюаре, надетом на голое тело. Вчера она поздно вернулась домой и остаток ночи провела одна. Женщина выглядела усталой, но на лице ее против обыкновения горел румянец.

— Нейл!

— Доброе утро, Элеонора.

— Здравствуй, Нейл! Не ожидала тебя увидеть. Куда ты запропастился?

Она казалась взволнованной и пыталась это скрыть за равнодушной улыбкой. Голубые глаза ее бегали, она то и дело поправляла пышно взбитые пряди белокурых волос.

Незнакомец отмахнулся.

— Долго рассказывать!

И сию же секунду Тереза, ожидающая указаний хозяйки, неведомым чутьем уловила, поняла, что так же, как Элеонора — не леди, этот человек — не джентльмен. Возможно, он жил в другом мире, но вылеплен был из того же теста, что и она, простая девочка из захолустья. Впрочем, плохо это или хорошо и почему так волнует ее, Тереза не могла себе объяснить.

Элеонора криво усмехнулась.

— От тебя, как всегда, ничего не добьешься. Ладно, Бог с тобой! Тереза, принеси кофе.

Девушка послушно вышла, а когда вернулась, гость уже сидел на низком диване, положив ногу на ногу, и беседовал с хозяйкой. Болтая, Элеонора то и дело показывала в улыбке ровные зубы, вырез платья позволял видеть шелковистую кожу груди, а одна из стройных ножек была выставлена далеко вперед.

«Стерва!»— подумала Тереза о своей госпоже. Она еще ни разу в жизни не выругалась вслух, но, разговаривая сама с собой, в последнее время употребляла слова из жаргона Люсинды. Так она чувствовала себя увереннее: приятно иметь возможность втайне от всех отвести душу.

Девушка поставила на столик поднос с серебряной посудой и не спешила уходить — ей было интересно послушать, о чем будут говорить незнакомец и Элеонора.

— Можно остановиться у тебя ненадолго? — спросил молодой человек.

— Ты же знаешь, Нейл, я не сдаю комнат, — ответила женщина. Элеонора, видимо, успела овладеть собой и теперь, к удивлению Терезы, держалась холоднее, чем обычно, хотя этот мужчина казался привлекательнее многих других кавалеров.

— Это, должно быть, касается только меня, — с улыбкой заметил незнакомец.

Элеонора невесело усмехнулась. Ее светлые глаза блестели, как две льдинки в бокале с белым вином. Она сухо произнесла:

— Не хочу неприятностей, Нейл. В прошлый раз после твоего отъезда ко мне заявилась полиция и перевернула весь дом.

— Это было давно…

— Да? — Она засмеялась. — Ты что, уже поладил с законом?

Молодой человек развел руками.

— Я бы не сказал, но… Даю слово, такое не повторится!

Элеонора встала. Потом внезапно заметила Терезу, которая стояла и слушала разговор, широко раскрыв глаза и не двигаясь.

— Тереза? Что тебе надо? Иди…

Девушка безропотно покинула комнату. Она всегда двигалась легко, почти бесшумно, даже когда внутри души и тела пылал огонь. Терезу в любой момент могли выдать только глаза — эти огромные, сияющие окна ее сущности, два данных природой волшебных камня, способных обласкать и испепелить. И они никогда не бывали холодными.

Тереза не имела свойственной прислуге привычки подслушивать разговоры господ, но на сей раз остановилась по другую сторону дверей и напрягла слух, попутно заглядывая в чуть приоткрытые створки.

Элеонора продолжала беседу. Глубокая досада звучала в голосе женщины, когда она произнесла:

— Что значат твои слова!

Она подошла к окну и, приподняв занавеску, стала смотреть на солнечную улицу.

Элеонора редко бывала не в настроении, а может, наоборот—просто всегда притворялась.

Молодой человек спокойно взял чашечку с кофе и сделал глоток.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего! Полгода тебя не было, я думала — исчез, пусть не из жизни вообще, так хоть из моей. Но нет — ты опять являешься и…— Она не договорила.

— У тебя было много мужчин, Элеонора, очень много. Я думал, тебе безразлично, с кем ты, все на одно лицо.

— Чаще да. Все вы считаете меня бессердечной куклой, но некоторые из вас — немногие — оставляют след в моей душе, Нейл. Ты из их числа.

Неожиданная проникновенность ее тона, похоже, не тронула его.

— Очень лестно, Элеонора. Но при этом ты отказываешь мне в приюте.

— Я же сказала — не хочу неприятностей. Мне вполне хватает общения с благополучными людьми. Зачем я буду тебе помогать? Ты же сам признавался, что презираешь тех, кто раскрывает тебе душу, потому что они, по-твоему, слабы!

— Так я не говорил… Чего ты хочешь?

— Того, чего я хочу, ты мне не дашь!

Он рассмеялся — без намека на смущение или жалость.

— Я разбил тебе сердце? А ты сама? Сколько раз ты делала это? Или ты променяла бы все свои победы на одну единственную, ту, которая не досталась тебе?

Элеонора промолчала. Ее глаза, глаза уставшего от жизни, изведавшего все человека, были пусты. Такой Тереза ее еще никогда не видела.

— Я прошу тебя! — сказал молодой человек.

— Не проси! Интересно, что ты сказал бы, если б я тебя попросила? Что бы вы все сказали мне лет через двадцать?!

Тереза изумилась. Элеонора задумывается о своем будущем?! У девушки давно сложилось впечатление, что прекрасную куртизанку волнует только настоящее. Сколько же лет Элеоноре? Этого не знала даже Люсинда. Ей можно было дать и двадцать, и двадцать пять, и тридцать.

Вместо ответа гость задумчиво произнес:

— Да, видимо, в твоих словах есть доля правды. Я понимаю тебя. Ты ненавидишь мужчин, мстишь им всем сразу и каждому в отдельности и одновременно не можешь без них жить. Они унижали тебя в былые годы, но они же дали тебе то, что ты имеешь. Ты ненасытная во всех отношениях женщина, и тебе некого в этом винить! Скажи, ты ценишь свою теперешнюю жизнь?

— Да! Я свободный человек! Нейл улыбнулся.

— Знаешь, что такое свобода? Это когда ты не зависишь не только от других, но и от самого себя— от своей совести и всяких других ненужных чувств. Они здорово мешают в этой жизни, ведь правда?

Элеонора промолчала.

— Я уйду, — сказал молодой человек. — Зайду через пару дней — ненадолго, не бойся. Оставлю одну вещичку — пусть полежит у тебя.

Она вскинула голову.

— Если за нею придут, я ее отдам.

— Я сам приду за нею.

Элеонора повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Сколько тебе лет, Нейл?

— Двадцать три. Старый!

— Мы с тобой знакомы три года, и каждая наша встреча кажется мне последней. Это очень плохо.

— Неужели ты имеешь склонность к постоянству? Ты?

— Брось, Нейл, я вовсе не о том! Он улыбнулся.

— Я понял. Проводишь меня до дверей?

— Служанка проводит.

Тереза отскочила от двери и быстро спустилась вниз. Вскоре появился гость Элеоноры.

Он рассеянно кивнул на прощание, и глаза его были как вечернее небо над заливом, небо, отраженное в прозрачной воде, и в душу Терезы вошел страх перед чем-то неведомым и опасным, ей невыносимо захотелось прижаться к кому-то близкому и родному.

Хорошее настроение ушло. Она вдруг почувствовала себя очень одинокой.

ГЛАВА V

Следующий день был выходным, и Тереза отправилась навестить Айрин и остальных.

Она шла по наклонной пыльной улочке и вспоминала просторы окрестностей Кленси, мать и сестру. Интересно, Тина уже нашла себе жениха? Если да, то не может быть, чтобы такого, как Фил Смит. Подумав о Филе, Тереза вспомнила Далласа. Конечно, Даллас внешне гораздо привлекательнее и как человек несравненно лучше, но в целом — тот же самый Фил. Обоих одинаково трудно представить в костюме джентльмена — вроде того, как у вчерашнего господина.

Проснувшись сегодня, она почему-то в первый момент подумала, что ей приснилось это бледное, точно присыпанное снегом лицо со странным взглядом серо-синих глаз, таким, словно этот человек привык постоянно наблюдать за миром, за людьми и ежеминутно делать о них какие-то, возможно, очень нелестные выводы, но при этом не видел своей собственной сути. В жизни часто встречается такая частичная слепота. В нем чувствовалась фальшь, Тереза это понимала и в то же время с первой минуты смотрела на него снизу вверх, так, как ни на кого не желала смотреть. Он был недосягаем, их миры никогда не соприкоснутся, не войдут один в другой. И это, наверное, к лучшему.

На кухне работницы обступили девушку и одолели расспросами. Накануне Тереза купила в дешевой лавчонке на берегу простенькое платье из розового ситца, соломенную шляпку с красными лентами, красные туфли, и женщины нашли ее очень и очень похорошевшей.

Тереза ограничилась полуправдой, сказав, что служит у богатой дамы, выполняет обычную для горничной работу и зарплату тоже получает обычную.

Говоря о своем жалованье, она слегка покраснела, так как совсем недавно начала проделывать то, о чем раньше не смела и думать. Тереза давно догадалась, что Люсинда приворовывает, и ее возмущению не было предела. Причина возмущения была на удивление проста: почему вечно бездельничавшая, бесстыдная Люсинда имеет дополнительный доход, а она, честная, работящая Тереза Хиггинс, нет?!

Собственно, злиться следовало на себя — Тереза это понимала. Кто виноват в том, что ей недостает решимости делать такие же вещи? А что насчет угрызений совести — обворовывать такую женщину, как Элеонора, — не грех! Да и что значит обворовывать? Взять ничтожных пару фунтов, когда Элеонора тратит их десятками, не считая!

Однако Тереза боялась разоблачения. Боялась, пока не представился великолепный случай. Однажды, убирая комнаты, девушка нашла в пыли за зеркалом несколько неизвестно как туда попавших золотых монет. Был соблазн взять их себе, но Тереза, поразмыслив, решила иначе. Это было бы слишком просто, следовало сделать более хитрый ход. Девушка с наивным видом вручила монеты Элеоноре, сказав, где их нашла, и прочла в глазах хозяйки одобрение своему поступку. Позднее Тереза заметила, что Элеонора стала доверять ей ключи от комода, позволяла распоряжаться хозяйственными расходами, и девушка поняла, что не просчиталась. Главное — найти возможность зарекомендовать себя с наилучшей стороны, показать, что ты честная, сделать так, чтобы тебе поверили, а там уже можно творить что угодно! С тех пор она постоянно брала деньги, понемногу, чтобы не бросалось в глаза, и с удовлетворением отметила, что кошелек стал толстеть с удвоенной силой. Что ж, таким образом она сократит срок пребывания в доме, где продажные женщины творят свои грязные дела.

Она копила деньги. Зачем? Точно ответить было очень трудно. Она почти ничего не покупала себе, экономила каждое пенни, но с увеличением содержимого кошелька росла ее значимость в своих собственных глазах, странная уверенность в себе и своем будущем, точно кто-то влиятельный и сильный стоял за ее спиной. Она не задумывалась о том, почему, убежав от своих родных, которые любили ее и поддержку которых она чувствовала бы всю жизнь, вдруг поверила в деньги, в их силу и власть? Она готова была признаться себе, что, возможно, деньги — единственное, что может в совершенно чистом виде и абсолютно всегда давать благо, не потому, что на них можно все купить (она так не считала), а потому, что они не меняются, не умирают, не предают так, как люди. Это — вечное, непотопляемое, твердое, как гранит, несокрушимое перед любыми житейскими бурями, способное от них защитить. Глядя на них, она думала: «Почему часто говорят, будто деньги забирают душу в плен? Странно… Деньги деньгами, душа душой! Есть вещи, на которые я никогда не пойду ради денег — не стану торговать собой, не смогу предать маму и Тину. Маму и Тину… А остальных? И их тоже, хотя на остальных мне в общем-то глубоко плевать».

А еще это средство отомстить Дорис и Фей, о которых она в последнее время почти перестала вспоминать.

…Вдоволь наговорившись с женщинами, Тереза подошла к Айрин.

— Тебе нравится там? — спросила Айрин, не отрываясь от дела.

Тереза пожала плечами.

— Как сказать… Прислуга она и есть прислуга.

И тут же вспомнила слова Фей: «Ты будешь прачкой или поломойкой, Хиггинс, ничего другого тебе не видать!»

«Вот шкура!»— подумала Тереза, и ее карие глаза еще больше потемнели. Как хорошо Айрин — она, похоже, никогда не злится на жизнь, никому не завидует…

— Но все же там лучше, чем здесь? — допытывалась подруга.

Тереза молчала. Здесь можно было не притворяться, оставаться самой собой, говорить, что думаешь. Конечно, эти женщины невежественны, но не развратны, как Люсинда. Работа тут и там оставляла желать лучшего, хотя плата разительно отличалась.

— Да, пожалуй, лучше, — сказала девушка.

— Что ж, это главное.

И Тереза мысленно отвечала: «Нет, Айрин. Главное то, что я, поднимаясь и опускаясь на ступеньку выше или ниже, все равно вечно буду крутиться в пределах одного и того же уровня».

— Кстати, Тереза, а твой приятель заходил, спрашивал о тебе, где ты служишь, но ты же не оставила адреса. Он просил передать, что до конца недели будет здесь, и если ты захочешь его повидать, заходи к нему домой. — И добавила от себя:— Уверена, он страшно обрадуется!

Тереза колебалась. Помириться с Далласом — очень заманчиво!

— Но я не могу пойти к нему, — сказала она, — там его родные…

— Плюнь ты на них! Смотри, упустишь такого парня! Или, если не хочешь идти, дай мне свой адрес, может, он еще зайдет…

— Нет, — ответила Тереза, — я сама. Впрочем, еще подумаю.

В тот день она действительно много размышляла о том, идти к Далласу или нет. Ей очень хотелось увидеть его улыбку, зеленые глаза, то, что совсем недавно было доступно, а теперь казалось недосягаемым, вновь почувствовать себя стоящей рядом с кем-то, не одинокой, но она боялась. Боялась уронить свое достоинство, открыто признать неправоту. Стоит ли навязываться? И его родные все равно не примут ее. Будут унижать, смеяться над нею, совсем как Фей и Дорис.

Тереза никуда не пошла. А после жалела об этом.

Вечером, сидя на кухне в обществе Люсинды и Тисл, Тереза спросила, преодолевая смущение:

— Послушайте, этот молодой господин, что приезжал вчера, кто он?

— Который?

— Тот, кого мисс Элеонора называла Нейлом.

— А! — Люсинда сделала размашистый жест рукой. — Хороший мальчик (мальчиками она именовала всех поклонников своей госпожи — независимо от их возраста), просто душка! Однажды он подарил мне десять шиллингов, — она улыбнулась, — и ничего не попросил взамен.

— Он что, богат?

— Ну, не знаю! — Люсинда ядовито рассмеялась. — Только думаю, если он скажет мисс Элеоноре, что любит ее, она ему под ноги ляжет вместе со всем своим состоянием.

— Но он не говорит?..

— Что он, осел? Кто ж добровольно полезет в такую петлю? Мисс Элеонора, как кошка, — вцепится, не отпустит! — сказала Люсинда и с воодушевлением продолжала: — Однажды, когда напилась, говорила мне, что любила в жизни только двух мужчин: одного моряка, простого парня — это когда еще шлялась по матросским кабакам, и мистера Нейла. А на остальных ей было наплевать!

Люсинда хотела пуститься в подробные рассуждения, но Тереза не желала больше слушать и, сославшись на дела, поднялась наверх.

«Дрянь! — повторяла она про себя. — Змея!»

Элеонора и любовь — это смешно!

Настроение окончательно испортилось. Вечером полил дождь, и южное небо, без того темное, совсем почернело; капли сердито и настойчиво, будто чьи-то твердые пальцы, барабанили по стеклам, а лужи в тусклых лучах фонарей отливали масляно-желтым блеском.

Тереза зажгла в гостиной лампу, рассеянно оглядела зазолотившиеся в ярком свете стены и мебель и прошла в комнатку, смежную со спальней Элеоноры. Там, в верхнем ящике тяжелого комода, в шкатулке, хранились деньги на хозяйство и всякие мелкие расходы.

Тереза решительно выдвинула ящик. С Элеоноры причитается! Не спеша, по-хозяйски отсчитала нужную сумму и сунула деньги в карман передника. Хотела запереть ящик, но вдруг заметила маленький футлярчик, которого прежде не было. Девушка открыла его — там лежал изумительной красоты перстень с изумрудом. Она вынула украшение: камень сверкнул, поразив глубиною зелени, живой и чистой. Он был точно глаз без зрачка! Тереза несколько секунд завороженно смотрела на кольцо, потом надела на средний палец левой руки. Чудо!

Она не заметила, как скрипнула дверь, и не успела снять украшение с пальца, только в следующую минуту, заслышав шаги, сжала кисть руки в кулак и спрятала под передник.

Позади, распространяя вокруг запах лаванды, стояла Элеонора в серебристо-зеленой накидке, шляпке, украшенной страусовыми перьями, и пристально смотрела на выдвинутый ящик комода и растерянную девушку, щеки которой немедленно залил жгучий румянец.

— Тереза?

— Да, мэм. — Тихий голос ее дрожал. Сейчас Элеонора все поймет! Боже, какой позор! Тереза не знала, куда деваться от Элеоноры, от самой себя, от этой жизни, которая заставляет ее творить такое! Почему она так глупо попалась, она, а не Люсинда?!

Элеонора не успела ничего сказать — сзади появилась еще одна тень, и чьи-то пальцы легли на глаза женщины. Тереза перевела взгляд выше — на нее смотрел Нейл. От неожиданности девушка еще больше перепугалась, совсем упала духом, а он между тем делал ей знаки глазами, показывая на комод, и Тереза, мгновенно решившись, быстро и почти бесшумно — благо в окна бил дождь — сорвала с пальца кольцо, положила в футляр и сунула в ящик вместе с деньгами. На все ушло буквально несколько секунд.

— Нейл, это ты? — певучим голосом произнеслаЭлеонора.

— Угадали, мисс!

Женщина повернулась. Молодой человек поочередно поцеловал обе ее руки в тонких перчатках и улыбнулся: губами — ей, глазами — Терезе. Девушке не понравилась эта улыбка — без тени веселья, без следа иллюзий.

— Простите, мэм! — Девушка почти овладела собой. — Тисл просила меня сходить за керосином, а вас не было, и я…

— За керосином? В такое время? Все лавки уже закрыты.

— Нет, — спокойно произнес Нейл, — на набережной есть лавка, где торгуют до полуночи. Это недалеко. Ваша служанка, мэм, наверное, собиралась идти туда. Правильно я говорю? — обратился он к Терезе.

Тереза кивнула. В этот миг ее фигура казалась совершенно неподвижной, а в глазах пылал на диво сильный огонь, огонь раскаяния, гнева, презрения и всех земных страстей. Молодой человек поразился глубине неожиданно высветившихся чувств, на которые, оказывается, была способна эта девочка.

— Ладно, — сказала Элеонора, — иди, потом поговорим. Что там у тебя?

Тереза показала руки и даже вывернула карманы. Элеонора поморщилась.

— Девушка не похожа на воровку! — жестко произнес Нейл. Взгляд его был насмешлив и холоден. — Она новенькая? Откуда?

— Из провинции.

— О! Провинциалки, как правило, самые честные и добродетельные. Я знал одну такую.

Элеонора усмехнулась.

— Только не говори мне, что ты оценил ее по достоинству!

Нейл пожал плечами.

— Может быть, и нет… Мало кто из нас способен по-настоящему разбираться в людях. Взять тебя, Элеонора: меня удивляет, как ты при твоем жизненном опыте умудрилась окружить себя толпой лицемеров?

— Где ты видишь толпу?

— Одна Люсинда стоит целой армии иуд! Элеонора натянуто засмеялась.

— Ну и я не Иисус! Ладно, хватит болтать о прислуге, Нейл. Идем в гостиную. Тереза, принеси выпить.

Девушка выполнила приказ — принесла бутылку красного вина, два бокала и с громким стуком (только так она и могла сейчас проявить свои чувства) поставила поднос на стол.

— Иди, — сказала Элеонора.

Тереза вышла. Похоже, госпожа уже позабыла о своих подозрениях — ее взгляд и мысли были устремлены к гостю.

Ну и черт с ними!

Девушку колотила дрожь от недавно пережитого — и не только. Тереза ни капли не уважала Элеонору, более того — презирала, но вынуждена была подчиняться ей. Что же это — судьба: вечно находиться в зависимости от тех, кто хуже, недостойнее, ниже?!

Она не пошла к себе, зная, что может понадобиться Элеоноре, спустилась вниз и села на стул в пустом холле, надеясь поразмышлять в одиночестве о своей несчастной судьбе. Конечно, ей, Терезе Хиггинс, всего шестнадцать, и многое еще может перемениться, но… Сколько же можно ждать? И что же, в конце концов, следует сделать, чтобы жизнь изменилась не чуть-чуть, а в корне? Измениться самой? Но в чем? Говорят, добродетель рано или поздно вознаграждается Богом, но она что-то не могла припомнить таких примеров.

В дверь резко позвонили, и Тереза, вздрогнув от неожиданности, пошла открывать. Если это очередной поклонник (а кто еще мог прийти к Элеоноре?), следовало сказать, что госпожа занята и не сможет принять.

Она в рассеянной задумчивости повернула задвижку, и в тот же миг девушку отшвырнуло к стене сильным ударом распахнувшихся дверей.

Двое мужчин, едва взглянув на молоденькую девушку в форменном платье горничной, быстро поднялись наверх. Следовало их задержать, и Тереза побежала следом.

Она ничего не поняла даже в тот момент, когда эти двое пинком распахнули дверь в гостиную, и Элеонора, увидев их, вскрикнула от испуга, а Нейл сразу же поднялся с дивана. На лице его появилось выражение крайнего замешательства — судя по всему, он никак не ждал появления этих людей.

— Что вам…— начал он.

Но один из вошедших грубо перебил его:

— Ты знаешь, что!

Только тут Тереза сообразила: это не поклонники Элеоноры, но и не грабители. Из всех присутствующих их интересует только Нейл.

Тереза с перепугу не разглядела их лиц. Одеты эти двое были так, чтобы не привлекать внимания.

Девушка проскользнула в гостиную и остановилась в темном углу. На нее никто не смотрел, она была для всех чем-то вроде мухи. Тереза с чистой совестью могла бы исчезнуть куда-нибудь, никто бы не осудил ее за испуг, но она, несмотря ни на что, почему-то не сумела заставить себя держаться в стороне от происходящего. Может быть, потому, что участником этой истории был элегантный, привлекательный молодой человек, в первый же миг странным, неведомым образом поразивший ее девичье воображение? Она уже знала, чувствовала, что он нечестен, нечист, но это отчего-то проходило мимо ее сознания. Есть такие моменты, периоды в жизни, когда человек способен жить только чувствами и ничем больше. Тереза не мечтала о нем, нет. Ей и в голову не приходило, что этот человек может по-настоящему войти в ее жизнь. Она не нужна ему, такая простая и бедная! Он человек иного склада; даже если такие, господа и сходятся с девушками вроде нее, то вовсе не за тем, чтобы жениться! А по-другому… По-другому она не хотела и боялась.

Она просто наблюдала за ним со стороны, он был для нее кем-то вроде героя любимой книжки, который нравится тебе, за которого искренне переживаешь, но с которым невозможно встретиться наяву.

— Здравствуй, Милнер, — сказал один из вошедших Нейлу, — где мы только тебя не искали, а ты, значит, в теплом гнездышке, у шлюхи!

«Приятно, когда вещи называют своими именами!»— мелькнула у Терезы мысль.

—Черт возьми, — ответил Нейл, не двигаясь с места, — не вижу причин для такого беспокойства!

Тереза с удовлетворением отметила, что они с Элеонорой были одеты, а бутылка опустела лишь на треть.Прекрасно, значит, они просто разговаривали.

— Ты отлично все понял! — жестко произнес второй мужчина, с многозначительным видом показывая из-под полы длинного плаща небольшой револьвер. — За тобой должок, забыл?

Тереза заметила, что Нейл, старавшийся не терять спокойствия, все же выглядит очень растерянным.

— Не сейчас, — неуверенно произнес он.

— Сколько же можно ждать? Тем более, нам кажется, ты готовишься смотаться из Сиднея!

— Может быть, поговорим в другом месте? — сказал Нейл. — Без свидетелей?

Элеонора молчала, предпочитая не вмешиваться, лишь с тревожным вниманием слушала разговор.

— Кто свидетели? — В голосе незнакомца прозвучало презрение. — Трусливая безмозглая шлюха? Нет, приятель, мы выясним все сейчас! До сего времени мы только пугали тебя, теперь поговорим по-серьезному!

Нейл развел руками.

— Но у меня нет этих денег, я вам говорил.

— Старая песня! Ты тогда смылся, это очень нехорошо, Нейл Милнер, но вдвойне плохо то, что ты улизнул вместе с нашими деньгами. Несправедливо, приятель, как ты думаешь?!

Он говорил спокойно, тихо, но с темным бешенством в глазах, и Тереза почувствовала то, что чувствуешь при приближении грандиозной бури, когда вокруг все уже замерло, затаилось в ее ожидании под нависшим над землею свинцовым небом.

— Нет, я просто испугался и ушел.

— Испугался?

— Да. Что тут такого? С каждым может случиться. А что стало с деньгами, не знаю.

— Ну конечно! Не знаешь, так я тебе скажу: им кто-то приделал ноги, и они тоже ушли! Это был ты, Милнер, ты же мастер на такие штучки!

Нейл усмехнулся. Несмотря на то, что общее напряжение продолжало нагнетаться, он сумел овладеть собой.

— Докажи, — небрежно произнес он.

— Даже так? Значит, я тебе должен доказывать? Хорошо!

С этими словами незнакомец поднял оружие и прицелился в Нейла. Элеонора побледнела, а губы Нейла сжались, и синева в глазах сгустилась, приняв оттенок сумеречных небес.

А Тереза… Она не знала, не могла понять, почему и как сделала это, она, всегда такая пугливая, вечно ругавшая себя за малодушие и неумение дать отпор своим врагам. Что руководило ею? У девушки было впечатление, будто ее руки действовали отдельно от тела и разума. Они, эти худенькие руки, подняли тяжелую вазу и швырнули в лампу — точно, метко, без промаха. Стекло разлетелось со страшным звоном, и комната мгновенно утонула в спасительном мраке. Одновременно три силуэта метнулись в разные стороны, и тут же раздались выстрелы. Кто-то вскрикнул, очевидно, Элеонора, а потом две тени промелькнули мимо Терезы и исчезли в двери.

Девушка на ощупь лихорадочно искала свечу. Нашла, и вскоре желтое дрожащее пламя озарило гостиную.

Все были живы. Элеонора сжалась в углу дивана, Нейл стоял у стены. Его побелевшие губы искривились в неестественной полуулыбке, одной рукой он держался за плечо, а в другой, опущенной вниз, Тереза увидела револьвер.

— Вот ведь, черт возьми, а? — промолвил Нейл и отнял руку — ладонь была в крови.

— Вы ранены! — воскликнула Тереза, почему-то не смея подойти ближе.

— Да, плечо задело, — ответил Нейл и поморщился. — Дайте что-нибудь перевязать и… мне надо выбираться отсюда!

Тут подала голос взбешенная Элеонора.

— Вот именно, убирайся! И не смей возвращаться сюда! Не хватало мне твоих дружков! Все, Милнер, хватит, надоело!

— Нужно взять экипаж, — сказал Нейл и присел на диван. — И дайте же мне бинт или хотя бы тряпку.

Элеонора дрожащей рукой налила себе вина и выпила — бокал, за ним второй.

— Здесь не больница, — заметила она уже спокойнее, но все же дала для перевязки какой-то шарф.

— Помоги мне, — обратился Нейл к стоящей в растерянности Терезе.

Девушка приблизилась, взяла шарф и осторожно затянула рану поверх одежды, стараясь не смотреть на кровь, от вида которой ее обычно мутило.

— Спасибо. Теперь, если не трудно, сбегай за экипажем!

Тереза нерешительно взглянула на Элеонору. Девушке было страшно выходить в темноту, тем более эти двое могли до сих пор находиться поблизости.

— Живее! — приказала Элеонора. — Делай, что говорят!

Тереза спустилась вниз и, подумав, выбралась на улицу через кухонное окно. Сад обступил ее черной, живой, колыхавшейся от ветра стеной, трава и ветки деревьев были мокрыми. Пока Тереза бежала к ограде, сверху осыпались на голову холодные капли, а ноги вымокли почти до колен. Она выскочила на улицу через заднюю калитку и, к счастью, сразу остановила экипаж.

Попросив подождать, вернулась в дом и тем же путем вывела Нейла за пределы владений Элеоноры. Последняя не промолвила на прощание ни единого слова.

— Проводи меня до дому, — попросил Нейл, — думаю, мне еще понадобится твоя помощь.

Она замешкалась, но молодой человек взглянул ей прямо в глаза — темные, пылающие чувствами, таинственно-страстные, словно дыхание южной ночи, — своими, даже сейчас влекущими прохладной синевой, точно в полдень морская волна, и девушка быстро, без слов скользнула внутрь экипажа.

— Я благодарен тебе, Тереза, — сказал Нейл, когда они тронулись с места. — Признаться, это первый случай, когда кто-то вот так, бескорыстно, спасает меня. Я думал сейчас, в наше время, такое уже невозможно.

— Что? — прошептала она.

— Сочувствие, взаимопомощь.

— Да, — еле слышно проронила девушка.

Она подумала о том, что Нейл прав. И сама Тереза редко кому сочувствовала по-настоящему, совершенно искренне, и по этому поводу даже немного переживала.

Она вспомнила, как два года назад трагически погибла одна из школьных подруг ее и Тины. Все девочки, собравшиеся на похороны, плакали, в том числе и Тина. А Тереза… Она ловила себя на мысли, что хотя чувствует огорчение, но не настолько сильное, чтобы расплакаться навзрыд, как некоторые. Ей было неловко, и Тереза, старательно сохраняя на лице выражение глубокой скорби, пыталась выдавить слезы. Вспоминала погибшую Ирен, но это не помогало. Потом подумала о своих проблемах, пожалела себя, и слезы пришли, хлынули потоком, и уже не стоило большого труда убедить себя в том, что она горюет по подруге.

А Тина? Тереза верила, что сестра не притворяется, — она всегда была такой доброй, мягкосердечной, но вот такие, как Дорис и Фей! Фей, правда, не плакала, но Дорис насквозь промочила платок, лицемерка…

Однако с Нейлом Тереза испытывала самые что ни на есть подлинные чувства. Она действительно впервые в жизни волновалась за другого, пусть не сильнее, чем за себя, но почти что так же! Она смотрела на него, и нежность расцветала в ее сердце, как диковинный редкий цветок…

ГЛАВА VI

К удивлению Терезы, Нейл жил почти на самой окраине Сиднея, в дешевой гостинице. Когда они приехали туда, было далеко за полночь. Другая сторона залива, раскинувшаяся широкой серповидной полосой, переливалась золотистыми огнями, мерцающими, как звезды на небе. Только огней этих было больше, и светились они почему-то не так загадочно, как те, в темно-синей высоте, глубокой, точно воды перевернутого гигантского колодца.

Тереза и Нейл на ощупь пробрались к дверям и вошли в полутемное помещение с лестницей, ведущей наверх. В таких домах обычно снимали комнаты дешевые проститутки, студенты, фермеры, приехавшие из провинции по делам и жалеющие денег на хорошие апартаменты, мелкие жулики и прочий люд, не такой бедный, как обитатели квартала, где прежде жила Тереза, но явно не из богатых.

Они прошли по тускло освещенному коридору, и Нейл отпер ключом дверь своей комнаты. Это было типичное жилище одинокого бедного человека, старающегося по мере возможности жить относительно прилично, не доходя до последней грани, какой считалось переселение в трущобы. Тереза, никогда прежде не бывавшая в подобных номерах, с изумлением и опаской оглядывала грязноватые обои, небольшой камин с уныло тлеющими углями, умывальник за ширмой, стол, два старых стула, простенький коврик на темном полу и широкую металлическую кровать с двумя подушками, застеленную тонким одеялом. Немытое окно не было занавешено, в него видна была черная гладь залива и кусочек ночного Сиднея, красивого города зовущей вперед дерзкой мечты и несбывшихся желаний.

Нейл, измученный, бледный, бессильно опустился на стул. Тереза молчала и не двигалась, не зная, что делать.

— Нужно вытащить пулю, — сказал он.

— Позвать врача?

— Да, тут есть один парень, он сумеет это сделать. — Нейл сморщился, взглянув на пропитанную кровью повязку. — А ты поможешь ему, если будет нужно.

— Я? — изумилась Тереза. — Я не смогу!

— Уверен, сможешь. Такая мужественная девушка, как ты, с чем угодно справится!

Между тем лицо его совсем побелело, глаза мучительно расширились, он тяжело дышал. Потом склонил голову — блестящие прямые черные волосы упали на белый лоб, и Тереза невольно залюбовалась их красотой.

— Где живет этот человек? — тихо спросила она.

— Внизу, как раз под моей квартирой. Скажи ему, чтоб захватил инструменты.

Тереза бросилась вниз и вскоре привела здоровенного лохматого парня, с виду больше пригодного для работы в поле, нежели для занятий врачебной практикой.

Увидев Нейла, парень добродушно усмехнулся и весело спросил:

— Как это тебя угораздило, а?

— Результат ночной прогулки. Надо извлечь пулю, Алекс.

— Сделаем! — бодро произнес тот, начиная раскладывать инструменты. — Только хлороформа у меня, к сожалению, нет.

— Я потерплю.

— Но есть спирт, — продолжил Алекс, — советую выпить.

— Ладно, давай!

Парень повернулся к Терезе.

— Поможете, мисс?

Она кивнула, и Алекс тут же принялся командовать. Девушка вскипятила воду, разорвала на широкие длинные полосы чистое полотенце, приготовила постель.

Данный Элеонорой шарф пришлось разрезать, как и рубашку, а в том месте, где была рана, отмачивать теплой водой.

Нейл разделся до пояса, лег на кровать, и Алекс взялся за дело.

Через четверть часа все было закончено. Алекс обработал рану, наложил повязку, вытер тряпкой окровавленные инструменты и поднялся.

— Думаю, все будет в порядке. Завтра я зайду посмотреть. — Потом обернулся к Терезе. — Спасибо, мисс! Всего хорошего!

Проводив Алекса до дверей, девушка вернулась к постели. Тело Нейла сотрясала мелкая дрожь. За время операции он ни разу не крикнул и теперь с трудом разжал зубы. Его лицо казалось серым, как грязный снег, губы были прокушены в двух местах: когда он вымученно улыбнулся, вниз по подбородку побежала тонкая струйка крови.

Тереза нашла в шкафчике рядом с умывальником бутылку вина и, налив в стакан, поднесла к губам Нейла. С трудом приподнявшись, он жадно выпил и с чувством облегчения вновь откинулся на подушки.

Девушку вдруг охватило запоздалое смущение — она стыдливо отвернулась, пока Нейл здоровой рукой натягивал на себя одеяло.

— Ты сядь хотя бы, — сказал он. — Спасибо тебе. Что бы я без тебя делал?

Девушка только сейчас почувствовала, что едва держится на ногах. Она села ипривалилась к спинке стула. Нейл кивнул на бутылку с вином, но Тереза отрицательно покачала головой, и молодой человек не стал настаивать.

— Я пойду, — нерешительно произнесла она, отдохнув немного. И тут же со страхом подумала о том, как будет возвращаться домой. Впопыхах она выскочила без денег, да и были б они, разве здесь сейчас найдешь экипаж? Не бежать же среди ночи через весь город, полный подозрительных личностей?!

— Куда ты в такое время? — сказал Нейл. — Порядочной девушке нельзя ходить по ночам одной.

Тереза встала и пристально посмотрела на него.

— Вы совершенно правы! — с неожиданным вызовом произнесла она. — Но что же мне делать?

— Оставайся, — предложил Нейл, — утром вернешься домой.

Девушка запротестовала:

— Здесь, у вас?! Я не могу!

— Верно, — согласился Нейл, — да тут и негде… Знаешь, спустись к привратнице, спроси комнату до утра — может, есть свободные? Я заплачу.

— Хорошо, — сказала Тереза, хотя этот вариант ей тоже не очень нравился. Ночевать одной, в незнакомом доме, в чужой постели?

Она сошла вниз, и ей действительно дали комнату, не потребовав никаких объяснений.

— Зайди утром, — попросил Нейл. Голос его ослабел, а лицо уже не было бледным, оно полыхало ярким лихорадочным румянцем. — Я скажу тебе кое-что.

Тереза кивнула.

Она почти не спала остаток ночи — просто пребывала в полудремоте, лежа одетая поверх холодного одеяла, и прислушивалась к далеким звукам — чьему-то смеху в одном из номеров, скрипу половиц наверху, шуму деревьев за окном, гудкам пароходов. Мир звуков не менее ярок и загадочен, чем мир красок, ощущений, мыслей и снов. Он захватывает, заставляет погружаться в себя, не отпускает: ты точно плывешь на невидимой лодке в неведомую даль.

Утром невыспавшаяся Тереза кое-как расправила складки измятого платья, с трудом вытащила шпильки из спутанных волос — даже причесаться было нечем, — умылась холодной водой и вытерла лицо и руки рваным полотенцем.

Подумав, решила заглянуть к Нейлу. Нет, она не могла уйти, не узнав, как он. Кроме того, хотя в этом Тереза ни за что не хотела признаться даже самой себе, — она подсознательно стремилась перекинуть мостик к будущему — а вдруг продолжение знакомства все-таки возможно?

Нейл лежал неподвижно, с закрытыми глазами, лицо его казалось осунувшимся, точно он был болен уже давно.

Тереза смотрела на него: какая у него гладкая, белая, нетронутая загаром кожа, тонкие черты лица, а ресницы длинные-длинные… И — при этой мысли щеки девушки порозовели — прикрытое одеялом стройное тело, на котором так хорошо смотрится элегантный костюм. Ей стало вдруг так тоскливо, что она едва не заплакала. И опять подумала о нем, как о персонаже, изображенном на красивой картинке, которую можно измять, изорвать или, наоборот, осыпать поцелуями, повесить на стенку и любоваться. Все равно этот человек никогда не сойдет в твой реальный мир, не обнимет тебя и не останется с тобою!

Внезапно Нейл открыл глаза, и Тереза почувствовала, что он не спал и знает, как она смотрела на него. Кто же он, Нейл Милнер, богач или бедняк, благородный герой или обычный мошенник, реальность или наваждение?

— Доброе утро. Как вы себя чувствуете? — одними губами прошептала девушка.

— Спасибо, Тереза, лучше. — На этот раз он не улыбнулся, и девушка сникла. Что она, простая служанка, напридумывала себе?

— Я пойду, — сказала она, — уже пора.

— Да, конечно. Еще раз спасибо тебе.

— Поправляйтесь! — Тереза пошла к дверям, но потом, спохватившись, обернулась. — Вам ничего больше не нужно? — В ее лице читалась надежда.

Нейл задумчиво смотрел на нее, освещенную бьющим в окно утренним солнцем, тоненькую, как луч, большеглазую, с копной распушившихся темных волос. Девушка показалась ему похожей на дикий цветок с нежными лепестками и тонким упругим стебельком.

Его забавляла серьезность этой девочки, привлекали ее юность, неопытность и невинность. Она казалась беспомощной, словно ребенок, и в то же время достаточно самостоятельной, исполненной чувства собственного достоинства. Она обладала необычной, по-своему чем-то привлекательной внешностью и, по-видимому, столь же своеобразным характером. Нейл улыбнулся, вспомнив, как Тереза пыталась украсть у Элеоноры деньги и швырнула вазу в лампу.

Молодой человек видел, что нравится ей, и подумал о том, что девушка, пожалуй, могла бы скрасить его пребывание в этой гостинице, не очень-то приятном месте, где он вынужден был временно поселиться. Нейлу надоели женщины-хищницы, наскучили дешевые шлюхи, ему захотелось искренних чувств, чистых объятий, скромного, ненавязчивого общения с юным пылким сердцем и открытой душой.

Он вспомнил себя, каким был, когда приехал в Сидней. Он, как и Тереза, родился и вырос в маленьком городке, расположенном в штате Виктория. Его отец был фермером, рослым, крепким, громкоголосым человеком, грубоватым и очень сильным. В него пошли и сыновья, все, кроме младшего. Нейл был в мать, изящную женщину с красивым спокойным лицом, молчаливую и кроткую. Она вышла за отца молоденькой девчонкой, когда ему было уже за тридцать. Нейл боялся отца, его голоса, сильных рук, его нрава, становившегося особенно нестерпимым, когда мистер Милнер-старший напивался. В таких случаях отец шумел и ругался, а мать робко пыталась его утихомирить. Она стаскивала с его ног тяжелые грязные сапоги, и Нейл всегда хотел крикнуть: «Не делай этого!» Он не любил отца, который унижал младшего сына, считая, что тот уродился не таким, каким следовало бы. Действительно, Нейл никогда не чувствовал склонности к работе, хотя и пытался это скрывать. Мать была несчастна, она страдала и однажды обмолвилась, что с радостью сбежала бы в Сидней. Нейл ухватился за эту идею, горячо поддерживал, мечтая, как он жил бы вдвоем со спокойной ласковой матерью, но, конечно, это были только мечты и разговоры: ни одна женщина в те времена, да еще в Австралии, не осмелилась бы пойти на такое. Нейл вырос и уехал один. Он, как и Тереза, был без связей, образования и денег. Несколько месяцев кое-как перебивался, а потом ему повезло, правда, очень своеобразно: он связался с мелкой воровской шайкой. Ни грубиян отец, ни забитая, ограниченная мать не привили ему никаких моральных принципов, поэтому совестью Нейл не мучился. К тому же он давно понял, что не уважает родителей, проживших, по его мнению, совершенно никчемную жизнь: отец только шумел да ругал все вокруг, а мать не знала ничего, кроме тупой рабской покорности. Остатки детской любви к ней быстро улетучились, и Нейл даже ни разу не написал домой: было некогда, а сказать по правде, просто лень.

Он был доверчив, и на первых порах его нередко обманывали его же товарищи. Постепенно Нейл понял, что лучше не сочувствовать никому, а главное — никому не верить. Душа его обросла невидимой скорлупой, стенки которой с каждым днем утолщались, так что мало чему удавалось проникнуть туда, хотя были чувства, которые жили там все время: злые — направленные на мир, добрые — только на самого себя.

В отличие от некоторых приятелей Нейл не любил свою работу и постоянно боялся попасться. Он был под подозрением у полиции, его арестовывали несколько раз, но отпускали за отсутствием прямых улик. Однако бросать свое занятие Нейл не хотел: лучшая жизнь неудержимо манила его — это стремление было сильнее всех других. Из чувства тщеславия, как только завелись деньги, он приобрел хорошую одежду и научился ее носить, иногда посещал дорогие заведения — рестораны, казино; познакомился с богатой проституткой Элеонорой Дуган, которая, к удивлению Нейла, влюбилась в него и все пыталась открыть, как шкатулку с секретом, его душу, не ведая, что там пустота. Нейл не был в восторге от Элеоноры, как другие поклонники, она быстро надоела ему, быть может, потому, что они были слишком похожи. Нейлу не нравилась жизнь, которую он вел, — не хватало размаха. Он не знал никакого дела, каким хотел бы заняться, не имел никаких стремлений, кроме одного: получить побольше денег и зажить в свое удовольствие в абсолютной праздности. Но для этого нужна была очень большая сумма. Копить деньги и ждать Нейл не хотел, он стремился получить все сразу и, разумеется, быстро. Однажды, улучив момент, он скрылся один с награбленным, обведя вокруг пальца своих же дружков. В содеянном подозревали не только его, доказательств не было… Дружки следили за ним, пытались припугнуть, но ничего не добились. Нейл выжидал. Он хотел незаметно для всех уехать из страны и постепенно налаживал связи с нужными людьми.

Через месяц-другой вседолжно было свершиться. Только бы получилось! Нейл знал, что, уехав туда, где его никто не знает, мог бы впоследствии очень выгодно жениться, благо он всегда нравился женщинам. И, видит Бог, никогда бы не вспомнил ни о взрастившем его крае, ни о близких людях, ни о том, каким путем получил свое состояние!

Удовольствия ради и чтобы избавиться от скуки, он решил сделать эту неожиданно подвернувшуюся девочку своей любовницей. У него не возникало и мысли взять ее с собой, он не задумывался о том, что будет, если девушка влюбится в него настолько, что разлука с ним разобьет ей сердце, или если она забеременеет. Он оставил бы ей немного денег — и только. Порядочные мужчины всегда так поступали с девушками вроде Терезы — это было нормой, и сами девушки не могли рассчитывать на большее. А кем считала себя Тереза, простой служанкой или нет, какие у нее были планы, мысли и мечты — это его не интересовало.

— Может быть, ты еще зайдешь проведать меня? Завтра или когда сможешь? Я хотел бы отблагодарить тебя: когда поправлюсь, приглашу куда-нибудь и сделаю хороший подарок.

Тереза молчала. А Элеонора? Впрочем, что Элеонора! Элеонора красивая, богатая шлюха, а Тереза Хиггинс, хотя и бедная, но порядочная и честная. И вдруг она вспомнила комод, кольцо с изумрудом, деньги и усмешку Нейла. Он знает, какая она честная!

И все же девушка не могла устоять.

— Хорошо, — прошептала она, — приду.

— Буду ждать, — с улыбкой отвечал Нейл, — запомни, ты обещала!

… Тереза шла домой по сотканной из солнечных нитей дороге, и в душе ее поднимался рассвет, рассвет первой девичьей влюбленности. В тот миг, когда Нейл Милнер своим взглядом, улыбкой и словами дал понять, что их встречи продолжатся, девушка словно бы вошла в потаенную дверь волшебного мира, и то, что было за его пределами, перестало иметь значение.

Здесь не было места расчету, она совсем не думала о том, что может дать знакомство с Нейлом. Главное, что они встретятся, она будет смотреть на него, говорить с ним, она окажется в центре его внимания, а это никак не меньше, чем стать осью Вселенной.

…Элеонора сидела в спальне перед высоким зеркалом, с ее плеч стекала, подобно потоку прозрачной воды, ткань роскошного халата. Стоящая за ее спиной Люсинда быстро и ловко орудовала щипцами для завивки волос.

— Где ты шлялась? — спросила Элеонора Терезу. — Я недовольна тобой!

— Я не шлялась, мэм! — очень четко, твердо, выделяя каждое слово, ответила девушка. — Мистер Милнер попросил проводить его домой, и я побоялась возвращаться ночью одна.

— Как он? — помедлив, произнесла Элеонора.

— Ничего.

— Ладно, иди. Займись работой.

У Терезы было хорошее зрение, но сейчас она прищурилась, как близорукая, и полоснула присутствующих взглядом, острым, как бритва. Гадюки! Ничего, сегодня никто не испортит ей настроения, даже они! Подумать только, Люсинды вчера и близко не было, подвиг совершила она, Тереза, и ею же недовольна эта продажная тварь!

Девушка почувствовала, как сильно ей хочется покинуть этот дом.

ГЛАВА VII

Тереза нерешительно постучала в дверь, одинаково боясь и ответа, и тишины.

— Кто там? — прозвучал знакомый голос.

Она не стала отвечать, потому что в горле вдруг пересохло, просто толкнула дверь и вошла.

Нейл смотрел на нее, приподнявшись на локте.

— Тереза! Вот так сюрприз!

— У меня сегодня выходной, — смущенно потупившись, пояснила она.

— Очень рад! Проходи.

Девушка сделала несколько шагов и остановилась. Его глаза наблюдали за нею, они и кололи, и ласкали, и жгли. Тереза пыталась усмирить разыгравшееся воображение и не могла.

Ее шоколадного цвета глаза под опущенными ресницами сияли радостно и чуточку стыдливо, голову с пышными буйными кудрявыми волосами венчала шляпка с завязанными под подбородком красными атласными лентами, а смуглые пальчики теребили поясок, перехвативший в талии простенькое ситцевое платье.

Нейл улыбнулся. Она излучала свет юности и застенчивой простоты, от нее исходило веяние свежести, точно в комнату проник утренний морской ветерок, и Нейлу захотелось обнять ее прямо сейчас и сполна насладиться ею.

Интересно, что таится в хрупком сосуде ее тела, какие чувства владеют ее душой?

— Как вы себя чувствуете, сэр? Он засмеялся.

— Гораздо лучше, Тереза. И называй меня просто Нейлом.

Девушка села на стул.

—Почему вы живете здесь? — спросила она и тут же отругала себя за излишнее любопытство.

Но Нейл ответил без заминки, он держался очень просто, доброжелательно. Тереза чувствовала, что расстояние между ними начинает стремительно уменьшаться.

— Таковы обстоятельства, Тереза. Я мог бы жить в более приличной гостинице или квартире, но вынужден пока оставаться здесь.

Немой вопрос в ее глазах не исчез, и он продолжал:

— Как ты можешь догадаться, в этом повинны те, кто недавно наведывался в дом к мисс Дуган.

Упоминание имени Элеоноры было неприятно Терезе. Почти с каждым мужчиной, который хоть однажды появлялся в доме, у Элеоноры были близкие отношения. А с Нейлом? Наверняка! Однако он упомянул о ней небрежно, без всякой искры, и у девушки отлегло от сердца.

— То, в чем эти люди обвиняют меня — ложь. — Нейл смотрел на девушку твердо, жестко, он будто надавливал на нее взглядом, пытаясь проникнуть внутрь ее мыслей, заставить чувствовать именно то, что ему хочется.

— Ты мне веришь?

— Да, — растерянно произнесла Тереза, понимая, что это не так. Никогда она не сможет заставить себя думать так, как хотят другие, хотя бы даже Нейл! Но какое это имеет значение сейчас?

— Вот и славно. — Через его улыбку по-прежнему просвечивало что-то жестокое, оно было в глазах, в чертах красивого лица… Ночь так и останется ночью, сколько ни зажги ярких огней!

Он взял девушку за руку, но Тереза освободилась.

— А у тебя есть враги?

— Есть. — Она вспомнила Кленси.

— Где? Здесь?

— Нет. Там, дома. Нейл лег на подушки.

— Ты должна мне рассказать о себе, Тереза. Почему ты в Сиднее? Поссорилась с родными?

— Нет, у меня очень хорошие мама и сестра. Просто мне захотелось уехать.

— Узнать лучшую жизнь? Это мне знакомо. Есть у тебя заветная мечта?

Тереза незаметно для себя напряглась, и взгляд ее изменился — она точно вступила на поле боя, непримиримая, непрощающая, несокрушимая, оставив за спиной свет романтики и добра.

— Есть! — Ноты ее голоса были чисты и тверды, как сталь.

Нейл, напротив, говорил мягко.

— Какая, если не секрет?

И очень удивился, когда эта такая хрупкая, нежная на вид девочка произнесла:

— Я хочу возвыситься над ними, отомстить им, уничтожить, растоптать — всех, кто меня обижал!

Нейлу хотелось рассмеяться, но он сдержался и произнес серьезно:

— Я тебя хорошо понимаю и не завидую тем, кто встанет у тебя на пути.

Тереза промолчала, а Нейл улыбнулся.

— Ты думаешь, я принадлежу к верхам общества? Нет! Во мне нет ни капли благородной крови! Видела б ты моего отца и братьев — этакие верзилы, сыны полей! Только мать у меня была другая…

— Была?

— Была и, наверное, есть. Красивая женщина, не созданная для тяжелой жизни. Давно я ее не видел…

Он стал печальным, погрузившись в воспоминания, черты его лица вдруг обрели одухотворенность, взгляд просветлел, и девушка любовалась им под громкий стук собственного сердца. Если бы он опять захотел взять ее руку в свою, она, возможно, не отстранилась бы!

Тереза подумала о матери, Тине и Айрин. Айрин красива, на ней хорошо сидит любое, самое простое платье, а как бы она смотрелась в одеянии леди! Она из тех, кто не задумывается о своей внешности, но всегда остается привлекательной. Однако Айрин считает, что ее место там, где она живет, и будет смиренно тянуть лямку, не пытаясь что-либо изменить.

А мама? Она же была не из бедных… Но потом, оказавшись в других условиях, похоже, никогда не жалела о потерянном. Да, но у нее был отец, человек, в котором больше благородства, чем у любого князя или короля.

А сестра? Светловолосая стройная Тина… Сестра всегда казалась красивее, но Тереза искренне любила ее и потому никогда не завидовала. Тина — вторая Айрин, только нежнее, образованнее и… беззащитнее. У Айрин — смекалка простолюдинки, у Тины — глубина мыслей и чувств. Довольна ли она своей жизнью? Кто знает! Может, какой жизнью человек живет, для той он и создан… в данный момент! Зачем горевать о том, что" на море штиль, когда еще только латаешь паруса? Всему свое время — проблемы чаще разрешаются сами собой, ибо что-то неведомое ведет нас по жизни. Придет время выйти в море, и появится ветер!

— Я стал чужим своей семье и своей среде, — сказал Нейл, — а враги у меня есть и были. И я тоже хотел расплатиться.

— Вы отомстили им?

— И да, и нет. Просто они по сей день пашут землю, а я…

— Что плохого в том, чтобы пахать землю? — возразила Тереза. — Мой отец тоже этим занимался, был счастлив и жил не хуже других!

— Ничего плохого, но я изведал нечто большее и еще больше надеюсь получить. Нет, я не плевал своим обидчикам в лицо, не швырял на стол козырные карты, но некоторые сравнения меня утешают. А вообще, ты права, Тереза, надо наказывать тех, кто причиняет нам боль, надо бороться с ними и мстить, иначе эти унижения будут продолжаться до бесконечности. Только оружия подходящего нет, ведь так? Ничего, кроме веры, надежды и ненависти.

Тереза подумала о том, что последнее слово в этом трио обычно «любовь», и она хотела говорить не о ненависти, а именно о любви. Несмотря на все свои обиды, она была в стане мечтателей, а не разочарованных.

Тереза желала любви, но иногда боялась ее, потому что чувствовала: любовь — это плен. А она хотела навсегда остаться свободной.

— Может, принести вам поесть? — спросила она, надеясь переменить тему.

— Буду тебе очень обязан. Тебе бы тоже не мешало перекусить, ты такая худенькая…

Он оценивающе оглядел ее, и Тереза, невольно сжавшись, покраснела. Конечно, он не находит ее привлекательной! Разве Тереза Хиггинс может нравиться мужчинам? Хотя одному мужчине она точно нравилась. Даллас Шелдон! Что-то кольнуло ее сердце и ушло. Даллас — из серого настоящего, ничего загадочного в нем нет, он не сказочная птица, как Нейл.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Не страшно жить в Сиднее?

— Я уже привыкла.

Он говорил с нею как со взрослой, но не как с равной и совсем не так, как Даллас, без любви и вдохновения в глазах, и все же она явно нравилась ему! Нравилась!

И Тереза не могла дождаться часа, когда снова увидит его.

И вот наступил тот самый день, который Нейл Милнер собирался посвятить Терезе.

Она с утра готовилась к встрече, дрожа от радости и страха. Напудрилась, причесалась, стараясь справиться с буйством волос, надела специально купленные по такому случаю туфли на каблуках и лучшее платье.

И все же она показалась себе бедной и жалкой, когда увидела Нейла, стройного, красивого, элегантного в темном костюме, белой рубашке из тончайшего полотна, модном галстуке и перчатках. Он стоял посреди своей убогой комнаты и улыбался Терезе.

Девушка скромно поздоровалась. Она заметно упала духом. Это не укрылось от молодого человека, и тогда он, слегка отступив, позволил ей увидеть то, что приготовил заранее: на кровати, несколько небрежно брошенное, лежало белое платье из бельгийского гипюра — настоящая драгоценность, — сшитое с безупречным вкусом, так, что классическая простота была равной изысканности.

Рядом покоилась обтянутая белым шелком шляпка с белоснежными перьями, уложенными пышными кольцами, а на полу стояли белые туфли.

Тереза обомлела. Она не ожидала такого диковинного подарка, похожего на наряд богатой невесты.

Нейл, спрятав довольную улыбку, с подчеркнуто почтительным видом подвел ее к кровати и произнес самым обычным голосом:

— К сожалению, выбирал на глазок — может оказаться велико. Ну ничего, если что, заедем к модистке и подошьем. Примерь, я выйду.

Тереза взглянула на него, и Нейлу показалось, что он тонет в ее темных глазах, в которых блестели слезы благодарности и зарождавшегося восторга.

— Мне?

Он снисходительно улыбнулся.

— Да. Красивый подарок красивой девушке. Надень же!

Потом вышел и оставил ее одну. Тереза прикоснулась к платью, прохладному, шуршащему, точно снег в морозную ночь. Боязливо оглянувшись на дверь, она быстро сняла свое платье, оставшись в старом корсете и льняных панталончиках. Ее худощавое смуглое тело с тонким станом и узкими бедрами дрожало от непонятного возбуждения.

Платье мягко облегало талию, плечи и было лишь слегка свободным в груди. Жаль! У Тины с ее прекрасной фигурой не возникло бы такой проблемы. Материя была стянута назад и подчеркивала все линии тела. Узкая юбка почти касалась пола, но, когда Тереза надела туфли, все встало на свои места.

Нейл, войдя, не узнал ее. Шляпка, похожая на гордую ладью, с фантастическим сплетением воздушных перьев, издали напоминающих белоснежные паруса, красиво сидела на изящной головке. Выбившиеся из прически пряди волос легким облаком окружали смуглое лицо. Девушка казалась испуганной маленькой птичкой и в то же время была исполнена гордости за саму себя — почти неизведанное ею прекрасное чувство.

Ее лицо сияло, она расцвела на глазах, и Нейл впервые почувствовал, что значит доставлять радость другому, тем более тому, кто никогда ничего не имел.

Тереза не знала, куда он ее повезет, и всецело доверилась спутнику.

Нейл сказал, что сначала они поедут в казино. «Ты принесешь мне удачу, девочка. Сегодня весь Сидней будет наш!»

У него было веселое настроение. Прежде чем покинуть город, он не прочь был немного покуражиться. Иначе чем еще объяснить появление Нейла Милнера в обществе робкой, не умеющей себя вести, неловкой девочки в самом сердце столичного мира? Он от души забавлялся, глядя на нее, и чувствовал себя благодетелем, совершающим поистине царское деяние. Рано или поздно эту девочку все равно обесчестил бы какой-нибудь матрос, а так она хоть насладится жизнью, хотя бы немного вкусит настоящей ее прелести, о чем будет вспоминать всю свою жизнь. И потом он даст ей денег…

Тереза несмело вошла в полутемный зал, отделанный в красновато-коричневых и зеленых тонах. В пушистых коврах тонули звуки шагов, все казалось обманчиво-приглушенным, притягивающим и зовущим, точно пение сирен.

В мягком полусвете она увидела покрытые бархатом столы и сидящих за ними людей, каждый из которых, явно или скрытно, был одержим неведомой ей сильной страстью. Желтые тени ложились на лица игравших, на тех, кто обслуживал их, и тех, кто наблюдал за ними. Тени падали на белый наряд Терезы, придавая ему оттенок потускневшей от времени позолоты.

Нейл поддерживал девушку под локоть. Они прошли к одному из столов и остановились, чтобы понаблюдать.

Она ничего не понимала, ни сути игры, ни того, почему никто не гонит ее прочь. Может быть, потому, что она с Нейлом? Нейл — вот ее пропуск сюда, ибо сама она для всех, кто здесь находится, никто и ничто.

Нейл — пропуск в сияющее красками будущее! Будущее, в которое она все-таки не верила… Она и Даллас — это было близко и понятно, согревало живым теплом, а она и Нейл…

Потом Нейл сел в кресло, а Тереза встала за его спиной. Он выигрывал и проигрывал, а она следила за его действиями, не особо вникая в них, окутанная этой непонятной атмосферой, точно тайной глубокого сна.

— Хочешь сыграть? — спросил Нейл, поворачиваясь. — Ты новичок, тебе может повезти.

Она бессознательно кивнула, и он, поднявшись, уступил ей место.

— Пожалуйста, фишек для леди! — сказал он крупье и протянул бумажку.

Леди… Нелепость! Неужели это не сон?

Тереза смотрела на расчерченный стол и ничего не соображала. Здесь, перед нею, была раскинута магическая карта, и на ней нужно было отыскать знаки своих созвездий.

Она видела, как делают ставки другие. Нейл пытался подсказывать ей, но девушка ничего не слышала. Какие-то видения проплывали перед нею, точно разгадки вещих снов.

— Тринадцать, красное, — услышала она свой голос.

Колесо фортуны закружилось с насмешливым шуршанием, но девочка в белом наряде цветущей невинности, опьяненная грезами, была выше земных страстей.

— Ваш выигрыш, мэм!

Тереза подняла глаза, а Нейл сзади стиснул ее худенькое плечо сильной рукой.

— Тереза, девочка, вот это удача! Ставь еще!

— Зеро, — сказала она.

— Не надо на зеро…

— Зеро! — упрямо повторила девушка, и глаза ее заблестели.

И действительно выпало зеро, а потом еще два раза черное и красное.

Она выигрывала легко, быть может, потому, что не очень к этому стремилась. Ей важно было находиться рядом с Нейлом в ореоле любви, счастья и сознания своей привлекательности, а остальное мало ее волновало. Человек запросто получает то, о чем не мечтает и чего не ждет, но, когда он хочет достать то, что близко и дорого его сердцу, из-под ногтей, бывает, сочится кровь.

Потом Нейл повез Терезу в театр, затем в ресторан, где она ела форель, шоколадный торт, персики и мороженое и, повинуясь воле спутника, пила вино. Нейл целовал девушке руку, будто она на самом деле была леди, и с непонятной настойчивостью смотрел ей в глаза.

И все же, несмотря на всю эту атмосферу, Тереза не ощущала подлинного триумфа. Очевидно, суть в том, что происходит у тебя внутри… Этот вечер должен был быть полон затаенной печали прощания с невинностью души и тихой радости рождения первого большого чувства, состоянием предрассветной нежной глубокой тишины, а не пылающего дня.

Они вернулись в комнату Нейла, когда совсем стемнело. Тереза собиралась переодеться и ехать домой. Признаться, ей было немного грустно — спектакль сыгран, занавес вот-вот опустится и наступит завтра, которое означает возвращение назад.

— Подожди, — сказал Нейл, — задержись немного. Давай выпьем по последнему бокалу.

Девушка покачала головой. Она не могла говорить из-за странного жалобного чувства, внезапно проникшего в душу.

— Не надо грустить, — негромко произнес Нейл и погладил Терезу по голове. — Вот, возьми. — И вложил ей в руку деньги.

— Что это?

— Твой выигрыш.

Взглянув на деньги, Тереза ощутила неприятное чувство. При чем тут они?

— Так много? Зачем? Оставьте себе. Нейл засмеялся — весело, без издевки.

— На мой взгляд, их никогда не бывает много… Тебе они не нужны, нет? А что тебе нужно?

Тереза промолчала.

— Возьми, Тереза, — сказал он.

— А вы?

— Мой выигрыш у меня никто не отнимет.

С этими словами Нейл прислонил девушку к стене почти у самого входа, где они стояли все это время, и стал целовать. Он не давал свободы ее рукам, и постепенно Тереза перестала сопротивляться. Поцелуи Нейла были настойчивы и опасны, ибо он знал, что произойдет дальше, был уверен в себе и не пытался сдерживать свои желания. Такие, как Тереза, обычно становятся легкой добычей, а уж после такого вечера…

— Ты прелесть, Тереза, — прошептал он, давая ей мгновение передышки, но не настолько долгое, чтобы она успела прийти в себя. — У меня еще не было такой девушки…

Его страстные слова и поцелуи пробудили в ней нечто неведомое, лишили разума… Терезе казалось, будто в тело влили что-то расплавленное, горячее… Она задыхалась и прошептала из последних сил:

— Не надо… Нейл!

— Нет-нет, не бойся!

А сам увлек ее туда, где прежде лежал тот чудесный наряд, что теперь был на ней, и Тереза, подчиняясь рукам Нейла, упала поперек кровати. Она чувствовала его настойчивость и понимала, чего он хочет. Она позволила себе некоторое время не сопротивляться и обнаружила, что его прикосновения, о каких порядочной, скромной девушке стыдно и подумать, очень приятны. Сейчас она узнает ту великую тайну любви, разговоры о которой только и слышала все последнее время! Однако что-то в ней противилось тому, чтобы сдаться до конца. Терезе казалось, что она любит Нейла только за его элегантность, красоту, любит просто как сияние своих несбыточных желаний…

Но вот ее одежда уже валяется на полу, и она, сама того не чувствуя, крепко, страстно обнимает Нейла. Это было естественно для той, кем она была весь этот день, а для другой… Настоящая Тереза Хиггинс проснется лишь завтра и будет жалеть о том, что уже случилось, едва ли больше, чем о том, что еще не сбылось.

Тереза смотрела в окно. Было совсем еще рано и потрясающе красиво. Там, за холодными стеклами, пробуждался рассвет, и небо над зеркально-прозрачным заливом имело цвет густых сливок, а еще выше было темно-голубым, и на нем таял белесый, точно сотканный из тумана, слепок луны.

Тереза думала. Почему и как получилось, что она отдалась мужчине, который не был ей мужем и даже не обещал жениться? Почему она оказалась столь слабой и не смогла устоять — не столько перед Нейлом, сколько перед самой собой? Она, девочка из Кленси, городка с другой моралью, с другими взглядами, с точки зрения которых в этом случае тайна любви обернулась разгадкой порока.

В этот момент ее желания оказались сильнее… Этот момент — станет ли он роковым? Если нет, то, пожалуй, не стоило так терзаться!

Нейл проснулся позднее Терезы и удивился, увидев ее стоящей возле окна, тоненькую, напряженную, объятую утренним светом, точно пламенем фитилек свечи.

— Тереза! — позвал он.

Она обернулась. Пряди ее распущенных волос были разбросаны по плечам и спутались, точно стебли вьющихся растений, а взгляд казался сумрачным, будто вход в неведомый храм.

Нейл улыбнулся. Все вышло так, как он задумал, а кульминация вечера получилась даже более захватывающей и приятной, чем можно было ожидать. Что ж, общение с этой девочкой, в теле которой течет, подобно бурной реке, кровь жителей южных стран, способно подарить немало любовных восторгов. Невинность и страстность — что может быть притягательней этого сплава!

— Почему ты там стоишь? Иди ко мне!

Девушка напряженно молчала.

— Тебя что-то тревожит?

Она пронзила его, человека, которому совсем недавно бескорыстно вручила ключ своих тайных и явных страстей, твердым взглядом.

— Если мы немедленно обвенчаемся, все будет в порядке!

Нейл не сводил с нее глаз. Да, ее тело отныне принадлежало ему, но завладеть душой этой девочки было бы, пожалуй, непросто, хотя ему вполне хватало того, что он получил.

— Обвенчаться? Немедленно?! — ошеломленно повторил он и добавил: — Вот ты, оказывается, какая!

Потом приподнялся и откинул одеяло.

— А теперь скажи, как тебя звали дома? Терри?

— Тесси, — прошептала она с глазами, полными слез.

Дом! Мама и Тина! Тина никогда бы не смогла так поступить!

— Тесси? Так вот, милая Тесси, мы обязательно поженимся, но немного позднее. А пока ты возьмешь расчет в доме, где сейчас служишь, и поселишься у меня. Ты не будешь больше работать, я сам стану заботиться о тебе. И немедленно улыбнись!

Но она не подчинилась и с робким упреком произнесла:

— Но вы даже не сказали, любите ли меня!

— Я люблю тебя! — просто и без заминки произнес он, и серо-синие глаза его улыбались. — А ты?

Она покраснела.

— Да.

— Нет, не так! «Я люблю тебя, Нейл».

— Я люблю тебя, Нейл…

Она несмело улыбнулась, и он рассмеялся.

— А теперь забудь все свои обиды и запомни: тебя ждет совершенно новая жизнь!

Нейл оказался прав. Тереза переехала в его комнату, и жизнь действительно изменилась.

Она стала любовницей Нейла и, признаться, не очень долго переживала по этому поводу.

Прошло немного времени. Тереза жила легко и свободно между прошлым, которое уже ушло, и будущим, которое как будто бы еще не наступило, жила в том удивительном состоянии, которое зовется счастливым ожиданием.

Она готова была по привычке вскакивать ни свет ни заря, но Нейл принуждал ее валяться в кровати до полудня. Все же Тереза вставала раньше него, и Нейла неизменно трогало то, что она, едва он просыпался, бросалась к нему в постель и обвивала шею теплыми, нежными руками. Он запрещал ей заниматься уборкой, потому что в гостинице была служанка, а поскольку Терезе не нравилось, как эта девушка выполняет свои обязанности, приучал ее не обращать внимания на мелочи.

Нейл с презрительной усмешкой переворошил ее одежду и велел все выбросить. Взамен он купил кремовый пеньюар с плиссированными рукавами, несколько шелковых платьев и разные мелкие вещицы, дорогие, изящные, каких она сроду не имела.

Завтракали и обедали они в маленьком кафе неподалеку от гостиницы. Сидя на открытой веранде, любовались парусами яхт, зеленым простором холмов и морской водой. А ужинали обычно в номере, где волшебная ночь являлась продолжением сказочного вечера.

Нейл нигде не работал, но деньги у него были, и в ответ на все вопросы он только отшучивался.

У него оказался веселый нрав, и они постоянно смеялись. Нейл удивлялся, до чего легко, оказывается, доставлять радость бедной девушке, не привыкшей к сколько-нибудь дорогим подаркам и хорошим вещам. Жизнь с ним была легкой, но во многом поверхностной. Нейл не читал книг, и беседы Терезы на эту тему не имели успеха. Он не стремился проникнуть в ее внутренний мир, не давал ей возможности познакомиться со своим, и девушка иногда со страхом, сожалением и тревогой думала о том, что в духовном плане их почти ничего не сближает. Ее чувство основывалось на чистой созерцательности — и только.

Безделье расхолаживает тело, бездумность — разум и душу. Из всех занятий Терезы Нейл признавал лишь заботу о красоте тела, лица и волос, и под его руководством юная любовница постигала тайны нарядов, духов, помад, училась разным женским премудростям.

Постепенно Тереза перестала терзаться мыслями о том, женится ли он на ней. Иногда Нейл уходил по вечерам, и она спокойно дожидалась его, сидя на постели с книжкой и коробкой конфет, — ей не приходило в голову, что однажды он так же уйдет и не вернется.

Она любила Нейла, хотя их ничего не сближало, кроме неистовства любовных объятий. А он, наблюдая за девушкой со стороны, с удивлением сознавал, что привязался к ней больше, чем хотелось бы, и, когда придет час расставания, больно будет не только Терезе. Поэтому, размышляя о скорой разлуке, Нейл все больше склонялся к тому, чтобы обойтись без объяснений, просто исчезнуть, и все, иначе последствия могут стать непредсказуемыми. Совесть его не мучила. Они заключили негласный договор: ему что-то нужно было от девушки, но и ей от него тоже, они получали одинаковое удовольствие от этой связи, значит — квиты. Кроме того, он решил оставить ей денег даже больше, чем было положено в таких случаях: пусть порадуется, когда еще ей попадется такой щедрый кавалер!

ГЛАВА VIII

«Едва минует тот порог, за которым перестаешь бояться судьбы, как она тут же — в назидание и в наказание — показывает тебе звериный оскал», — с такой мыслью Тереза жила вот уже несколько дней. Она чувствовала тяжесть в душе, тяжесть в теле — груз отчаяния и бремя зарождавшихся ужасных подозрений.

Человек, в объятиях которого она засыпала и просыпалась последние три месяца и которого она так и не смогла как следует узнать, исчез, оставив после себя лишь расписку в том, что за комнату уплачено за месяц вперед, и белый конверт с деньгами, к которому Тереза не притронулась до сих пор.

Она в гневе и страхе стискивала зубы, и слезы, злые слезы лились из ее темных глаз. Нейл ушел, не сказав на прощание ни слова! Три месяца он навязывал ей свой образ жизни, отучал от привычного и приучал к другому — совершенно чуждому ей; лепил из нее то, что ему было нужно, что нравилось, — подобие самого себя, а потом выбросил, как неудавшееся творение, испорченный холст, вышедшую из моды рубашку.

Тереза не знала, что ей делать, она пребывала в отчаянии и некоторое время вообще никуда не выходила, но сегодня решила зайти к Айрин. Ей было совестно рассказывать кому бы то ни было о том, что случилось, и в то же время хотелось поделиться своими проблемами.

Она с трудом поднялась с постели, с рассеянным видом взглянула на лежавший на стуле корсет и взяла в руки платье. Оделась, провела щеткой по волосам, кое-как собрала их на затылке, перетянула лентой и даже не подошла к зеркалу. Она знала, что там увидит — напряженное, подурневшее лицо с синевой под глазами и бледными губами.

Девушка едва доплелась до дома, где жила Айрин, и постучала без всякой надежды застать подругу на месте.

Но Айрин в этот день, к счастью, не работала. Открыв дверь, она несколько секунд удивленно смотрела на девушку.

— Тереза? Господи! Я так рада! Куда ты запропастилась? Входи!

Тереза прошла в комнату, сразу же села и провела рукой по влажному лбу.

— Ты что, плохо себя чувствуешь?

— Да, что-то не очень…

Айрин вытерла о передник мокрые руки, взяла стул и присела рядом. Она, как всегда, была одета очень просто, ее золотисто-рыжие волосы были скручены сзади аккуратным узлом.

— Как твои дела? — еле слышно спросила Тереза.

— Мои? Ты лучше скажи, что случилось с тобой!

— Ничего, — ответила Тереза и замолчала.

— Знаешь, — Айрин встала и ободряюще улыбнулась, — давай я тебя накормлю. Ты что-то совсем похудела и такая бледненькая. Хочешь есть?

— Где дети?

— Пошли погулять.

— А Аллен?

— В плавании.

Терезе было совестно, но она и правда вдруг нестерпимо захотела есть, как не хотела уже давно. Она и не помнила, когда и что ела в последний раз, такая ею владела апатия, вялость…

Бледная, худая… Все старания последних месяцев пошли насмарку. Теперь она выглядела в сто раз хуже, чем до встречи с Нейлом, проклятым Нейлом, которого никогда не простит! Тереза уже сомневалась в том, что любила его по-настоящему, иначе разве отвращение и гнев сменили бы так быстро нежные чувства? При воспоминании о нем она с трудом могла конкретно представить что-то хорошее или что-то плохое, чаще перед глазами начинало маячить расплывчатое серое пятно, а к горлу подкатывала тошнота. Тошнота, которая мучила ее все последнее время и только чудом отступила сейчас. Господи, как хорошо, что на свете существует Айрин! Она бы просто умерла теперь без дружеского участия и поддержки! Айрин сама-то немногим старше, но Терезе хотелось прижаться к ней,как когда-то в Кленси к маме, и выплакать всю свою боль. Айрин наверняка что-то посоветует и чем-то поможет. Тереза была уверена.

Она набросилась на еду и заметила, что Айрин тревожно смотрит на нее добрыми голубыми глазами.

— Как ты жила все это время, Тереза? — осторожно спросила молодая женщина и незаметно оглядела подругу.

— Так… жила…

— Одна?

— Нет…

— Работала?

— Нет, я уже давно ушла оттуда.

— Я так и подумала. Скажи, ты… нездорова?

Тереза вздрогнула, и глаза ее тревожно забегали.

— Что ты имеешь в виду? Айрин пожала плечами.

— Я думала, ты пришла мне сказать… Может, конечно, я ошибаюсь… Ты не беременна, Тереза?

Терезу точно камнем по голове ударили. Беременна?! Взгляд ее остановился. О Господи!

— Не знаю, — прошептала она. Айрин подсела ближе и попросила:

— Расскажи мне все! Мне ты можешь довериться.

И Тереза рассказала, мучаясь от стыда за свою сломленную гордость. Боже, она еще смотрела на Айрин и женщин с кухни свысока!

Айрин в досаде слегка стукнула кулаком по столу.

— И он уехал навсегда?

— Думаю, да, — уныло протянула Тереза. — Айрин, ты считаешь, это правда, что я…

— Да, похоже на то. Все признаки налицо. Судя по твоим словам уже около двух месяцев.

Терезе от ужаса хотелось завыть. Она вся словно окаменела, и не могла двинуться. У нее там, внутри, что-то живое, чужое, ненужное ей, то, от чего никак не освободиться вплоть до часа, предначертанного природой. А до этого оно будет расти, шевелиться, жить своей жизнью в ее теле, и нужно будет это терпеть — какой кошмар! Ребенок! Зачем он ей, зачем! Появление злосчастного существа будет означать крах жизни, борьбы, всех надежд! Никакого будущего — крест на всем! Ей всего шестнадцать, она не замужем и беременна! Что же теперь делать, что?! Куда она денет ребенка, на что будет жить и сколько предстоит вынести до его появления?! Она вся дрожала, и пальцы судорожно скребли стол. Вот и все, она стала как все, даже хуже, опустилась на самое дно, погубила себя, свою жизнь…

— Тереза, — сказала Айрин, видя состояние несчастной девушки, — может, лучше будет, если ты вернешься домой, к своей маме?

— Нет, Айрин! — Тереза даже содрогнулась. — Ни за что, нет! Не могу, не могу!

Она дико замотала головой.

— Почему? — тихо спросила Айрин. Она была очень расстроена.

— Ты не знаешь, как там относятся к таким поступкам! Я никогда туда не вернусь!

Господи, она потеряла все: дом, маму, Тину! Навсегда! Опозорила их! Все отвернутся от них, если узнают! И на Тине, сестре шлюхи, никто не женится. А ведь Тина всегда мечтала жить в Кленси, иметь семью и… детей!

Нет, уж лучше Сидней, где ее никто не знает. Слиться с общей массой, затеряться в толпе — сейчас Тереза хотела только этого.

— Он ничего тебе не оставил? — спросила Айрин.

— Вот! — Тереза с ненавистью вытряхнула деньги из конверта.

Айрин заметно повеселела.

— Сколько тут?

— Не знаю!

Женщина стала пересчитывать. Много денег — это очень хорошо! Все-таки мужчина, с которым жила Тереза, человек порядочный — денег хватит и на жилье, и на еду, да и на приданое для маленького. На что еще может рассчитывать бедная девушка, когда сходится с человеком выше ее по положению и достатку? Отец Кристиана, внебрачного сына Айрин, вообще ничего ей не оставил, и мать чуть не выгнала девушку из дома и попрекает до сих пор. Конечно, Терезе этого говорить нельзя, потому что она явно считает, что этот человек был обязан жениться на ней или же обеспечить до конца жизни.

— Не надо! Не нужны мне эти деньги, не нужны! Я вытру о них ноги, я…

— Нет. — Айрин ласково положила руку на локоть девушки. — Они тебе пригодятся. Если ты хочешь остаться в Сиднее, то надо будет как-то дотянуть до родов — снимать квартиру, хорошо питаться, а когда придет срок появления на свет ребенка, оплатить услуги врача. На все это уйдет очень много денег, даже больше, чем есть в этом конверте.

— У меня есть еще деньги, я накопила за время службы.

— Очень хорошо. Я помогу, чем сумею, Тереза, можешь на меня положиться. — Она принялась гладить волосы подруги. — И не плачь, не плачь! Со мной тоже случилось такое, ты же знаешь, и, уверяю тебя, это можно пережить!

Вечером Тереза вернулась в гостиницу. Девушка-служанка, попавшаяся навстречу, пренебрежительно хмыкнула, и Тереза вспомнила, как Нейл говорил: «Если человеку что-то нужно от тебя, он станет любезничать, улыбаться, из кожи вон вылезет, чтобы понравиться и заслужить твое расположение; но едва дело сделано, может даже не поздороваться с тобой, и, кроме равнодушия, ты не увидишь в его глазах ничего».

Да, точно, вот так с нею и обошлись, и какая разница, была ли она виновата сама? И теперь надо как-то жить. А как, если нет сил, потеряны все надежды, утрачены все желания и ничего не осталось от грез?

Все кончено, все ушло — навсегда.

ГЛАВА IX

Тереза спустила на пол босые ноги и поднялась с невероятным усилием, еле сдержав стон. Ей хотелось пить, но чашка у изголовья была пуста. Тереза проковыляла к столу, взяла кувшин с водой и жадно припала к нему.

Потом вернулась к кровати и легла. Сердце бешено билось, перед глазами все плыло, и что-то нестерпимо жгло внутри.

Три дня назад здесь, в комнатке Айрин, Тереза родила мальчика.

Она подняла глаза к белому, изборожденному трещинами потолку, в который смотрела все последние дни и в тот самый ужасный, когда тело разрывала дикая боль, следом за которой наконец-то пришло освобождение. Слава Богу, это уродливое визжащее создание покинуло ее утробу и исчез огромный живот, вид которого сводил Терезу с ума.

Она радовалась тому, что обрела привычный вид, и одновременно огорчалась — бремя не исчезло, отныне этот груз, который зовется ее сыном, будет висеть у нее на шее до конца жизни.

Вошла Айрин с младенцем на руках. Она носила его к кормилице — у Терезы с самых родов не было ни капли молока.

Айрин… Только с ее помощью и удалось все это пережить. Она поддерживала Терезу все время, нашла хорошего доктора и, невзирая на недовольство родных, настояла, чтобы подруга временно, пока не поправится, поселилась у нее.

— Смотри, он уснул, — сказала она, отогнув край одеяла и любовно глядя в личико ребенка.

Тереза скользнула по живому свертку отчужденным взглядом. Она не могла внушить себе, что это ее сын. Ей казалось, что это ребенок Айрин или чей-то еще, чей угодно, но не ее.

— Положи тут, — Тереза, видя, что женщина намеревается дать мальчика ей в руки, показала на кровать.

Айрин осторожно положила ребенка поверх одеяла и вынула какой-то сверток.

— Тут наши женщины собрали тебе немного денег…

Тереза вспыхнула.

— Рут, наверное, смеялась надо мной?

— Нет, никто не смеялся, все просили передать тебе привет и чтоб скорее поправлялась… А ты что, опять вставала? Еще рано, Тереза, нельзя! Я подам тебе все, что нужно.

— Все равно скоро придется подняться, — ответила девушка. — Не могу же я лежать тут все время. Ты сама говорила, скоро возвращается Ален — как ему это понравится?

Айрин слегка изменилась в лице.

— Ничего, — сказала она, — Аллен переживет. А ты еще слишком слаба.

— Но у меня почти не осталось денег…

— У меня есть. Приедет Ален — даст мне еще.

— Тебе они самой пригодятся. Ты уже заложила мой гардероб?

Тереза имела в виду наряды, подаренные Нейлом. Она смотреть не могла на эти тряпки, как вообще не желала думать ни о чем, что связано с мужчинами, ибо мысли эти вызывали стойкое отвращение. Сначала она хотела отдать все вещи Айрин, но та отказалась, сказав, что Аллен не любит, когда она наряжается: «Он ревнует меня, не хочет, чтобы я нравилась другим мужчинам, боится, что я могу ему изменить». «Да он сам наверняка изменяет тебе!» — хотела ответить Тереза. Нет уж, никогда она не станет ничьей собственностью! Еще не хватало, чтобы какой-то болван стал ей приказывать, что делать, а чего не делать.

— Нет, еще не ходила, — ответила Айрин, — завтра узнаю.

Потом опять наклонилась к ребенку.

— Смотри, — нежно произнесла она, стараясь вызвать интерес Терезы, — у него голубые глазки… Правда, может, потом потемнеют. У моего Кристиана так было. А личико смуглое, как у тебя. Волосы черные. Интересно, они будут как твои?

— Не дай Бог! — ответила Тереза и вдруг разрыдалась.

— Не надо, не надо, Тереза! — успокаивала Айрин, обняв ее за плечи. — Все пройдет! Ты, наверное, вспомнила отца своего ребенка?

Тереза аж затряслась от злости.

— Что?! Да я его ненавижу! — выкрикнула она, сжав кулаки. — Попадись он мне только, убью своей рукой!

В глазах ее было столько неукротимой решимости, что Айрин отпрянула. И это молодая мать, по существу еще сама почти девочка, хрупкая Тереза!

— Успокойся, — сказала женщина, — забудь. И главное — не жалей. Теперь у тебя есть малыш…

— Не нужен он мне! — вырвалось у Терезы. Господи! Теперь еще придется притворяться, будто она пылает нежностью к этому младенцу, который только и знает, что пищать да пачкать пеленки! И он такой противный… Что симпатичного находит в нем Айрин — непостижимо!

Айрин вздохнула. У нее самой все было по-другому. Она любила отца своего ребенка, хоть он и бросил ее, и Кристиана полюбила, едва он появился на свет. Да, было трудно, очень трудно, но она принимала тяготы жизни без ожесточенности в сердце.

— Может, все же уедешь к матери, — нерешительно начала она, — пойми, мать поможет тебе нянчить маленького, да и вообще. А здесь…

Но Тереза перебила, не дав досказать:

— Скажи-ка лучше, ты нашла какую-нибудь женщину?

В лице Айрин отразилось недовольство.

— Нашла, но… Поверь мне, Тереза, в таких местах дорого берут, а смотрят за детьми из рук вон плохо. Я бы ни за что не отдала своего ребенка в чужие руки. Тебе надо думать прежде всего о своем малыше: а для него лучше всего будет жить с тобой.

— Но я все равно не могу его кормить, — с непреклонным видом возразила Тереза. — А так он будет сыт, за ним присмотрят. Я смогу пойти работать и стану платить за его содержание.

— Но он же совсем крошечный, ему нужна мать! — прошептала Айрин, с жалостью глядя на завернутое в одеяло маленькое тельце. — Господи! Тереза! Хорошо хоть тебе не приходит в голову отдать его в приют!

В ответ девушка отвела глаза в сторону.

— Не делай этого, слышишь! — Айрин схватила ее за руку. — Ты не найдешь себе места всю жизнь, помяни мое слово!

— Я вовсе не думала об этом, — оправдывалась Тереза. — Я просто пристрою его на время у няньки, а потом, когда появится возможность, возьму к себе.

— Ты хоть по выходным его забирай!

— Видно будет, — уклончиво ответила девушка. Айрин улыбнулась.

— А как мы его назовем?

— Что? — Тереза в недоумении повернула голову. Она совсем забыла, что ребенку нужно дать имя.

— Может, в честь твоего отца? Ты мне как-то говорила о нем. Как его звали?

— Барри. Нет, этому ребенку нечего носить его имя!

— Но, Тереза! Маленький же ни в чем не виноват!

Когда ты это поймешь?!

— Никогда!

Послышался шум, и вошли дети Айрин — Кристиан и малышка Делайла.

— Тереза! — Кристиан улыбнулся девушке: она ему нравилась. — Мама, можно мне подержать ребеночка?

— Нет, он уснул. Возьми Делайлу и идите в другую комнату.

Айрин поправила одежду детей и приласкала привычным материнским жестом.

— Не может быть, чтобы ты его не полюбила!

— Оставь это! — досадливо отмахнулась Тереза. Она сидела на кровати в одной сорочке, сползшей с тощего плеча. Ее лицо было бескровным, тело — плоским и худым. Страдания последних месяцев и дней стерли с ее облика почти все краски юности и зарождавшейся женской красоты. Ей исполнилось семнадцать, ей и Тине — в один день. Тереза вспомнила, как они беседовали, сидя на крылечке в день перед ее бегством, и опять заплакала. Увидятся ли они когда-нибудь?

…Через пару дней вернулся Ален — здоровенный грубоватый парень, от шагов которого дрожал пол.

Тереза слышала его разговор с Айрин в соседней комнате.

— Твоя мать сказала, что у тебя живет какая-то шлюха?

— Это Тереза, моя подруга, — спокойно отвечала Айрин. — Она не шлюха, Аллен, хорошая девушка, просто попала в беду. Ей надо помочь.

— Вечно ты всем помогаешь! Дети тут крутятся, а теперь еще эта подруга… Где ж мы будем спать этой ночью, а?

Айрин что-то негромко произнесла, и Аллен недовольно ответил:

— Ладно, сегодня так и быть, пусть ночует, а завтра скажи ей, чтоб проваливала!

— Нет, она останется здесь! Ну пожалуйста, Аллен! — Айрин почти умоляла.

Надо же, ведь это ее дом, а не Аллена! Разве можно так унижаться! Тереза встала и в одной сорочке появилась в дверном проеме.

— Я уйду, — сказала она, прожигая Аллена ненавидящим взглядом, — сегодня.

— Тереза! — Айрин густо покраснела. — Нет-нет, я тебе не позволю! Куда ты пойдешь! Аллен!

— Ладно, — сказал тот, окинув фигурку девушки смущенным взглядом, — живи, никто тебя не гонит.

«Скотина! — подумала Тереза. — Ничего, придет время, я всех вас обведу вокруг пальца, вы у меня попляшете!»

«Мама, Тина, Айрин, — сказала она себе, — всех остальных — в огонь, под ружье, в холод забвения, в мрак небытия!»

Два месяца спустя Тереза и Айрин шли по улицам Сиднея, обе одинаково бедно одетые. Айрин несла ребенка Терезы, а Тереза — мешочек с детскими вещами. Месяц назад они заложили наряды Терезы и на вырученные деньги купили полное приданое для младенца. К тому же Айрин, не жалея времени и сил, сама сшила и вышила немало красивых, изящных детских вещиц.

Дом, который они искали, стоял не в трущобах, а ближе к набережной, в чистом, светлом квартале, где жили горожане среднего достатка. Женщины поднялись на второй этаж и позвонили. Дверь открыла дама лет пятидесяти, крепкая, широколицая, одетая хотя и просто, но не бедно.

— Мы ищем миссис Вейн, — сказала Айрин.

— Входите.

Женщины прошли в маленькую переднюю и остановились.

— Мы насчет ребенка…

— Понимаю. — Миссис Вейн окинула их взглядом. — Чей он?

Айрин посмотрела на Терезу.

— Мой, — нехотя ответила та. Женщина усмехнулась.

— Тебе хоть пятнадцать-то есть? — спросила она.

— Ей семнадцать, — сказала Айрин.

— И чего вам не сидится спокойно, дуры! — беззлобно продолжила миссис Вейн. — Не знаете что ли, отчего дети бывают?

Тереза вспыхнула, но промолчала.

— Вы забываете о негодяях, которые обманывают несчастных девушек, — сказала Айрин, поглядев на подругу.

Женщина фыркнула.

— Как же! Да если мужчина станет жениться на каждой дурочке, которую удалось соблазнить, он гарем соберет! Не надо позволять себя обманывать, вот и все! Сами собой не дорожите, а потом виноватых ищете! Это все ваша распущенность!

Тереза молчала. Нет, она не стала бы заставлять Нейла жениться и заботиться о ребенке, но он мог хотя бы что-нибудь сказать на прощание! А вообще женщина, конечно, была права: нельзя идти в бой, не обеспечив себе надежного тыла.

— Сколько ему? — Миссис Вейн кивнула на сверток в руках у Айрин.

— Два месяца.

— Кто?

— Мальчик.

— Он здоров?

— Да, мэм.

— Смотрите! А то помрет, а вы с меня спросите!

— Его зовут Барни, — вставила Тереза, но женщина пропустила это замечание мимо ушей. Барни. Тереза все же назвала сына именем, созвучным с именем своего отца.

— Вы обещаете хорошо смотреть за ним? — спросила Айрин.

Миссис Вейн пронзила ее взглядом маленьких острых глаз.

— Это зависит от того, как вы станете платить.

— Сколько?

— Двадцать шиллингов в неделю.

— Хорошо, — ответила Тереза, не имея понятия, где и как станет доставать такие деньги.

Айрин дернула ее за рукав и шепнула: «Может, уйдем?» Но девушка отмахнулась.

— Оставляете? — спросила женщина.

— Да.

Айрин передала ребенка Терезе, развязала платок с деньгами и отсчитала двадцать шиллингов.

— Ладно. Кладите его на кровать. Расчет в начале каждой недели, и не вздумайте тянуть с оплатой! А если с ним будет слишком много хлопот, потребую больше.

— Он очень спокойный, — поспешно произнесла Тереза. — Почти не плачет, ночью спит спокойно.

— Это мы еще посмотрим.

Когда они вышли от миссис Вейн, Тереза сообразила, что женщина даже не спросила ее имени и фамилии.

— Не вернуться ли нам? — сказала Айрин. — Эта миссис Вейн не внушает мне доверия.

Тереза повернулась — ее лицо было суровым.

— Другого выхода нет. Я сейчас же пойду искать работу.

— Потом приходи ко мне, — напомнила Айрин.

— Нет, — Тереза сжала кулаки, взгляд ее сухих глаз был тверд, — теперь я сама. Спасибо тебе за все!

— Тереза! — крикнула Айрин, но девушка, быстро пожав ей руку, мелькнула цветастой юбкой и исчезла в сумерках.

Тереза решительно не знала, что делать дальше. На оставшиеся деньги она переночевала в дешевой гостинице, а наутро отправилась искать работу.

Куда идти? На фабрике девушка могла рассчитывать лишь на зарплату начинающей, которая не покрыла бы расходов на содержание ребенка, еду и жилье. Места служанки она не смогла найти, сколько ни искала, да и там платили самое большее десять шиллингов в неделю… А миссис Вейн могла потребовать и больше, хотя Барни в самом деле был Богом посланным ребенком: ночью почти никогда не плакал, да и днем не требовал особого внимания. Возможно, он чувствовал, что на многое ему рассчитывать не приходится.

Тереза ходила весь день, и теперь ноги ныли сильнее, чем в день прибытия в Сидней. У нее вообще с самых родов был упадок сил: не хотелось ни двигаться, ни думать, ни говорить. Она желала просто сидеть, подтянув колени к груди, и смотреть в пустоту.

Тереза остановилась на набережной. Легкий ветерок гулял по округе, а краски природы были удивительно нежны: желто-оранжевое небо, бледно-голубые горы и розовая вода.

Девушка ощущала тревожный бег времени — секунды уходили одна за другой, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. Пройдет час-два, и будет совсем темно… Денег у нее больше не было, а между тем желудок сводило от голода и нужно было где-то переночевать… Вернуться к Айрин? Нет, ее родные и так в последние дни с трудом терпели присутствие Терезы в доме. Кому нужен лишний рот?

Тереза думала о том, что Сидней полон уютных теплых квартир, обитателей которых ждут вкусный ужин и теплая постель. А у нее этого нет. Ее дом в Кленси, но туда нет возврата, как вообще нет возврата к прошлому, которое теперь казалось ей прекрасным.

Когда совсем стемнело, а от голода начала кружиться голова, девушка подошла к дому Элеоноры Дуган, пролезла между прутьев решетки в сад и постучала в боковое окно. Там, в кухне, горел свет. Вскоре за стеклом показалось темное, обрамленное кружевами чепца лицо Тисл.

Тереза знаками попросила открыть окно.

— Тисл, это я!

— Тереза? Я тебя и не узнала!

— Тисл…— Горло девушки вдруг сдавили рыдания, — я попала в беду и… дай мне поесть, пожалуйста. Только не говори никому, ладно?

— Зайди в кухню, Тереза!

— Нет, подай в окно.

Мулатка отошла и вскоре вернулась с довольно большим свертком.

— На, возьми. Да что стряслось-то, где ты теперь?

— Потом когда-нибудь расскажу. Спасибо тебе.

В свертке оказались хлеб, кусок ветчины и пирога. Тереза тут же, не выходя из сада, набросилась на еду и уничтожила все. Пожалела, что негде напиться, вытерла руки о траву и побрела дальше. Дома казались черными, небо между ними — темно-синим… Тереза то и дело спотыкалась о камни мостовой — фонари горели далеко не везде. Ей хотелось одного: лечь спать. Но где? На скамейке или под кустом? Страшно. К тому же так ночуют только нищенки… Ее могут забрать в участок, а потом объясняй, кто ты, да откуда.

Девушка, пошатываясь, брела по дороге, когда из обгонявшего ее экипажа высунулся мужчина.

— Далеко ли идешь, красавица? Подвезти? Тереза поняла. Она была без шляпки и накидки, а главное, без провожатых. Ее приняли за гулящую. Она хотела выкрикнуть что-нибудь оскорбительное прямо в лицо мужчине, но вдруг ее осенило. Конечно, это очень рискованно, но стоит попробовать!

Она ускорила шаг, стараясь принять жалобный вид.

— Сэр!

Мужчина тотчас велел кучеру остановиться.

— Да? Слушаю тебя!

— Сэр! Помогите мне!

— Что случилось? — с интересом спросил он, пытаясь ее разглядеть.

— Я… у меня… Меня выгнали из дома, работы я не нашла, и мне нечем кормить моего ребенка. Не могли бы вы дать мне немного денег?

— У тебя есть ребенок?

— Да, сэр, совсем маленький.

Мужчина улыбнулся. Девушка ему понравилась: такая юная, чистенькая на вид, с копной шикарных волос и темными глазами.

Он решительно произнес:

— На нищенку ты не похожа, поэтому милостыню я тебе не подам, но могу помочь заработать деньги. Садись в карету, поедешь со мной!

Тереза потупилась с притворным стыдом.

— Но я не проститутка, сэр!

— Вижу. Ты хорошая девушка, поэтому и нравишься мне.

Наступила пауза, и Тереза поняла, что настал решительный момент.

— А вы не подумаете обо мне плохо?

— Ну что ты! — благодушно усмехнулся мужчина. — Давай, полезай скорее!

Больше Тереза не стала медлить и проскользнула внутрь. Дверь закрылась, и экипаж тронулся с места.

На вид спутнику Терезы было лет пятьдесят, не меньше. Как и надеялась девушка, он оказался «джентльменом» и не стал давать волю рукам прямо в карете. Тереза отказалась ехать в гостиницу, и мужчина, немного поколебавшись, повез девушку к себе домой.

Когда прибыли на место, Тереза увидела опутанный темной листвой парк и высокие стены богатого особняка.

Мужчина расплатился с кучером и сказал Терезе:

— Подожди меня здесь.

«Отошлет прислугу, чтоб развлечься без свидетелей», — подумала девушка. Хотя все шло по плану, тело ее пробирала нервная дрожь. А вдруг сорвется?

Вскоре хозяин особняка вернулся за гостьей и повел ее в дом. Тереза старалась запомнить дорогу. К счастью, не было ни охраны, ни собак, никого, кто мог бы помешать ей вырваться отсюда.

Вошли в огромный зал с высоченными потолками, красивой мебелью красного дерева, диванами, обитыми черной кожей, и многочисленными украшениями из золота и хрусталя.

Вокруг разливался мягкий свет, и было тихо-тихо.

— Садись, — сказал мужчина. Теперь он, к удивлению Терезы, выглядел немного смущенным. — Как твое имя?

— Мери, сэр.

— А меня зовут мистер Рутвен. Но ты можешь звать меня просто Арчи.

Она скромно опустила черные ресницы.

— Хорошо, сэр.

— Хочешь выпить, Мери?

Девушка замялась. Потом робко произнесла:

— А вы заплатите мне? Не обманете?

Он принужденно засмеялся.

— Конечно, не обману. А сколько ты хочешь?

— Пятьдесят шиллингов!

— Пятьдесят шиллингов? — Он, казалось, удивился. — Что ж, может, ты и стоишь того. Вот, — мистер Рутвен пошарил в кармане, — я положу их здесь, чтобы ты не сомневалась.

Глаза Терезы сверкнули. Отлично!

Между тем мужчина подсел к ней и обнял за плечи. Тело девушки напряглось — она с трудом сдерживала себя, чтобы не вырваться с яростью дикой кошки.

Она глубоко вздохнула и вдруг закатила глаза. Голова ее свесилась набок.

Рутвен испугался.

— Что с тобой?!

Он принялся хлопать Терезу по щекам, и она сделала вид, что очнулась.

— Ох, извините, сэр… Просто я два дня ничего не ела…

Мужчина замешкался — похоже, он уже был не рад, что связался с нею.

— Ну что же ты… Ладно, я принесу что-нибудь.

Он покинул гостиную, а Тереза, подождав немного, схватила деньги и бросилась вон из дома. Она бежала сломя голову, рискуя встретить кого-нибудь, дрожала от страха и одновременно внутренне ликовала. У нее есть деньги! Пятьдесят шиллингов! Ни за что! Она пожалела было, что не прихватила еще какую-нибудь безделушку, которую можно было продать на пристани. Ну да ладно, и так повезло!

В том, что Рутвен не заявит в полицию, Тереза не сомневалась. Что для него жалкие пятьдесят шиллингов! Ее совсем не мучила совесть, напротив — она испытывала злорадство оттого, что удалось провести одного из этих самодовольных господ, желающих развлечься с девушкой, которая по возрасту годится им в дочери.

Теперь она будет сыта, выспится в чистой постели и заплатит миссис Вейн за неделю вперед.

Тереза так и сделала. Она спокойно прожила остаток недели, а в понедельник отправилась к миссис Вейн.

— А, это ты! — сказала та, впуская Терезу. — Принесла деньги?

— Да.

Тереза вручила женщине двадцать шиллингов и спросила:

— Можно мне посмотреть на ребенка? Миссис Вейн пожала плечами.

— Смотри…

Тереза прошла в маленькую комнату, заставленную старинными сундуками, и приблизилась к колыбели, где лежал ее сын.

У мальчика и правда были ярко-голубые глаза. Он моргал ими, шевелил нежными крохотными пальчиками, а потом вдруг улыбнулся Терезе беззубой улыбкой. У Терезы внезапно защемило сердце… И хотя ей до сих пор не верилось, что это дитя плоть от плоти ее, она почувствовала жалость к маленькому, полузаброшенному существу.

Кто же позаботится о нем, кроме нее, кто защитит? Ей захотелось взять сына на руки и подержать, но она вдруг заметила стоящую за спиной миссис Вейн.

— Он, я вижу, не очень-то нужен тебе?

— С чего вы взяли! — грубовато ответила девушка.

— Вижу, — повторила женщина и добавила:— У меня есть знакомые, они взяли бы этого ребенка и хорошо заплатили бы тебе.

Тереза недоуменно посмотрела на нее.

— Кто они?

— Это не твое дело! — усмехнулась миссис Вейн. — Но деньги большие, сразу говорю. Тебе и не снилось столько! А с незаконнорожденным этим все равно одни только хлопоты! Появятся деньги, сможешь выйти замуж, будешь жить как все…

Замуж! Этого еще не хватало! Тереза не хотела замуж, как вообще не желала когда-либо еще связываться с мужчинами. Она вспомнила Кленси и семейство Холтов: они никак не могли выбраться из долгов, тогда как Рита Холт каждый год рожала по ребенку. Нет уж, спасибо, ей, Терезе Хиггинс, хватило одного раза! Замуж! Нашла чем удивить!

Она усмехнулась в свою очередь.

— Очень нужно! А ребенок… Что он, вещь, чтобы его продавать?! Никому я его не отдам!

Разговор глубоко затронул чувства Терезы. Было время, когда кое-кто не считал ее за человека, а теперь так же станут смотреть на ее ребенка? Какая разница, рожден он в браке или нет? Прежде всего он живое существо, имеющее право на хорошую жизнь! Только вот кто даст ему эту жизнь? «Я?»— с удивлением подумала Тереза и вдруг ощутила глубокую ответственность за судьбу малыша. Она обязана, должна… Только хорошо бы все это основывалось на любви! Любовь! Самое простое и самое сложное чувство, неуловимое, неподдающееся никаким силам, а разуму тем более.

Тереза в последнее время училась в основном ненависти. Она изменилась. Теперь без малейшей нерешительности сумела бы оскорбить Дорис, надавать пощечин Фей, плюнуть в лицо Филу Смиту, даже, быть может, схлестнуться с Люсиндой… Все хорошее тонуло в глубине души, а на поверхность выходила способность защищаться, и с нею рука об руку шли наглость, хитрость, притворство, ложь.

«И все же корни души остались прежними, — говорила она себе, — настоящая Тереза не умерла, она победит. Она снова воспрянет духом».

ГЛАВА X

Тереза продолжала свой промысел. Мужчины неизменно обращали внимание на трогательно-беспомощную юную девушку, наивную, глупенькую, как они полагали. Впрочем, несколько раз ей не везло: клиенты предпочитали снимать номер в гостинице — в таких случаях она отказывалась продолжать дело. Бывало также, что несколько дней подряд не удавалось подцепить ни одного мужчины. Тогда Тереза, проклиная все на свете, ложилась спать голодная. Счастье еще, что удавалось вовремя расплачиваться с миссис Вейн! Барни подрастал и, судя по всему, чувствовал себя не так уж плохо.

Тереза пыталась разнообразить свою деятельность: стягивать мелкий товар с прилавков магазинов и лавок, а также шарить по карманам покупателей. Опыта у нее не было, мешал страх, поэтому в последнем ей не везло. Лишь однажды удалось вытащить бисерный кошелек из кармана шикарного манто какой-то дамы — содержимого этого кошелька хватило на то, чтобы безбедно прожить целый месяц и даже купить себе кое-что из одежды: вечера стали холодными, и Тереза нещадно мерзла в своем легком летнем наряде.

Она боялась расплаты, но не своей собственной совести. Иногда, впрочем, бывало стыдно — когда на ум приходили слова матери, учившей их с Тиной жить честно. «А если я голодна? — мысленно спрашивала Тереза. — Что мне съесть ее, эту драгоценную совесть? Если эти богатые, имеющие все люди не хотят поделиться со мной, я возьму свою долю сама! Чем я хуже их, чем?!» И все же она, скрепя сердце, признавала, что Тина скорее умерла бы от голода, но не стала бы зарабатывать деньги таким способом, каким это делала она, Тереза Хиггинс.

Она не думала о том, что будет, если она вдруг попадется. А это должно было случиться и случилось.

Один из ее «клиентов», очевидно, что-то заподозрив, вернулся раньше, чем она успела уйти, застал Терезу роющейся в шкатулке с украшениями и, сразу все поняв, рассвирепел:

— Ах ты, маленькая дрянь, воровка!

Он схватил девушку своими сильными руками и не отпускал. Она стала кричать, сбежалась прислуга, и хозяин объявил, что Тереза незаметно пробралась в дом, чтобы совершить кражу.

Сбегали за полицией. Немолодой, с виду суровый инспектор мельком взглянул на скорчившуюся от страха Терезу, на солидного господина, стоявшего с видом оскорбленной добродетели, и сел за стол писать протокол задержания.

— Ваше имя?

— Эмори Фонтейн.

— Твое? — обратился он к девушке.

— Мери… Мери Келли.

Инспектор записал. Потом оглядел помещение со светлыми стенами, полное палисандровой мебели, нежных персидских ковров и ваз с цветами.

— Расскажите, мистер Фонтейн, что произошло. Тот повторил показания. Инспектор повернулся к девушке, и та вся сжалась.

— А ты что скажешь?

Глаза Терезы мигом вспыхнули.

— Он привел меня сюда, сказал, что поможет, даст денег… Я его попросила, потому что у меня никого нет, кроме маленького ребенка, за содержание которого нужно платить. А этот господин пытался меня обесчестить! Я ничего у него не брала! Стала кричать, звать на помощь…

— Так, — сказал инспектор, — сколько тебе лет?

— Пятнадцать, — не моргнув глазом, ответила Тереза.

Маленькая, худенькая, она и впрямь могла сойти за пятнадцатилетнюю, хотя в глазах ее затаилась далеко не детская хитрость.

— Ложь! — заявил возмущенный Фонтейн. — Чтоб я ее… Да у меня дети старше! Она сумасшедшая, господин инспектор, не слушайте ее! И, прошу вас, заберите отсюда…

Однако сам заметно струхнул.

Инспектор оценивающе смотрел на них. У него самого была дочь не старше Терезы… Он чувствовал, что обе стороны лгут, и решил по возможности упростить дело. Девушка получит свое, но и этому любителю малолеток не следует давать спуску.

— Вот что, мистер Фонтейн, я забираю девушку, а вы придете завтра в участок с письменным заявлением. Свидетели есть? — Он кивнул на прислугу.

— Да… То есть мне бы не хотелось…— Фонтейн страшно смутился. — Просто уведите ее, и дело с концом!

— Значит, вы отказываетесь писать заявление?

Тот поморщился.

— Поймите, инспектор, я уважаемый в городе человек… Эта девчонка плетет Бог знает что! У меня прекрасная репутация и…

— Я вас понял! Но тогда девушке не будет предъявлено соответствующее обвинение.

Мистер Фонтейн махнул рукой.

— Главное, заберите ее отсюда!

Дрожащую от испуга Терезу вывели на улицу.

— Ну, Мери Келли, — обратился к ней инспектор, — где ты живешь и кто твои родные?

— Никого у меня нет, и нигде я не живу, — прошептала Тереза.

Ее слезы не смутили инспектора.

— Мне придется тебя задержать за бродяжничество и нарушение общественного порядка.

— Но сэр! — Она умоляюще сложила руки.

— Ты и так легко отделалась, запомни!

В ответ Тереза разразилась рыданиями. Ее отведут в участок, быть может, посадят в тюрьму! Что будет с нею и с Барни, маленьким беззащитным созданием?!

Она почувствовала отчаяние, страх, стыд и неожиданную глубокую нежность к своему малышу.

Месяц спустя Тереза бежала по улицам города к дому миссис Вейн.

Утренний свет ложился на лицо девушки и придавал ему мягкость, нежность, то, что оно, казалось, уже утратило… Она сама удивлялась тому, как сильно соскучилась по своему ребенку. Как он, должно быть, вырос! Тереза тихонько засмеялась. Она представила, как возьмет его на руки, прижмет к груди, поцелует…

В самом деле, кто есть у нее сейчас, кроме него? Когда-нибудь он вырастет, станет красивым сильным парнем и будет ее защищать. И какая разница, чей он сын, главное, это ее ребенок, ее кровинка, ее Барни. Возможно, со временем удастся найти хорошую работу и взять его к себе насовсем. И матери она в конце концов напишет…

Тереза так размечталась, что не заметила, как подошла к дверям квартиры миссис Вейн. Женщина была дома, она смотрела на девушку, как на незнакомку.

— Что тебе надо?

— Я… пришла за своим ребенком.

Денег Тереза не принесла, поэтому не знала, как лучше сказать.

На лице женщины возникло неприязненное выражение. Она сложила руки на груди.

— За каким еще ребенком?

Терезой вмиг овладели нехорошие предчувствия.

— За моим, — прошептала она, не сводя тревожного взгляда с лица миссис Вейн, — за Барни.

— Нет у меня твоего ребенка, — спокойно ответила та, и у Терезы разом пересохло в горле.

— Как это… нет?

— Так. Нет и не было.

— Не было?!

Женщина кивнула головой.

— Как! — вскричала Тереза, вцепившись руками в дверной косяк. Глаза ее испуганно бегали. — Мы же принесли его вам вдвоем с подругой, и я платила вам деньги! За мной долг, но я верну…

— Я тебе все сказала.

— Но у меня есть свидетели!

— Кто? Такая же шлюха — твоя подружка? — Женщина засмеялась. — Тебе никто не поверит!

Тереза едва не бросилась на нее с кулаками.

— Стерва! Отдай моего сына! Ты… ты продала его, я знаю! — Она зарыдала.

— Ну вот что, — сказала миссис Вейн, — за твои слова тебя выгнать мало, да ладно, так и быть… За тобой долг… пять фунтов. Если не принесешь мне эти деньги к вечеру, я тебя не видела и не знаю, не говоря уже о твоем мальчишке!

Пять фунтов! Сердце Терезы упало. Да где ж ей взять такие деньги?!

— Я не должна вам пять фунтов! — воскликнула она.

— Я решаю, сколько ты мне должна, — твердо заявила миссис Вейн. — Тебя не было почти месяц, и я, естественно, подумала, что больше ты не появишься. Нашлись люди, согласные взять твоего ребенка, приличные люди, состоятельные, порядочные, у которых ему будет лучше, чем у тебя, потаскухи! Завтра утром они принесут мне деньги, и я отдам им мальчика! Я не стала бы тебе все это рассказывать, но мне тебя просто жалко… Так что смотри сама: придешь первой и с деньгами — ребенок твой, а нет — больше ты его не увидишь! И не вздумай грозить мне полицией, поняла? А теперь пошла вон!

Она была крупной, сильной и без труда вытолкнула Терезу на лестницу.

— Убирайся!

Девушка выбежала на улицу. Внезапно полил дождь, но даже он не смог смыть слез с ее лица. Все внутри разрывалось на части… Она испытала столько унижений и боли, и вот теперь у нее хотят отнять последнее и единственное, ее ребенка!

Тереза в отчаянии побрела куда глаза глядят. Как достать эти проклятые деньги?! Торгуя собой, столько и за месяц не заработаешь, украсть негде, попросить не у кого…

Она пошарила в кармане и, достав последнюю мелочь, зашла в дешевый кабачок. Там взяла стакан кислого вина и пакетик конфет. От вина становилось легче: чудодейственная влага согревала душу и тело. Тереза пила мелкими глотками, время от времени отправляя в рот конфету, а другой рукой размазывала по лицу слезы. Еще совсем недавно она говорила, мысленно обращаясь к Тине: «Я теперь редко плачу, сестренка! Человек льет слезы, когда надеется на чье-то сочувствие, жалость, поддержку. А у меня этой надежды не осталось, я рассчитываю только на себя, а потому должна держаться хладнокровно и твердо».

Но сейчас ей хотелось дружеского участия, хотя бы совета… Она много раз изменяла самой себе, внутренне отказываясь от своих собственных убеждений и слов. Не зря говорят, что сказанное верно лишь в тот момент, когда произносится… Зачем думать о грехах — река времени все унесет, все простится за давностью срока!

И все же… что бы сказала мама, увидев ее сидящей в портовой забегаловке и запивающей горе дешевым вином!

Тереза съела конфеты, пожалев, что их было так мало, выпила последние капли вина и не спешила уходить. Впереди был целый день, который предстояло провести на ногах.

В столь ранний час посетителей не было, и никто ей не мешал. Тереза положила локти на засаленный деревянный стол, сплела пальцы и задумалась. Пять фунтов — для нее целое состояние, а для кого-то — сущий пустяк! Пять фунтов — цена ее дальнейшей жизни, ее надежд.

Кто-то положил руку на ее плечо, и Тереза резко повернулась. Светло-зеленые глаза с удивлением и не совсем уверенной, настороженной радостью смотрели на нее. Даллас! Даллас Шелдон!

Тереза вздрогнула. Оказывается, она еще не до конца лишилась способности испытывать чувство стыда. Даллас наверняка ничего не знает о ней…

А он был все такой же, с юной улыбкой и серьезным взглядом.

— Тереза?! Вот так встреча! Ты… что ты здесь делаешь?

Она пожала плечами. Даллас заметил пустой стакан, потом перевел взгляд на ее одежду — юбку с разорванным грязным подолом, простенькую кофту без рукавов, выцветшую шаль, прикрывавшую голые плечи. На девушке не было не только шляпки, но и даже чулок: изношенные, разбитые туфли были надеты на босу ногу. Сначала Даллас принял ее за пьянчужку-нищенку, спозаранку зашедшую утолить неправедную жажду, а подойдя ближе, узнал по пышным вьющимся волосам. Тереза! Что же случилось, почему она выглядит так, что впору просить подаяние?! Она, его любовь и мечта, с которой он связывал мысли о счастье! Господи, неужели и она втоптана в грязь и бесчестье?!

Он видел, что она смущена, а сам испытывал одновременно радость и боль. Боль потому, что подозревал самое худшее.

— Здравствуй, Даллас, — сказала Тереза, стараясь не смотреть ему в лицо.

Он решительно придвинул стул.

— Я присяду?

— Да, садись…

Он сел рядом, и Тереза сразу почувствовала себя лучше, словно вернулись те времена, когда она была не одинока. От него исходило ощущение уверенности в себе, твердости и силы. И в то же время он выглядел растерянным, огорченным, и Тереза, понимая, что ему непривычно и больно видеть ее такой, не знала, как начать разговор.

— Как твои дела? Где ты живешь и…

— Даллас! — У нее перехватило дыхание. — Я… Даллас, если б ты знал!

И вот она, сама не заметив как, очутилась в его объятиях, заплакала, прижавшись к его груди, и Даллас, гладя ее по голове, спрашивал:

— Что случилось? Я могу помочь? Говори же!

У Терезы не было ни сил, ни желания рассказывать все подробно, и она только простонала:

— Ох, Даллас, мне нужно к вечеру достать пять фунтов, чтобы выкупить моего ребенка!

Ребенок! Даллас точно пригвоздило к месту, и он осторожно, но решительно разжал объятия. Значит, кто-то все же занял его место, обокрав при этом ее душу, превратив ее жизнь в жизнь обычной женщины трущоб!

— У тебя ребенок?

— Да. — Она невольно покраснела под его пристальным осуждающим взглядом. — Я у него одна, он у меня один, и мы можем потерять друг друга.

— Сколько ты сказала? Пять фунтов? Но это много!

— Да, и я не знаю, где их взять.

— Кто сделал с тобою такое? — спросил он, продолжая смотреть ей в глаза.

Тереза убрала назад упавшие на лицо волосы. Она не поняла, что конкретно он имеет в виду, и ответила уже почти спокойно:

— Неважно. Я сама виновата во всем. Спасибо, Даллас, что выслушал, я пойду.

Она поднялась, но Даллас схватил ее за руку.

— Постой, никуда ты не уйдешь!

Он заставил ее сесть и стал подробно расспрашивать о сути дела. Тереза рассказала о миссис Вейн и тут же отмела его предложение запугать женщину или же выследить тех, кто заберет ребенка.

— Да, — сказал он после, — похоже, что остается только заплатить.

— Чем? — подавлено произнесла Тереза.

— Я достану тебе эти деньги! — внезапно промолвил Даллас, и это был ответ человека, который не бросает слов на ветер.

— Где?

— Пока не знаю, но я что-нибудь придумаю. Ты можешь обещать, что подождешь меня здесь?

Тереза кивнула. Когда-то она имела власть над этим человеком, а теперь подчинялась ему, как более сильному.

— Ты что-нибудь ела? — спросил он, глядя на ее осунувшееся лицо.

Ела ли она что-нибудь? Да, конфеты, а вчера — миску тюремной баланды с кусочком черствого хлеба. О Боже, не дай ему узнать о том, что она совершала кражи и месяц провела в тюрьме вместе с преступниками!

— Не хочу… У меня кусок в горло не полезет, пока…

— Помолчи, Тереза! Делай, что я говорю! Вот тебе деньги, закажи себе хороший обед. И жди меня, слышишь? Я непременно вернусь!

Даллас ушел, и она была уверена, что все устроится как нельзя лучше. Пока он рядом с нею, все будет хорошо. Но надолго ли он останется рядом?

Он вернулся, когда Тереза уже отчаялась дождаться его. Вернулся с деньгами. Никогда девушка не держала в руках столь значительной суммы, которая и для Далласа была очень немалой.

— Где ты их взял? Не иначе, как продался в рабство!

— Почти что так, — сдержанно ответил молодой человек и прибавил: — Ну, идем к твоей миссис Вейн! И если она не отдаст ребенка, я дух из нее вышибу!

…Через час они шли обратно, и обрадованная Тереза несла на руках спящего сына.

— Как его зовут? — поинтересовался Даллас.

— Барни.

— Дай ему Бог счастья! — сказал молодой человек, потом прибавил: — И тебе тоже.

Тереза остановилась. К сожалению, или к счастью, Даллас ни разу не упомянул об их прежних встречах и разлуке. Конечно, глупо получилось…

— Спасибо, Даллас! — сказала Тереза. — Я постараюсь вернуть тебе эти деньги. — Она глубоко вздохнула и вдруг решилась. — Мне нечего предложить взамен, кроме самой себя. Если ты найдешь мелочь на комнату или… может, пойдем за город?

Она отбросила мысли о том, что унижает себя в его глазах или что может снова забеременеть. Ей вдруг захотелось, чтобы он остался, не уходил, хотелось удержать его любой ценой.

Лицо Далласа потемнело.

— Замолчи! Что ты несешь!

Он повернулся и пошел прочь, оставив Терезу на краю маленькой зеленой рощицы, одну в целом свете, со спящим ребенком на руках. Что ж, он и так сделал для нее все, что мог, даже больше — совершил почти невероятное. Ему было больно, он обманулся в своих надеждах, и Тереза понимала его. А она сама? Что-то темное окутало ее разум и душу… ну и пусть! Она отдала бы себя в руки дьявола, если бы это помогло ей вернуться к себе, к своей собственной сути, обрести надежду и любовь, любовь к этой жизни.

Часть третья

ГЛАВА I

Тина стояла возле ограды усадьбы и смотрела вдаль, на восточный горизонт, заслоненный грядою дальних, вытянувшихся полукругом гор, обнаженные песчаные вершины которых бледно золотились в лучах неожиданно выглянувшего солнца. Несколько дней подряд шли дожди, и теперь пастбища, засеянные клевером и люцерной, радовали глаз свежестью чисто промытой изумрудной зелени. Зеленое пространство простиралось далеко вокруг, перебегало по холмистым предгорьям туда, куда уже не доставал взор, и потому казалось, будто вся земля — одно огромное прохладное пастбище под задумчивыми серо-голубыми небесами.

Трава была высокой, сырой и холодной, башмаки промокали, но Тине нравился ее непередаваемо-свежий, чистый запах, безмятежное, призрачное шуршание от порывов налетавшего ветра, и она не спешила уходить: стояла, опершись рукой на мокрую, шероховатую от плохо стесанной коры перекладину изгороди, и смотрела неизвестно куда, прислушивалась неизвестно к чему — возможно, к голосу своей собственной души. Здесь было так тихо, пустынно, спокойно… Бесконечность просторов притягивала к себе, рождала внутреннюю сосредоточенность, побуждала созерцать окружающий мир, приближала душу к самопознанию и через это — к Богу. На многое смотришь иначе, отлучившись от суеты: река мыслей постепенно очищается, на поверхность выходит вечное, а в глубине, как в зеркале, можно ясно увидеть свою собственную суть.

Впрочем, не сегодня-завтра сюда пригонят овец, и тишина испарится, исчезнет: зазвучат голоса людей, лай собак, блеяние стада, звон колокольчиков.

Девушка отвела назад тонкие, точно паутинки, пряди волос у висков, приподняла юбки и, осторожно ступая между пучками травы, направилась к дому. Одноэтажный, опоясанный верандой, он был построен в стиле восемнадцатого века — толстые стены, массивные двери, маленькие подъемные окна, треугольная крыша. Кухня, по обычаю многих австралийских жилищ, стояла отдельно; перед домом был небольшой газон, позади — сад, за садом — хозяйственные постройки и жилища работников. Ограда протянулась далеко от границ усадьбы по краю пастбищ — обширных земель в нижней части склонов Восточно-Австралийских гор. Все это — и усадьба, и пастбища — принадлежало Мейбл Макгилл, пожилой вдове, у которой Тина жила уже четыре года. Горничная-компаньонка — так можно было определить ее положение в доме. Эту работу Тина нашла вскоре после развода с Робертом О'Рейли через дальнюю родственницу Дарлин, то ли неродную тетку, то ли троюродную сестру, которая и порекомендовала девушку хозяйке усадьбы. Скромная, вежливая, работящая, Тина отвечала всем требованиям миссис Макгилл, кроме разве того, что была замужем и развелась; впрочем, об этом ей никто не сообщил. До Тины в доме перебывало много девушек, но ни одна не сумела прижиться. Причиной тому служил суровый нрав хозяйки и требования, которые она предъявляла к прислуге: беспрекословное подчинение, послушание, а главное, никаких приключений с молодыми людьми, погонщиками и стригалями, коих в сезон стрижки овец здесь великое множество. По большей части это были грубоватые, неотесанные парни, и все же внимание такого количества истосковавшихся по женскому обществу мужчин невольно кружило голову молоденьким служанкам. Неизменно находился некто самый сильный, красивый, храбрый, которому они отдавали свое сердце, а иногда и не только сердце. Чаще девушка самым пристойным образом выходила замуж и уезжала вместе с избранником, но были и другие случаи. Так, незадолго до приезда Тины миссис Макгилл с позором выгнала вон шестнадцатилетнюю беременную девчонку, на которой отказался жениться соблазнивший ее стригаль, так как, по слухам, она была близка не только с ним. Ни замужества служанок, ни, тем более, их внебрачные приключения не устраивали хозяйку. Она желала видеть рядом верного, преданного ей человека, в идеале — человека без собственной личной жизни и интересов.

Внешне миссис Макгилл больше напоминала не вдову, а старую деву. Среднего роста, суховатая, прямая, с гладко причесанными седыми волосами, бледно-голубыми с легким прищуром глазами, с тонкими губами, зачастую плотно сжатыми, и вздернутым подбородком, эта женщина внушала почтительность и отчасти даже опасение. Ханженство не лишило ее ни силы воли, ни ума, и она более десятка лет почти что в одиночку с успехом управляла огромным хозяйством. Конечно, делали другие, но делали превосходно именно благодаря ее умению требовать и настаивать на своем. Приверженность миссис Макгилл к порядку во всем, вплоть до ничтожнейших мелочей, доходила до фанатизма. Она была чистоплотна и аккуратна на редкость, зимой и летом носила наглухо застегнутое темное платье из простой бумажной ткани и коричневые башмаки, спать ложилась в восемь вечера, вставала в пять утра. Каждое утро в шесть часов, независимо ни от чего, управляющий обязан был являться к ней за распоряжениями на предстоящий день. Миссис Макгилл не любила тех, кто ленится, часто болеет телесно или страдает душевными недугами, не признавала слабости и — как считала Тина — была очень одинока. Угнетало ли это ее? Кто знает! За четыре года девушка ни разу не навлекла на себя гнев хозяйки, но они ни разу и не поговорили откровенно — миссис Макгилл всегда держалась на расстоянии. Тина знала, что почтенная дама прожила в замужестве более двадцати лет, детей не имела, муж ее, выходец из Шотландии, был человеком работящим и бережливым. Он приехал в Австралию вместе с молодой женой более четверти века назад и со временем сумел стать богатым фермером. Сама Мейбл Макгилл родилась в Америке, в Сан-Франциско, где по сей день проживал ее младший брат, состоятельный судовладелец. По косвенным замечаниям Тина поняла, что брак Мейбл Макгилл люди ее круга сочли страшным мезальянсом, а последующий отъезд в Terra Australis Incognita добровольным сошествием в могилу. Почему она решилась на такое? Неужели эта женщина могла до безумия влюбиться в мужчину? Невероятно!

Обязанности Тины были несложны: заштопать чулки, починить одежду, накрыть на стол, застлать постель, переменить цветы в вазе, смахнуть пыль, по вечерам читать хозяйке вслух, рукодельничать вместе с нею, при необходимости поддержать беседу. Стирали, готовили, мыли полы другие женщины. В доме было пять комнат, одна из которых, совсем маленькая, принадлежала Тине. В комнатке стояли узкая кровать, крохотный столик, стул и висела книжная полка. Шкафа для одежды не было, как не было и большого зеркала — причесываясь, девушка пользовалась ручным. Иногда Тина с грустной усмешкой думала, что вполне могла бы обойтись и без него. Она носила теперь такое же темное платье из плотной материи, как и миссис Макгилл, грубоватые высокие башмаки на шнурках, а густые длинные волосы зачесывала назад и убирала в черную плетеную сетку. Правда, этот, на первый взгляд неприметный, узел был тяжел и на солнце отливал золотистым блеском, темная ткань выгодно оттеняла нежность кожи, белой теперь, когда Тина не трудилась целыми днями на воздухе под палящим солнцем, а простого покроя скромное платье не скрывало стройности фигуры, но… Сейчас ей всего двадцать, в этом возрасте данную природой прелесть трудно спрятать даже под мрачной одеждой и убогой прической, а пройдет еще несколько лет — очень быстро и незаметно — и она, Тина Хиггинс, постепенно превратится в бесполое бесцветное существо, завянет без любви и радости, как растение без воды и солнца.

Она изменилась: повзрослела, стала молчаливой, за серьезностью прятала печаль. Четыре года проплыли точно бледный, унылый сон, однообразно-тягостный, как дождливый день. Складывалось впечатление, будто она носит траур. По кому, по чему? По своей загубленной жизни, которая на самом деле только начиналась? По несбывшимся мечтам, по обманутой и обманувшейся душе, по нынешнему бытию, которое уже затянуло ее в рутинные сети? Тина не плакала, не мучилась, не страдала, как раньше; теперь она просто жила в смутной надежде на перемены, коих в свете мнимого поверхностного душевного спокойствия начинала подсознательно бояться.

Жалованье было хорошим, даже очень, учитывая, что здесь Тине совершенно не на что было тратить деньги: еду и одежду хозяйка давала бесплатно, а покупать что-либо еще не было ни возможности, ни нужды. Половину ежемесячно получаемой суммы девушка отсылала матери, другую откладывала «на будущее», которое представлялось ей туманным, как вершины гор в пасмурное утро. Два года назад мать наконец-то оставила работу на виноградниках и теперь занималась только рукоделием, да и то больше для души. На деньги дочери починила дом, обновила гардероб. Они регулярно писали друг другу, а раз в два-три месяца Дарлин приезжала навестить Тину. Она видела, как живет дочь: в тепле, спокойствии и сытости, но зато без выходных, без праздников, в коих так нуждаются молодое здоровое тело и юная душа. Существование, хотя и не в горе, но и без радости, не назовешь счастливым. Конечно, девушке очень хотелось жить вместе с Дарлин, но она не желала возвращаться в Кленси. Что ей там делать? Мать сообщала новости: кто женился, кто уехал, кто умер. Дорис Паркер вышла замуж, царствует в лавке отца и одевается как королева. Фей долго дулась на нее, но теперь, когда наконец обзавелась женихом, подруги вроде бы помирились. Карен Холт все еще помогает матери, хотя, по слухам, к ней тоже кто-то сватался. Фил Смит женился год назад на Салли, рыжеволосой девчонке из компании Фей. Майкл уехал неведомо куда, а Керри Сандерс, урожденная Миллер, ждет второго ребенка. Отец Гленвилл, слава Богу, пока в здравии, хотя сильно постарел. Постарела и сама Дарлин… Мать переживала за дочь, ей хотелось видеть Тину счастливой женщиной, замужней, с детьми, имеющей свой дом и очаг, улыбающейся, нарядной, а не одинокой, молчаливо-замкнутой, одетой всегда в одно и то же уродливое вдовье-монашеское платье. Тина тоже этого хотела, но… Чтобы что-то получить, надо хотя бы к этому стремиться, а она не стремилась. Девушка редко выходила за пределы усадьбы, ни с кем не общалась. Она замкнулась в себе, ей не хотелось думать ни о замужестве, ни о любви.

О Роберте О'Рейли Тина ничего не знала, о Конраде — тем более. Он не написал ей ни единого письма, не передал ни одного сообщения. Джулию Уилксон девушка больше не видела, но была уверена — приди от Конрада хоть пара строк, хоть крошечная весточка для нее, Тины Хиггинс, Джулия передала бы, не ей, так Дарлин. Что ж, Конрад оказался обманщиком, он не любил ее и забыл, но она сама была не святая: скверно поступила с Робертом и сознательно позволила себя обмануть. Тина не жалела о случившемся; она жалела только о том, что все так закончилось, — у них с Конрадом никогда не будет общего будущего. А прошлое? Неужели оно было, такое волнующее и яркое?! Прошло на одном дыхании, мелькнуло, словно луч солнца в ненастный полдень, и исчезло навсегда!

Сейчас ее чувства притупились, она иначе воспринимала окружающий мир, не столь ярко переживала, не так сильно страдала душой. Она бежала от жизни людей, укрывалась от них в этом полумонастыре, и все же кое-что напоминало Тине о том, что она совсем еще молода. Девушка очень хорошо помнила разговоры с Конрадом, его взгляды, прикосновения, свои чувства и все, что ей довелось с ним испытать. Но она старалась об этом не думать, чтобы не терзать и не мучить себя.

Первый год после отъезда возлюбленного Тина каждый раз при встрече с матерью с затаенной надеждой спрашивала, нет ли весточки на ее имя, а потом перестала. Конрад лгал, когда говорил, что любит и будет мучиться совестью. Почему же она верила ему? Может, тогда он и сам себе верил? Но после уехал далеко и надолго и познал правду: ведь именно временем проверяется истина, как бедою — преданность и разлукой — любовь. Или с самого начала сознательно решил ее обмануть? Да не все ли равно! Главное, он где-то там, в неведомой Америке, и никогда не вернется сюда, и она, Тина Хиггинс, не вернется — к своим прежним мыслям, чувствам, мечтам. Никогда. И это особенно страшно.

У Тины давно сложилось впечатление, что в ее жизни больше не будет ни неожиданных событий, ни новых волнующих встреч, но однажды за вечерним чаем хозяйка сообщила девушке о том, что через неделю-другую в дом прибудет гостья — племянница из Америки, дочь младшего брата, с которым миссис Макгилл не виделась сорок лет.

Услышав об этом, Тина в непонятной тревоге вскинула задумчивые глаза. Приходят письма, потом появляются люди, и жизнь меняется… Неужели она так страшится перемен?

— Я написала Джону и пригласила Джоан в гости, — продолжала миссис Макгилл. — Она моя единственная наследница, но, прежде чем составить завещание, я должна хотя бы познакомиться с нею. Она родилась уже после того, как я покинула Америку, — пояснила женщина, поймав удивленный взгляд Тины.

Впрочем, ту удивило другое: неужели эта несгибаемая леди задумывается о смерти и начинает наконец признавать значимость кровных уз? Или просто, как всегда, следует букве закона или, точнее сказать, порядку? Девушка, подмечая недостатки хозяйки, временами становилась ироничной по отношению к этой твердой, как сталь, даме и тому укладу жизни, который она проповедовала. Миссис Макгилл и на Тину, похоже, смотрела как на часть того имущества, что со временем отойдет к племяннице. Девушка неожиданно почувствовала неприязнь к обеим — к хозяйке и к Джоан, которую никогда не видела, и опустила глаза.

Миссис Макгилл поднесла к губам глиняную чашку. Она любила все простое, будь то одежда или пища, никогда не баловала себя деликатесами, три раза в день пила столь любимый австралийцами крепкий час и съедала пару ячменных лепешек, хотя для своих людей не жалела ни баранины, ни хлеба, ни молока. Белое лицо ее, покрытое сетью морщин, словно трещинами известковая стена, в свете лампы казалось желтым, а волосы тускло серебрились. Сейчас, строгая, прямая, в своем черном платье с глухим воротом, миссис Макгилл напоминала шахматную королеву, и, глядя на нее, девушка думала: «Люди тешат себя мыслью о том, что их жизнь — в их же руках, тогда как все они — от пешки до короля — равны в руках бесстрастной к мольбам судьбы и всемогущего невидимого Бога».

— Ваша племянница приедет одна, мэм? — задала вопрос Тина, попутно размышляя о том, что и насколько изменится с прибытием нового человека.

Миссис Макгилл повела бровями — это служило признаком легкого недовольства. Девушка давно изучила хозяйку. Старая дама никогда не кричала; в минуты сильного гнева она соединяла суровость с холодностью, грозя раздавить ледяной твердыней слов, жестов и особенно взглядов.

— Нет, не одна. Мы с Джоном давно не писали друг другу, за это время Джоан вышла замуж. Она приедет с маленьким ребенком, девочке года два. Конечно, ребенок доставит дополнительные хлопоты, но, с другой стороны, дочь Джоан мне почти как внучка. С ними, наверное, будет служанка или няня… Мы приготовим две комнаты.

— А муж мисс Джоан?

— Не хочет или не может — что-то в этом роде. — Миссис Макгилл развела руками. — Впрочем, меня это не сильно огорчает, хотя молодой даме, разумеется, не годится путешествовать одной. — Потом прибавила: — Начинается горячая пора, у меня будет много дел, и тебе придется в придачу к обычным обязанностям развлекать Джоан. Думаю, ты сумеешь. Она приедет ненадолго, недели на две — Джон так написал.

— Сколько ей лет?

— Наверное, столько же, сколько тебе. Надеюсь, вы понравитесь друг другу. Думаю, Джоан — воспитанная, образованная молодая леди, как и подобает американке. Она никогда не была в Австралии, ты познакомишь ее с нашими обычаями, природой, проследишь, чтобы он не скучала.

Девушка задумалась. Как она будет выглядеть в глазах этой, наверняка со вкусом одетой, элегантной молодой дамы? Американка! Наверное, заносчивая и своенравная! Миссис Макгилл сказала, что Джоан воспитывалась без матери, та умерла, когда девочке было пять лет. Отец впоследствии так и не женился и, хотя был постоянно занят делами, безмерно любил свою дочку, надо полагать, сильно ее баловал.

Тина прошла в свою комнатку, разделась, аккуратно сложила одежду и, присев в одной ночной рубашке на край холодной постели, принялась расчесывать волосы, красивые длинные русые волосы, которые днем прятала в сетке: они не доставляли радости ни ей, ни другим, подобно тому как не приносят пользы деньги, которые скряга держит в тайнике.

Тина вздохнула, а потом рука ее замедлила плавные движения и взгляд устремился в черное окно, в котором отражалась комната — темные стены, низкий потолок, тонкий дремлющий свет: все здесь было один к одному! Джоан из Сан-Франциско… Конечно, это очень большой город, но мир тесен — вдруг она знает что-нибудь о… И тут же в досаде тряхнула головой. Нет-нет, довольно! Гнать прошлое прочь, запереть двери и окна своей души! Но сердце ныло, ныло, не слушая голос разума.

Почему случается так, что люди, причинившие нам боль, остаются безмерно желанными и дорогими?

День, когда приехала Джоан, выдался на удивление светлым: вид бескрайней зелени лугов с поднявшимися шелестящими травами ласкал взор, теплый ветер разогнал тучи, и сразу стало легче на душе. Солнечный луч, как улыбка, согревает надолго, проникая сквозь все покровы в самое сердце.

Миссис Макгилл, не зная точного времени приезда племянницы, не поехала ее встречать, а послала работника с двуколкой дежурить на станции.

Тина видела с крыльца, как повозка остановилась возле ограды, на землю сошли две женщины, одна с ребенком на руках, и направились к дому. Первой шла молодая модно одетая темноволосая дама; разглядев ее туалет, Тина не пожалела, что немного оживила свое платье ворот ничком и манжетами из желтовато-белых плетеных ирландских кружев и надела серебряные серьги Дарлин, хотя одежда девушки все же не шла ни в какое сравнение с нарядом Джоан. На той был короткий бархатный черный жакет, синего цвета шелковое платье с отделкой из тонкой золотисто-желтой тесьмы и широким поясом, синяя шляпка с дымчатой вуалью и черные кружевные перчатки. Шею обвивал белый шарф, а из-под шуршащей при каждом шаге юбки выглядывали носки изрядно промокших замшевых туфелек с позолоченными пряжками.

Миссис Макгилл с царственным видом сошла со ступенек.

— Здравствуй, Джоан!

Та наклонила голову, удивленно глядя на двух стоящих перед нею почти одинаково одетых женщин, старую и молодую, да и на сам дом. Возможно, она ожидала увидеть нечто гораздо более внушительное: какой-нибудь викторианский особняк в центре роскошного парка, толпу слуг, а тут был всего лишь деревенский дом, да еще в такой глуши. Обо всем, что к этому прилагалось, — богатых землях, огромных пастбищах, многочисленных отарах овец, — закоренелая горожанка, разумеется, не имела понятия.

Спохватившись, Джоан с улыбкой подалась вперед.

— Здравствуйте, тетя!

Они неловко обнялись, прикоснувшись щеками.

Тина, встретившись взглядом с большими карими глазами гостьи, приветливо кивнула.

Джоан обернулась к своей служанке, молодой рослой крепкой девице с рыжими волосами и сонным лицом, державшей на руках маленькую девочку — самое прелестное в мире создание, которое Тине когда-либо доводилось видеть: с матово-смуглым личиком, большими черными глазами и темными локонами; схваченные на макушке розовым бантом, они задорно рассыпались по спине.

— Мелисса, поздоровайся с тетей! Бетани, спустите ее на землю.

Миссис Макгилл постаралась изобразить радость. Она не имела детей и, как ни странно, никогда не жалела об этом. Сейчас, в присутствии маленького существа, пожилая леди испытывала достаточную неловкость от незнания, что говорить и как себя вести, и по этой же причине — чувство опасения. Ей почему-то казалось: ребенок может прочитать тайные мысли, сокрытые под мантией притворства, невидимой остальным.

— Иди ко мне! — позвала она малышку, но та испуганно прижалась к матери, вцепилась ручонками в ее юбку и захныкала.

— Стесняется! — извиняющимся тоном пояснила Джоан и ласково обратилась к дочке: — Успокойся же, Мисси! Недаром папочка не хотел отпускать тебя в Австралию… Вообще-то она у меня послушная, просто устала с дороги, да и обстановка непривычная.

— Конечно, после Сан-Франциско наши места — настоящая глушь! — слегка поджав губы, произнесла миссис Макгилл, готовая обидеться на замечание племянницы. — И вы…

— О нет! — с приятной улыбкой на усталом лице перебила Джоан и при этом бросила понимающий взгляд на Тину, будто они уже были в чем-то заодно. — Напротив, я очень рада отвлечься от суеты. Мы редко бываем на природе.

И, вынув из рукава шелковый платочек, принялась вытирать дочкины слезы. У Тины, наблюдавшей эту вполне обыденную сцену, защемило сердце. У Джоан есть ребенок, черноглазый, смуглолицый, прелестный ребенок…

Прошли в дом. Работник внес чемоданы, и Джоан пожелала уложить девочку в постель, объяснив, что малышка не выспалась в дороге.

Вернувшись, молодая женщина вручила тете привезенные из Америки подарки: вытканную бледно-голубым узором черную кашемировую шаль, жемчужный гарнитур и шкатулку красного дерева с позолоченными швейными принадлежностями.

— Это от меня и от папы. Он передает вам привет, — сказала она.

— Как Джон? — спросила миссис Макгилл, благосклонно принимая дары.

— Спасибо, папа здоров. Много работает, как и прежде.

Старая дама одобрительно кивнула.

— Это хорошо.

Джоан все время смотрела на Тину, очевидно задавая себе вопрос о том, что делает здесь эта, одетая столь несообразно возрасту, симпатичная девушка?

Тине стало неловко от этих взглядов. Сама того не замечая, гостья держалась очень уверенно, как истинная жительница большого города. В ее присутствии девушка из Кленси вдруг почувствовала себя безнадежно отсталой, и ей мучительно захотелось того, чего не хотелось, казалось, целых сто лет: расправить плечи, скинуть с себя чужие одежды, стряхнуть пепел забвения со своей души. Между тем Джоан что-то шепнула служанке, и та принесла маленькую коробочку.

— Это вам! — сказала Джоан, подавая коробочку Тине. Девушка почувствовала исходящий от туалета гостьи нежный фиалковый аромат.

Она растерянно взяла подарок. В футляре лежало красивое серебряное колье: каждое звено короткой цепочки украшал крошечный висячий полумесяц.

Тина сообразила, что Джоан, не зная о ее существовании, специально не готовила подарка. Ей стало неловко.

— Спасибо, но это дорогая вещь… И мне нечего подарить вам в ответ.

— Вовсе нет! — с открытой улыбкой произнесла Джоан. — Вы подарите мне свое общество в течение двух недель — этого будет вполне достаточно!

«Какая она милая!» — подумала Тина, чувствуя, что слова молодой женщины приятно согрели сердце.

Когда первоначальные хлопоты улеглись, миссис Макгилл, Тина и Джоан собрались к обеду. Мелисса крепко спала в соседней комнате, а Бетани с помощью кухарки прислуживала за столом.

Сегодня в виде исключения были поданы аппетитное баранье рагу, овощи в густом сметанном соусе, горячие творожные ватрушки, а на сладкое — отличный домашний торт со взбитыми сливками.

Джоан ела с аппетитом и нахваливала угощение. Она переоделась в светло-серое домашнее платье, волосы заколола серебряными гребенками. На нежных пальчиках гостьи сверкали золотое обручальное кольцо и перстень с топазом. Добрая тетушка не пожалела для племянницы чуть не полвека простоявшую в буфете домашнюю наливку, и вскоре бледное лицо Джоан порозовело, голос зазвучал звонче, и беседа трех женщин потекла более оживленно.

— Я одна со всем справляюсь, — говорила миссис Макгилл, — и, честно говоря, не уважаю тех, кто постоянно ищет помощи и поддержки.

Джоан улыбнулась.