КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604512 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239611
Пользователей - 109518

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Зае...ся расставлять в нотах свою аппликатуру. Потом, может быть.
А вообще - какого х...я? Вы мне не за одни ноты спасибо не сказали. Идите конкретно на куй.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Сентябринка про Орлов: Фантастика 2022-15. Компиляция. Книги 1-14 (Фэнтези: прочее)

Жаль, не успела прочитать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Леди и лорд [Сьюзен Джонсон] (fb2) читать онлайн

- Леди и лорд (а.с. Кэрры -1) 917 Кб, 498с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Сьюзен Джонсон

Настройки текста:



Сюзан Джонсон Леди и лорд

1

Шотландия, Равенсби, Голдихаус.

Март 1704 года.

— Ты спишь?

— М-м-м…

Сознание Джонни Кэрра медленно выплывало из полудремы. Сначала он ощутил, как по его телу побежали мурашки удовольствия, и только этого услышал голос девушки. Чтобы окончательно прийти в себя, Джонни потребовалось еще несколько мгновений, и только после этого он сообразил, чем было вызвано то чудесное ощущение, которое вызвало его из забытья: язык девушки медленно поднимался по его груди, оставляя за собой прохладный влажный след…

Джонни слегка пошевелил своим могучим телом, отчего волна наслаждения растеклась еще шире. Легкая улыбка тронула уголки его рта — он подумал, что язык, несомненно, сильное место его партнерши. Через секунду живые синие глаза Джонни широко раскрылись, рука скользнула вниз, и пальцы стали лениво перебирать завитушки волос медового цвета. Слегка охрипшим со сна голосом он спросил:

— Ты что же, так и не засыпала?

Джонни встретил Мэри Холм два дня назад в Келсо, в захудалой деревенской гостинице. Там остановилась труппа гимнастов, в которой она работала. Девушка, ни на секунду не смутившись, выдержала его оценивающий взгляд, а через несколько минут сама подошла к столу, возле которого стоял Джонни, наблюдая за тем, как его люди играют в кости.

— Меня зовут Мэри, — сказала она, призывно глядя на высокого темноволосого лэйрда[1] из Приграничья[2].

А после долгого вечера, в течение которого они потягивали прекрасное французское бренди, что хозяин гостиницы хранил для особых случаев, Джонни позволил своему взгляду свободно скользить по соблазнительному телу девушки. Затем, подняв глаза на ее улыбающееся лицо, он просто спросил:

— Я собираюсь домой. Ты голодна?

И вот, начиная с этого вторника, они почти не вылезали из постели.

— Ах, Джонни, дорогой, если бы в пятницу нам не нужно было уезжать в Бервик, я бы с радостью поспала. — Молодая красотка подняла голову и с очаровательным бесстыдством улыбнулась лэйрду Равенсби. — Но кто знает, попадется ли мне хотя бы еще раз в жизни такой восхитительный жеребец, как ты!

Теперь он уже окончательно проснулся и улыбнулся своей прелестной гимнастке.

— Ну что ж, в таком случае я попытаюсь дотянуть до пятницы и остаться в живых.

— О, ты дотянешь, в этом я не сомневаюсь! И вообще, все, что ты делаешь, получается у тебя выше всяких похвал, — промурлыкала она и, опустив голову, продолжила с того места, на котором остановилась.


Тем же вечером по пыльной лесной дороге, что змеилась с юга к Голдихаусу, скакал усталый всадник, отчаянно нахлестывая и без того взмыленного коня. Каждая секунда промедления отдавалась в его мозгу набатом страха. Как и все жители Приграничья, он прекрасно ориентировался на местности — даже сейчас, в ночное время, когда луна то пугающе выглядывала, то вновь пряталась за рваные грозовые облака. Конь споткнулся, и наездник приглушенно выругался, однако, пожалев лучшего скакуна своего хозяина, все же немного ослабил поводья. Впрочем, причина, выгнавшая его в путь, была настолько весомой, что человек не сомневался: хозяин не накажет его даже в том случае, если он загонит этого чистокровного черного жеребца до смерти.


— А теперь садись-ка на меня, — тихо проговорил Джонни, кончиками пальцев приподняв за подбородок голову Мэри. — Я хочу чувствовать тебя…

По-кошачьи изогнув свое стройное тело, девушка погладила его широкую грудь и ответила:

— А я хочу чувствовать тебя, мой дорогой лэйрд. — Она села верхом на партнера и, улыбнувшись, добавила: — Как приятно убедиться в том, что все истории, которые про тебя рассказывают, чистая правда!

— Ты испытываешь мое терпение, котенок, — улыбнулся в ответ Джонни. Ему было прекрасно известно, что во всем графстве за ним давно закрепилась слава неистощимого жеребца. — Впрочем, я не жалуюсь, — сказал он, снова усмехнувшись, и нежно положил ладони на ее бедра.

Девушка наконец оседлала его и, чувствуя, как его плоть заполняет ее, изогнулась дугой и прошептала:

— Ты и впрямь самый восхитительный из всех жеребцов! — Голубые глаза Мэри непроизвольно закрылись, и она выдохнула: — Какой же ты большой! Ты невероятно громадный! — раздавался ее шепот в полутемной комнате, освещаемой лишь сполохами огня из камина.

Сейчас, проведя в постели сорок восемь часов, они занимались любовью уже не с такой ненасытностью, как оказавшись здесь впервые. Они делали это размеренно и неторопливо, смакуя наслаждение и выпивая его до последней капли. В какой-то момент Джонни проник в нее слишком глубоко, и девушка невольно вскрикнула.

— Прости меня! — проговорил он извиняющимся тоном и нежно прикоснулся пальцами к ее раскрасневшимся щекам. — Я сделал тебе больно?

— Все хорошо, — ответила Мэри, на секунду приоткрыв глаза. Страсть настолько переполняла ее существо, что она едва могла говорить.

Тем не менее Джонни пообещал себе впредь более внимательно следить за собой и не увлекаться. Девушка была слишком хрупкой, и причинить ей боль можно было любым неосторожным движением.


Усталый всадник вновь пришпорил скакуна. До Голдихауса оставалось уже совсем немного, и он перестал думать о том, что конь вконец измучен. До конца этой изматывающей скачки оставалось менее тысячи ярдов[3]. Вскоре он галопом ворвался в ворота поместья и громким криком стал будить его обитателей, поскольку в этот поздний час двор был совершенно безлюден. Соскочив со взмыленного коня, мужчина пробежал мимо обвисших от дождя родовых знамен, и в этот момент дверь старинного особняка отворилась нараспашку. Из-под ее массивного портала выскочили трое клансменов[4] с обнаженными мечами, грохоча, словно кони, каблуками по каменной брусчатке. Без сил распластавшись на мокром дворе, посланец, задыхаясь и вздрагивая, заговорил.

И, услышав его слова, мужчины окаменели, словно статуи.


Джонни не подозревал о переполохе, что в эти минуты уже царил в доме. В свое время он намеренно выбрал себе комнаты с таким расчетом, чтобы они находились подальше от помещений, где с утра до вечера кипела повседневная суета. Кроме того, в данный момент его внимание было сосредоточено совсем на другом.

Руки Мэри Холм были крепко сплетены вокруг шеи Джонни. Размеренно двигая бедрами, она изо всех сил прижималась разгоряченным влажным телом к его груди, и дыхание вырывалось из ее горла резкими толчками. Джонни и сам чувствовал себя словно в лихорадке. Ему казалось, что тяжелые каменные стены дома и кровля куда-то подевались, и теперь его тело жгут немилосердные лучи жаркого тропического солнца. Крепко сжимая ладонями талию девушки, он чувствовал на своей шее ее горячее дыхание, и каждый раз, когда ее бедра прижимались к нему, на долю секунды наступала пауза, и любовники делали новый глоток воздуха. Им хотелось пить свое счастье маленькими глоточками.

— Я умираю, — задыхаясь, прошептала Мэри.

Джонни только и хватило сил, чтобы отрицательно покачать головой, словно говоря: «Ну уж нет!» Если бы он мог, то, наверное, не сдержал бы улыбки.

Неожиданно вцепившись в черные вьющиеся волосы Джонни, девушка запрокинула голову и поцеловала его страстным хмельным поцелуем. Движимая безумным порывом, она будто бы пила из его рта и терзала мягкие губы, словно пытаясь на всю жизнь сохранить для себя их вкус.

Джонни ощутил, как тело ее начали мучить сладостные судороги, и стал извиваться в волнах приближающегося оргазма.

Два человека из клана Кэрра опрометью бежали по коридору первого этажа. Перепрыгивая сразу через три ступеньки, они поднялись на второй этаж и помчались по коридору западного крыла поместья. Их заносило на поворотах, но они продолжали нестись по узким коридорам старинной башни, не сбавляя скорости. Сердца их, словно боевые барабаны, стучали в такт этой бешеной гонки.

Джонни велел, чтобы его не тревожили, но сейчас обстоятельства складывались так, что они были вынуждены нарушить приказ. В той части Голдихауса, что была построена еще в средние века, потолки были низки, а коридоры — так узки, что в них едва бы смогли разойтись двое людей. В свое время такое строительство диктовалось соображениями обороны. И вот один за другим мужчины подбежали к двери маленькой комнаты, расположенной в самом конце узкого прохода.


«Боже мой, что же это за женщина! Настоящий огонь!» — такие мысли лихорадочно проносились в мозгу Джонни, пока на него раз за разом накатывали волны нестерпимого наслаждения. Его тело билось, словно в агонии, и в эти секунды весь огромный мир замкнулся в маленькой хрупкой девушке, дарившей ему подобное блаженство.

Ей просто не было равных!

О том же думала Мэри Холм, когда, лежа рядом с Джонни, без устали ласкала его тело. «Как же он прекрасен! И… уже в который раз!» Мэри лизала его, как ластящаяся к хозяину кошка. Ее теплый язычок оставлял влажные полоски на мускулистом плече мужчины, и она чувствовала, как он напрягается от этих прикосновений любви. На секунду Джонни приподнял голову, и девушка тут же оказалась в его объятиях. Этот неутомимый мужчина был вновь готов к любовным подвигам.

Тут до их слуха донесся наконец дробный топот бегущих ног. Шаги раздавались все ближе. Джонни понял, что их с Мэри уединению пришел конец. Одним быстрым движением он положил девушку на подушку, галантно прикрыл ее смятой простыней, и в тот же момент дверь отворилась нараспашку. Джонни еще не успел повернуть к ней голову и лишь боковым зрением увидел, что в комнату ворвались двое. Один из них грубым голосом прокричал короткую фразу, которая тем не менее ошеломила Джонни не хуже удара по голове:

— Они похитили Робби!

Джонни не было нужды выяснять, кто эти «они». На протяжении последней тысячи лет у Кэрров из Роксбурга был один и тот же враг.

Он спрыгнул с постели и потянулся к оружию, которое предусмотрительно повесил на спинку кровати. С незапамятных времен Приграничье представляло собой театр военных действий, и мужчина тут никогда не расставался с мечом и кинжалом.

Вошедшие торопливо пересказывали подробности того, как был похищен его брат, а Джонни тем временем одевался. Лежавшая в постели женщина была уже забыта. Лишь время от времени он бросал короткие отрывистые вопросы и, слыша ответы, лишь сильнее хмурил свои черные брови. В считанные секунды он натянул кожаные штаны, затем — сапоги, плечи его обтянула рубашка, за ней последовала кожаная куртка. Сунув одному из своих клансменов пояс с мечом, Джонни выскользнул из двери, на ходу застегивая рубашку и короткими, резкими движениями заправляя ее в штаны.

Уже спускаясь на первый этаж, он вспомнил о Мэри Холм, которую оставил в спальне, и коротко бросил:

— Проследите за тем, чтобы девушку отправили в Келсо и дали ей провожатых. — В этот момент он закончил застегивать куртку и протянул руку за перевязью с мечом и кинжалом. Накинув ее на плечо, Джонни приказал: — Дайте ей кошелек с деньгами и скажите, что я ей очень благодарен. Кони оседланы?

Один из мужчин кивнул, и Джонни засунул за пояс кинжал. Затем он наполовину вытащил меч — для того, чтобы проверить, насколько легко тот выходит из ножен, — рывком бросил его обратно и прорычал голосом, хриплым от ненависти:

— Проклятый Годфри! Проклятые англичане! Как же я ненавижу этих подлых червей!

Легкими прыжками спускаясь по лестнице, ведущей с широкой балюстрады, он перешел на бег сразу же, как только спрыгнул с последней ступеньки.

— Как давно это произошло? — не оглядываясь, спросил он у мужчин, которые старались не отстать от своего предводителя.

Услышав ответ, Джонни пробормотал проклятье.

2

Пятью часами позже, тряся головой, чтобы стряхнуть воду, что текла по волосам и попадала в глаза, Джонни Кэрр вошел в свою оружейную комнату. Усталый и растерянный, он расстегнул пояс с мечом, повесил его в нишу в стене и принялся мерить комнату шагами.

Его промокшие до нитки помощники, которые вошли в зал вслед за ним, также освободились от своего оружия и устало расселись по стоявшим здесь деревянным скамьям и стульям. Никто не произнес ни слова. Над всеми ними довлела ярость, которой был охвачен их начальник. Пять часов провели они в седлах — в такую-то мерзкую погоду — и все равно опоздали, не успев перехватить англичан, которые похитили младшего брата лэйрда Равенсби. Поскольку похитители имели преимущество в два часа, шотландцы и так понимали, что их шансы на успех весьма призрачны и только плохая погода может сыграть им на руку. Однако группа англичан-похитителей сумела добраться до Харботтла раньше их и, по всей видимости, Робби Кэрр в настоящее время уже томился в сырых подземельях замка Харботтл.

— Если по вине Годфри хоть один волос упадет с головы Робби, я живьем сдеру с него кожу! — прорычал Джонни Кэрр. В гулкой тишине оружейной комнаты его низкий голос звучал отчетливо и внятно, а зловещее звяканье шпор словно подчеркивало произнесенную им угрозу и придавало ей дополнительный вес.

Дойдя до стены, могучий воин и гроза Приграничья резко развернулся на каблуках и двинулся в обратную сторону по выложенному плиткой полу. С промокшей кожаной куртки Джонни Кэрра падали капли воды, оставляя позади него мокрую дорожку.

— Будь прокляты эти чертовы англичане! — Ярость и отвращение звучали в его голосе. — Если подворачивается возможность схватить шотландца, для них сгодится любое оправдание.

В прошлом году в шотландском парламенте господствовали яростные антианглийские настроения, а учитывая также войну, полыхавшую на континенте[5], у Шотландии впервые в этом веке появилась реальная надежда на обретение независимости. Страсти разгорались по обе стороны границы.

Пламя свечей в тяжелых серебряных подсвечниках трепетало, когда могучая фигура Джонни Кэрра в очередной раз быстро проходила мимо тяжелого дубового стола. Танцующие огоньки боязливо освещали его резко очерченное лицо, полное мужественной красоты.

— Мы сможем вызволить Робби? — раздался встревоженный голос одного из молодых клансменов, и глубокая озабоченность вновь омрачила лица всех сидевших в зале. Замок Харботтл — английская цитадель на Срединных землях — охранялся мощным гарнизоном. В последнее время, учитывая твердое намерение шотландцев добиваться независимости, Англия усилила защиту своих северных границ.

Несмотря на владевший им гнев, Джонни пребывал в растерянности. Он думал о том, как бесславно окончилась устроенная ими погоня за похитителями его младшего брата, и поначалу не ответил на прозвучавший вопрос. Казалось, он его просто не услышал. Молодой человек откинул голову на высокую резную спинку деревянного стула, до блеска отполированную руками эрлов[6] Грейденов, снова открыл рот, намереваясь повторить свой вопрос, но тут Джонни Кэрр тихо произнес:

— Нет. Если он в Харботтле, то нет.

И в этот же момент его осенила какая-то мысль, и молодой лэйрд словно вкопанный остановился у одного из неоклассических окон. Такими его отец украсил их хорошо укрепленный замок после того, как вернулся с Дугласом из Феррары в семьдесят девятом году.

Когда умолк звук его слов, в комнате повисла тишина — еще более гнетущая, нежели прежде. Оружие, висевшее в стенных нишах, развешанные по стенам мишени, мечи с чашеобразными гардами на эфесах, мушкеты и пистоли своим блеском, казалось, опровергали мрачное пророчество Джонни Кэрра.

Дождевые струи подобно бичам хлестали в оконные стекла, порывы северного ветра завывали, словно лишившиеся рассудка валькирии[7]. Ночь была угольно-черной, мокрой, как царство Нептуна, холодной и туманной. Пытаться что-либо предпринять сейчас было бы чистейшим безумием.

Точно таким же безумием, как попробовать пробраться в замок Харботтл, подумалось лэйрду Равснсби. В связи с обострением англо-шотландских отношений и принятия парламентом Шотландии Акта о безопасности, поставившего две страны на грань войны, англичане решили усилить защиту замка, укрепив его гарнизон еще одной драгунской ротой. А это означало, что если Робби и можно как-то спасти, то уж, по крайней мере, не с помощью лобовой атаки. Нужно было искать какие-то иные способы.

Джон Кэрр, лэйрд Равенсби, глава роксбургских Кэрров, одиннадцатый эрл Грейден, медленно повернулся к своим друзьям и кровным родственникам. Его движения, как и голос, уже были сдержанными, эмоции — под контролем, а мозг перебирал все возможные варианты действий.

— Сколько коней мы потеряли?

После того как лэйрду сообщили о похищении его брата Робби, они немедленно бросились в погоню — несмотря на Дожди, беспрестанно лившие целую неделю, поздний час и почти непроходимые места, образовавшиеся в результате этого потопа.

— Восемь.

— Окончательно?

— Ред Рован будет знать это к утру. Хуже других пострадал неаполитанский жеребец. А что ты задумал?

— Мы должны захватить что-нибудь очень ценное, на что можно было бы… выменять Робби. — Тон эрла был сухим и деловитым. — Пошевелите мозгами.

Произнесенное им самим слово «выменять» заставило мозг Джонни работать еще активнее, прокручивая все новые и новые варианты возможных действий.

— Разве ты можешь предложить лорду Годфри что-нибудь достаточно интересное, чтобы заставить его поторговаться? — недоверчиво приподняв бровь, спросил один из мужчин.

— Может быть, торговаться и не придется. — В голосе молодого предводителя роксбургских Кэрров послышалась едва заметная насмешливая нотка.

Приграничные набеги, история которых тянулась с незапамятных времен, для скоттов[8] всегда совмещали в себе элементы игры, работы и драмы, но неизменно веселили кровь жителей Приграничья. Что же касается англичан, то они относились ко всему в этой жизни куда более серьезно и прагматично.

— Первым делом мы направим сиятельному королевскому смотрителю границы вежливое послание с просьбой освободить Робби.

Джонни уже полностью взял себя в руки и теперь выстраивал необходимую последовательность действий, которые следует предпринять для вызволения младшего брата.

— А когда он выбросит это твое «вежливое послание» в выгребную яму… — с насмешкой начал один из соратников лэйрда.

— …Тогда мы предложим ему что-нибудь, что его очень и очень заинтересует, — спокойным тоном закончил за говорившего темноволосый лэйрд Равенсби. Разрозненные мысли, бродившие в его голове, уже выкристаллизовались в конкретный план.

— Что именно? — Этот вопрос был задан Адамом Кэрром, но говорил он от имени всех сидевших в зале. Глаза каждого из мужчин были устремлены на высокую поджарую фигуру лэйрда, одетого на манер флибустьера: в пламени свечей тускло поблескивали стальные наплечники на его кожаной куртке, за широкий пояс из дубленой кожи до сих пор были заткнуты два пистолета, на бедре болтались ножны, из которых торчала янтарная рукоять кинжала. Поскольку лэйрд отказался надеть головной убор, его длинные черные волосы были все еще мокрыми, через одно плечо переброшен зеленый охотничий плед, что так надежно скрывал своего хозяина в зарослях листвы, на коричневых — цвета земли — сапогах для верховой езды позвякивали шпоры.

Он родился и вырос в Приграничье, и с самого детства ему суждено было стать настоящим воином.

Приграничье… Здесь никто и никогда не передвигался в одиночку, тем более не имея при себе откупных — денег, которые в любой момент могли потребовать за проезд через чьи-то владения. До сих пор здешние предводители могущественных кланов в течение считанных часов могли собрать под свои знамена до двух тысяч всадников. Честолюбивый, отважный и мужественный юноша мог достичь здесь всего… Именно таким был Джонни Кэрр.

В ответ на вопрос своего соплеменника он любезно произнес:

— Я слышал, что самым дорогостоящим имуществом английского смотрителя границ является его сказочно богатая дочь. Старый Хотчейн Грэм умер, и теперь дочь Годфри — вдова. Очень богатая вдова. Так вот, ходят слухи, что лорд Годфри присматривает для дочери другую выгодную партию. — На тонко очерченных губах Джонни Кэрра заиграла лукавая улыбка.

— Ее берегут как зеницу ока. Подумай только, как тщательно ее охраняют! — в один голос воскликнули несколько клансменов, не скрывая изумления и растерянности, вызванных словами предводителя. На память им пришли изумительные платиновые волосы Элизабет Годфри. Каждый житель Приграничья прекрасно помнил, как обошелся Харботтл с заявившимися в город людьми из Ридсдейла и как отчаянно защищал Гарольд Годфри, эрл Брюсиссон, свою бесценную дочку. Пусть в свои двадцать четыре года она уже не могла считаться молоденькой, но приданое, которое Элизабет принесла бы своему второму супругу, было огромным. И даже если она являлась бесплодной — а это вполне могло быть, учитывая, что ее длившийся восемь лет первый брак не принес супругам ни одного ребенка, — несметное приданое Элизабет вполне компенсировало этот изъян.

— Может, Годфри и стережет свою бесценную дочку, но не заточил же он ее в подземелье Харботтла под охраной двух драгунских рот! — ответил молодой лэйрд, снимая свои промокшие перчатки из зеленой замши. Наконец-то он нашел способ вызволить своего брата и испытывал от этого огромное облегчение. — Так что, — продолжал он, одарив соплеменников ослепительной улыбкой, — я думаю, мы можем готовиться к пирушке по поводу возвращения Робби домой.

— Для начала отправь послание Годфри, — посоветовал Джонни его как всегда практичный кузен Кинмонт, понявший по блеску в глазах двоюродного брата, что тот уже принял решение. — Об увеселениях подумаем позже, времени для этого у нас еще будет предостаточно.

— Конечно. — На лице молодого эрла появилось просто ангельское выражение, голос его стал мягче бархата. — Мы напишем этому скоту и иноверцу что-нибудь чрезвычайно любезное… И даже не станем упоминать о том, что Робби похитили противозаконно.

В течение многих десятилетий, начиная с 1603 года, когда Англия и Шотландия были объединены, видимость мира в Приграничье обеспечивалась сначала высылкой мятежных кланов, а также резней и бойней, которую превосходящие силой англичане устраивали применительно ко всем, кого считали мятежниками. Затем стали применяться более цивилизованные методы: кому-то даровали английские титулы и жалованье, кого-то гноили в лондонском Тауэре и эдинбургском Толбуте. Весьма эффективными также считались такие меры, как лишение всех прав или изгнание, а самым строптивым просто отрубали головы. Однако похищение Робби, даже несмотря на царившую в Приграничье военную лихорадку, являлось вопиющим беззаконием.

— Учитывая, что представляет собой этот человек, состоящий на службе у английской королевы, — мягко продолжал Джон Кэрр, — а также принимая во внимание понятия Годфри о чести, свидетельства нежной привязанности, оставленные покойным Хотчейном своей супруге, которые оцениваются примерно в шестьдесят тысяч английских фунтов, — губы лэйрда Равенсби растянулись в ухмылке, — я не отказался бы от того, чтобы Элизабет Годфри Грэм нанесла нам короткий визит. Это стало бы не только справедливой расплатой за похищение Робби, но и весьма выгодным финансовым предприятием. Вопросы есть?

— Когда мы выступаем? — сверкая глазами, горячо воскликнул молодой клансмен.

— Сначала Кинмонт отправит им послание с вежливой просьбой освободить Робби. Годфри получит его завтра к вечеру. Через день-другой они пришлют нам ответ. Итого — три дня отсрочки. — Эрл с улыбкой хлопнул перчатками по ладони, словно он всего лишь перечислял продукты, которые необходимо закупить для кухни. — Затем еще два или три дня на подготовку операции «Вдова». — На последнем слове он сделал ударение. — Нам необходимо выяснить распорядок дня леди Грэм.

С этими словами Джонни швырнул великолепные, отделанные тонкой вышивкой перчатки на стоящий рядом стол и потянулся к своим пистолетам. Вытащив их из-за пояса и взвесив на ладонях, словно они могли подсказать ему, когда лучше всего устроить похищение высокородной дамы, он аккуратно положил пистолеты рядом с перчатками.

— К тому времени я как раз успею подготовить комнату в восточной башне к приему дорогой Элизабет…

Теперь уже улыбались и его соплеменники, даже Кинмонт — человек, которого Джон называл своим «голосом разума».

— Возможно, на высокомерии лорда Годфри тебе удастся заработать неплохие деньги, — заметил Кинмонт Кэрр. Как и многие жители Приграничья, в душе он был немного делягой. При том, что набеги несли в себе опасность и веселили душу, они также рассматривались здесь в качестве весьма выгодного бизнеса.

— Ты, надеюсь, не откажешься взять на себя эту сторону нашего предприятия? — мягко осведомился Джонни, прекрасно зная, как любит его кузен все, что связано с получением денег. — Можешь начать с долгового письма, которое затем должен будет подписать этот негодяй Годфри.

— С превеликим удовольствием!

— В таком случае все остальные свободны и могут заняться дегустацией новых рейнских вин, доставленных вчера из Бервика.

Впрочем, несмотря на будничный тон, которым говорил эрл Грейден о похищении своего брата, душу его грызли самые мрачные сомнения. Ему было прекрасно известно, что Гарольд Годфри — мерзавец и плут, а подземелья замка Харботтл уже сгубили многих шотландцев. Теперь время решает все. Он не позволит, чтобы Робби томился в этой дьявольской норе больше недели. Поэтому хотя Джонни в тот вечер и выпил не меньше, чем его приятели, когда он оказался в спальне, то чувствовал себя совершенно трезвым. И протрезвел еще больше, найдя в своей постели Джанет Линдсей.

Будучи эрлом, Джонни Кэрр привлекал к себе женщин одним лишь своим титулом, но даже если бы он в одночасье лишился его, женщины все равно тянулись бы к нему — хотя бы из-за его мужественной внешности.

— Разве Джэми снова отправился на юг? — осведомился он, пытаясь не выказать своего удивления и плотно закрывая дверь в спальню. Находясь у себя дома, в Голдихаусе, Джонки обычно развлекался с несколькими женщинами, живущими в близлежащих окрестностях, и жена его соседа являлась одной из них. Однако сейчас, зная, что Робби спит в каком-нибудь грязном подземелье замка Харботтл, он не чувствовал желания резвиться в постели.

— Муж уехал на целых две недели, дорогой, — ответила Джанет Линдсей — графиня по рождению и браку, привыкшая всегда делать только то, что ей вздумается.

— Ты, наверное, слышала, что англичане похитили Робби. Причем с нашей стороны не было ни малейшего повода. — Джонни все еще не сдвинулся с места.

Джанет кивнула, и ее черные, как ночь, волосы блеснули в пламени свечей.

— Что ж, это война. Вот я и подумала: может быть, ты нуждаешься в… утешении?

Джонни отказался — вежливо и мягко, по-прежнему оставаясь достаточно далеко от кровати.

Однако не для того Джанет проделала верхом четыре мили в грозу и дождь, чтобы теперь ее отвергли. Выросшая в богатой привилегированной семье, не знавшая ни в чем отказа и не привыкшая к этому, она проигнорировала слова Джонни, как если бы они были адресованы кому-то другому. Отбросив в сторону покрывало, женщина поднялась с постели во всей своей зрелой, цветущей красоте и медленно пошла по направлению к нему через большую, освещенную камином спальню. Обнаженная, соблазнительная и розовая, как яблоневый цвет, она явно хотела воодушевить своего любовника с более близкого расстояния.

Когда Джанет оказалась рядом, Джонни почувствовал, что его естество берет верх, а принципы медленно, но верно отступают под могучим натиском желания. Испытывая угрызения совести, он глубоко вздохнул.

— Робби никогда бы не оттолкнул меня, — промурлыкала Джанет, поднимаясь на цыпочки и целуя его в щеку, покрытую темной, словно вечерняя тень, щетиной. Одновременно она прижималась своей пышной грудью к его кожаной куртке так сильно, что Джонни пришлось прислониться спиной к двери.

Он понимал правоту Джанет, и это отнюдь не способствовало победе принципов над плотью. В свои восемнадцать лет Робби еще не был ни с кем помолвлен и щедро расточал ласки красоткам, живущим по обе стороны границы.

— Я очень устал, — честно признался лэйрд Равенсби. Действительно, двое суток без сна и пять часов, проведенных в седле, подорвали даже его сверхчеловеческую выносливость. Коли уж даже чувство вины перед Робби не смогло осилить его мужское начало, то, может быть, достаточным извинением станет его неподдельная усталость?

— А тебе и не надо ничего делать, дорогой, — проворковала графиня, легко водя кончиком пальца по небритому лицу своего любовника. — Тебе нужно всего лишь лечь, а уж я сама тебя оседлаю.

Джонни ничего не ответил, но его тело непроизвольно откликнулось на столь откровенное предложение женщины. Она была теплой и призывной, ее маленькая ручка скользнула по грубой коже его куртки, на секунду задержалась на пряжке ремня, а затем опустилась ниже, остановившись наконец на том месте, под которым уже ощущалось недвусмысленное шевеление.

— Ну вот, видишь! — прошептала она, снова подымаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его. — Не так уж ты и устал.

В ноздри Джонни проник жасминовый запах ее духов — интригующий, зовущий, напоминающий о других ночах, проведенных с нею.

— Обожаю смотреть на тебя в воинском облачении! — Жаркий шепот Джанет опалял его лицо. Она стояла, приподнявшись на цыпочках и прижавшись к его затянутому в кожу телу, а металлические пластины, пришитые к его куртке, оставляли отметины на ее нежной коже. — Джонни Кэрр, военачальник…

Он слабо покачал головой, словно отвергая тот мелодраматичный образ, который создавала ему женщина. Практичный, в сущности, мужчина, он просто делал то, что должен был делать, — то же самое, что делали его отец, и дед, и все другие предки, чтобы защищать свои владения.

— Убил ли ты сегодня хоть одного англичанина? — горячо выдохнула Джанет Линдсей. Ее розовый язычок оставлял влажную дорожку на его мошной загорелой шее, и она чувствовала, как промокшая одежда Джонни холодит ее разгоряченное тело. Подвиги, которыми отличался каждый набег эрла Грейдена на земли Приграничья, возбуждали ее не хуже, чем его мускулистое тело и мрачная чарующая красота, не меньше, чем выносливость и неуемная фантазия, отличавшие его в постели.

— Боже мой, Джанет…

Джонни постарался отстраниться от женщины.

— Ты не можешь сказать мне «нет». — Ее руки еще крепче обвились вокруг широких плеч Джонни Кэрра. — Я не отпущу тебя. — Язык Джанет уже достиг его подбородка. — А Робби от этого, поверь, хуже не будет. Он не стал бы возражать. Поэтому… поцелуй меня, и я обещаю: ты не пожалеешь об этом…

И тут же, откинув голову назад, она сама одарила его горячим долгим поцелуем. Джонни понял, что не имеет ничего против, а если и имеет, то недостаточно для того, чтобы быть невежливым. И под конец он действительно не пожалел об этом, ибо в науке любви графиня была женщиной выдающихся способностей.

Однако позже, когда жена его соседа уже крепко спала, Джонни, презрев соображения вежливости, покинул се. В короткие минуты страсти можно было позабыть обо всем и ненадолго снова стать свободным от всех земных печалей. В конце концов, то, где и с кем он спал в данный момент, не имело никакого значения. Даже если бы сейчас рядом с ним не было Джанет, это не смогло бы освободить Робби и помочь ему оказаться под кровом отчего дома. Однако наступил момент, когда рассудок вновь вернулся к Джонни, и тогда он поднялся с постели.

Набросив стеганый халат японского шелка, который был теплее любого меха — когда-то он купил его в Макао, — Джонни осторожно вышел из спальни и по тускло освещенному коридору направился в комнату с картами. Он разложил их перед собой и еще несколько часов сидел за столом, выбирая наиболее удобные дороги, связывающие Равенсби и Харботтл. В первую очередь его интересовали тропы наименее гористые, пустынные с английской стороны границы и с самыми широкими проходами через Шевиотские горы.

Он принимал в расчет всевозможные пути, которыми может пойти за ними погоня, когда они отправятся в обратный путь.

3

На следующее утро группа парламентеров под белым флагом доставила лорду Годфри вежливое послание. В нем Кинмонт любезно указал на то, что, захватив Робби Кэрра, Годфри действовал противозаконно, и предложил ему немедленно отпустить похищенного младшего брата эрла Грейдена, восстановив тем самым попранную справедливость.

В ответном послании лорд Годфри снял с себя всякую ответственность за происшедшее и заявил, что все переговоры на данную тему должны вестись с заместителем королевского смотрителя границ лордом Скрупом. Последний, впрочем, был недосягаем, поскольку находился в своем загородном поместье. После этого Кинмонт послал письмо лорду Скрупу, предложив незамедлительно освободить Робби Кэрра — без каких-либо предварительных условий и требований выкупа, поскольку его захват являлся незаконным. В своем ответном письме лорд Скруп заявил, что не может предпринимать никаких действий, не согласовав их предварительно с королевой Анной и ее Тайным советом.

Лэйрд Равенсби прекрасно понимал, что вся эта переписка — лишь способ затянуть время, и поэтому, не ожидая от нее никаких результатов, готовился к осуществлению своего главного плана. В тот самый день, когда лорду Годфри было вручено первое послание, в Харботтл проникло семеро лазутчиков из клана Кэрров. На следующий день с помощью цепочки, состоявшей из гостиничного слуги и одного из солдат, охранявших тюрьму, — в результате каждый из них стал богаче на пятьдесят фунтов — Робби было доставлено шифрованное послание, содержавшее всего одну строчку: «Торг уже начался». Прочитав эти три слова, младший брат лэйрда улыбнулся. Заточение уже не казалось ему таким тяжким.

Прошло еще четыре дня, в течение которых гонцы лэйрда Равенсби добирались до Дарэма, где лорд Скруп наслаждался редкостными нарциссами, росшими в его поместье Бишопгейт.

Четыре дня, в течение которых разведчики Равенсби собирали любую доступную информацию относительно повседневной жизни и распорядка Элизабет Грэм.

Четыре дня, заполненных подготовкой к тому, чтобы захватить сокровище, на которое затем можно было бы выменять Робби Кэрра.

Погода в эту мартовскую пятницу стояла не по сезону теплой. Джонни Кэрр в облачении странствующего священника и с двумя дюжими «служками» по бокам въехал в Харботтл. Под длинными черными сутанами все трое были увешаны оружием.

Они медленно ехали по городу в направлении замка, затем остановились у гостиницы Пиртри, попросили поставить их лошадей в конюшню и сняли комнату. В полдень троица пообедала в своем номере, выпив две бутылки лучшего рейнвейна господина Пиртри и выслушав от него нескончаемые славословия в адрес госпожи Розбери. В итоге Джонни Кэрр решил действовать именно через эту почтенную даму, распространявшую в городе культуру и обучавшую городских девиц.

В свое время она являлась воспитательницей леди Грэм и была вознаграждена с такой щедростью, что на эти деньги смогла открыть в Харботтле собственную школу. Как удалось выяснить лазутчикам Равенсби, молодая вдова леди Грэм ежедневно — примерно в два часа — навещала свою бывшую наставницу.


— Я отправляюсь, отец, — упрямо, с непоколебимой настойчивостью в голосе заявила Элизабет Грэм. — Если вы в течение часа не найдете для меня никакой охраны, я поеду одна. Кстати, до сих пор не могу понять, зачем мне нужны телохранители в этом крошечном городишке, да еще при двух драгунских ротах в гарнизоне замка. Это просто уму непостижимо! Меня тут не только никто никогда не обидел — ко мне и близко-то подойти боятся. Боже милостивый, отец, ведь здесь всем известно, что я — дочь королевского смотрителя границы, — закончила она торопливой скороговоркой. Элизабет была вне себя от тех мер предосторожности, на которых настаивал отец и которые самой ей казались абсолютно излишними. После восьми лет супружеской жизни с человеком, который, несмотря на свои многочисленные недостатки, все же предоставлял ей некоторую свободу, Элизабет вовсе не хотелось вновь вернуться к роли покорной дочери.

— Неужели это так необходимо — ездить к Розбери каждый день! — горячо воскликнул ее отец, с трудом сдерживая гнев. С тех пор как его дочь вернулась в Харботтл, она стала совершенно неуправляемой и вела себя просто невыносимо.

— А почему бы и нет! С какой стати я должна безвылазно торчать в этом несносном промозглом замке! Или может быть, за ужином ты намерен продемонстрировать очередного претендента на мое приданое?

Если уж лорд Годфри не был в состоянии контролировать поведение своей дочери, то уж ее богатство выпускать из рук он определенно не намерен.

— Ты должна вновь выйти замуж! — гаркнул он.

— По этому пункту наши мнения расходятся, — язвительно заметила она. — И до тех пор, пока мужчины, которых ты собираешь за своим столом, не смогут похвастать такими же земельными угодьями в Нортумбрии, как те, которыми владеешь ты сам, я не передумаю.

— Посмотрим, возможно, я заставлю тебя передумать, — недовольно пообещал отец. Обладая абсолютной властью как главный представитель королевы Анны в Приграничье, он тем не менее не знал, каким образом укротить вернувшуюся под отчий кров дочь. Ведь она уже давно перестала быть послушной шестнадцатилетней девочкой.

— Ни за что, отец! — ответила Элизабет Годфри Грэм, делая ударение на каждом произнесенном слове, словно практиковалась в ораторском искусстве. — Достаточно ли ясно я выразилась? — Ее брови гневно хмурились, сойдясь в единую полоску над зелеными глазами. — Тебе не получить моих денег! Они доверены викарию покойного Грэма, а того надежно охраняет целый отряд людей из Ридсдейла. Это должно остановить даже тебя, что, как мне кажется, и входило в намерения Хотчейна. — Элизабет отвернулась от стола, разделявшего их с отцом, а затем вновь посмотрела на него и продолжала уже более миролюбивым тоном: — Я отправляюсь навестить Рози и помочь ей в ее школе. А тебя я попросила бы сделать над собой усилие и постараться не вмешиваться в мою жизнь. — Элизабет уже опостылели эти постоянные стычки с отцом и необходимость то и дело отстаивать свою личную свободу.

Нахмурив кустистые брови, под которыми прятались холодные серые глаза, лорд Годфри, эрл и королевский смотритель границы, влиятельный и могущественный человек, сидел и бессильно смотрел, как, повернувшись к нему спиной, его дочь вышла из кабинета.

— Вартон! — Крик лорда Годфри был слышен даже во дворе. — Пришли ко мне охранников.


Через некоторое время, не обращая внимания на плетущихся сзади охранников, Элизабет Грэм вышла из ворот замка и по крутому, выложенному плиткой спуску направилась к городу. Вскоре она уже добралась до оживленной центральной улицы Харботтла. Быстро ей идти не удавалось — ее то и дело задерживали приветствия владельцев лавок и горожан. Она выросла в Харботтле, и здесь ее знали все. Остановившись на несколько секунд возле церкви, Элизабет еще раз полюбовалась изумительным витражом, изображавшим Святого Георгия и дракона. Она обожала его с детства. Это небольшое средневековое сооружение, по виду напоминавшее семейную часовню, скромно расположилось к северу от дороги, где крутой холм плавно переходил в долину. Оно было построено в романском стиле и не имело на себе никаких украшений, если не считать маленького креста над входом и витражных окон. Элизабет часто думала, что некий барон, построивший в незапамятные времена и эту крохотную церквушку, и замок на горе, судя по всему, был убежден: Бог помогает в первую очередь тому, кто помогает себе сам. Это было видно из того, что изумительные витражи изображали исключительно батальные сцены. Главный действующим лицом на них являлся Святой Георгий — любимый герой Элизабет.

После восьми лет супружеской жизни с Хотчейном она уже не верила в героев, но красота этого шедевра до сих пор не могла оставить ее равнодушной. Она улыбнулась деве, которую спасал святой.

— Желаю удачи, — едва слышно прошептала Элизабет. — Похоже, он спит не разуваясь.

Она продолжала свой путь по направлению к школе Рози, но теперь душа ее была охвачена воспоминаниями о ее замужестве. Несмотря на постоянные попытки отца снова выдать ее замуж, сейчас она была свободна и могла Распоряжаться собственным состоянием. А прошлое… Пусть оно останется там, где ему и положено быть — позади. В воздухе пахло весной и новой нарождающейся травкой. Однако весна царила не только в природе, но и в душе Элизабет. Она вступала в новую жизнь, и, подумав об этом, девушка тряхнула головой и отбросила в сторону все тревожные мысли.

Как всегда, она радовалась предстоящей встрече с Рози и ее воспитанницами. Каждый день Элизабет помогала самым младшим ученицам постигать премудрости чтения, аккомпанировала на клавесине девочкам, когда те пели, а затем — за чаем — наслаждалась болтовней со своей любимой наставницей.


Охранникам было велено остаться возле входной двери, и Рози — дородная, пышущая здоровьем женщина — встретила Элизабет крепким радостным поцелуем.

— Может, сегодня начнем с чая? — обратилась она к Элизабет, сразу почувствовав, что ее воспитанница чем-то расстроена.

— Как ты умудряешься все чувствовать? — удивленно спросила та. После стычки с отцом уже прошло некоторое время, и на душе у нее немного полегчало.

— Он не отстанет от тебя, ты же сама это понимаешь. — В свое время Агнес Розбери с ужасом наблюдала за тем, как шестнадцатилетнюю Элизабет выдавали за семидесятилетнего Хотчейна Грэма.

— Ему придется отстать.

— Он может найти какого-нибудь судью с холуйской душонкой, который решит дело в его пользу, — предостерегающе заметила госпожа Розбери, ведя Элизабет по узкому коридору в задние комнаты.

— Но мои деньги надежно спрятаны.

— И, я надеюсь, хорошо охраняются, — подхватила пожилая матрона, открывая дверь в уютную комнату с окнами в сад.

— Хотелось бы верить, — осторожно откликнулась Элизабет. В душе она не была до конца уверена в том, что в случае чего отряд сорвиголов из Ридсдейла выстоит против двух драгунских рот.

— Садись, — велела старая воспитательница. Она произнесла это успокаивающим тоном, который был хорошо знаком Элизабет с самого детства. — Я схожу к Тэтти и попрошу, чтобы она приготовила нам чай. — Затем миссис Розбери взяла со стоявшего у двери столика какую-то книжку и, протянув ее Элизабет, сказала: — Погляди-ка, что у меня есть. Новая книга Дефо!

Однако сейчас Элизабет была не в состоянии читать. Ее мысли разбегались, она не могла думать ни о чем, кроме намерения отца снова выдать ее замуж и необходимости вести с ним постоянную борьбу. Поэтому женщина не заметила, как отворилась стеклянная дверь из сада и в комнату вошел незнакомый мужчина. Погруженная в свои мысли, Элизабет по-прежнему стояла там, где ее оставила Рози.

Черная ряса на вошедшем резко контрастировала с идиллической картиной за окном. Там, в маленьком, огороженном стеной саду, цвели крокусы и слышались птичьи трели. Однако на лице незваного гостя была теплая улыбка, и это искупало внезапность его появления.

— Добрый вечер, леди Грэм, — произнес Джонни Кэрр. Отблески солнца скользили по его гладким черным волосам, а его поклон был слишком светским для церковника.

— Мы с вами знакомы? — Возможно, ей следовало испугаться, но улыбка и глаза пришельца были настолько обворожительными, что Элизабет с удивлением подумала: неужели возможно, чтобы такой мужчина был монахом?

— К сожалению, нам раньше не приходилось встречаться. — Его светло-голубые глаза напоминали льды холодных морей. Они настолько не соответствовали мрачному одеянию вошедшего, что Элизабет почувствовала, как к сердцу прилила жаркая волна. — А вы даже красивее, чем про вас рассказывают. — Лэйрд Равенсби сделал два шага в сторону Элизабет Годфри, чтобы рассмотреть ее сияющие глаза с более близкого расстояния. — Глаза кошки, — удовлетворенно пробормотал он бархатным голосом, окутавшим молодую женщину, словно незримая паутина. А затем усмехнулся.

Солнце, казалось, залило всю комнату, купая Элизабет в своих теплых лучах. На секунду ей подумалось: уж не стала ли она свидетельницей чуда, когда ее беспокойные мысли вызвали к жизни этот мужественный образ святого-воителя.

— Кто вы? — спросила она. — Ветхозаветник? Пресвитерианец? Реформист? — Глядя на длинную черную рясу незваного гостя, Элизабет никак не могла определить, к какой вере он принадлежит.

— На самом деле я…

Мужчина умолк на половине фразы, и на долю секунды Элизабет показалось, что сейчас он назовется именем одного из архангелов Господа — настолько лучезарным было его лицо.

— …Лэйрд Равенсби, — мягко закончил он.

От этих слов на нее дохнуло страхом, и Элизабет непроизвольно вздрогнула. «Нет, это не архангел! — метнулась тревожная мысль. — Это дьявол во плоти, самый знаменитый головорез во всем Приграничье, где беззаконие было средством существования, а о могуществе человека судили по количеству имевшихся в его распоряжении воинов».

— Нам пора идти, — проговорил он, глядя на женщину, которая все еще не могла прийти в себя, и протянул руку, словно приглашая даму на танец. — Пошли.

— Нет… — едва слышно прошептала Элизабет, отпрянув назад. В этот момент ей вспомнились все страшные истории, которые рассказывали про Черного лэйрда.

— Прошу прощения, — проговорил Джонни Кэрр. Вежливость, с которой были произнесены эти слова, не имела ничего общего с целью его прихода.

Внезапно слабость, вызванная испугом и парализовавшая волю Элизабет, отступила, и ее волевая натура взяла верх. Она открыла рот, чтобы закричать, однако Джонни Кэрр оказался проворнее. Прошедший хорошую школу ночных набегов, он не был новичком в захвате заложников. Его рука метнулась к губам женщины, и ее крик так и не успел прозвучать.

Однако Джонни не собирался причинять ей вреда. Его могучая рука легла на ее губы мягко, почти нежно. Элизабет Грэм была нужна ему только в качестве заложницы, в обмен на которую можно было бы выторговать свободу для Робби. Никаких других видов на девушку у него не было. Нужна ли она своему отцу — это еще вопрос, но в том, что ему до зарезу нужно ее богатство, сомнений быть не могло. Он непременно захочет получить ее обратно.

Тихим голосом Джонни отдал какую-то команду, и тут же словно из-под земли выросли еще двое мужчин. Руки Элизабет были немедленно связаны, рот заткнут кляпом. Затем лэйрд Равенсби перебросил ее через плечо, и мужчины связали се ноги.

Похитители вышли из комнаты в сад, а оттуда через калитку в красной кирпичной стене на улицу. Там уже стояла наготове телега с сеном, в котором была предусмотрительно проделана небольшая нора. Туда и засунули туго спеленатую жертву. Троица сняла свои черные сутаны, тут же превратившись в бедно одетых крестьян, разводящих овец.

Забравшись в узкую тележку, Джонни Кэрр заполнил своим огромным телом все свободное пространство и, нечаянно прикоснувшись к Элизабет, тихо пробормотал:

— Я не причиню вам никакого вреда.

Несмотря на эти слова и успокаивающий тон, каким они были сказаны, она попыталась отодвинуться от этого мужчины. Ей казалось, что от него веет опасностью.

— Чтобы сено не лезло вам в глаза… — пояснил Джонни, накидывая ей на лицо тонкий шелковый платок.

Теперь Элизабет ничего не видела и лишь чувствовала сидевшую рядом с ней человеческую глыбу. Она вдыхала сладкий запах клевера и свежескошенной травы, которая заполняла тележку и укрывала ее от взглядов прохожих.

Адам и Кинмонт неторопливо вели запряженную в тележку лошадь под уздцы, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Отъехав достаточно далеко от города, они свернули в ольховую рощу, раскинувшуюся на берегу реки, и распрягли телегу. Там их уже ждала группа вооруженных мужчин, державших в поводу коней.

Прыгнув на коня, лэйрд положил беспомощную Элизабет поперек седла и пустил скакуна галопом. Жесткая кожа седла натирала ей бедро, руки и колени ее были по-прежнему связаны, рот, как и раньше, заткнут кляпом. Джонни Кэрр видел огонь, горевший в глазах Элизабет, и ему вовсе не хотелось выслушивать то, что сказала бы ему эта женщина, будь ее рот свободен.

В поле, что раскинулось позади Аллентона, к ним присоединился отряд из двухсот людей Кэрра, и теперь на лицах всех всадников можно было видеть удовлетворенные ухмылки. Две сотни Кэрров могли пробить себе дорогу где угодно и сразиться с любым отрядом, посланным в погоню. Они ликовали.

— Мой брат находится в подземелье замка Харботтл, — сообщил Джонни Элизабет вскоре после того, как они въехали в узкий, круто поднимающийся проход Шевиотских гор. Если за ними и выслали погоню, то ее еще не было видно. По ту сторону границы лежала Шотландия. Вскоре они будут в безопасности, и Джонни хотел, чтобы она знала цену своей свободы. — Если вы пообещаете оставить в сохранности мои барабанные перепонки, я освобожу вам рот.

Элизабет кивнула, и он развязал белый льняной платок, служивший кляпом.

— Хорошо, Джонни Кэрр, — произнесла она, обретя способность говорить. Теперь Элизабет поняла, с какой целью ее похитили, и, прекрасно разбираясь в сети махинаций, которую представляла собой приграничная политика, уже не боялась за свою жизнь. Тон ее был деловитым и собранным. — Я полагаю, что ваш брат очень скоро окажется в вашем доме в Равенсби. Отец слишком дорожит моими деньгами.

— Я знаю, — усмехнулся лэйрд. Прежде чем посмотреть ей в глаза, он неторопливо и оценивающе скользнул взглядом по телу Элизабет. — Какая жалость, что Робби попал в плен. Я бы не возражал против того, чтобы оставить вас для себя.

Его улыбка оказалась заразительной, и Элизабет улыбнулась в ответ. Ей припомнились истории, которые рассказывали про этого человека. Помимо отчаянно смелых набегов, он славился также своими любовными похождениями.

— Что ж, моих денег хватило бы на вас обоих. — Глаза Элизабет изучали Джонни Кэрра так же медленно и внимательно, как минуту назад он рассматривал ее. — Впрочем, мы сейчас не на рынке, и я не собираюсь выбирать себе хозяина. Прошу не забывать об этом, — добавила она совсем иным, предостерегающим, тоном, и Джонни сразу заметил это. — Но если бы это было так, — продолжала Элизабет, причем ее голос и зеленые глаза вновь потеплели, — я бы наверняка выбрала вас.

Джонни Кэрр был удивлен. Мало того, что эта женщина не выказывала никаких признаков страха, она еще рассуждала по-мужски здраво. Как ни странно, но на долю секунды Дочь лорда Годфри вызвала у него восхищение. Кроме того, если несколько дней назад, строя планы похищения, он думал о ней всего лишь как о безликой заложнице, на которую ему предстояло выменять брата, то теперь в душе Джонни шевельнулось какое-то иное чувство. Он чувствовал, как в такт скачке вздрагивает ее мягкая грудь, и испытывал новое, неожиданное чувство.

Поймав себя на этом, Джонни стал думать о младшем брате, который томится сейчас в сыром подземелье, и постарался направить свои мысли в более благоразумное русло. Он не мог допустить, чтобы переговоры об освобождении Робби были поставлены под угрозу. Он не имел права прикасаться к Элизабет Грэм. Да и зачем! Джонни и без нее мог иметь столько женщин, сколько бы захотел. И все же какой-то гадкий голос внутри его шептал: «Но ни одной — с такой белой кожей, чудесными волосами и зелеными глазами…»

Джонни резко выкрикнул команду, приказывая отряду остановиться, и велел пересадить Элизабет на другую лошадь. Теперь ей предстояло ехать самой. Джонни вовсе не устал — просто он не доверял самому себе и боялся, что не сможет выдержать еще двух часов скачки, в течение которых восхитительная грудь Элизабет Грэм будет подрагивать в дразнящей близости от него.

Когда через несколько секунд, развязав ее путы, Джонни пересадил женщину на другого скакуна и вручил ей поводья, Элизабет взглянула на него с понимающей улыбкой, словно читая его мысли.

— Так вам будет удобнее, — бесстрастным и любезным тоном пояснил он.

— И вам, я полагаю, тоже, — был ответ. Элизабет вовсе не флиртовала, она просто констатировала факт и не могла удержаться от улыбки, видя раздвоение, происходившее в душе лэйрда Равенсби. По слухам, у этого человека был целый легион женщин, и вот сейчас он был вынужден усмирять свои инстинкты, чтобы не поставить под угрозу свободу младшего брата.

— Не сомневаюсь, что вы пробудете в Равенсби совсем недолго.

Его волосы черным шелковым покрывалом лежали на серебристой броне наплечного панциря.

— Разумеется.

Они оба были практичными людьми и понимали, что поставлено на кон. Ее отец ни за что не согласится потерять богатство дочери из-за одного человека, томившегося в его подземельях.

— Когда мы окажемся в Асуэйфорде, то отправим вашему отцу послание. — Словно чувствуя тревогу, охватившую хозяина, его конь беспокойно танцевал, сдерживаемый лишь твердой рукой наездника, крепко натянувшей поводья.

— В таком случае мне придется наслаждаться вашим гостеприимством не более двух дней, — невозмутимо заметила Элизабет. Как и Джонни, она говорила крайне любезным тоном, и со стороны могло показаться, что эти двое обсуждают, как им лучше провести свободное время.

— Да, не более двух дней, — согласился Джонни, продолжая сдерживать коня.

Элизабет заметила, что у него удивительно красивые руки: большие, загорелые, с длинными, сильными пальцами.

— А возможно, даже меньше, — добавила она, внезапно почувствовав, что близость этого мужчины поднимает внутри ее жаркую волну.

Джонни не ответил, ограничившись кивком.

«Очень недолго!» — снова шепнул ему скабрезный голосок.

Внезапно он отпустил поводья, и его любимый черный жеребец резко рванулся вперед, оставив прекрасную светловолосую Элизабет Грэм далеко позади — на безопасном Для Джонни Кэрра расстоянии.

Больше до тех пор, пока они не добрались до Равенсби, Джонни с ней не заговаривал.

4

Голдихаус — укрепленный замок, который многократно достраивался и изменялся в течение веков, — в итоге превратился в роскошный дворец, представляющий собой смешение всех европейских архитектурных стилей — от готического до неоклассического. Расположенный в обширном парке у реки Твид, это сооружение представляло собой четырехугольный комплекс строений и являлось, как подумала Элизабет, самым величественным из всех, которые ей доводилось видеть.

Стены из грубого необработанного камня отсвечивали золотом в лучах заходящего солнца, ярко выделяясь на фоне темных елей и буковой рощи, недавно одевшейся в новую листву. Окна замка блестели подобно огромным драгоценным камням.

Отряд въехал на мощеный двор замка, и Элизабет подумала, что подобное великолепие скорее под стать какому-нибудь принцу эпохи Возрождения, нежели неотесанному вояке из Приграничья.

Из дома высыпала целая орава людей, спешивших навстречу вернувшимся воинам, и вскоре Элизабет обнаружила, что ее окружили не менее четырех слуг, наперебой старавшихся помочь ей сойти с коня. В суматохе, которая воцарилась, когда две с лишним сотни всадников начали спешиваться, Элизабет стала оглядываться в надежде заметить лэйрда Равенсби, но того нигде не было видно. Сквозь сутолоку коней и людей Элизабет провели внутрь замка через тяжелые, обитые железными заклепками двери, установленные еще в те дни, когда его обитателям нередко приходилось отражать набеги неприятеля. Огромная зала раскинулась вокруг нее подобно сказочной пещере с сокровищами. Стены, взлетавшие на высоту пятнадцати метров к ребристым сводам готического потолка, были увешаны бесценными коврами, а в одной из них пылал огромный камин.

В противоположном конце залы, на выложенном плиткой возвышении, от которого шли ступени во внутренние комнаты, стояла женщина. В этом невероятно огромном помещении фигурка ее казалась маленькой, словно игрушечной. Стройная, на удивление красивая — с темными волосами и молочно-белой кожей, одетая в кашемир сапфирового цвета, она производила впечатление хозяйки замка.

— Надеюсь, вы уберетесь отсюда в самое ближайшее время, — холодно прозвучал в тишине голос женщины.

Элизабет вовсе не рассчитывала встретить теплый прием в доме врагов своего отца, однако такой неприкрытой враждебности она тоже не ожидала. По крайней мере, лэйрд Равенсби вел себя по отношению к ней с изысканной любезностью. Кем же была эта женщина?

— Я также надеюсь, что мне не придется задержаться здесь надолго, — ответила молодая женщина, приближаясь к ступеням. Ей будто передалось чувство неловкости, охватившее сопровождавшего ее мужчину средних лет, и, взглянув на него, Элизабет увидела густой румянец, покрывший его загоревшее лицо.

— Он прикасался к вам?

В голосе говорившей слышалась нескрываемая ревность, кроме того, Элизабет сразу же поняла, кого та имела в виду, но, прежде чем успела ответить, из-за ее спины послышался голос того, кто взял ее в плен:

— Добрый вечер, Джанет. — Голос Джонни Кэрра, раздавшийся от входа в зал, был бесстрастным, спокойным и подчеркнуто вежливым. — Позволь представить тебе леди Грэм, — сказал он, сделав несколько широких шагов и оказавшись возле женщин. — Впрочем, я вижу, что ваше знакомство уже состоялось. Леди Грэм, это — графиня Линдсей, моя соседка. — Подчиняясь правилам хорошего тона, женщины обменялись едва заметными кивками. — Ваш отец вел кое-какие дела с мужем графини Линдсей эрлом Лотианом, — добавил он, обращаясь к Элизабет. Джонни подошел к ней так близко, что на женщину дохнуло запахом его одеколона, да так, что закружилась голова. — А теперь, если ты позволишь, я провожу леди Грэм в ее покои. Наше путешествие было чрезвычайно утомительным.

Джонни Кэрр имел большой опыт общения с женщинами и никогда не был невежлив с ними, однако в нужные моменты он умел придать своему голосу непререкаемую властность.

— Я велю, чтобы ужин подали чуть позже, — произнесла Джанет Линдсей, давая понять, что если кто-нибудь из двух женщин и может командовать в этом доме, то это именно она. Джанет достаточно хорошо знала Джонни, чтобы не сомневаться: он не станет устраивать публичных сцен.

Поколебавшись несколько мгновений, он миролюбиво проговорил:

— Мне нужно всего лишь десять минут, чтобы смыть с себя дорожную грязь.

Когда они шли по лабиринту замковых коридоров, казалось, что мысли лэйрда Равенсби витают где-то далеко. Слуге даже пришлось дважды повторить вопрос о багаже леди Грэм, точнее, о его отсутствии.

— Пусть госпожа Рейд найдет для нее какую-нибудь одежду, — наконец отозвался Джонни. Было ясно, что он думает совсем о другом. Равенсби шел своим обычным шагом, однако Элизабет и даже слуга едва поспевали за ним. — Вам что-нибудь нужно? — обратился он к Элизабет, однако та поняла, что этот вопрос задан лишь для проформы, а мысли хозяина замка витают все так же далеко.

— Нет, ничего. Разве что какую-нибудь книгу… Ожидание может оказаться скучным.

Элизабет не ожидала ответа и надеялась лишь на то, что хотя бы слуга не забудет о ее пожелании.

Однако что-то в ее словах, видимо, все же привлекло внимание лэйрда, поскольку он остановился и внимательно посмотрел на нее — впервые после того, как началось их путешествие по коридорам и лестницам Голдихауса.

— Я не хотел бы сажать вас под замок, леди Грэм. Если вы дадите мне слово чести, что не попытаетесь бежать, то будете вольны в своих передвижениях по всему замку и его окрестностям.

Подобное отношение к заложникам считалось здесь нормальным. В Приграничье даже к пленным относились с подчеркнутой любезностью. И все же он собирался поместить ее в одной из башен замка — на тот случай, если Годфри предпримет попытку отбить пленницу.

— В таком случае, конечно же, я даю вам свое слово.

Преодолев уж третий лестничный пролет, Элизабет на мгновение остановилась, чтобы перевести дыхание. Закаленный, привыкший и не к таким физическим нагрузкам, Джонни Кэрр смотрел на нее с улыбкой — обезоруживающей и успокаивающей.

— Я хочу надеяться, что вы найдете пребывание в Голдихаусе приятным. Данкейл Вилли будет исполнять все ваши пожелания. Можете обращаться к нему с любыми просьбами. Кроме того, в вашем распоряжении будет горничная, а наши повара способны приготовить любые деликатесы — только прикажите. Я ни о чем не забыл, Вилли?

— О винах, Джонни.

Все обитатели замка находились между собой в родственных отношениях той или иной степени близости и поэтому обращались друг к другу достаточно фамильярно.

Джонни Кэрр улыбнулся Вилли, который следовал за ними на почтительном расстоянии, и Элизабет подумалось, что слуга, видимо, обязан стройностью своей фигуры беспрестанным путешествиям по коридорам и лестницам замка, протянувшимся на целые мили. Хотя Англия и Франция находились в состоянии войны, шотландский парламент снял запрет на закупки французских вин.

— У нас есть богатый выбор французских вин, а вот англичане вынуждены ввозить их контрабандой, — объяснил Джонни Элизабет, когда они наконец добрались до самой верхней ступеньки, — так что не стесняйтесь и требуйте то, что вам больше всего по душе. В наших погребах вы также найдете замечательные запасы рейнвейна. Это объясняется тем, что англичанам и голландцам прошлой осенью удалось отстоять Рейн. Вилли с полным основанием гордится своим умением разбираться в винах, так что, если вас станут мучить сомнения, можете полностью положиться на его вкус.

Сияющее лицо Вилли словно подтверждало правоту слов его хозяина, и Элизабет захотелось сделать приятно этому милому человеку.

— Я целиком и полностью отдаю себя в ваши руки, Вилли, — сказала она.

— Очень хорошо, миледи, — ответил польщенный слуга.

Через несколько секунд они уже входили в комнату, расположенную в башне и предназначенную для Элизабет. Это было просторное и роскошно обставленное помещение с тремя окнами, из которых открывался изумительный вид. Потолок был украшен искусной лепкой, стены расписаны итальянскими художниками, которых удалось заманить в Равенсби прежнему лэйрду. Плиточный пол устлан толстыми турецкими коврами, которые так и звали сбросить обувь и пройтись по ним босиком, а мебель, украшенная искусной резьбой, в которой преобладали классические и средневековые сюжеты, больше подошла бы для какого-нибудь богатого аббатства.

— Уж не волшебники ли приложили руку ко всему этому? — осведомилась Элизабет, пораженная изысканной роскошью комнаты. Повернувшись к Джонни, чтобы высказать ему свое восхищение, она увидела, что тот наблюдает за ней с напряженным вниманием. Увидев, что взгляд Элизабет устремлен на него, эрл немедленно надел на себя маску гостеприимного хозяина и ответил:

— Если бы волшебники были на моей стороне, вы бы сейчас оставались в Харботтле, а я велел бы гномам вызволить Робби из подземелий вашего отца. Боюсь, что вину за украшение этой комнаты следует возложить на мою мать. Именно она распорядилась отделать ее таким образом.

— О! — выдохнула Элизабет, подумав, что расспрашивать Джонни Кэрра относительно его матери и семьи было бы с ее стороны, наверное, не очень тактичным. Она вообще не была уверена в том, хочется ли ей побольше разузнать об этом человеке, который в данный момент изучал ее хищным взглядом. И хочет ли она знать вообще хоть что-нибудь об этом мужчине, который с каждой минутой казался ей все более привлекательным.

Джонни, в свою очередь, почувствовал желание успокоить эту женщину, устранить неуверенность, которая так явно читалась в ее глазах, и к обоюдному удовольствию горячими поцелуями стереть с ее лица беспокойство. Прожив восемь лет с человеком в четыре раза старше ее, она либо имела любовников, либо отчаянно нуждалась в них. Мысль об этом поколебала волю Джонни, который изо всех сил натягивал поводья своих потаенных инстинктов. «Нет! — чуть было не произнес он вслух. — Может быть, позже… — Эрл Грейден отчаянно пытался найти компромисс с самим собой. — Позже… После того как Робби обретет свободу».

— Доброй ночи, леди Грэм, — проговорил он, резко развернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, пошел прочь.

Смущенный Вилли провел ладонью по своей жесткой шевелюре, еще больше растрепав короткие рыжие завитушки на голове, и заговорил быстрой скороговоркой, словно пытаясь сгладить неловкость, вызванную резким уходом лэйрда:

— Позвольте представить вам вашу служанку Хелен и скажите мне, что бы вы хотели на ужин. Хелен принесет вам свежее платье и горячую воду, а я постараюсь раздобыть для вас какое-нибудь чтение. Хелен, позаботься как следует о леди Грэм…

5

Через некоторое время Джонни вошел в свои личные покои. Он уже успел сменить дорожный костюм на повседневную одежду, его длинные влажные после мытья волосы были перехвачены сзади, зеленый бархатный камзол расстегнут, открывая жилет из белой парчи. Весь облик хозяина Голдихауса дышал силой и мужественностью. Вокруг его шеи был свободно и небрежно завязан коричневый платок, схваченный небольшой бриллиантовой заколкой, ноги обтянуты штанами и чулками в зеленую с темно-фиолетовым клетку. Он был похож на молодого принца-воина — грубо вырубленного, могучего лорда Приграничья, одетого в бархат, с кружевами вокруг шеи и на запястьях.

— Я скучала по тебе, дорогой, — проворковала Джанет, принимая живописную позу, которая должна была еще больше подчеркнуть ее и без того впечатляющее декольте, обшитое серебряной тесьмой. Ее пышные груди призывно выглядывали из символических чашечек отделанного кружевом корсета. Перед таким зрелищем не смог бы устоять ни один полноценный мужчина.

— Чувствуй себя как дома, — не без сарказма в голосе проговорил Джонни. Ему стоило больших усилий сдерживать свой гнев, но он не хотел портить предстоящий ужин. Идя по устланному коврами полу, он сразу заметил накрытый на двоих стол возле большого камина, отсутствие слуг и кувшин со своим лучшим рейнвейном, стоявший на серебряном подносе возле локтя Джанет. От всего увиденного в нем еще сильнее поднялось раздражение. Эта женщина явилась незваной и распоряжается здесь, как у себя дома!

Джонни опустился на стул, потянулся к кувшину и взял стоявший рядом бокал. Пристально глядя на гобелен, изображавший судно с косыми парусами, напротив которого расположилась графиня Линдсей, он отчетливо проговорил:

— Никогда больше не смей давать мне указаний. — Его светло-голубые глаза были холодны, как льды Гренландии. — Я сам буду решать, когда и с кем мне ужинать.

— Не ворчи, мой милый, — ласково, словно кошка, откликнулась графиня. Несмотря на колючий, сверкающий взгляд, которым смотрел на нее Джонни, ее сапфировые глаза сохраняли безоблачное и по-детски наивное выражение. Она умела укрощать мужчин и хорошо знала Джонни, поэтому ее следующая фраза была такова: — Я заставила поваров приготовить твои самые любимые блюда. Возле камина тебя ожидает твоя излюбленная «живая вода», кроме того, я строго-настрого наказала, чтобы нас никто не беспокоил… — Графиня повела плечом, и платье чуть опустилось, больше обнаженная умопомрачительную грудь, маняще выпиравшую из тисков розового шелкового корсета. После этого Джанет улыбнулась хорошо знакомой ему улыбкой — интригующей и зовущей.

— Не забывай о том, что я — не твой стареющий супруг, Джанет, — проговорил Джонни, подняв одну бровь и по-прежнему сохраняя хмурый вид. — Мне приходится видеть достаточно много молодых и пышных грудей. — Сказав это, он налил себе вина и, поднеся высокий витой бокал к губам, осушил его одним махом.

— Я вижу, сегодня вечером мне придется как следует постараться, чтобы вывести тебя из этого мрачного настроения, — промурлыкала черноволосая красавица. Сердитый тон любовника не смутил се — на своем веку она повидала достаточно разгневанных мужчин и давно перестала их бояться.

— Мое мрачное настроение — всего лишь результат твоей дьявольской самоуверенности, — огрызнулся лэйрд Равенсби, снова протягивая руку к кувшину. Впрочем, если бы в этот момент он был честен с самим собой, то был бы вынужден признать, что самонадеянность Джанет родилась не вчера. Она уже давно чувствовала себя здесь так же свободно, как и в собственном доме. И если бы Джонни пошел еще дальше в откровенности с собой, то должен был бы согласиться: причиной его плохого настроения стало то, что Джаист в присутствии Элизабет повела себя в отношении него как собственница.

— Я исправлюсь, дорогой, — промурлыкала ослепительная и стройная графиня. — Я заменю тебе любую компанию. Я стану выполнять все твои пожелания, развлекать тебя, буду самой внимательной. — Говоря это, Джанет улыбалась, как маленькая девочка, которая выпрашивает у родителей игрушку. — Если ты захочешь, — фривольно подмигнула ома Джонни, — на эту ночь я заменю тебе даже твоего слугу. Что ты об этом скажешь? Я стану кормить тебя с ложечки… — Она уже приготовилась исполнять эту роль, и голос ее стал бархатным и зовущим. — После ужина я вымою тебе руки, а затем прослежу, чтобы ты как следует отдохнул. Я буду безропотной и покорной, словно юная наложница. Если ты захочешь вина, я налью его в бокал и принесу тебе в кресло около камина, а сама устроюсь у твоих ног… — Несколько секунд Джанет смотрела ему в глаза, а затем ее взгляд сместился ниже, как если бы она хотела выяснить, какое впечатление производит на него образ покорной женщины-служанки.

— Если тебе не понравится то, как я буду тебе служить, ты можешь сделать мне выговор, — мягко продолжала она, слегка улыбнувшись, так как безошибочно определила, что боевой конь Джонни начинает пробуждаться под мягкой тканью его штанов. — Ты можешь выплеснуть на меня всю свою грубость, можешь вести себя со мной как повелитель, можешь быть жестоким и требовательным.

Джонни глядел на нее поверх края бокала, который уже успел наполнить еще раз.

— Продолжай в том же духе, дорогая, и ты достигнешь оргазма без моей помощи, — пробормотал он. Неожиданно уголки его губ поднялись в улыбке. Вино согрело его тело и душу. Дорогой наряд графини и ее несравненная красота делали смешной саму мысль о том, что такая женщина может выступать в роли служанки.

— Но ты на самом деле очень нужен мне, Джонни, — прошептала она, не обращая внимания на его насмешки. Женщина уже вошла в роль, и мысль о том, что Джонни Кэрр будет ее властелином, посылала по всему телу Джанет жаркие протуберанцы, сравнимые лишь с кипящим в тигле золотом.

Он видел, как под тонким шелком платья набухли се соски, и ответный жар растекся по всем его жилам. Однако ироническая улыбка и ленивый насмешливый взгляд не покинули лица Джонни.

— Боюсь, тебе неизвестен смысл слова «покорность», киска…

— А ты испробуй меня, Джонни. — С этими словами Джанет задрала отделанную золотым шитьем серебряную ткань своего подола, и взгляду Джонни предстала умопомрачительная картина: се розовые шелковые чулки, ослепительно белая кожа бедер и темные вьющиеся завитушки волос. — Я сделаю все, что ты захочешь, — выдохнула она.

Возможно, какой-нибудь одержимый верой монах и смог бы устоять перед таким зрелищем, но Джонни Кэрр был далек от религиозного фанатизма, а вот сексуальный аппетит его был неутолим. Вот и сейчас он почувствовал, как разгорается внутри его неудержимый огонь желания. Джанет была удивительно женственной и знала, чего добивается, не сомневаясь, что се недвусмысленные обещания произведут на лэйрда Равенсби сильное впечатление. Он не любил женщин-собственниц, он вообще не любил, когда кто-либо из женщин пытался его хоть в чем-то ограничить — в том числе и в постели.

— Одно маленькое предупреждение, — непререкаемым тоном произнес он.

— Любое!

— Только учти: то, что я собираюсь сказать, не является частью нашей игры или шуткой.

Джанет перевела дух и сделала над собой заметное усилие, чтобы поднять голову и встретиться глазами с Джонни Кэрром. Во взгляде ее читалась покорность.

— Если ты еще хоть раз посмеешь указывать мне в моем доме, я унижу тебя перед всеми, кто бы при этом ни присутствовал.

Хотя голос говорившего был мягок, угроза, явственно прозвучавшая в его словах, хлестнула графиню, словно удар бича.

— Да, милорд, — прошептала Джанет. Она привыкла играть в опасные игры, но теперь была напугана впервые в жизни и почувствовала, как от безотчетного страха по коже поползли мурашки.

— Значит, ты все поняла, — проговорил Джонни.

Раздражение, которое он испытал поначалу, все еще не улеглось, и именно оно заставило его продемонстрировать Джанет свою силу и власть. А может быть, и кое-что еще — не дающая покоя навязчивая мысль, неумолкающее желание похитить столь волнующую невинность Элизабет Грэм. Она уже превратилась для него в запретный плод, и он жаждал отведать его вкус.

— Я поняла вас, ваша милость, — покорно ответила графиня, и Джонни увидел, как жар покрыл ее грудь и изящную шею, окрасив фарфоровую кожу женщины в нежно-розовый цвет. Глаза ее были наполовину прикрыты темными ресницами.

— И не считай, что ты просто обязана играть в какие-то игры, дорогая, — с ленивым высокомерием в голосе продолжил хозяин замка. — Все равно ты окажешься в моей постели.

Графиня некоторое время молчала — не из-за того, что ее смутила не очень учтивая фраза Джонни, а потому, что она не могла решить: то ли отблагодарить его немедленно, то ли еще немного потянуть время, чтобы последующее наслаждение показалось еще слаще. Наконец она остановилась на последнем. Густой занавес ее ресниц поднялся, и Джанет посмотрела прямо в глаза возлюбленному.

— Но я хочу поиграть, — проговорила она.

— А если этого не хочу я? — Однако голос Джонни Дрожал от сдерживаемого смеха, а взгляд синих глаз, которым он ощупывал прекрасное тело сидевшей рядом женщины, утратил былую холодность.

— Я заставлю тебя захотеть…

Какая-то неподвластная разуму, колдовская сила, присущая женщинам со времен Евы, была в ее словах. И еще не знающая сомнений уверенность, в основе которой лежала вся история их прежних отношений.

— Ты ненасытная и назойливая ведьма, — с улыбкой проговорил он. — Тебе следовало бы выйти замуж за кого-нибудь помоложе.

— А ты бы хотел, чтобы я хранила верность своему мужу?

Взгляд широко открытых глаз — сама невинность! — сопровождал этот вопрос.

Джонни вздохнул. Он вспомнил об окостеневших традициях, на которых строились аристократические браки, да и о своих собственных взглядах на моральные устои, которые никто бы не решился назвать пуританскими.

— Ты права, дорогая, — пробормотал он.

— Да уж, ничего глупее не придумаешь, дорогой, — мягко поддакнула графиня. — Особенно когда подобное говоришь ты. — Она вздернула свою идеально очерченную бровь и продолжала: — Впрочем, после того как ты порезвился с большинством красоток в Приграничье — независимо от того, замужем они или нет, — мысль о верности в браке, бесспорно, должна казаться тебе крайне привлекательной.

— Ты опять права, — миролюбиво согласился Джонни, не собираясь обсуждать проблемы верности или брака как такового с Джанет Линдсей. И все же в каком-то уголке его сознания вертелась одна назойливая мысль: могла ли юная Элизабет Грэм хранить верность своему старику мужу? И если да, то как бы ответила она сейчас на призыв молодого мужчины? А на его прикосновение? Осталась бы прохладной ее кожа? Осталась бы холодной она сама или… воспламенилась бы после стольких лет воздержания?

— Ну так что, ты… будешь?

Поскольку мозг Джонни был полностью захвачен образом Элизабет Грэм в постели, он прослушал, что говорила ему Джанет. Теперь, заставив себя выбросить леди Грэм из головы, лэйрд Равенсби одарил сидевшую напротив женщину извиняющейся улыбкой и с легким вздохом сказал:

— Прости, у меня был трудный день.

— Я просто хотела узнать, не хочет ли еще вина ваша светлость, — повторила Джанет тоном, которым умеют говорить только вышколенные слуги.

Джонни помолчал, переваривая ее слова, а также резкий контраст между неприкрытой греховностью Джанет Линдсей и серьезной, сдержанной Элизабет Грэм. Однако в данный момент леди Грэм была вне его досягаемости, а от восхитительной, горячей Джанет его отделяли считанные сантиметры. Поэтому, лениво улыбнувшись, Джонни Кэрр ответил:

— Почему бы и нет.

— Действительно, почему бы и нет, ты, неприступный ханжа! — откликнулась Джанет. — Мне пришла в голову отличная мысль: связать тебя, раздеть и изнасиловать, невзирая на твои протесты и вопли о помощи.

— Может быть, чуть позже… — Его губы еще шире растянулись в улыбке.

— Ты не устал?

Это была первая искренняя фраза, произнесенная Джанет за весь вечер, хотя в основе ее и лежала сугубо эгоистическая озабоченность, — А как ты полагаешь? Мне пришлось доскакать до Харботтла и обратно! — с деланным возмущением напомнил молодой лэйрд.

— Ты никогда не устаешь, Джонни, — объявила графиня, как ребенок, высказывающий неопровержимую, с его точки зрения, истину.

И на сей раз она не ошибалась. Он действительно не чувствовал себя уставшим. Наоборот, после того как он предельно ясно сформулировал графине свой взгляд на собственную независимость, Джонни Кэрр находился в отличном настроении. Его заложница была надежно укрыта за крепкими стенами Голдихауса, торг по поводу освобождения Робби мог начаться уже завтра утром, и тогда его брат окажется дома не позже чем через неделю.

— Ну ладно, — с усмешкой произнес Джонни, — если тебе это интересно, то можешь считать, что я не устал. Но зато я чертовски голоден. Кроме того, котенок, — тихо добавил он, — если ты действительно желаешь выполнять сегодня вечером роль моей прислуги, то, боюсь, на тебе слишком много тряпок. — И, поднявшись с кресла, Джонни Кэрр направился к столу возле камина, не удостоив графиню даже взглядом.

Постояв возле стола, он огляделся, словно пытаясь что-то найти, а затем очень спокойно произнес:

— Мое кресло, Джанет. Я хочу, чтобы ты выдвинула мое кресло.

Джанет не привыкла к приказам и не знала, как поступать, когда мужчина начинает говорить подобным тоном, поэтому ей понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить отданную ей команду. Однако вскоре Джонни Кэрр уже услышал шорох шелка и звук обутых в мягкие туфли ног, направлявшихся к нему по ковру. Подойдя ближе — так, что се грудь прикасалась к его руке, — ДжанеТ подняла лицо и сказала с вызовом и уверенностью в голосе:

— Поцелуй меня.

Джонни Кэрр даже не повернулся, чтобы взглянуть на нее, и сделал вид, что не услышал. Вместо этого он по-прежнему спокойным голосом повторил:

— Выдвинь мое кресло из-за стола, чтобы я мог сесть.

Джанет ощущала пахнущую клевером влажность его вымытых волос и жар большого тела.

— Сначала поцелуй меня, — прошептала она, прижимаясь всем своим телом к его огромной фигуре. С тех пор как она выросла, не было еще случая, чтобы мужчина отказал ей.

— Кресло! — раздался его голос, от которого по спине женщины побежали мурашки. Холодность Джонни возбуждала ее еще больше.

Она попыталась одной рукой обнять Джонни за шею, в то время как вторая продолжала покоиться на его плече. Стальные мышцы, которые перекатывались под одеждой, воспламеняли Джанет еще большей страстью.

— Пожалуйста… — прошептала она.

В этот момент его сильные пальцы сомкнулись на запястье графини и, сняв ее руку со своего плеча, отвели в сторону.

— Ты не поняла, — с расстановкой проговорил он. — Приказы отдаю я, а ты им подчиняешься.

Джанет ухватилась за спинку кресла.

Джонни заставил графиню переставить его несколько раз, прежде чем решил, что теперь ему будет достаточно удобно. Из его уст одна за другой следовали лаконичные команды:

— Ближе… Нет, отодвинь… Теперь подвинь налево… Вот так!

Под конец Джанет разозлилась. А затем лэйрд, не произнося ни слова, величественным жестом приказал наполнить его бокал.

— Может, я сначала сниму платье? — спросила графиня.

— Нет, — отозвался Джонни, откидываясь на спинку кресла, — сначала налей мне вина.

Сирена внутри ее на мгновение замолкла. Неужели она в одночасье стала такой же невзрачной, как служанка? Или незаметной, как мебель? Брови женщины раздраженно сошлись в одну линию, а нижняя губка обиженно оттопырилась, но в этот момент лэйрд Равенсби, сидевший прежде со скрещенными ногами, изменил позу, и, увидев, как вздымается ткань его брюк, графиня поспешила исполнить приказ.

С опытностью куртизанки она наклонилась — так, что ее пышная грудь предстала перед Джонни во всей своей красе.

— Сделай милость, не суй свои груди мне в лицо, — сдержанно произнес тот.

— Грубиян! — возмущенно фыркнула она, со стуком поставив кувшин на стол.

— Мнение прислуги меня не интересует, — коротко парировал лэйрд Равснсби. — Пока тебя о чем-нибудь не спросят, держи рот на замке. — С этими словами он поднес бокал с рейнвейном к пламени свечи и долго, словно находился в комнате один, изучал на свет теплый янтарный напиток.

— Ты отвратителен! — пискнула графиня, однако голос ее предательски сорвался. Равнодушие этого мужчины несло в себе заряд чувственности, бросало ей какой-то сладкий вызов, и Джанет внезапно затихла, стоя перед ним, как провинившаяся прислуга, которую только что отчитали.

— Отвратителен я или нет, — пробормотал Джонни Кэрр, поднимая глаза и ощупывая взглядом ее тело, — а может быть, деспотичен или слишком требователен — я полагаю, у тебя на языке вертелись именно эти слова, — не имеет никакого значения, учитывая… твою должность. — Несколько секунд он смотрел своими синими глазами в ее лицо, и Джанет стало предельно ясно, о какой «должности» шла речь. И все же Джонни решил уточнить свою мысль: — Поэтому, если я решил, что пересплю с тобой позже, после того как ты накормишь меня, то у тебя есть два пути: либо подчиниться, либо потерять должность в моем доме. Понятно?

— Да, ваша милость, — прошептала графиня, чувствуя, как горит се тело, а руки непроизвольно прикрывают глубокое декольте, чтобы только не рассердился хозяин.

Убрав ее ладони в сторону, Джонни Кэрр провел кончиками пальцев по нежной груди и произнес:

— Я вовсе не говорил, что мне не нравятся твои груди. — Тут он засунул ладонь за вырез корсажа и погладил твердый кончик ее соска. — Я всего лишь не хочу, чтобы они присутствовали в моей пище. — Его рука выбралась наружу, он снова откинулся на спинку кресла и продолжал отчужденным тоном: — А теперь будь добра раздеться, чтобы я смог оценить свой интерес к тебе не только как к служанке, способной расставлять на столе тарелки.

Но несмотря на последнюю фразу, лэйрд Равенсби продолжал смотреть на нес равнодушным взглядом незнакомца.

Дрожь возбуждения пробежала по спине графини, и, когда она принялась расстегивать крючки на своем платье, руки се заметно дрожали. Безумный огонь, горевший в крови, мешал ей собраться, но через некоторое время ей все же удалось справиться с маленькими крючками, обтянутыми шелком, и серебристая ткань с шелестом упала у ее ног. Она стояла перед своим хозяином как дорогая шлюха — в красных шелковых чулках, подвязках, расшитых цветами, фиолетовых бархатных тапочках и розовом корсете, затянутом так туго, что груди ее выпирали наподобие шаров.

— Какие у тебя безобразно огромные груди! Позор! — укоризненно заметил лэйрд, не скрывая откровенной насмешки. — Мне нравятся более хрупкие женщины. Пожалуй, сегодня я велю отослать тебя прочь.

— Нет! Пожалуйста, не делайте этого, милорд! — взмолилась графиня голосом полным отчаяния. Она уже изнывала от желания, кровь гулко пульсировала в ее висках. — Простите меня, — приниженно стала извиняться она, стыдливо прижимая руки к груди и пытаясь укрыть свои пышные прелести. — Я могу надеть ночную рубашку.

Некоторое время Джонни Кэрр, казалось, раздумывал над этим предложением, развалившись подобно восточному набобу и неторопливыми ленивыми движениями поглаживая края своего бокала. Затем — быстро взглянул на высокие напольные часы, стоявшие в углу комнаты, словно прикидывая, хватит ли ему времени на то, что он задумал.

— Уже поздно, — со вздохом проговорил он наконец. — Ты у меня под рукой и, несмотря на то что у тебя такие огромные груди, так уж и быть, можешь остаться. Тем более что мне все равно должен кто-то прислуживать. — Джонни произнес эти слова с подчеркнутым неодобрением, но затем его голос снова стал равнодушным, и он продолжал: — Я хочу, чтобы все мои пожелания выполнялись без разговоров. Сними корсет, оставь только чулки и туфли. Мне нравятся красные шелковые чулки.

Джанет хотела его настолько сильно, что согласилась бы на все что угодно, чтобы только утолить голод своего тела. Поэтому она начала отчаянно сражаться с тесемками на спине своего корсета, в то время как ее властелин лениво потягивал вино. Ей еще никогда не приходилось самой снимать с себя корсет — обычно в таких случаях ей помогала либо служанка, либо очередной любовник.

Через несколько долгих изматывающих минут, возбужденная и задыхающаяся, она наконец освободилась от него. Волосы упали ей на лицо, тело дрожало от неутоленной страсти.

— А теперь можешь меня покормить, — благосклонно разрешил Джонни Кэрр, глядя на стоящую перед ним женщину — призывно обнаженную, в одних лишь чулках и домашних туфлях. После этого он ткнул пальцем в маленькую тарелку с фруктовыми пастилками.

— Потом, — сказала она так же небрежно, как и он, не заботясь больше о том, чтобы быть покорной и уступчивой. Рожденная и воспитанная знатной дамой, Джанет стремилась немедленно получить то, чего так страстно желала. — Сейчас я хочу заняться любовью.

Сгорая от желания, графиня вплотную подошла к любовнику. Его небрежные манеры, то, что он находился рядом с нею полностью одетым, воспламенило ее еще сильнее, влекло, словно любимая сладость, к которой лишь остается протянуть руку.

— Я не хочу есть потом, — острым, как лезвие, голосом отрезал он. — Я хочу есть сейчас!

— Лорд… Джонни… — задыхаясь, прошептала она, дрожа от нетерпения, — я больше не могу…

Равенсби поднял на нее глаза.

— Делай, что велено, — коротко сказал он.

Сделав глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться, Джанет протянула руку к тарелке и отломила кусочек лепешки.

— Подойди ближе, — низким голосом приказал ее господин…

Прежде чем поутру Джанет ушла — осторожно, ласково, почти дипломатично, — Джонни Кэрр дал ей понять, чтобы она не появлялась до тех пор, пока Робби не вернется домой живым и невредимым. Объяснил он это тем, что не желает допустить ни малейшей возможности, чтобы переговоры об освобождении брата были поставлены под угрозу. Джонни не желал, чтобы его отвлекали всякие соблазнительные дамочки — вне зависимости от того, насколько они прелестны. Наконец ему удалось полностью убедить графиню, хотя для этого ему и пришлось использовать все запасы обаяния и красноречия. Затем он сладко уснул, но перед этим успел с удовлетворением подумать: через несколько часов леди Грэм останется единственной молодой женщиной в его доме.

6

В ту ночь Элизабет спала крепко, как ребенок, и не видела никаких снов. Без сомнения, причиной тому было французские вина Вилли. После завтрака, которым насытился бы даже крепкий фермер, работающий в поле не покладая рук, она с помощью Хелен надела роскошное шелковое платье в традиционную красно-зеленую шотландскую клетку. Стараясь не думать о прежней обладательнице этого наряда, Элизабет прошла теми же длинными коридорами, что и накануне, и оказалась во дворе замка. В этот день она вознамерилась обследовать окрестности.

Возле крыльца стоял конь под дамским седлом, которого держал под уздцы мальчик-грум. Значит, Джанет ночевала в замке. Высокородная потаскуха!

Впрочем, через секунду Элизабет уже принялась честить себя за то, что мысль об этом вызвала в се душе такой бурный отклик, и, резко повернувшись, пошла через широкий двор, словно желая оставить эту минутную слабость возле входных дверей.

Пройдя сквозь ворота замка, она остановилась на небольшом холме возле заросшего травой замкового рва и принялась озирать зеленое поле, спускавшееся по направлению к реке. Больше всего ей хотелось сейчас позабыть о Джанет Линдсей и всех остальных женщинах, когда-либо появлявшихся в жизни Джонни Кэрра. Не зря за ним прочно укрепилась слава распутника! Только что ей представилась возможность убедиться в этом самой. Для этого человека не имело значения, с кем спать, и Элизабет, в свою очередь, решительно пообещала себе выбросить его из головы.


В следующие дни она почти не виделась с хозяином замка. Джонни Кэрр не хотел, чтобы какие-то непредвиденные обстоятельства помешали освобождению Робби, а Элизабет Грэм в этом смысле представляла собой вполне очевидную опасность. Он не умел сдерживать себя, когда дело касалось женщин, поэтому для него было лучше не видеться с ней вообще.

Подсознание Джонни, впрочем, не очень прислушивалось к голосу разума, поэтому волнующий образ Элизабет, распростершейся в его постели, то и дело вторгался в сны лэйрда Равенсби, лишая его покоя.

Что касается Элизабет, то она часами просиживала в библиотеке Голдихауса, восхищаясь собранием книг по архитектуре и рассматривая содержавшиеся в идеальном порядке макеты помещений, которые на протяжении десятилетий пристраивались к замку. Видимо, страсть к строительству передавалась в этой семье из поколения в поколение. Каждое из них старалось украсить родовое гнездо чем-то в своем вкусе. Больше всех по размеру была модель тех добавлений, которые сооружались сейчас. К западу от замка уже был сооружен фундамент, предназначенный для его нового крыла. Выдержанное в классическом стиле, более теплое и человечное, оно заставляло думать, что нынешний эрл Грейден был намерен жить в более комфортабельной обстановке, нежели его предки.

Элизабет познакомилась с Монро — двоюродным братом Джонни, молодым архитектором, недавно вернувшимся из Виченцы[9], где он изучал загородные виллы работы Палладио[10]. Элизабет часто навещала Монро в его кабинете и подолгу просиживала рядом с ним. Она увлеченно слушала, а юноша восторженно, с горящими глазами рассказывал о таланте, позволявшем Палладио строить свои шедевры так, что они составляли единое целое с окружающей природой. Элизабет задавала ему серьезные вопросы, он показывал ей зарисовки, мастерски сделанные им в Италии, и объяснял, каким образом Палладио с помощью оптимально подобранных объемов и пропорций удавалось сделать так, что его сооружения идеально вписывались в ландшафт.

Интерес, который проявляла ко всему этому Элизабет, представлял собой нечто большее, нежели простое любопытство дилетанта. Она уже давно мечтала о собственном доме и со всей серьезностью готовилась к его строительству. Располагая наследством, доставшимся от Хотчейна, она намеревалась жить независимо. С этой целью наняла агента, чтобы тот подобрал ей участок где-нибудь в Нортумбрии — подальше от владений ее назойливого родителя.

Ела Элизабет обычно либо в своей комнате, либо на кухне, где хлопотали толстые добродушные повара. Она проводила мирные часы за чашкой чаю во владениях госпожи Рейд, выслушивая от домоправительницы бесконечные истории о семье Кэрров. За все это время Элизабет ни разу не пригласили за обеденный стол с самим Джонни или его людьми — так распорядился сам лэйрд. Зная, что ему будет сложно противостоять женским чарам Элизабет, он решил вовсе не встречаться с нею — тем более что, усаживаясь за стол, они с соратниками неизменно пили. Джонни ни секунды не сомневался: после того как кувшин с бренди или кларетом совершит несколько кругов вокруг стола, он уже точно не сможет обуздать свои желания.

И все же как-то вечером они волею случая все же встретились в английском саду. Джонни решил пройти через сад коротким путем, возвращаясь от реки, где встречался с Монро. Они обсуждали высоту купола над оранжереей. Оттуда крытый проход должен был вести к апартаментам Джонни в новом крыле, строительство которого находилось в самом разгаре. Мужчины отошли подальше, чтобы взглянуть на замок с расстояния и решить, не нарушит ли купол пропорций всего сооружения. Переходя с места на место, они совещались и наконец остановились на том, что купол должен быть более плоским, иначе спокойная гармония окрестностей будет безнадежно испорчена.

Джонни Кэрр потратил на это слишком много времени и теперь опаздывал на встречу с Кинмонтом. Им предстояло обсудить новые условия сделки, полученные утром в письме от Годфри. Он торопился и быстрым шагом шел по симметричным дорожкам, перепрыгивая через аккуратные ряды кустов, когда те оказывались на его пути. Дойдя до сверкающего на солнце декоративного бассейна и не желая тратить время на то, чтобы идти в обход, Джонни попросту вошел в воду и широкими шагами направился к другому берегу. Затем он вскочил на невысокий бордюр, что отделял воду от усыпанной гравием дорожки к дому. Стремительно, словно на крыльях, молодой хозяин замка влетел на крыльцо и… столкнулся с Элизабет. Его руки взметнулись вверх, подхватив девушку, а Элизабет с испуганным криком отшатнулась в сторону, рассыпав при этом книги и бумаги, которые держала в руках.

Ее глаза удивленно раскрылись, в них отчетливо читалась растерянность. Чем была она вызвана: его прикосновением или внезапностью, с которой он появился, — Джонни не смог бы сказать, но, как ни странно, растерянное выражение ее глаз каким-то странным образом польстило ему — словно он был охотником, а она его дичью. Вполне понятное чувство для мужчины, с детства привыкшего к охоте.

Однако в данный момент Джонни гораздо больше встревожило то, как отреагировало на это столкновение его собственное тело. Пальцы его сомкнулись на мягкой руке Элизабет повыше локтя. «Интересно, с какой силой надо сжать пальцы, чтобы ей стало больно? — прозвучал безмолвный вопрос в каком-то уголке его сознания. — Ведь заложник не является неприкосновенной персоной». И действительно, история Приграничья знала много случаев, когда женщины подвергались насилию, причем это скорее было правилом, нежели исключением. Знал это и он. И она.

Чувства, охватившие Джонни Кэрра, отразились в его взгляде. Элизабет же подумала, что она, наверное, должна испытывать страх перед этим огромным мужчиной, возвышавшимся над ней подобно колоссу и крепко сжимавшим ее своими железными руками. Тем более что в его горящих синих глазах, бесцеремонно устремленных на нее, читалось вполне откровенное послание. Однако неожиданно для самой себя она произнесла:

— Извините.

Это было сказано так, словно не он, а она налетела на него. В голосе Элизабет не было ни малейшего признака страха — одна только вежливость. Возможно, она извинялась за то внезапное чувство, которое откликнулось в ней в ответ на его откровенный взгляд.

Несколько мгновений Джонни колебался, не зная что делать. Ее фраза, произнесенная тихим голосом, странным образом удивила его. Может, он неверно истолковал ту растерянность, с какой она смотрела на него? Что кроется за сказанным ею словом — простая вежливость или что-то еще? А может, он на самом деле уловил в ее голосе обольстительную чувственность? Однако затем душу Джонни Кэрра больно царапнуло сожаление совсем другого рода. Переговоры об освобождении Робби уже шли полным ходом, скоро его должны были выпустить из тюрьмы Харботтла, и вести себя, руководствуясь одними лишь плотскими позывами, было бы в данный момент величайшей глупостью. Даже если бы этого захотела она сама.

— А вы извините меня, — сказал он, но гораздо более сухим тоном. От напряжения, которое в эти секунды выдержал Джонни, сражаясь с самим собой, у него даже сел голос. — Позвольте помочь вам собрать книги. — С этими словами он выпустил ее руку и, нагнувшись, принялся подбирать книги, разлетевшиеся по усыпанной гравием дорожке.

Пока он собирал книги и укладывал их стопкой, Элизабет стояла в каких-то сантиметрах от его рук. Ее ноги были так близко! А ноздри Джонни щекотал тонкий аромат клеверного мыла госпожи Рейд. Помимо его воли в мозгу Джонни возник ее образ, образ женщины, раскинувшейся в своей ванне с куском мыла в ладони. Он представил себе пар, поднимающийся от ванны, ее груди, наполовину скрытые водой, и руки, лениво касающиеся этих восхитительных холмов…

В это же самое время, поглядев сверху вниз на обтянутые зеленой шерстью плечи согнувшегося рядом с ней Джонни Кэрра, Элизабет была поражена их шириной. Ей еще не приходилось видеть его атлетическое тело так близко. Неужели такое возможно: подобный мужчина — у ее ног! Как завораживает игра его налитых силой мускулов, как он могуч и в то же время грациозен! Внезапно, околдованная неотразимой мужественностью лэйрда Равенсби, она стиснула руки, чтобы не поддаться порыву и не погладить эти мощные плечи.

В тот же момент, прежде чем Элизабет успела утратить контроль над собой, Джонни энергично распрямился.

— Прошу вас, — произнес он, протягивая ей пачку вперемежку сложенных книг и бумаг.

— Спасибо, — выдохнула Элизабет, чувствуя, что находилась на волоске от катастрофы.

Несколько мгновений они стояли друг против друга словно растерянные подростки, не в состоянии осмыслить чувства, обуревающие каждого из них. Обладая большими навыками в искусстве светской беседы, Джонни заговорил первым. Годы, в течение которых он вел охоту на женщин, не прошли бесследно, отточив его манеры.

— Вижу, вы интересуетесь архитектурой, — сказал он, кивком указывая на книги, которые только что передал ей.

— Я собираюсь строить дом, — просто ответила Элизабет.

— Собираетесь жить одна?

Видимо, ему не стоило так недвусмысленно делать ударсние на слове «одна». Надо было лучше маскировать владевшие им чувства.

— Да, — только и сказала она. Вопрос хозяина замка прозвучал откровенно, в нем ощущалась сексуальность, которую можно было попробовать чуть ли не на ощупь. — Я хочу жить одна, — добавила Элизабет, сделав, в свою очередь, ударение на слове «хочу», как если бы хотела загородиться от агрессивной чувственности собеседника.

Это было чересчур для случайной встречи после того, как несколько дней он сознательно избегал этой женщины и неотвязно думал о ней, после дней самоограничения и борьбы с самим собой. Лэйрд Равенсби никогда не был нерешительным человеком. Вся его жизнь прошла в борьбе, но вот выпал чистый случай и словно нарочно предлагает воспользоваться им. Их с Элизабет разделяли считанные сантиметры, и она — пусть даже в сером льняном платье, сшитом на гораздо более крупную женщину, — была умопомрачительна. В этом наряде девушка выглядела еще более хрупкой и тонкой, а ее зеленые глаза на фоне тусклой ткани платья светились еще ярче.

Резко и неожиданно, словно удар хлыста по спине, его сознание резанула мысль: «Беззащитна!» Он мог овладеть ею прямо здесь, на коротко скошенной траве лужайки, или, плюнув на свою гордость, позорно отступить. Он мог поднять се на руки, вне зависимости от того, станет ли она сопротивляться, отнести в свои комнаты, не выпуская оттуда до тех пор, пока не приедут прихвостни Годфри и не привезут Робби. Или, развернувшись, он мог уйти.

Некоторое время Джонни размышлял над этой дилеммой, стоя под теплыми лучами весеннего солнца в цветущем саду, огороженном стеной. Он чувствовал себя загнанным за такой же высокий забор. Лэйрду Равенсби, человеку, привыкшему жить согласно велению своих чувств, удачливому воину, знавшему, что иногда нерешительность может означать выбор между жизнью и смертью, эти несколько секунд показались вечностью. И лишь в последний момент в нем проснулся голос разума, напомнивший: он готов предать Робби.

— Что ж, в таком случае желаю удачи в вашей одинокой жизни, — мягко произнес Джонни.

И снова в его словах прозвучала нескрываемая чувственность, словно он знал, что подсознательно, внутри себя, его хочет каждая женщина. Произнеся эту фразу, Джонни Кэрр отвесил Элизабет изящный глубокий поклон.

После его ухода она подумала о том, что на сей раз победила, однако последние слова лэйрда Равенсби больно царапнули ее душу. Ведь он наверняка знал, как отреагирует на них любая женщина. Впрочем, она тоже знала одну вещь: он сам даровал ей эту победу.


После этого они встретились еще раз — на следующее утро, когда Джонни вошел в кабинет Монро и застал сидевшую там Элизабет. Девушка повернулась на звук открываемой двери, а он застыл на пороге, пораженный ее головокружительной красотой, особенно яркой в этой строгой, лишенной каких-либо украшений комнате. Ее лицо, руки и лимонно-желтое платье являлись единственным источником света в атмосфере, где царили темные, преимущественно коричневые тона. Стены, обшитые деревянными панелями, дощатый пол, мебель, письменный стол Монро и его чертежная доска — все это будто превратилось в оправу для захватывающей дух красоты Элизабет.

— Заходи, Джонни, — приветствовал Монро хозяина замка. — Твое просвещенное мнение будет как нельзя кстати. Мы с леди Грэм беседуем о парковой архитектуре.

— Пожалуй, я зайду попозже — вечером, и мы с тобой сможем обсудить арку между главным зданием и новым крылом.

От женщины, сидевшей возле чертежной доски Монро, исходило сияние. Она словно поглощала свет солнечных лучей, переливавшихся через окно позади архитектора, а затем снова выплескивала их в воздух. И ему казалось, что она также поглощает жар этих лучей. Каждый раз, когда он смотрел на эту девушку, он испытывал болезненное ощущение, будто кто-то ударил его в живот. А ведь обычно не растрачивал на женщин так щедро свои мысли и свои эмоции!

— Погляди-ка сюда, — проговорил Монро, не замечая неудобства, которое испытывал его родственник и работодатель. — Я переделал проект. К тому же зачем откладывать на вечер, коли ты уже находишься здесь! — Говоря это, молодой архитектор рылся в кипе чертежей на своем письменном столе. — Надеюсь, ты согласишься, что я должным образом учел все твои пожелания. Элизабет, например, уже по достоинству оценила проделанный мной труд и одобрила его, — с довольной улыбкой закончил он.

Увидев, какие фамильярные отношения установились между его кузеном и заложницей, уже превратившейся в гостью, Джонни мгновенно насторожился, его взгляд перескочил с одного на другую, оценив, насколько близко они сидят друг от друга. Поддавшись инстинкту собственника, он бросил на молодых людей еще один ревнивый взгляд, пытаясь определить, как крепка завязавшаяся между ними дружба.

— Ну что ж, видимо, ты прав. В таком случае давай, показывай свои проекты, — сказал лэйрд Равенсби и расположился в комнате с решимостью скряги, вынужденного охранять свои сокровища.

Не почувствовав настроения Джонни, мучимого безосновательными подозрениями, Элизабет и Монро разложили на столе целую коллекцию листов и наперебой стали комментировать переработанные архитектором проекты.

— Кстати, вот эти поперечные профили помогала рисовать Элизабет, — сообщил Монро, когда они дошли до эскизов с изображением более мелких деталей отделки.

— Конечно, ведь ты доверил мне только эти несущественные мелочи, — с улыбкой перебила его девушка.

— Никогда не говори, что фундамент — несущественная мелочь, — возразил архитектор.

— Ну, по крайней мере, очень скучная, — весело парировала она. — Ты же не дал мне рисовать все эти чудесные рельефные арабески. Сам сделал. Впрочем, должна признать, они получились просто восхитительными.

Архитектор и Элизабет обменялись улыбками, что было незамедлительно подмечено Джонни Кэрром.

— Но все же завтра, — продолжала Элизабет, — ты просто обязан разрешить мне попробовать свои силы в картушах[11].

И Джонни с ужасом увидел, как она, словно разыгравшийся ребенок, показала Монро язычок.

— Иначе вы надуете губки? — игривым тоном спросил тот.

— Можете в этом не сомневаться.

— В таком случае у меня нет выбора.

— Ну разве я не знаток человеческих душ? — игриво повернулась Элизабет к Джонни, как если бы тот принимал самое активное участие в их шутливой пикировке. — Видите, какой он податливый?

— Да уж…

Два этих слова, произнесенных тихим голосом, словно тряпкой стерли улыбку с ее лица — такой недвусмысленный и скабрезный подтекст был в них заложен.

— Ну, извините меня, Равенсби, — фыркнула Элизабет. — Видимо, за вами числится столько грехов, что вы уже считаете себя вправе отпускать их подобно священнику.

За эти считанные секунды ее лицо изменилось словно по мановению волшебной палочки — из радующейся девушки она превратилась в агрессивную властную женщину с высокомерным выражением во взгляде.

— Джонни, ты переходишь все мыслимые границы, — быстро проговорил Монро. — Извинись!

Эти двое мужчин приходились друг другу двоюродными братьями, росли в одном доме и были друзьями с детства, но, когда в эту минуту Джонни обратил свой взгляд к Монро, в нем не было никаких дружеских чувств.

— Я — лэйрд, — холодно ответил хозяин Равенсби своему кузену, — и для меня не существует границ и запретов.

— Но она не такая, как все твои остальные женщины, Джонни. — Ледяной тон лэйрда нисколько не охладил Монро — на протяжении многих лет, прожитых вместе с братом, Монро и раньше не раз вступал в горячие перепалки со своим кузеном. Поэтому молодой человек упрямо повторил: — Извинись перед леди Грэм!

— А если не извинюсь? — Пока Джонни старался быть таким осмотрительным в своих желаниях, когда он, подобно целомудренному рыцарю, отказывал себе в том, что хотел больше всего, Элизабет Грэм и его кузен наслаждались тут самым бессовестным флиртом!

— Довольно! — резко и с гневом в голосе воскликнула Элизабет, поднимаясь со своего стула. — Вы ошиблись в своих предположениях, лэйрд Грейден, и это, впрочем, неудивительно, если принять во внимание вашу репутацию. Прошу покорно, увольте меня от этой отвратительной дискуссии! Хотчейн швырнул бы вас обоих в холодную реку, чтобы вы поостыли.

— Замучился бы швырять, — мрачно пробурчал Джонни, все еще не остыв от незнакомой доселе ревности.

— Хотчейн прожил семьдесят восемь лет именно потому, что он обеспечивал выполнение своей воли с помощью головорезов из Ридсдейла, милорд.

— Но Хотчейн уже умер, миледи, — парировал Джонни, — а Ридсдейл находится по ту сторону границы.

— Вы угрожаете мне?

— Конечно, нет. — Голос Джонни Кэрра уже обрел привычную невозмутимость.

— Прошу вас не забывать о том, что я — заложница, а в отношении заложников существуют определенные правила.

— А я прошу вас не забывать, что правила тут устанавливаю я.

Запыхавшаяся Элизабет чуть помолчала, чтобы перевести дыхание, а затем с иронией сказала:

— Да уж я вижу. — И, чуть помедлив, добавила: — В таком случае я, конечно же, вынуждена просить вашего позволения на то, чтобы уйти.

— Уйти?

Судя по тону, которым Джонни переспросил последнее слово, он не до конца понял, что имела в виду Элизабет.

— Уйти из этой комнаты.

Он молчал так долго, что это стало граничить с невоспитанностью, — наглядная демонстрация того, что власть в Приграничье принадлежит ему, и никому другому. А затем кивнул, молча позволяя ей выйти.

Не желая ничего говорить, чтобы не признать власть, которую имел над нею в данный момент этот человек, Элизабет развернулась и, шурша шелковыми юбками, покинула комнату.

— Да-а-а, ну и дела! — пробормотал Монро. Он был ошарашен неприятной стычкой, произошедшей между его кузеном и Элизабет Грэм, но зато теперь нашел объяснение его беспричинной, как ему сначала показалось, ревности. — Значит, все это время тебе удавалось сдерживать себя?

— С огромным трудом, — со вздохом признался Джонни. — Прости, если я тебя обидел.

— Тебе следует извиняться перед ней, а не передо мной.

— Все равно скоро ее здесь не будет, — передернул плечами лэйрд.

— Переговоры проходят удачно?

— Мы уже перешли к мелким деталям.

— Ага, понятно. То есть к тому, что труднее всего.

Джонни встретился с кузеном глазами, и в их голубой смеющейся синеве заплясали искорки удовольствия.

— Да, можно сказать и так.

— Неужели воздержание тебе в новинку?

Тяжелым вздохом Джонни подтвердил правильность предположения, сделанного Монро.

— Абсолютно.

— Но неужели ты не чувствуешь внутри себя вдохновения, вызванного этой благородной и новой для тебя умеренностью? Неужели она не наполняет твою душу добродетелью? — продолжал подтрунивать над двоюродным братом Монро.

— Честно говоря, я уже близок к тому, чтобы ударить первого же человека, который со мной заговорит, — хотя бы только для того, чтобы выйти из этого состояния.

— Может быть, тебя все-таки стоит кинуть в холодную реку, как это предлагала леди, чтобы охладить твой пыл?

— Для того чтобы охладить мой пыл, лучше было бы кинуть се в мою постель.

— М-м-м… — многозначительно протянул Монро.

— Вот именно, — пробормотал в ответ Джонни. — Чертовски затруднительное положение для такого безбожного мерзавца, как я.

7

Поздно вечером, на шестой день заключения Элизабет в Голдихаусе, прибыл последний гонец от лорда Годфри с письмом, в котором тот дал согласие произвести обмен пленниками в определенное время и в определенном месте.

Убедившись в том, что его люди готовы к утреннему рандеву, Джонни решил повидаться с Элизабет и сообщить ей о близком освобождении. Желая проявить галантность, он сначала послал в се комнату слугу, чтобы тот предупредил о визите хозяина. Ему не хотелось врываться туда поздним вечером без предупреждения, тем более что леди было необходимо одеться и приготовиться к встрече. Затем, подождав с полчаса, Джонни стал взбираться по бесчисленным ступенькам к комнате в башне.

В ответ на стук лэйрда дверь открыла горничная Хелен и с озорной улыбкой сделала хозяину книксен.

Джонни Кэрр заметил, что в комнате были зажжены все свечи. Они ярко освещали комнату с низким потолком, разбрасывая по углам черные бархатные тени. Пламя отбрасывало блики на шелковые ковры цвета фламинго и индиго, а лепка на потолке словно ожила. Акантовые венки и гирлянды с фруктами свисали с потолка, чуть ли не касаясь его головы.

Элизабет Грэм встречала хозяина замка стоя, ее светлые волосы легким облаком покрывали плечи, а сама она была одета так, будто только что поднялась с постели или, наоборот, собиралась ложиться. Джонни обратил внимание на наспех застланную кровать с измятыми подушками — явное свидетельство того, что на ней только что лежали. В любом другом случае подобный беспорядок не произвел бы на него никакого впечатления, но сейчас он ощутил, будто его что-то толкнуло. Это была мысль о том, что на этой постели только что лежала она.

Не в состоянии отделаться от возникшего внутри его беспокойства, Джонни Кэрр торопливо вошел в комнату, собираясь кратко сообщить ей новость и удалиться. В то же самое время ему, как ни странно, хотелось, чтобы эта картина надолго запечатлелась в его памяти. Этого требовало томившее его чувство.

На плечи Элизабет была наброшена мерцавшая в пламени свечей зеленая парчовая накидка, а из-под нее выглядывали кружева ночной сорочки. Накидка была отделана мехом, поскольку ночи в марте были все еще холодными и комнату не мог прогреть до конца даже пылавший камин.

А может, ей только казалось, что здесь было холодно? Что касается Джонни, то он чувствовал себя словно в огне.

«Чего он хочет?» — подумала Элизабет, не сводя зачарованного взора с могучей фигуры эрла, едва не достававшей до потолка. Казалось, что с его приходом помещение уменьшилось в размерах, превратившись в кукольный домик. Непомерная ширина его обтянутых клетчатой курткой плеч, мускулистое сложение — все говорило о том, какая жизненная сила таится в этом человеке. Бархатный воротник небесного цвета ярко контрастировал с темными насупленными бровями.

В голову Элизабет пришла мысль: каково это было бы — провести кончиками пальцев по линии его бровей? Как отреагировал бы он на прикосновение ее рук? В каком-то потайном уголке своей души Элизабет хотелось бы, чтобы он откликнулся на такие прикосновения. Какое-то необъяснимое, загадочное женское чувство заставляло и саму ее желать этих прикосновений.

Джонни был щедр, открыто предлагая женщинам все, что имел, и для него это было вполне естественным. Таким же естественным, подумалось Элизабет, как принимать то, что они давали ему взамен. Вот и ей он предложил неограниченную свободу… если не вспоминать о своеобразной форме «приглашения».

Однако она подавляла в себе это тайное желание и еще не оформившееся чувство, поскольку не хотела быть такой же, как Джанет Линдсей, которая была так удобна и доступна в любую из ночей. Элизабет не сомневалась в том, что Джонни Кэрр слишком легко забывает женщин, поэтому гордость держала ее в поводу.

Он был слишком прекрасен, обаятелен и опасно чувствен, чтобы она могла сделать первый шаг.

Он был здесь, и ей оставалась только намекнуть…

Но она этого не сделает.


Ценой восьми лет, вычеркнутых из ее молодой жизни, Элизабет наконец стала богата и теперь собиралась распорядиться своим состоянием благоразумно — создать для самой себя некое подобие Эдемского сада в Нортумбрии. Джонни Кэрр — ловкий прагматик и известный ловелас — никак не вписывался в картину запланированного Элизабет земного рая, поэтому, когда она заговорила, голос ее был сдержан и спокоен, а лицо оставалось бесстрастным.

— У вас для меня есть какое-то сообщение? — спросила она.

— Да, ваш отец согласился на предложенные нами время и место. — Джонни изо всех сил старался, чтобы его голос звучал так же буднично, как и ее. — С утра мы отправляемся в Раундтри, где и произойдет обмен. Я подумал, что Должен сообщить вам об этом прямо сегодня.

— Значит, ваш брат скоро окажется дома.

— Да. — Джонни улыбнулся, не пытаясь скрыть радости, охватившей его при мысли об этом.

— В таком случае позвольте мне прямо сейчас поблагодарить вас за ваше гостеприимство. В утренней суете мне это вряд ли удастся.

— Да, вряд ли, — снова улыбнулся он.

Про себя Джонни отметил, что Элизабет просто великолепна. Спокойная и собранная, без тени кокетства — настоящая женщина без малейшего изъяна. Откуда в ней это спокойствие? Приобрела ли она его в браке без любви или всегда умела так искусно владеть собой? Каково это, подумалось Джонни, — ложиться с семидесятилетним стариком, когда тебе только шестнадцать? Или восемнадцать? Или даже двадцать четыре?

Внезапно он подумал, что с удовольствием заставил бы ее ощутить разницу, однако через секунду уже корил себя за подобную самоуверенность. Откуда он взял, что у нес не было молодых любовников!

— У вас были любовники? — неожиданно для самого себя вдруг спросил Джонни Кэрр, и этот короткий ясный вопрос прогремел в тихой комнате подобно удару грома.

И подобно удару молнии в сердце. Однако Элизабет заставила себя не вздрогнуть. В отличие от Джонни Кэрра она по-прежнему держала себя в руках.

— Прошу прощения? — переспросила холодно.

Для большинства мужчин этого вопроса, заданного ледяным тоном, было бы достаточно, чтобы провалиться сквозь землю, но не таким был Джонни Кэрр.

— Рассказывайте! — потребовал он.

Она еще больше выпрямилась, как если бы гордая осанка могла служить ей шитом или, на худой конец, успокоить ее отчаянно бьющееся сердце.

— Я ни о чем не обязана вам рассказывать. Кроме того, позвольте напомнить: мы не одни…

Он мельком взглянул на Хелен, будто бы вовсе забыл о ее существовании, и, когда она оказалась в поле его зрения, коротко бросил:

— Иди.

— Останься, — приказала Элизабет.

Джонни был крайне удивлен тому, что кто-то вздумал ему прекословить. С тех пор как восемь лет назад он вернулся из Парижа, чтобы похоронить отца и принять титул лэйрда, на такое еще никто не осмеливался. Поколебавшись несколько секунд, он мотнул головой в сторону двери, молча приказывая служанке убираться. Бросив на Элизабет извиняющийся взгляд, Хелен безропотно направилась к двери и вышла из комнаты.

— Вы хотите меня к чему-нибудь принудить? — спросила Элизабет. В голосе ее звучали одновременно гнев и ирония. Как и Джонни, ей мало кто осмеливался перечить в последние несколько лет, если не считать редких случаев, когда на правах супруга Хотчейн навязывал ей свою волю.

— Конечно, нет. — Сама мысль о насилии над этой женщиной казалась Джонни Кэрру нелепой. — Просто ответьте на мой вопрос.

— Вы имеете в виду вопрос о моих любовниках? — Она проговорила это голосом, в котором звучало все высокомерие, доступное богатой наследнице из знатного рода.

— Конечно, — повторил он, но теперь его голос звучал гораздо мягче. Знакомый со всеми известными способами обольщения, Джонни уже успокоился и снова взял себя в руки. — Так были у вас они?

— А разве это имеет значение?

— Не знаю. Должно быть, нет.

— В таком случае я не стану отвечать.

— Отчего вы так обороняетесь? Я вовсе не собираюсь вас судить. Только этого не хватало.

— Может, мне просто не хочется обсуждать с вами мою частную жизнь.

Услышав слова «частная жизнь», Джонни опять мысленно увидел ее лежащей в постели, причем образ этот был настолько живым и сильным, что Джонни едва сдержался, чтобы не броситься вперед и не схватить Элизабет в объятия.

Однако и на сей раз ему удалось сдержаться. Подойдя к мягкому стулу, лэйрд Равенсби сел на него и сообщил:

— Мне — двадцать пять.

Элизабет прекрасно поняла смысл этих слов, будто прочла длинный написанный им трактат о чувствах, которые его обуревают, однако она до сих пор сражалась с тем вихрем противоречивых ощущений, что крутился внутри ее самой.

— В таком случае я слишком стара для вас.

— Правда? Почему же?

— Мужчины любят молоденьких женщин.

Он рассмеялся.

— Какую же беззаботную жизнь вы вели!

— А вы не думаете, что я просто реально смотрю на вещи?

— Я думаю, что вы просто ошибаетесь.

Джанет Линдсей, как и несколько других женщин, услаждавших его в последние годы, были значительно старше молодого лэйрда.

— Вы очень красивы, и я думаю, далеко не все претенденты на вашу руку, которых вам сватает батюшка, интересуются одними только вашими деньгами.

— Уж не делаете ли вы мне предложения? — осведомилась Элизабет, причем голос ее был слаще меда.

— Нет, мне не нужны ваши деньги… и жена — тоже.

— Конечно, ведь все, что вам нужно, вы просто крадете, не так ли?

— Я — человек дела, — спокойно отвечал Джонни.

— И дело ваше заключается в том, чтобы устраивать налеты на чужую собственность.

— Я всего лишь отбираю то, что украдено у меня, а также защищаю свою семью и землю. Мое дело состоит в торговле — крупным скотом, овцами, шерстью и, — Джонни ухмыльнулся, — вином. Целый флот моих торговых судов в настоящее время занят тем, как бы ускользнуть от английских кораблей. Но этот риск окупает себя: сейчас, после двух лет войны на континенте, я получаю огромные прибыли.

Раскинувшись на стуле с изящной резьбой, он сейчас выглядел красивым как никогда: его длинные ноги были вытянуты вперед, и под тонкой шерстяной материей штанов было видно, как играют мускулы. Нежный голубой бархат воротника так и просил, чтобы к нему прикоснулись. Ботинки лэйрда были украшены бриллиантовыми застежками, и, взглянув на них, Элизабет поверила в то, что ему действительно не нужны ее деньги.

Взглянув на нее своими ясными голубыми глазами, Джонни Кэрр мягко проговорил:

— Мне кажется, я знаю ответ на свой вопрос. Идите сюда. Сядьте рядом со мною.

— Нет. — Она уже не говорила, а шептала. — Я не хочу.

— Хотите.

Он знал. Откуда он знал? Элизабет сделала маленький шажок назад, непроизвольно пытаясь увеличить разделявшее их расстояние, и в повисшей тишине громко прозвучал шорох ее парчовой накидки.

Тогда он встал, но не сдвинулся с места, не желая пугать ее еще больше.

— Я старался избегать вас, — произнес он как можно более спокойно. — Я еще никогда не вел себя так по отношению к женщинам. — Джонни помолчал, пытаясь навести в своих мыслях хоть какое-то подобие порядка. — Но Робби для меня гораздо важнее, и именно поэтому я держался в стороне. Я собирался вести себя так же и нынешним вечером, поэтому, прежде чем прийти к вам, послал сюда слугу, чтобы тот предупредил о моем приходе. Возможно, таким образом я пытался застраховаться… — Он беспокойно запустил пальцы обеих рук в волосы, совершенно забыв, что до этого стянул их в хвост на затылке. — О, черт! — воскликнул он, обращаясь одновременно и к своей испорченной прическе, и к своим растрепанным чувствам. — Вы мучаете меня, — добавил он глухим голосом. Только огромная сила воли мешала ему немедленно схватить Элизабет в объятия. — Я напугал вас?

Растерявшись от чувств, которые выплеснул на нее собеседник, и от незнакомого доселе ощущения собственной чувственной уязвимости, она не смогла ничего ответить, и в комнате, освещенной пламенем свечей, вновь повисло молчание.

— Поговорите со мной, — пробормотал Джонни, сам испугавшись силы охвативших его чувств.

— Это не вы напугали меня… Я сама себя напугала, — наконец прошептала она, ухватившись за спинку стоявшего рядом стула и пытаясь унять дрожь в ногах. Элизабет уже не удивлялась тому, какой огромной привлекательностью обладает этот человек, поскольку ей еще никогда не приходилось трепетать при одном только виде мужчины. Уж это она знала наверняка, насмотревшись на десятки женихов, которых приводил в дом ее отец.

Она никогда не трепетала, никогда.

И сердце ее никогда не билось так, как сейчас.

И жар, от которого раскраснелось се лицо, был вызван другим жаром — горевшим внизу ее живота.

Причиной, вызвавшей этот жар, был Джонни Кэрр.


Прежде чем посмотреть ей в лицо, он некоторое время разглядывал ее маленькие руки, вцепившиеся в резную спинку стула.

— Позвольте, я поддержу вас? — спросил он, протягивая к ней руку.

Еще ни один мужчина никогда не обращался к ней с такими словами. Ни один мужчина не предлагал ей нежность и поддержку. Как и большинство других женщин, она была просто продана по самой высокой цене, которую за нее предложили, хотя брачные договоренности и облекались в более куртуазные эвфемизмы.

— Я не причиню вам вреда, — тихо проговорил он, подходя и отцепляя ее пальчики от обрамлявших спинку стула резных головок святых.

И она верила ему. Верила, несмотря на то что, когда ее ладонь оказалась в его руке, он не торопился отпускать ее. Он возвышался над ней подобно башне — знаменитый воин Приграничья, флибустьер в башмаках с драгоценными пряжками и изысканном наряде.

— А я и не боюсь, что мне причинят вред, — тихо ответила Элизабет, подняв к нему лицо, чувствуя, как его рука согревает ее ладонь. Ее зеленые глаза улыбнулись ему из-под густых ресниц. — Я боюсь, что меня забудут.

Джонни по-мальчишески задорно улыбнулся в ответ. Растрепанные волосы обрамляли его орлиное лицо. Небрежным жестом он откинул их назад, и Элизабет впервые увидела в мочке его уха маленькую золотую сережку.

— Я никогда не забуду. — Он сказал это обычным тоном, как мальчик, уверяющий маму в том, что он будет хорошо себя вести.

Ей понравилась простота его ответа. Она вселила в Элизабет некоторую уверенность, хотя на какую-то долю секунды в голову ей пришла отнюдь не романтичная мысль о том, как бы она отреагировала на иной ответ при том неудержном желании, которое она в данный момент испытывала.

— Вы очень галантны, — ответила она, прикоснувшись рукой к черному бархату его бровей. — Я давно хотела это сделать, — добавила она с такой же откровенностью и простотой, с какими до этого говорил он сам.

— Это лишь начало, — заметил Джонни, улыбаясь еще шире. На бронзовом лице его белозубая улыбка показалась ей ослепительной. — Что же касается меня, то я давно мечтал увидеть вас лежащей вон на той постели, — продолжал он низким и мягким голосом, еще крепче сжимая ее руку в своей.

Без всякого кокетства и ханжества Элизабет ответила:

— В таком случае вам придется остаться здесь на ночь. — В этом танце она невольно оказалась ведущей.

Сама того не зная, Элизабет Грэм предлагала ему рай, но Джонни не торопился сорваться с поводка. Рывком притянув ее к себе, он наклонился к ее лицу и в тот момент, когда их губы встретились, прошептал:

— С удовольствием…

Губы Элизабет были сладкими на вкус. Как он и предполагал.

А Элизабет подумала, что от его губ исходит аромат наслаждения, двадцати пяти лет и… чуда. От него слегка пахло рейнвейном, и, когда она сказала ему об этом, он предложил налить чуть-чуть и ей. Уже опьяневшая от жгучего желания, она отказалась.

Знаток в подобных вещах, Джонни понял: у нее никогда не было любовников — в этом он мог бы поклясться, и сознание этого довело бушевавшую в нем страсть до точки кипения.

У них не было времени на романтичные поцелуи или традиционные предварительные заигрывания. Наоборот, ему надо было торопиться, поскольку она, изнемогая от страсти, прошептала:

— Я больше не могу ждать.

Джонни тем временем расстегивал ворот ее парчовой, отороченной мехом накидки. На мгновение остановившись, он наклонился и поднял Элизабет.

Пока он нес ее к постели, юная женщина, крепко прижимаясь к нему, покрывала его лицо поцелуями, не задумываясь о том, что он может счесть ее бесстыдной. Ей еще никогда не приходилось ощущать под своими руками силу молодого мускулистого тела, и, чувствуя его мощь, Элизабет впервые и без остатка отдавалась этому пьянящему дурману.

Достигнув кровати в три больших шага, Джонни уложил ее на вышитое покрывало и кружевные подушки, опустился на нее, поскольку она никак не разжимала рук, обвивавших его шею, и, мягко стараясь освободиться от ее объятий, стал нежно целовать ее глаза.

— Я никуда не ухожу, — ласково проговорил он, услышав, как она застонала, не в силах перенести то, что ей казалось потерей. — Я здесь. Я остаюсь… — И в этот момент он снова подумал о том, насколько же она была обездолена за годы своего замужества.

— Помоги мне, — прошептала она, содрогаясь от желания, позабыв о стыде и гордости, измученная страстью к этому мужчине, который забудет о ней уже через неделю. Не в состоянии думать ни о чем другом, она хотела только одного: ощутить его внутри себя.

— Мы поможем друг другу, — выдохнул он. Их лица касались друг друга, и он нежно обводил кончиком пальца контуры ее губ. Джонни отбросил в сторону парчовую накидку и стал осторожно освобождать Элизабет от ее многочисленных одеяний. Когда его пальцы нежно пробежали по ее бедрам, она застонала и кончила.

Плохо! Не так, как хотелось!

Слезы наполнили ее глаза.

— Не плачь, — ласково сказал Джонни. — В следующий раз все будет замечательно…

Услышав его слова, Элизабет распахнула ресницы и посмотрела на него своими зелеными глазами так, словно только что узнала его.

— Да-да, дитя мое, будет еще и следующий раз, — тихо проговорил Джонни, чувствуя себя на целую вечность старше этой женщины, к которой не прикасался еще ни один мужчина и которая не знала ровным счетом ничего. И словно в подтверждение своих слов он нежно провел пальцами вверх по ее бедрам.

— Здесь никого нет — только ты и я. И нет никаких правил.

Его мягкий голос обволакивал и убаюкивал ее, его рука, лежавшая внизу ее живота, заставляла Элизабет забыть все, что обычно воспитательницы внушают юным девочкам о чистоте и распутстве, об искушении и смиренности.

— Для тебя никогда не существовало правил, — пробормотала она. Ее огромные глаза были наполовину прикрыты от желания, которое вновь стало заполнять ее тело. — У меня не очень много опыта в этом.

Будь Джонни чуть менее вежлив, он бы ответил, что у нее вообще нет никакого опыта, но, как ни странно, именно это возбуждало его сильнее, чем это могла бы сделать искушенная в любовных забавах Джанет Аиндсей.

— Ну что же, — тихо сказал он, — в таком случае нам не остается ничего другого, как исправить это положение.

— Не хочу быть послушной ученицей. — В ее голосе прозвучала едва заметная нотка вызова, и Джонни подумал, сколько раз на протяжении ее жизни ей приходилось подчиняться чужой воле.

— Можешь остановить меня в любой момент, когда пожелаешь. Я — не эгоист. — Джонни произнес это с улыбкой. — Если ты не возражаешь, моя дорогая Элизабет, на сей раз мы не будем торопиться и станем продвигаться вперед понемногу.

— Я должна извиниться? — Теперь она тоже шутила, и из се взгляда исчезла вся серьезность.

— Никогда не извиняйся в постели — это правило первое и единственное, которое я признаю. Ну ладно, мы не станем торопиться в следующий раз…

Спустя некоторое время, приподнявшись на локтях, она обрушила на его лицо целый водопад поцелуев, которые сопровождались потоком произносимых задыхающимся шепотом благодарных слов. А он лежал на ней и наслаждался этими поцелуями, тем, как она обнимает его и гладит его спину. Единственное, о чем он думал, — это о том, что, к счастью, до рассвета осталось еще очень много времени.

— А возможно ли такое… Я не знаю… Я не хочу показаться жадной, но… с твоим опытом… ну, ты сам должен понимать… Я имею в виду…

— Я не дам тебе заснуть целую ночь, — с улыбкой ответил он, — если ты пытаешься спросить меня именно об этом.

— Целую ночь? — Ее глаза открылись от изумления и радости. — Целую ночь? — еще раз выдохнула она.

— Да, целую ночь, моя маленькая Битси, — ласково ответил он. Почему-то в этот момент, глядя на нее, он ясно представил себе маленькую девочку в магазине со сладостями. — Если, конечно, ты не считаешь себя слишком старой.

Словно пытаясь продемонстрировать свой юный возраст, Элизабет скорчила рожицу и показала ему язык.

— Ты просто прекрасна, — заверил он ее. — Не слишком молода, не слишком стара и безупречна во всех отношениях. Разве что…

— Разве что? — несколько неуверенно, но с вызовом переспросила она.

— Разве что на тебе слишком много одежды, — заявил Джонни с мужской прямолинейностью.

— О… И это — все? А я-то уж испугалась, что допустила какую-то непростительную в постели ошибку. М-м-м, скажи, может ли женщина попросить кое о чем? Я имею в виду… — Она умолкла, и на ее губах появилась соблазнительная улыбка. — Впрочем, к тебе, я полагаю, они могут обращаться с любыми просьбами, не так ли?

— Я всегда готов учиться, — пошутил он.

— Какая скромность! — фыркнула Элизабет.

— Да, это одно из многих моих достоинств. — И Джонни улыбнулся так радужно, что почти заставил ее поверить в свои неисчислимые добродетели.

— Но не то, в котором я нуждаюсь сейчас. — Улыбка Элизабет была улыбкой опытной искусительницы.

— Распутная женщина… Какая прелесть! — Его синие глаза, полные веселья, встретились с ее взглядом.

— Вот именно. Тебе нравится? — призналась Элизабет. Она слишком долго жила не зная радости и теперь наслаждалась всем, что может подарить ей эта ночь. — А теперь, если ты на минутку отпустишь меня… — она выскользнула из-под него и поднялась с кровати, — …мы поглядим, как ты реагируешь на то, что может предложить женщина…

Лежа в одиночестве на спине, Джонни громко расхохотался. Перевернувшись на бок, он подпер голову рукой и стал с улыбкой наблюдать за тем, как она расстегивает застежки ночной рубашки.

— Я жду не дождусь, когда ты меня чему-нибудь научишь. А что, Хотчейн был хорошим учителем?

— Не твое дело, черт бы тебя побрал, — ласковым голосом ответила Элизабет. — Мужчины все такие собственники?

Вздернув бровь и пожав плечами, Джонни ответил:

— По крайней мере, не я.

— Хорошо. — Она слишком долго находилась под властью своего отца, а затем — мужа и очень остро чувствовала любые попытки контролировать ее, поэтому сразу же хотела заявить о своем месте в жизни.

Окончательно освободившись от ночной рубашки, Элизабет сбросила всю одежду на пол и осталась обнаженной. Ослепительно прекрасная — стройная и длинноногая, — она впервые чувствовала себя абсолютно свободной и, кокетливо поддразнивая Джонни, сказала:

— А теперь на тебе слишком много одежды. Ну-ка, раздевайся.

Он охотно подчинился приказу и с готовностью скинул все, что на нем было. Через считанные секунды он уже лежал на постели совершенно обнаженный — могучий и загорелый, словно языческий бог. Джонни открыл объятия и без труда, на лету, поймал прыгнувшую на него Элизабет. Сначала он подмял ее под себя, а затем они стали кувыркаться на широкой постели, сделанной еще в те времена, когда муж и жена непременно должны были спать вместе. Они дурачились, хихикали и смеялись, он целовал ее, а она извивалась, взвизгивала, как разыгравшийся щенок, и возвращала ему его поцелуи.

В ту ночь она была то игривой, то серьезной и не переставала удивляться тому, как много счастья могут подарить друг другу два человека.

— Можно? — спрашивала она и, видя ободряющую улыбку Джонни, осторожно, как к чему-то опасному, прикасалась пальчиком к самым сокровенным местам его тела. Она экспериментировала, она все время открывала для себя что-то новое. Эта трогательная чувственность умиляла Джонни Кэрра, навевала воспоминания о давно забытом и заставляла вспоминать о том, как он мальчишкой точно так же открывал для себя женщину. Тогда он был еще школьником, жил в Париже, а первой учительницей его стала герцогиня д'Артуа.

— Еще… еще… еще… — игриво требовала Элизабет — сладострастная и веселая, одаривая Джонни поцелуями. А Джонни Кэрр — молодой, плененный ею и горящий от страсти, охотно повиновался.

Джонни был до глубины души тронут ее самозабвенностью и благодарностью, которую она не стыдилась выказывать ему, непритязательным обаянием этой девушки и ее бурными и по-детски искренними проявлениями радости. Гораздо позже, когда полночь давно миновала и Элизабет клубком свернулась в объятиях Джонни, согревая его теплом своего разгоряченного тела, она призналась ему:

— Я никогда не думала, что мне придется испытать такое наслаждение. Оказывается, то, что я раньше принимала за радость, — либо настоящий хлам, либо просто пустяки. Благодарю тебя, Джонни. — И, приподняв голову с подушки, она нежно поцеловала возлюбленного.

Это было сказано с такой неподдельной искренностью, почти детской в своей наивности, что Джонни тут же подумал: чего же стоили все женщины, когда-либо промелькнувшие в его прошлом? Впервые в жизни его сердце затрепетало от глубины чувств, которые испытывал по отношению к нему другой человек.

— Я никогда не знала… — прошептала Элизабет, прежде чем уснуть. С довольной улыбкой, как у девочки, получившей подарок, она прижалась к нему еще ближе, ее душистые волосы густым покровом легли на его руку, а теплое дыхание согревало ему грудь. — А теперь — знаю, — закончила она с умиротворенным вздохом.

Чуть позже, когда Элизабет уже спала, она вдруг протянула руку и дотронулась до его лица.

— Я здесь, — прошептал Джонни, успокаивая любимую, а затем взял ее ладонь и запечатлел на ней полный нежности поцелуй.

Когда Элизабет получила уже все, что мог дать ей Джонни, и крепко спала, улыбаясь во сне, он обнаружил, что не может уснуть. Это было так не похоже на него, который в случае надобности мог прикорнуть даже на конской спине. Но тем не менее сон не шел к нему. Он не знал почему, а точнее — не хотел знать.

После того как встало солнце, он разбудил Элизабет Грэм поцелуем и еще раз подарил ей счастье чувственной любви, а потом ушел, унося в душе горечь и ощущение потери. С Джонни Кэрром такое случилось впервые.

Они простились утром. Потому что политика — дрянная штука, и те, кто враждовал веками, не помирятся оттого, что два человека разделили между собой ночь, полную наслаждений.

Как бы то ни было, их разделяла целая пропасть.

Их разделяли нации.

Их разделяли традиции и устои, их разделяла история.

И они оба понимали это.

— Я хотела бы поблагодарить вас от всего сердца, — сказала она напоследок, когда они церемонно прощались друг с другом — так, как если бы совсем недавно не лежали обнаженные в объятиях друг друга. Как если бы обменивались любезностями на дипломатическом приеме. — Благодарю вас за замечательную ночь.

Джонни Кэрр бросил на Элизабет быстрый взгляд из-под ресниц, оценивая, насколько серьезно та говорит. Никогда прежде его не благодарили за это.

Поймав его взгляд, Элизабет улыбнулась, прижимаясь щекой к его груди.

— Судя по твоему лицу, я — первая, кто поблагодарил тебя за это.

Внезапная улыбка тронула уголки его губ.

— Ты действительно первая. И слава Богу. А если бы границы, разделяющие нас, не были так непреодолимы, я бы сказал тебе: «Приходи ко мне в любую минуту…»

— И вряд ли я устояла бы перед этим искушением, если бы только мой визит не стал причиной какого-нибудь международного инцидента.

Джонни и сам бы поддался тому же искушению, если бы не взял так крепко за горло ее отца.

— Путешествовать втайне не представляет никакой сложности. Мы частенько пересекаем границу. Вот если бы только не…

— Мой отец, вы хотите сказать? — В голосе Элизабет внезапно появился холодок.

— Он и его волкодавы. Они только и ищут повода — еще с прошлого года. Мне вовсе не хочется стать их добычей.

— Шотландия на самом деле будет стремиться к независимости?

Элизабет вспомнилось, что в ноябре, когда собрался первый с 1689 года шотландский парламент, он тут же принял несколько воинственных антианглийских актов. Хотя Англией и Шотландией в течение сотни лет правил единый монарх, и поэтому обретение последней подлинной независимости было довольно сомнительно, европейские дворы, надеясь получить собственную выгоду, снова заинтересовались шотландскими делами, и в руках Шотландии таким образом оказалось весьма действенное средство давления на Лондон.

Джонни вздохнул. Он не мог да и не собирался выдавать секреты постороннему человеку, как бы близки они ни были. В конце концов, Элизабет была дочерью его врага.

— Этого хотят очень многие, — осторожно ответил он.

— А ты?

— Ты хочешь, чтобы я рассказал об этом тебе, англичанке? — пошутил он, легонько касаясь пальцем кончика ее носа. — Даже если она прекраснее, чем сама Цирцея?

— Ты и вправду так думаешь? — Голос Элизабет был полон искреннего любопытства.

— Тебе наверняка говорили об этом и другие мужчины.

Она помолчала, словно пытаясь припомнить, а затем просто сказала:

— Никогда.

Пораженный ответом девушки, чья зеленоглазая и золотоволосая красота была не сравнима ни с чем, Джонни спросил:

— Неужели Хотчейн держал тебя под замком?

— Нет, но я была его собственностью.

— И никто не хотел рискнуть жизнью, сказав тебе комплимент…

— Да, примерно так, — согласилась Элизабет упавшим голосом. Однако через мгновение она задрала подбородок и, сопроводив свои слова воинственным жестом, заявила: — Такого со мной больше никогда не повторится.

— Ты говоришь это с такой убежденностью… — шутливо заметил Джонни.

— В моем распоряжении было целых восемь лет, чтобы убедиться в преимуществах свободы.

— Что ж, в таком случае желаю тебе удачи. — Джонни было известно, насколько иллюзорным в те времена являлось понятие женской свободы, но решил не вступать в дискуссию на эту опасную тему.

— С тем состоянием, которое я получила в наследство, удача мне не нужна.

— Возможно, — уклончиво согласился Джонни. Он не считал себя вправе указывать женщине, как ей жить, после одной проведенной вместе ночи. Однако свободные одинокие женщины становились жертвами принуждения самого различного характера. Ему приходилось видеть, как женщины, владевшие деньгами, использовались своими семьями в качестве пешек, и в основе этого всегда лежала корысть.

— Люди Хотчейна в Ридсдейле являются еще одной гарантией моей независимости.

— Конечно, — откликнулся он, думая о том, что люди эти, однако же, не последуют за Элизабет. Им нужен мужчина, который доказал, что может быть лидером, способный пополнять их кошельки с помощью периодических набегов. Джонни полагал, что несколько членов семейства Хотчейнов уже состязаются за право занять это место. — У тебя есть личная охрана? — поинтересовался Джонни.

— Небольшая.

— Точнее. — Хорошо знакомый с обычаями Приграничья, Джонни подсчитывал в уме, сколько нужно воинов для того, чтобы обеспечить безопасность Элизабет.

— Шестьдесят человек.

Весьма неплохо! Эта девушка явно понимала собственную ценность.

— Им можно доверять?

— Целиком и полностью.

Откинувшись на подушки, сложенные у него за спиной так, чтобы он мог сидеть в постели, Джонни резким, но грациозным движением схватил Элизабет и посадил к себе на руки.

— Похоже, ты абсолютно уверена в них. Но как ты можешь знать, что они и вправду преданы тебе?

Кровожадные родичи Хотчейна, как казалось Джонни, представляли для Элизабет серьезную опасность, а размеры состояния ставили ее в опасное положение.

— Они являлись моими личными телохранителями на протяжении восьми лет. Я верю им безгранично.

Успокоенный уверенностью Элизабет, Джонни подумал: «Шестьдесят головорезов из Ридсдейла — этого должно быть достаточно».

— Ты ведь знаешь, что сыновья Хотчейна сделают все, чтобы заграбастать твои деньги, — предупредил он.

— Списку тех, кто хотел бы освободить меня от моих денег, не видно конца, и первым в нем стоит мой собственный отец. Ты уверен, что в этом списке нет и тебя? — со смехом спросила Элизабет, поудобнее устраиваясь в его руках. Она никогда не чувствовала себя так уютно и надежно, как на коленях своего прекрасного врага.

— Я не беру денег у женщин, — спокойно парировал Джонни. — Не взял бы, даже если бы они мне понадобились, а такого быть не может.

— Богатый шотландец? Это наверняка большая редкость. — Элизабет по-прежнему подтрунивала над возлюбленным, чувствуя себя бесконечно счастливой.

— Да, нас всего несколько, но этим Шотландия обязана англичанам, которые в свое время навязали нам кабальные условия торговли, — сухо ответил Джонни.

— Извини, — спохватилась Элизабет. — Прости мне мою бестактность.

— Прощаю, — ответил он с улыбкой. — А теперь, если ты не возражаешь… Когда я обнимаю красивую женщину, то предпочитаю не вдаваться в политические дискуссии. — Он мягко потерся губами о щеку Элизабет и, согревая ее кожу своим дыханием, прошептал: — В нашем распоряжении еще целых десять минут…

— Как замечательно! — прошептала она в ответ, обвивая руками широкие плечи Джонни и нежно покусывая его нижнюю губу. — Но, честно говоря, меня теперь совершенно не интересует, волнуется ли обо мне мой отец.

8

Гарольд Годфри, как выяснилось, ничуть не волновался, поскольку Джонни Кэрру нужно было выкупить своего младшего брата. Куда же он денется! И тем не менее вооруженный отряд Кэрра прибыл к намеченному месту точно в назначенный срок.

В ожидании англичан на поле в Раундтри шотландцы выстроили своих коней в ряд. Пронизывающий северный бриз сулил скорый дождь, клочья тумана клубились по земле, порывы ветра швыряли их под брюхо лошадям, от недалекого озера к небу поднимался пар. Солнце было скрыто низкими облаками, которые принимали в себя его лучи, отчего казалось, что все огромное покрывало небосвода затянуто серебристой сеткой.

Элизабет и Джонни Кэрр расположились поодаль — метрах в десяти — от остальных всадников. Они ждали молча, поскольку все, что они могли сказать друг другу на прощание, уже было сказано ранним утром. В их душах поселилось одно и то же ощущение необратимой потери. Для них обоих, давно привыкших скрывать свои чувства, это было внове. Оба хотели только одного: чтобы отряд из Харботтла либо появился как можно скорее, либо не появлялся вообще.

Джонни оторвал взгляд от южной линии горизонта, откуда должны были появиться всадники Годфри, и посмотрел на Элизабет. Он чувствовал, как неудержимо его тянет к ней. Минуты неуловимо отлетали прочь, обращая в прошлое часы их любви и счастья. На Элизабет был шерстяной плащ цвета лаванды, и ее изумительное лицо, обрамленное капюшоном, розовело от холодного ветра, который трепал по ее щекам выбившиеся светлые локоны. Под глазами девушки залегли легкие тени, тонкая кожа побледнела от усталости.

— Прости, что я мучил тебя всю ночь, — пробормотал Джонни, мягко прикоснувшись к ее лежавшей на луке седла руке. Тисненая фиолетовая кожа ее перчатки выделялись ярким пятном. — Ты, должно быть, устала.

Ее улыбка, когда она повернулась к нему, светилась все той же чистой невинностью, которая с самого начала заворожила Джонни, и он чуть было не сказал: «Я никуда не отпущу тебя…» Это был мгновенный, но сильный порыв. Может, ему так и надо было поступить — укрыть Элизабет и, напав на отряд Годфри, отбить Робби. Однако Джонни не поддался искушению навсегда оставить у себя Элизабет, чтобы безраздельно владеть ею. Точно так же и она в этот момент сдерживала обуревавшие ее противоречивые чувства.

— Это приятная усталость, — просто ответила девушка, — и тебе не в чем извиняться.

Ее тон был настолько спокойным, как если бы она благодарила его за угощение.

Слова Элизабет окончательно вернули Джонни Кэрра на землю.

— В таком случае, — откликнулся он, — я приберегу остатки своей галантности до того момента, когда мы встретимся с твоим отцом. — Слушая эти слова, Элизабет подумала, что с такой очаровательной беспечностью может говорить только мужчина, за которым гоняются десятки хорошеньких женщин. — Чтобы не придушить его сразу, мне понадобятся все запасы вежливости, которую вбивали в меня мои воспитатели. — И недобрая усмешка, тронувшая его губы, убедила Элизабет: это не пустая угроза.

Ее ответная улыбка, однако, была обычной. Этот мужчина умел поднимать дух окружающих в любых, даже самых мрачных обстоятельствах. Наверное, секрет этого заключался в его обворожительной улыбке, решила она.

— Не волнуйся, твоему брату ничего не угрожает, — заверила она Джонни. — Отец твердо намерен наложить лапу на мое наследство и не станет рисковать.

— А с тобой — с тобой все будет в порядке? — В словах Джонни звучала неподдельная озабоченность. Он знал необузданный характер Гарольда Годфри.

— Мои деньги надежно укрыты. Хотчейн прекрасно знал, что представляет собой мой папаша.

— Стало быть, ты уверена в своей безопасности? — Он сам удивился тому, как тревожится за эту девушку. Женщины редко интересовали его, за исключением тех случаев, когда он немедленно хотел уложить ту или иную в постель.

— Мне уже не шестнадцать, — прошептала она.

Вздернув черную бровь и также понизив голос, Джонни откликнулся:

— С этим спорить не стану.

— От вас просто исходят волны сексуальности, милорд, — проворковала Элизабет, ощутив, как по ее жилам пронесся секундный порыв желания. Одетый в черную куртку, потертые замшевые штаны и сапоги наездника, с распущенными по плечам черными волосами, он действительно излучал мужественность, расслабив в седле свое стройное тело атлета.

— Но мне не сравниться с вами, леди Грэм, — мягко парировал Джонни, снова приподнимая бровь, чтобы усилить эффект своих слов.

— Это комплимент? — с улыбкой спросила она, пытаясь хоть немного развеять печаль расставания. — А как относятся к подобным замечаниям высокородные дамы?

— Это определенно комплимент, моя несравненная Битси. — Его глаза цвета летнего неба внимательно изучали Элизабет. — Что же до высокородных дам, — продолжал он, посмотрев ей в лицо, — то… — Джонни на секунду умолк, размышляя над ответом, как вдруг услышал позади себя легкий шум. Это стали переговариваться между собой его воины. Оглянувшись, он увидел, что из-за горизонта выехал отряд англичан. И тема высокородных дам немедленно отступила на задний план, уступив место более насущным вопросам. — Извини, — сказал он внезапно изменившимся, деловым голосом, собрав поводья в своей большой затянутой в перчатку руке. — Сугубо в качестве предосторожности, — словно оправдываясь, добавил он теперь уже без улыбки и поднял свободную руку, давая своим людям сигнал быть начеку.

Элизабет наблюдала за стремительной переменой, произошедшей с Джонни Кэрром. Из добросердечного, насмешливого человека, с которым она провела ночь, на которого она с удовольствием смотрела еще несколько секунд назад, он на глазах превратился в лэйрда Равенсби. С мрачным лицом, он отдавал своим воинам короткие команды, в то же время прочесывая взглядом ряды приближавшихся англичан в поисках своего брата. Через несколько секунд он увидел Робби в окружении мошной охраны и хрипло, но с явным облегчением пробормотал:

— Слава Богу!

Не спуская напряженного взгляда с англичан, он схватил поводья коня, на котором сидела Элизабет, намотал их на руку и подтянул его поближе к себе. Повернувшись всем телом в седле — так, чтобы его слышали все шотландцы, — Джонни Кэрр громогласно прокричал:

— Внимательно следите за этим ублюдком Годфри! Следите за его руками и лживым лицом! Не спускайте глаз с тех его людей, что расположены с флангов, обращайте внимание на каждый сигнал англичан, который покажется вам странным! Этим людям нельзя доверять. Они никогда не держат слово.

Элизабет показалось, что она для него больше не существует, что он забыл не только всю прошедшую неделю, но даже и последнюю ночь. Вражда между англичанами и шотландцами зашла слишком далеко. Ненависть, насчитывавшая много веков, глубоко въелась в человеческие души. С таким же успехом вместо нее предметом торга могло оказаться стадо овец или чистокровная кобыла, похищенная во время одного из ночных набегов.

— Похоже, с Робби все в порядке, — послышался голос одного из шотландцев.

— Еще бы они с ним что-нибудь сделали… — сухо, но с нескрываемой угрозой бросил Джонни Кэрр.

— Гляди-ка, у парня на рукаве повязан бабий шарф, — с удивлением в голосе сообщил еще один клансмен.

— Да он еще и скалится при этом, — весело заметил кто-то сзади.

По цепи вооруженных до зубов шотландцев прокатился смешок.

— Надо же, англичашки учатся гостеприимству! — воскликнул Адам Кэрр.

— А может быть, их пыл умерился после письма Гамильтона, — тихо добавил Джонни.

Герцога Гамильтона, который поддерживал с англичанами более тесные связи, нежели признавал на словах, убедили написать Годфри письмо по поводу Робби.

— Точно так же, как ты уменьшил долги самого Гамильтона.

— Нам повезло, что ему всегда до зарезу нужны деньги.

А затем Робби помахал брату — горячо и нетерпеливо. Женский шарф, повязанный у него на руке, развевался на ветру, и широкая улыбка озарила наконец мрачное лицо Джонни Кэрра.

«А ведь братья совсем непохожи», — подметила Элизабет, когда смогла разглядеть Робби Кэрра поближе. Парня, скакавшего бок о бок с ее отцом, никак нельзя было назвать копией огромного черноволосого мужчины, рядом с которым находилась она сама. Наоборот, похожий на трубадура, Робби имел блестящие ржаво-рыжие, да к тому же вьющиеся волосы и гибкое, как хлыст, юношеское тело, полное горячей неукротимой энергии, заметной даже на расстоянии. Скорее утонченный, нежели атлетически сложенный, как его брат, с огромными темными глазами, он напомнил Элизабет какого-нибудь принца эпохи Возрождения. Сама ловкость и элегантность!

А потом он улыбнулся. И улыбка эта была… улыбкой Джонни.

— Вы готовы? — спросил Джонни. Однако обращался он вовсе не к ней, а к своим помощникам.

— Люди с мушкетами укрыты за деревьями. Мы прикрываем вас сзади.

Коротко кивнув в знак того, что он все понял, Джонни тронул своего коня, ведя в поводу лошадь Элизабет. Они сблизились, и их ноги случайно прикоснулись. Джонни не заметил этого, но Элизабет через это прикосновение вдруг ощутила всю мощь его тела. Она вдруг вспомнила, каким разгоряченным он был всего несколько часов назад и как приятно было класть свои прохладные руки на его пышущую жаром кожу. Ей припомнилась грациозность его движений и то, как огромные мускулы перекатывались под ее ладонями. Она до конца жизни запомнит ночь, проведенную в его объятиях, его страсть, его силу, его озорную улыбку и глаза. И — счастье, которое он дарил ей с такой щедростью.

Совершенная красота этого мужчины снова заставила Элизабет испытать шок. Она смотрела, как развеваются на ветру его длинные черные волосы, как на фоне угрюмого неба в такт скачке взлетает и опускается его словно резцом высеченный профиль. Сила сквозила во всем его облике — в широком размахе плеч, сильных ногах, крепко сжимавших конские бока. Руки Джонни, обтянутые кафтаном цвета красного вина, железной хваткой держали поводья, между обшлагом и чуть завернувшимся краем перчатки виднелось бронзовое запястье. Великолепный образец грубой силы!

Но еще больший шок испытывала Элизабет от того, насколько далеким вдруг стал этот человек. Он уже навсегда вычеркнул ее из своей жизни.


Переговоры продолжались целую неделю. И вот наконец согласно договоренности Годфри и Джонни выехали вперед — каждый со своим заложником.

Королевскому смотрителю границы и повелителю замка Харботтл перевалило уже за пятьдесят, однако выглядел он гораздо моложе своих лет: крупный, ладно скроенный, светлокожий, он имел весьма мужественную внешность. Благодаря усилиям лучшего лондонского оружейника тучность лорда Годфри, приобретенная в результате тридцати лет непрерывных застолий и увеселений, была искусно скрыта под кожаной солдатской курткой без рукавов с красивыми узорчатыми пластинами из серебра. Хотя он и занимал высокий пост, но обладал мелкой, жадной душонкой, а честность и решительность никогда не значились среди его добродетелей. Лживый и жестокий, коварный и властолюбивый, лишенный каких бы то ни было представлений о чести, верности, справедливости и благодарности, он вот уже свыше трех десятков лет действовал от имени английского королевского двора.

Безоружный, как и двое других мужчин, Робби с напускной небрежностью расселся на конской спине, без труда поспевая за чистокровным гнедым скакуном йоркширской породы, на котором восседал лорд Годфри. Его юношески задорное лицо резко контрастировало со злобной физиономией эрла Брюсиссона, которая мрачнела с каждой секундой.

За долгую жизнь, полную интриг и беззастенчивой погони за наживой, Гарольд Годфри не привык терпеть поражений. Теперь он был вынужден признать, что шотландский сорвиголова Кэрр обставил его и переиграл по всем статьям. Он не только лишил Годфри надежд на богатый выкуп за пленника, но и похитил его собственную дочь. И откуда! Прямо из-под стен замка Харботтл — жестокое оскорбление, за которое королевский смотритель границы еще намеревался посчитаться с мерзавцем.

— Не думай, что тебе это сойдет с рук, Равенсби, — прошипел он, когда они сблизились и остановили своих лошадей посередине продуваемого ветром поля. При этом рука Годфри непроизвольно потянулась туда, где обычно висел меч.

— Уже сошло, Годфри, — бесстрастным голосом ответил Джонни. — Ты лучше о себе подумай.

— Что ж, пока твоя взяла, но это продлится недолго. Так же, как недолго протянул ваш парламент со своей наивной мечтой о независимости.

— По крайней мере, мы еще не утратили способности быть наивными, милорд, — с подчеркнутой вежливостью парировал Джонни. — Что же касается Англии, то она лишилась всего, кроме разве что обмана. А теперь, сэр, ваша дочь возвращается к вам. — Джонни не желал больше обмениваться оскорблениями со своим давним врагом, он хотел только одного — получить Робби и не видеть больше Гарольда Годфри.

Обратив наконец внимание на свою дочь, Годфри изучающим взглядом посмотрел на ее бледное лицо и, выведенный из себя высокомерным тоном Джонни, спросил, как стегнул кнутом:

— Он плохо обращался с тобой?

От его тона Элизабет вздрогнула, как от удара. На какую-то долю секунды она вновь почувствовала свою беззащитность, как всегда бывало в прошлом. Но ведь не зря после смерти Хотчейна она поклялась себе, что отныне ее никто не заставит отказаться от обретенной независимости. Эта мысль вернула Элизабет самообладание.

— Напротив, — тихо ответила она, думая, как этого мало, чтобы описать, чем одарил ее Джонни. — Ко мне относились так, как того требует честь.

Что-то в ее тоне заставило Годфри насторожиться, и, внимательно оглядев фигуру своей дочери, он ядовито осведомился:

— Не значит ли это, что спустя некоторое время ты подаришь миру бастарда[12] Кэрра?

— Не смейте так говорить с Элизабет! — прикрикнул на англичанина Джонни.

— Я говорю со своей дочерью так, как считаю нужным, — окрысился эрл Брюсиссон. — Ты переспал с ней, Равенсби? Переспал, как и со всеми остальными бабами?

— Вы оскорбляете ее, — сказал Джонни голосом, лишенным всяких эмоций. — Возьмите свои слова обратно, Годфри, — продолжал он с подчеркнутой вежливостью, — и извинитесь, иначе вам придется дорого заплатить за это.

— Уж не ты ли заставишь меня заплатить, самонадеянный щенок! — Несмотря на все свои пороки, Гарольд Годфри был известен своим умением биться на мечах, и с годами его слава не меркла.

— Именно я, — спокойно ответил Джонни. — И на сей раз я вас убью. — Он постигал военное искусство на континенте бок о бок со своим отцом и также считался отменным бойцом.

— Какая самонадеянность! — издевательски воскликнул англичанин. Он не сомневался в том, что опыт всегда сумеет взять верх над молодостью. — Какой галантный рыцарь собрался защищать твою честь, мое добродетельное дитя! Не забудь мне напомнить, чтобы по возвращении домой я на несколько месяцев посадил тебя под замок, вот тогда и посмотрим, что стоит за этим благородством.

Первоначально столкновение с эрлом Брюсиссоном никоим образом не входило в планы Джонни Кэрра. Он собирался без разговоров и эмоций обменять Элизабет Грэм на своего брата и убраться восвояси. Однако поведение лорда Годфри взбесило Джонни.

— Удивительно, что вы еще не забыли слово «благородство», — сказал он с вызывающей насмешкой. — Но уж коли вы помните его, — внезапно голос Джонни изменился, став убийственно холодным, — то будьте любезны назвать свое оружие.

— Прекратите! — взорвалась Элизабет. — Вы, двое, будьте любезны, — с горькой усмешкой произнесла она, — хотя бы ненадолго позабыть свои никчемные мужские амбиции, и давайте наконец завершим этот обмен. Что же касается тебя, отец, — продолжала она, не спуская горящих глаз с человека, который на долгих восемь лет продал ее в услужение, называемое браком по расчету, — если ты посмеешь прикоснуться ко мне хотя бы пальцем, я сделаю так, что тебе до конца жизни не удастся подойти к моим деньгам ближе чем на милю. Более того, с тебя заживо сдерут кожу — в буквальном смысле. Мой телохранитель Редмонд получил от Хотчейна приказ сделать именно это в том случае, если ты посмеешь причинить мне вред. — Голос Элизабет звенел от гнева, спина ее была гордо выпрямлена.

— Будь я на вашем месте, Джонни, я бы прислушался к тому, что говорит леди, — подал голос Робби — дружелюбный, в хорошем настроении, далекий от любых проявлений злобы и ненависти. — Похоже, что именно она поможет нам всем договориться, а не ваши доблестные мечи.

— А этот Редмонд… Он — знающий специалист? — бархатным голосом осведомился Джонни.

— Не шутите со мной, Равенсби!

В течение всего срока заточения Элизабет в Голдихаусе Джонни ни разу не приходилось слышать, чтобы эта молодая женщина говорила таким непререкаемым тоном. Только теперь он понял, как ей удалось выдержать восемь лет замужества с Хотчейном Грэмом — человеком, за которым числилось все, только не доброжелательность.

— Как вам будет угодно, леди Грэм, — ответил Джонни Кэрр — весь благовоспитанность и почтительность. — Готов служить вам, мэм. — Джонни грациозно поклонился в седле. — И с вашего позволения, — насмешливо обратился он к Годфри, который, злобный и без того, теперь просто кипел, впервые услышав об угрозе Хотчейна в свой адрес, — мы с братом вас покинем.

С детской непосредственностью Робби отвязал поводья своего коня от луки седла Годфри, взглянул на брата и, увидев, как тот едва заметно кивнул ему, пришпорил своего скакуна, который понес его прочь от высокородного тюремщика из Харботтла.

Долей секунды позже, увидев, что младший брат наконец-то свободен, Джонни, даже не кивнув ни Годфри, ни Элизабет, пустил своего гнедого жеребца в галоп, и братья Кэрры отправились в обратный путь — домой.

Обмен свершился.

Недолгое знакомство Элизабет Грэм и лэйрда Равенсби подошло к концу.

И в этот момент солнце прорвало завесу туч, и с небес на землю протянулись тонкие золотые лучи. Они словно благословляли состоявшуюся сделку.

9

Празднества по поводу возвращения Робби домой затянулись на целых три дня и три ночи, полных буйного веселья. Клансмены праздновали бы еще дольше, если бы не прибыл гонец из Бервика с новостями об их судне, которого они уже заждались. «Ворон» только что пришвартовался в Бервике и дожидался разгрузки. На его борту были предметы роскоши, привезенные с Востока.

— Твое возвращение домой принесло нам удачу! — радостно воскликнул Джонни, выпрямляясь в тяжелом резном кресле, стоявшем во главе длинного стола, сделанного из полированного вишневого дерева и уставленного бокалами и наполовину опустошенными бутылками. Подняв свой бокал, он театрально приветствовал брата, а затем помахал гонцу полной бутылкой, приглашая его присоединиться к пирующим. Когда добрый вестник подошел к столу, Джонни обратился к нему:

— Садись, Джервис, выпей и расскажи нам обо всем. Мы празднуем возвращение Робби домой, — объяснил он, широко обведя руками стол, словно собрался обнять всех пирующих. — Эта скотина Годфри сейчас зализывает свою пострадавшую репутацию в замке Харботтл. У Англии сейчас нет ни одного свободного пенса, который она могла бы потратить на армию, а наши дела, наоборот, идут прекрасно. И знаешь почему? Потому что вернулся «Ворон», который мы уже считали пропавшим после трех месяцев отсутствия.

— Давайте за это выпьем! — раздался пьяный голос с дальнего конца стола.

— Выпьем, выпьем! И за мечи в руках Кэрров! — восторженно подхватил другой мужчина.

Дюжина клансменов поднялась на ноги, дюжина голосов слилась в один, бокалы были осушены в мгновение ока, раздались здравицы, и довольная улыбка Джонни Кэрра наполнила гордостью сердца всех пирующих.

— А я всегда приносил тебе удачу, — с шутливой заносчивостью обратился к старшему брату Робби. Надо, правда, признать, что его веселый смех был вызван не только доброй вестью о прибытии «Ворона», но и затянувшейся на три дня дегустацией лучших вин из погребов Голдихауса.

— Так я тебе и поверил! — ответил Джонни, наливая Джервису еще один бокал. — Некоторые твои эскапады были вовсе не так выгодны, как ты пытаешься представить. Например, последняя. Она едва не стала для нас финансовой катастрофой.

— Люди Годфри перешли границу, Джонни. Они проникли на нашу территорию миль на пять, не меньше. Клянусь Богом, Джонни! Я не такой дурак, чтобы в одиночку переходить границу и лезть англичанам в зубы!

— Даже ради Эмили Ланкастер?

— После последней сессии парламента — даже ради нее, даю тебе слово.

С того момента, как Робби вернулся домой, братья обсуждали подробности его захвата уже, наверное, дюжину раз. Похоже, что английские солдаты тайно побывали в Роксбурге, вот только непонятно зачем.

— Хорошо бы отправить в Харботтл несколько лазутчиков. Пусть выведают, что замышляют англичане, — подал идею Кинмонт.

— И заодно выяснят, какая судьба постигла благородную Элизабет, — подхватил молодой подвыпивший клансмен. — Я бы не прочь еще разок взять ее в заложницы. Что скажешь, Джонни, если этой ночью мы снова прогуляемся на юг?

— Она вернулась в Ридсдейл, — ответил Джонни.

Даже несмотря на то, что их мозги были затуманены винными парами, каждый из мужчин понял смысл, заключенный в этой короткой фразе.

— Расскажи нам, Джонни, милый ты мой жеребец, откуда тебе это известно? — ласково промурлыкал Монро, и две дюжины пьяных глаз с любопытством обратились в сторону лэйрда.

— Об этом мне сообщил информатор, которому я плачу деньги именно за подобного рода услуги.

— Ты хочешь сказать, что заплатил человеку за то, чтобы он следил за Элизабет Грэм? — оторопел Монро.

— Я чувствую свою ответственность за нее.

— Раньше за тобой такого не водилось, — заметил Монро. Он отставил свой бокал в сторону и внимательно взглянул на Джонни.

— Ее отец опасен.

— Не знаешь ли ты в таком случае, встретил ли ее в Харботтле знаменитый Редмонд? — лукаво спросил Робби. — Тот самый, который так хорошо умеет орудовать мясницким ножом, — добавил он, напомнив сидевшим за столом о словах, сказанных Элизабет Грэм своему отцу во время обмена заложниками.

— Да, встретил. — Джонни, казалось, неожиданно протрезвел, а может быть, просто стал менее весел. Те из клансменов, кто еще не был вдребезги пьян, заметили в его голосе какую-то новую нотку. — И как бы ни мучило вас любопытство, — медленно протянул он, обводя глазами сидевших за столом, — про Элизабет Грэм мне больше нечего вам сказать.

И пусть тон его был скучающим, холодок, блеснувший во взгляде Джонни, недвусмысленно дал понять всем клан-сменам: эта тема закрыта.

— Ну так рассказывай же, Джервис, — дипломатично нарушил неловкое молчание Адам Кэрр, — леди на Макао по-прежнему так же горячи, как и раньше?

Возвращение «Ворона» заставило Кэрров активно заняться торговлей, тем более что в последующие недели в Лейте пришвартовались еще два судна, которым удалось избежать многочисленных опасностей, подстерегавших их в неспокойных морях. Братья ездили в свои торговые представительства в Роттердаме и Веере, Бордо и Остенде. Чай из Кантона, пряности из Индии, японский шелк из Макао, китайский фарфор — торговля предметами роскоши всегда считалась прибыльным делом, а из-за войны, полыхавшей на континенте, цены лишь взлетели еще выше. На деньги, вырученные за свои товары, шотландцы закупали в основном изысканные французские вина, за которыми английские торговцы потом специально приезжали в Эдинбург.

Как-то раз, когда они находились на своих складах в Лейте и проверяли отчеты своего местного представителя, Джонни сказал, обращаясь к брату:

— Если война продлится еще два или три года, мы с тобой станем сказочно богаты. Ты, черт побери, сможешь сделаться настоящим набобом.

— Только никому об этом не рассказывай. За мной и без того гоняется более чем достаточно жеманных дамочек, мамаши которых мечтают заполучить меня в зятья.

Из окна позади Джонни открывался вид на бухту Лейта, в которой ключом била жизнь. Их торговый дом был удобно расположен прямо на берегу залива Ферт-оф-Форт. Уставившись через плечо старшего брата в какую-то далекую точку, Робби очень тихо произнес:

— А ты не думал о том, что это тоже является неотъемлемой частью наслаждения, которое мужчина получаст от женщины? — Его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по морской глади, раскинувшейся за окном, вдруг устремился на Джонни. — Я имею в виду возможную опасность, — пробормотал он. — Тебе никогда не приходилось замечать, как возбуждает возможность заполучить кинжал в спину в тот самый момент, когда при тайном свидании женщина вздыхает и стонет под тобой?

Джонни едва заметно улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Нет, никогда.

Меньше всего на свете ему хотелось подзадоривать младшего брата в его небезопасных развлечениях.

— Ну конечно! — саркастически хмыкнул Робби. — Не потому ли за последние несколько лет ты шесть раз дрался на дуэлях?

Джонни переменил положение, поудобнее устроившись в кресле. Ему было не очень ловко чувствовать себя в роли наставника.

— И тем не менее я прошу тебя быть поосторожнее. Когда ты куда-нибудь отправляешься, бери с собой охрану. Пожалуйста. Сделай это ради меня, — добавил он дрогнувшим голосом.

Несколько секунд Робби медлил с ответом. Юношеское упрямство боролось в нем со здравым смыслом. Однако наконец он согласно кивнул.

— Хорошо, — удовлетворенно проговорил Джонни. — Таким образом ты проживешь гораздо дольше и сможешь еще сколько угодно наслаждаться неотразимыми чарами миссис Барретт. Когда завтра утром я уеду в Голдихаус, то оставлю тебе половину своих людей.

— Кстати, ты знаешь, что она провела целый год в Версале[13]? — вспомнив о чарах миссис Барретт, спросил брата Робби.

Джонни это знал, равно как и о некоторых произошедших там эксцессах, напрямую связанных с именем любовницы его брата. Тем не менее он изобразил удивление и, вежливо подняв брови, переспросил:

— В Версале, говоришь? Тогда неудивительно, что ты проявляешь к ней такой повышенный интерес. Еще никому не удалось переплюнуть греховодников, обитающих в Версале, по части искусства прелюбодеяния. Как мило со стороны мистера Барретта, что время от времени он делится своей женой со всем окружающим миром!

— Да, — бархатным голосом согласился Робби. — И я ему за это особенно благодарен. Кстати, почему бы тебе не поужинать с нами этим вечером? Она так мило шепелявит, когда говорит по-французски!

— Спасибо, — вежливо ответил Джонни, — но на сегодняшний вечер у меня уже есть планы.

Дружеское общение между ним и миссис Барретт было невозможным после их последней беседы, в результате которой она прыгнула в свою коляску и умчалась, словно за ней гналась дюжина чертей. Дело в том, что в один из дней на прошлой неделе в ее роскошной квартире, целиком и полностью содержавшейся на деньги Робби, Джонни откровенно заявил ей, что не имеет ничего против дорогостоящих подарков, которыми балует ее его младший брат, однако вместе с тем недвусмысленно предупредил: Робби не имеет опыта версальских хлыщей, считающих порыв честности со своей стороны личной трагедией, и если она попытается шантажировать его, как сделала это с молодым Талье, то он, Джонни Кэрр, сделает так, что миссис Барретт придется провести остаток жизни в Инвернессе рядом со своим престарелым супругом.

— Ты встречаешься с Рокси?

Джонни кивнул.

— Она изумительный собеседник.

— Помимо прочих талантов.

— Конечно, — лукаво улыбнулся Джонни. — Помимо прочих…

Рокси была одной из первых красавиц Эдинбурга, но, кроме ее удивительной красоты, Джонни был также очарован разносторонним умом этой женщины. Она не переставала удивлять его, пересказывая самые последние слухи, новости и скандалы, поступавшие с континента. И откуда только она все это узнавала! Кроме того, Рокси была состоятельной и уже дважды овдовевшей женщиной с целым выводком детей и неугасимой жаждой независимости. Ей вовсе не улыбалось обзавестись третьим по счету мужем, и это было решающим фактором, которым обусловливалась их долгая дружба.

— Ну что ж, значит, в следующий раз увидимся, когда начнет заседать парламент.

— А если я успею разделаться с делами в Голдихаусе, то, может быть, даже двумя неделями раньше. — Подняв руку в предупреждающем жесте и направив на брата указательный палец, Джонни напомнил: — И не забывай об охране. Я никогда не давил на тебя и не указывал, как тебе жить, но в этот раз я от тебя не отстану.

— Даю тебе слово, — еще раз пообещал Робби. — Не беспокойся, если придется махать мечом, за меня это сделают другие. А теперь, если у тебя больше нет для меня неоценимых советов, я, пожалуй, отправлюсь развлекаться.

С этими словами он встал и взял перчатки со стола, на котором в беспорядке были разбросаны морские карты и книги с торговыми отчетами.

— Развлекайся, — ответил Джонни, глядя снизу вверх на своего стройного младшего брата. — Советы у меня закончились.

— Кстати, на тот случай, если в ближайшее время я не встречу Рокси на какой-нибудь вечеринке, поцелуй ее от меня.

— Поцелую, — усмехнулся Джонни. — Даже дважды, потому что она считает тебя «сладеньким».

Робби театрально застонал.

— Честное слово, — продолжал Джонни, — она говорила о тебе с неподдельным восхищением. Дай-ка я припомню, что она сказала еще… Ага, что у нее непреодолимая тяга к молодым людям с рыжими волосами. Так что, когда тебе надоест миссис Барретт, можешь обратить внимание на несравненную Рокси.

В глазах Робби блеснул огонек.

— А ты не будешь возражать? — поинтересовался он.

— С какой стати! — равнодушно откликнулся Джонни.

— Ну-у, просто я думал… Ты ведь встречаешься с ней так давно… — замявшись, пожал плечами Робби. — А, дьявол! — выругался он, окончательно запутавшись и не понимая, говорит ли брат всерьез или подтрунивает над ним. — Короче говоря, увидимся через две недели. — И с этими словами, сконфуженный и покрасневший от смущения, он махнул брату рукой и вышел из комнаты.

10

В то же самое время, когда братья Кэрры приумножали свои богатства, хорошо припрятанное состояние Элизабет Грэм уменьшилось ровно на треть. Однако произошло это по ее собственной воле.

После возвращения в Харботтл в марте Элизабет в результате нелегкой борьбы все же удалось достигнуть перемирия с отцом, однако за это ей пришлось заплатить. Понимая, что он не оставит ее в покое и будет стараться выдать замуж за всякого, кто сможет способствовать его продвижению при дворе или дальнейшему обогащению, Элизабет решила откупиться от отца, отдав ему одну треть того состояния, которое получила в наследство от мужа. Таким образом в жадную пасть Годфри попало ни много ни мало двадцать тысяч фунтов, зато сразу после этого адвокат Элизабет подготовил все бумаги, которые в случае надобности смогли бы защитить се в суде от отцовских махинаций. По закону она и так имела полное право на деньги, оставленные ей покойным Хотчейном, однако теперь это было подтверждено еще и подписью Годфри и, честное слово, стоило потраченных двадцати тысяч!

Несмотря на то что Элизабет никогда не могла полностью доверять своему родителю, а ее телохранитель неотступно следовал за ней и постоянно был начеку, с этого момента она ничего не слышала об отце, и хотя бы это дарило ей покой.

Вернувшись из Голдихауса, она почти сразу уехала в «Три короля» и полностью погрузилась в свои строительные замыслы. Она еще раньше попросила у Монро разрешения периодически обращаться к нему за советами, и теперь они регулярно обменивались письмами. Элизабет самолично принимала участие в разработке многих эскизов и очень гордилась тем, как справляется с этим новым для себя делом.

Несмотря на то что она наняла одного из местных архитекторов, под контролем которого должно было осуществляться строительство, Элизабет то и дело находила поводы, чтобы снова и снова обращаться к Монро за теми или иными советами. Тот, в свою очередь, отправлял ей обстоятельные ответы, а иногда и книги по архитектуре. К июню он в своих письмах уже начал подтрунивать над тем, что они вдвоем целиком и полностью содержат местную почту. А госпожа Рейд, которая называла Элизабет не иначе как «эта милая леди Грэм», повадилась посылать ей даже пироги собственной выпечки и разнообразные хозяйственные мелочи, которые, по ее мнению, могли той пригодиться. В последнее время посылки начали достигать таких внушительных размеров, что в Ридсдейл из Равенсби их приходилось привозить двум здоровякам мужчинам. Что же касается лэйрда Равенсби, то, поскольку с того памятного дня, когда в Раундтри состоялся обмен заложниками, он практически не бывал в Голдихаусе, Джонни узнал обо всем этом только по приезде из Эдинбурга.

Когда после ранней верховой прогулки он возвращался из конюшен, его привлек на кухню восхитительный аромат клубничных тартинок госпожи Рейд. Подойдя к двери на кухню, Джонни застал ее за любопытным занятием: она раскладывала еще горячие тартинки по деревянным коробкам. Закончив с этим, госпожа Рейд строго обратилась к двум помогавшим ей мужчинам:

— А теперь езжайте, да поосторожнее. И запомните: никаких резких остановок! Я хочу, чтобы милая леди Грэм получила все в целости и сохранности.

Услышав имя Элизабет, Джонни буквально врос ногами в посыпанную гравием дорожку и подумал, что он, вероятно, ослышался.

— Когда приедете к леди Грэм, передайте, что пироги совсем мягкие, только сегодня испеченные. Пускай ест их сразу же, а не то высохнут. И тартинки тоже только что из печки, а не прошлогодние. Скажите, что свежая клубника у нас будет еще недели две, так что в следующий раз пришлю ей снова.

Само по себе упоминание имени Элизабет не поразило бы его так сильно. Он полагал, что общение с Рокси помогло ему загнать воспоминания о леди Грэм в самый дальний уголок сознания. Однако тот факт, что между ней и его домашними существовало, оказывается, какое-то общение, вновь извлек их на поверхность, как будто они вновь делили если и не кров, то, по крайней мере, домоправительницу. Джонни изо всех сил пытался сохранить хладнокровие, но помимо его воли перед глазами опять возник образ Элизабет — такой, какой он видел ее в постели в их последнее утро. Ему даже почудилось, что он вновь ощущает ее запах…

После отъезда леди Грэм Джонни раз и навсегда перестал пользоваться клеверным мылом госпожи Рейд, настолько явственные воспоминания о коже Элизабет вызывал его запах.

— Раненько ты сегодня поднялся, Джонни! — окликнула его госпожа Рейд, отвлекшись от своих манипуляций и заметив стоявшего у двери хозяина. — Не проголодался после прогулки?

Не обратив внимания на обращенный к нему вопрос, Джонни мягко поинтересовался:

— Что здесь происходит?

Ему было интересно узнать, как долго уже продолжается обмен между его домом и Элизабет.

— Я тут кое-что приготовила вдобавок к тем книгам, которые Монро то и дело ей посылает. Ты ничего не хочешь ей передать? У Джеда отличная память, перескажет все слово в слово.

Джонни подумал, что нет такого послания, которое он мог бы на словах передать Элизабет через Джеда. Он мог бы многое сказать ей, но… Вслух же он произнес:

— Почему бы вам не послать ей наших новых вин. Впрочем, — быстро добавил он, — вряд ли они перенесут это путешествие.

— Да нет, доедут, да еще как! — лучезарно улыбнулась госпожа Рейд. — Я уже послала ей два ящика шампанского. Ведь все дамы так его любят.

Помимо воли Джонни улыбнулся, причем не от добродушной наивности своей домоправительницы, а из-за того, что представил себе, как Элизабет смакует его шампанское. «А может, она к нему даже не притронулась?» — подумал он. Ведь в ту ночь в комнате, что находится в башне, она отказалась, когда он предложил ей вина.

«Как мало я о ней знаю», — размышлял Джонни, одновременно удивляясь тому, как прочно укоренилась Элизабет в его мыслях за последние месяцы. Конечно, в Эдинбурге Рокси помогала ему избавиться от воспоминаний об англичанке, точно так же, как и бурная торговая деятельность, которую он развернул после прибытия своих кораблей и поездки на континент. И все же был ли он пьян или трезв, бодрствовал или спал, леди Грэм неотступно присутствовала в его мыслях.

— Где Монро? — спросил Джонни. Ему неожиданно подумалось, что Монро может знать, пила ли Элизабет его шампанское, и захотелось спросить об этом кузена. Захотелось так сильно, как если бы его душевное состояние и вообще весь день напрямую зависели от ответа на этот вопрос. Когда же, следуя указаниям госпожи Рейд, несколькими минутами позже он обнаружил кузена в библиотеке, то упал в глубокое кресло и, откинувшись на спинку, будничным тоном спросил:

— Она пьет шампанское?

— Кого именно ты имеешь в виду, говоря слово «она»? — с усмешкой осведомился Монро, отрывая взгляд от редкого издания «Архитектуры» Витрувиуса и думая, почему Джонни понадобилось так много времени, чтобы наконец заявиться к нему за объяснениями. Ведь он вернулся домой уже два дня назад.

— Ты прекрасно понимаешь, кого я имею в виду под словом «она», и в твоем распоряжении имеется ровно три секунды, чтобы дать мне точный ответ. Иначе не успеет солнце зайти, как возведенные тобой новые стены будут разрушены к чертовой матери.

— Да, и оно ей очень понравилось, — натянуто ответил Монро, — но должен заметить, что, когда со мной начинают разговаривать грубо, с моей памятью что-то происходит и я забываю многие веши.

— Ублюдок.

— А я-то думал, что женщины тебя ничуть не интересуют, — невинным тоном парировал Монро.

— Меня не интересуют женщины в целом, но одна из них сводит меня с ума, и тебе это прекрасно известно.

— И неужели даже восхитительная Рокси больше не может раздуть это пламя?

— Лишь время от времени. А теперь рассказывай мне все от начала и до конца, пока я тебя не задушил.

— Ну что ж, я принимаю твои извинения, — с усмешкой ответил Монро. — Что же конкретно тебя интересует?

— Все. Что она делает, как выглядит, есть ли у нее кто-нибудь. Последнее — самое главное.

И Монро принялся рассказывать Джонни все, что ему было известно об Элизабет.

Уже после того, как Джонни задал кузену множество вопросов, удовлетворенный тем, что Монро действительно рассказал ему все, что мог, Джонни поблагодарил двоюродного брата:

— Похоже, у нее все в порядке, и отец держится от нее на расстоянии. Это хорошо. — А затем, как если бы между ними только что не было никакого разговора, неожиданно спросил: — Ты готов выехать вместе со мной примерно, пятнадцатого числа?

— Куда?

— В Эдинбург, на сессию, куда же еще!

— А-а, — протянул Монро, — а я было подумал, что ты решил навестить леди Грэм, учитывая то неутолимое любопытство, которое ты испытываешь по отношению к ее жизни.

— Может, и испытываю, но, по крайней мере, я еще не вконец безмозглый, — с улыбкой ответил Джонни. — Элизабет Грэм в некотором роде представляет собой ящик Пандоры, наполненный политическими и личными неприятностями, которые способны превратить мою эгоистическую жизнь в подлинный кошмар. Ни одна из женщин не стоит таких жертв, — добавил он с ленивой иронией. — А теперь, если сегодня я тебе не понадоблюсь, то после завтрака я намерен отправиться в поместье в Блэквуд и посмотреть, можно ли приступать к вырубке леса. — И Джонни порывисто встал. Ему не терпелось выйти.

Монро покровительственным взмахом руки позволил ему идти, и лорд Равенсби покинул библиотеку.

Однако, несмотря на то что Джонни пытался убедить себя в том, что вовсе уж не так сильно интересуется Элизабет, она решительно не желая покидать его воображение. Когда же вечером управляющий поместьем Гибсон ужинал с мажордомом и госпожой Рейд, он сообщил:

— Сегодня в Блэквуде лэйрд выглядел очень озабоченным. Мне приходилось повторять каждый вопрос по два раза, да и то после этого он не всегда отвечал. Как вы полагаете, может, его мысли заняты возможной войной с Англией?

— Гм-гм, — откашлялась госпожа Рейд. — Можно подумать, что какая-то там война способна заставить его потерять голову! Это все та женщина, которую он держал здесь целую неделю, та самая милая леди Грэм. Если вы спросите мое мнение, то я скажу: он должен отправиться в «Три короля» и выкинуть ее из мыслей — тем или иным способом.

— Но она же англичанка! — с испугом в голосе воскликнул Гибсон.

— Как будто наши шотландские короли не женились время от времени на англичанках! — фыркнула госпожа Рейд. — Да и многие богачи частенько отправлялись на юг за женами.

— Однако вся граница утыкана замками с английскими гарнизонами, — напомнил домоправительнице мажордом.

— Это не значит, что простые люди не могут пересекать границу, если у них есть какие-то дела.

— Но лэйрд — не какой-нибудь простой человек, — заметил Гибсон.

— Да, — со вздохом согласилась госпожа Рейд, — и в этом вся трудность.

11

Джонни оказался в Эдинбурге за две недели до того, как шестого июля парламент возобновил свои заседания. Четырнадцать дней и ночей то и дело вспыхивали и так же быстро угасали разговоры на одну и ту же тему — какую тактику изберет Патрик Стейл. Это было затишье перед схваткой — схваткой даже более важной, чем любая военная, поскольку в результате летней сессии парламента могла решиться судьба движения за независимость Шотландии.

— Как ты полагаешь, предоставит ли тебе сегодня слово Твидейл? — обратился Джонни к Эндрю Флетчеру. Они направлялись в парламент, который в тот день должен был начать работу.

— Не сегодня, так завтра, — отвечал тот, что был постарше.

Однако случилось так, что лэйрд из Салтуна получил возможность выступить лишь через неделю. Открытие парламентской сессии было отложено для того, чтобы в Эдинбург успели съехаться аристократы из отдаленных областей Шотландии, затем необходимо было уладить споры за места в парламенте и целый день ушел на то, чтобы зачитать послание королевы Анны. В нем сквозила явная тревога, если не сказать отчаяние. Ведь парламенту 1703 года так и не удалось утвердить два главных вопроса, которые двор считал важнейшими: выделение дополнительных средств на содержание армии и одобрение возведения на трон Ганноверов.

Эндрю Флетчер был общепризнанным лидером деревенской партии, человеком, преданным своим идеалам. А они, в свою очередь, не признавали корыстных махинаций, свойственных двору. Он говорил о необходимости независимости для Шотландии в терминах, присущих скорее какому-нибудь древнегреческому трибуну, и хотя многие его соратники были настроены гораздо менее мечтательно, можно было с уверенностью сказать, что большинство шотландцев разделяли его устремления.

В течение двух недель, наполненных парламентскими слушаниями и ожесточенными закулисными схватками между представителями двора и оппозицией, когда страсти достигали высшей точки кипения, обсуждались вопросы, имевшие первостепенное значение для будущего Шотландии.

Джонни пылко и со знанием дела выступал с обличительными речами, направленными против актов о мореплавании. Они намертво изолировали Шотландию от крупнейших торговых центров мира, запретив выходить в море любому флоту, если только он не состоит из кораблей, превышающих по быстроходности английские военные суда. Помимо этого, Джонни Кэрр также дважды выступал по поводу выделения денег на содержание английской армии, резко обрушиваясь на эту идею. Он в буквальном смысле рисковал своей жизнью, поскольку во время парламентских заседаний страсти накалялись до такой степени, что руки не раз ложились на эфесы мечей и возникала вполне реальная угроза дуэлей. Джонни всем сердцем был предан идее независимости и провел не одну бессонную ночь, расхаживая по комнате и размышляя над тем, как сорвать очередную коварную комбинацию двора.

Кульминация двухнедельных попыток собрать воедино раздробленные политические фракции, чтобы наконец одержать верх над противниками, наступила двадцать шестого июля, когда был предложен новый вариант решения вопроса о финансировании армии. Основная суть предложения, выдвинутого Роксбургом, заключалась в следующем: если Шотландия не получает независимость, Англия не получает от нее денег на содержание своей армии. Эта инициатива была поддержана подавляющим большинством.

Твидейл, официальный представитель королевы, немедленно прервал заседания парламента на десять дней. Это время было необходимо ему, чтобы съездить в Лондон и доложить о сложившейся обстановке.

В ту ночь и в Эдинбурге, и в его окрестностях только и было разговоров, что наконец-то найден способ убрать Англию с дороги к независимости Шотландии, ибо Лондону оставалось либо утвердить акт о безопасности, либо лишиться денег на содержание армии, в которых он отчаянно нуждался. Марльборо до сих пор планировал совершить бросок на Бленхайм, поэтому неопределенность в военном балансе сил являлась сильным фактором, удерживавшим Англию от конфликта с Шотландией. Вот почему на званом ужине в доме Роксаны в день ее двадцатипятилетия царило вдвойне праздничное настроение. То и дело поднимались бокалы и произносились тосты за тех, кто приложил столько сил, чтобы воспротивиться яростному давлению со стороны английского двора.

— И пусть Куинсберри жарится в аду вместе со своими грязными деньгами! — горячо провозгласил Хаттон, высоко поднимая бокал.

— Но прежде пускай расплатится по своим обязательствам здесь, на земле, — весело подхватил Джонни, также поднимая свой заново наполненный бокал.

— Мы примем окончательное решение после того, как истекут эти десять дней, — охрипшим после двухнедельного крика на заседаниях парламента голосом заметил лорд Ротс. — Черт бы нас подрал, если мы этого не сделаем! А потом Куинсберри может возместить тс сорок две тысячи фунтов, которые он потратил на взятки.

— А если у него не хватит денег, то пусть продаст свою дочь тебе, Ланарк, — с легкой улыбкой в красивом лице проговорила Роксана. — Кстати, чем вы все намереваетесь заняться на эти десять дней отсрочки? Может быть, в перерыве между вашими военными советами и заседаниями клуба Патрика Стоила я смогла бы заинтересовать вас морской прогулкой?

Эти слова были встречены с энтузиазмом, и предложенная Рокси прогулка была намечена через два дня. Затем Рокси обворожительно улыбнулась сидевшему напротив нее по другую сторону длинного стола Джонни и спросила:

— Я случайно не забыла сказать, что мы отправимся на твоей яхте, дорогой?

— Забыла, но, поскольку ты обычно распоряжаешься моей жизнью по собственному усмотрению, я ожидал чего-то в этом роде, — отозвался он с усмешкой.

— Ты льстишь мне, Равенсби, — дурачась, сказала она, обращаясь к мужчине, который являлся одновременно ее другом и любовником. — Можно подумать, что ты когда-нибудь позволял хоть одной женщине командовать собой.

— Или ты, Рокси, разрешала мужчинам приказывать тебе… — подхватила Элина, лучшая подруга хозяйки.

— Именно поэтому у нас с Рокси все так хорошо, — шутливо заметил Джонни, поднимая бокал и приветствуя им прекрасную женщину с огненными волосами, которой он был увлечен не на шутку.

— И если ты хочешь, чтобы этот столь гармоничный союз продолжал существовать и впредь, — с веселыми огоньками в фиалковых глазах объявила Роксана, поднимаясь со своего места. — даю вам тридцать минут после того, как мы, женщины, вас покинем, чтобы в последний раз пустить кувшин по кругу, а затем сделайте милость, перенесите свои политические дискуссии в кабинет. — Она с улыбкой обвела глазами всех сидевших за столом мужчин. — Не волнуйтесь, там тоже найдется что выпить.


Джонни ушел от Роксаны ранним вечером, извинившись за то, что не сможет посетить спектакль, на который они все собирались. После нескольких часов пьянства он чувствовал себя немного не в своей тарелке, что, впрочем, начиная с марта было для него обычным состоянием. После одного-двух бокалов память снова возвращала его в комнату в башне Голдихауса. Он, правда, не забывал ее и тогда, когда был трезв, однако алкоголь делал одолевавшие его видения более полными и красочными. Они не виделись уже четыре месяца… нет, даже чуть больше, и не было такого дня, чтобы Джонни не вспомнил об Элизабет. Нынешним вечером он был не в настроении обмениваться светскими любезностями, развлекаться и не хотел чтобы развлекали его. Даже радость в связи с победой в парламенте не изменила его настроения.

Впрочем, Джонни не мог возлагать всю вину за свое тоскливое настроение на одну только Элизабет Грэм. Конечно же, она являлась не последним фактором, однако оно было также обусловлено соображениями политического характера. Джонни оценивал перспективы обретения Шотландией независимости с гораздо большим скепсисом, нежели остальные его соратники. Занимаясь торговлей и хорошо зная Сент-Джеймский двор, он не сомневался: английский парламент не намерен предоставлять Шотландии никакой свободы — ни политической, ни экономической, ни религиозной.

И вместе с тем Джонни отчаянно хотел ошибиться на этот счет.


Не в состоянии спать и будучи в слишком сумрачном состоянии духа, чтобы присоединиться к своим разбежавшимся по клубам друзьям, Джонни Кэрр вернулся в Равенсби-хаус и направился прямиком в комнаты Монро. Он застал кузена собирающим вещи.

— Я вижу, ты решил воспользоваться отсрочкой в заседаниях, — прокомментировал он увиденную картину. — Решил проверить, как двигаются дела с возведением новых стен Голдихауса? Сделай любезность, посмотри, как там мой новый жеребчик. Адаме пишет, что с моего отъезда он вырос так, что теперь его не узнать. Я не видел его уже… — Джонни задумался, подсчитывая в уме, сколько времени он уже не был дома. — Боже ты мой, целый месяц!

— Я еду не в Голдихаус. — Монро на мгновение перестал свертывать плащ и поднял глаза на Джонни. — Я еду в графство Тивиотдейл.

— Ты изомнешь себе весь плащ, братишка. Почему бы тебе не поручить все это слуге? И куда именно ты собрался в Тивиотдейле?

— Ведь я тебе уже говорил — в Хоувик.

— А я был трезв? Что-то я не припомню, чтобы ты упоминал Хоувик. — На серебряном подносе, стоявшем на столе, Джонни увидел графин с коньяком и хрустальный бокал. Налив себе золотисто-янтарной жидкости, Джонни отпил из бокала и, изобразив на лице глубочайшее удовлетворение, откинулся в кресле. — Да, видимо, я был пьян, — ответил он на свой собственный вопрос. — Куда в Хоувик? К кому в Хоувик?

— К Жилю Локхарду. В часовне Хоувика у него состоится венчание.

— И на ком же женится бедный, пойманный в ловушку Жиль? — сочувственно поинтересовался Джонни.

— На Анджеле Грэм.

— Из английских Грэмов? — Из голоса Джонни разом пропало ленивое равнодушие. Он знал, что Грэмы жили по обе стороны границы, что все они состояли между собой в родстве и какое малое расстояние отделяло Хоувик от «Трех королей».

— Нет, она — из шотландской ветви Грэмов. Но всепроникающий взгляд, которым ты меня буравишь, вполне оправдан: Элизабет Грэм также будет присутствовать на бракосочетании.

— Почему ты говоришь с такой уверенностью? Откуда тебе это известно?

— Потому что мы с ней постоянно переписываемся в связи со строительством, которое она затеяла. У нее уже все готово.

Несколько секунд в комнате висела гнетущая тишина. Атмосфера, казалось, была заряжена электричеством. Монро продолжал паковать вещи, а Джонни вертел в руке бокал.

— Я составлю тебе компанию, — внезапно сказал он, и голос его был едва слышим.

Монро поглядел на кузена. Одетый в великолепный зеленый кафтан, тот сидел в красном кресле, по спинке которого разметались его длинные, цвета воронова крыла волосы. Во взгляде Монро читалось нескрываемое удивление.

— Но ты ведь терпеть не можешь свадебных церемоний, — растерянно заметил он.

— В течение нескольких дней мне будет совершенно нечем заняться, — сдержанно ответил Джонни, вытянув ноги и перекрестив носки черных туфель из козлиной кожи. — А в Хоувике в июле хорошо — нет такой вони, как в этом городе. Так что я еду с тобой.

— Не думаю, что ей хотелось бы видеть тебя.

Джонни даже не думал скрывать, что он понял, куда клонит двоюродный брат.

— Не волнуйся, — ответил он, — я не строю в отношении ее никаких коварных замыслов.

— Я думаю, она может с тобой не согласиться, — резко произнес Монро, со злостью швырнув в дорожную сумку пару перчаток.

— А я так не думаю, — парировал Джонни. Но, ошарашенный столь неожиданным и сильным отпором, быстро спросил: — Она тебе об этом уже говорила?

— Наша переписка касалась исключительно вопросов, связанных со строительством.

— В таком случае это не более чем твои предположения.

— Она слишком чиста и неиспорченна, чтобы ты волочился за ней, Джонни. Она только начала жить по-настоящему — впервые за все свои годы. — Говоря это, Монро продолжал отчаянно швырять в сумку свои веши. — Не надо рушить тот спокойный мир, в котором она теперь обитает.

— Ты влюбился в нее? — Нежелание, с которым Монро встретил решение Джонни поехать вместе с ним, открыло последнему глаза и ударило словно обухом по голове. — Ты в нее влюбился! — Джонни казалось, что он видит кузена насквозь.

— Даже если бы это было так, мне от этого никакой пользы, — ответил Монро, поворачиваясь к Джонни и тяжело садясь на постель. — Она меня все равно не любит.

— Она сама тебе об этом сказала?

— Нет.

— Тогда ты не можешь этого знать.

Тонкие пальцы Монро беспокойно пробежали по золотой филиграни, украшавшей углы его дорожного саквояжа.

— Господи, Джонни! — проговорил он, нервно запуская пальцы в свои песочного цвета волосы. — Я ведь родился и могу понять, когда женщина любит, а когда нет.

Джонни заметил, что уже несколько секунд не дышит, и медленно выдохнул:

— Понятно…

Монро поднял голову и встретился глазами со взглядом кузена.

— Ты не дашь ей ничего, кроме боли. Ты не способен на постоянство. Если тебе скучно, найди кого-нибудь другого и развлекайся.

— Ты рассердишься, если я все же поеду с тобой в Ти-виотдейл?

— Скорее, огорчусь. Элизабет Грэм слишком неопытна, чтобы противостоять твоему дьявольскому обаянию, и мне будет горько смотреть, как в конце концов ты затащишь ее в свою постель.

— Предположим, я буду вести себя как джентльмен и не стану покушаться на ее добродетель — такой вариант тебя устроит?

— На это ты не способен.

— Это почему же?

— Ты никогда этого не умел.

Джонни пожал плечами.

— А вдруг?

— «Вдруг» для нее — не защита.

— А ты не думал, что ей, может, и не нужна никакая зашита?

— От тебя — нужна.

— Какое неожиданное рыцарство со стороны моего братца-бабника!

— Элизабет не такая, как остальные, — медленно заговорил Монро, словно подбирая каждое слово и желая как можно точнее объяснить владеющие им чувства. — Она — как маленькая хрупкая птичка, раненная злобой и жадностью своего отца. Она нуждается в защите больше, чем такие женщины, как Джанет Линдсей. — Лицо Монро скривилось, и он отвернулся к окну, выходившему в обнесенный стеной сад. Затем он вновь повернулся к двоюродному брату и, тяжело вздохнув, сказал: — Я не должен потакать твоему и без того раздувшемуся самомнению, но приходится признать, что она уже почти влюблена в тебя.

Джонни поймал себя на том, что польщен этим вынужденным признанием Монро. Это было ново, поскольку обычно, когда в него влюблялась какая-нибудь женщина, единственным чувством, которое начинал испытывать Джонни, было чувство неловкости. Но чтобы он испытывал удовлетворение? Никогда!

— Что заставляет тебя так думать?

— Я наблюдал за ней в Голдихаусе — еще до того, как ты соблазнил ее в последнюю ночь.

— Это она тебе рассказала?

— Господи, конечно же, нет! Тут и говорить ничего не надо было. Вы оба просто светились на следующее утро.

Джонни недоуменно вздернул бровь.

— Обычно я не имею привычки светиться.

Монро нетерпеливо дернул плечами.

— Называй это как угодно. А потом, пока мы ехали к Раундтри, она просто не сводила с тебя глаз, да и ты не мог от нее оторваться.

— Просто она удивительно хороша… — Воспоминания о ночи, проведенной с Элизабет, снова ворвались в его мозг и разгорячили кровь. Чтобы унять охватившее его волнение, Джонни сцепил пальцы на тонком бокале. Позабыв о коньяке, плескавшемся в бокале, и глядя куда-то вдаль поверх головы Монро, он задумчиво проронил:

— Я ничего не могу обещать… — Взгляд его снова обратился к Монро и, испустив, в свою очередь, тяжелый вздох, он продолжил: — Черт побери, по крайней мере, я попытаюсь. Но ничего другого сказать не могу. Мне вообще непонятно, с чего это я решил разыгрывать из себя джентльмена! Ведь я мог бы поехать на свадьбу к Жилю без твоего согласия, мог бы уложить в постель Элизабет Грэм, не спрашивая у тебя разрешения. Соблазнение женщины — это игра, от которой трудно отказаться, и не только мне, а любому мужчине. Ответь мне, Монро, почему я борюсь с самим собой, ибо своим умом я этого понять не в силах.

— Потому что Элизабет Грэм не такая, как все остальные высокородные потаскухи, которые были у тебя до этого. Она по-настоящему добродетельна.

— Я не люблю добродетельных женщин.

— Скажи лучше, что ты не любишь всех остальных добродетельных женщин, кроме нее.

— Откуда тебе знать, может, сейчас она валяется на сеновале с несколькими из своих телохранителей? Она ведь женщина страсти, тут ошибки быть не может.

— Ты бы согласился поставить большую сумму денег на то, что твое предположение правильно?

Откинув голову на спинку кресла, Джонни из-под полуприкрытых ресниц внимательно рассматривал Монро, на лице которого застыло выражение непоколебимой уверенности в своей правоте. Губы его вытянулись в тонкую нитку, пальцы так сильно сжимали бокал, что тот, того и гляди, мог лопнуть.

— Ты начинаешь меня раздражать, черт тебя побери!

— Потому что я прав, и ты это знаешь, как бы тебе ни хотелось, чтобы Элизабет Грэм была такой же доступной, как твои остальные аристократические подружки.

— Откуда в тебе это морализаторство, Монро? Почему именно сейчас? Почему именно по отношению ко мне? Почему из-за этой женщины, которую мы оба так мало знаем?

— Ты можешь проклинать тот день, когда ты ее встретил, можешь пытаться обманывать самого себя…

— И да будет так, аминь, — мрачно пробормотал Джонни, отставляя в сторону коньяк, словно тот утратил вкус.

— Ты, в конце концов, просто можешь забыть ее, — закончил фразу Монро, и в глазах его мелькнул задорный огонек.

— А вот это у меня скорее всего не получится. Ее образ не выходит из моей головы ни на минуту — неважно, пьян я, или трезв, или лежу в постели с кем-то еще…

— В таком случае попробуй отнестись к ней благородно.

— Каким образом?

— Ухаживай за ней.

Глаза Джонни тревожно округлились:

— Ради всего святого, для чего?

— Чтобы жениться, разумеется.

— Типун тебе на язык! Мне двадцать пять лет!

— В таком случае я предсказываю тебе большие трудности. — В глазах Монро прыгали озорные искорки. Он наслаждался изумлением, читавшимся на лице Джонни.

— Черт! — вырвалось у того. Джонни вконец растерялся.

— Или же не езжай на свадьбу в Хоувик.

— Я хочу увидеть ее. Не спрашивай почему. Если бы я это знал, то смог бы отговорить самого себя и без твоей помощи.

— Что ж, я предчувствую, это будет любопытная поездка, — ухмыльнулся Монро. — Может, заключим пари на твою силу воли?

— Что касается меня, то я не поставил бы на свою силу воли ни единого шиллинга, мой дорогой Монро. — На лице Джонни появилась легкая ироничная улыбка. — В конце концов, я не так часто практиковался в том, чтобы ее закалить.

— Ты вообще никогда не практиковался, так что это будет очень любопытный эксперимент, — весело подхватил Монро.

Внезапно рассмеялся и сам Джонни.

— Господи, это же будет преступлением против природы!

— Только против твоей природы, мой друг.

— И возможно, против природы… леди Грэм, — тихо выдохнул Джонни.

12

В это же самое время леди, о которой беседовали двое мужчин в Равенсби-хаусе, садилась в экипаж, чтобы отправиться в недолгое путешествие в Хоувик, лежавший по другую сторону границы. Вооружившись многочисленными пособиями по строительному делу, эскизами нового дома, дюжиной платьев и радостным настроением, Элизабет не могла дождаться, когда наконец она увидится с Монро. Она не хотела признаться себе в том, что ее радость по поводу возобновления дружбы с Монро имела хоть какое-то отношение к его красивому и мужественному кузену. Точно так же Элизабет старательно отгоняла от себя мысли о том, почему она едет на свадьбу родственницы, с которой была едва знакома.

Вместо этого она убедила себя в том, что нуждается в отдыхе. В течение последних недель она не покладая рук трудилась, чтобы подготовить все к строительству нового дома в своем поместье «Три короля», а теперь, чтобы окончательно покончить с подготовительными работами, ей нужна была профессиональная помощь. И вот, когда Монро в одном из своих писем упомянул, что собирается приехать в Хоувик на свадьбу Локхарда, Элизабет подумала: «Может ли представиться лучшая возможность, чтобы увидеться с ним и воспользоваться его опытом! К тому же неужели за свои двадцать четыре года я не заслужила хотя бы один праздник!»

Да, она заслужила ту радость, которую доставит ей общение с Монро.

Она ощущала себя юной и в то же время испытывала странное ощущение женщины, которая впервые наслаждается прелестями молодости.

Она ликовала, ей хотелось петь. Сидя в своей роскошной карете, Элизабет улыбалась сама себе. Она улыбалась так часто, что ее служанка велела кучеру остановиться у ближайшего трактира, чтобы перекусить. Ей показалось, что ее хозяйка глотнула лишку нового французского бренди, присланного недавно из Равенсби.


Родня Хотчейна с радостью встретила приезд Элизабет на их торжество, и юная невеста приветствовала ее с раскрытыми объятиями. Без сомнения, ее восторг был подогрет также дорогим свадебным подарком, полученным ею, но разве это не самый приятный способ потратить деньги, решила Элизабет — помочь чете молодоженов, которые только начинают обустраивать свое хозяйство!

Элизабет не передохнула ни секунды с того момента, как она приехала в субботу. Десятки Грэмов желали возобновить знакомство с нею, а ведь она даже забыла, насколько обширен их клан. После ужина она танцевала и болтала с другими гостями, то и дело поглядывая краем глаза на дверь в ожидании появления Монро. Было уже десять вечеpa, no его все еще не было, хотя Монро и написал Элизабет, что намерен приехать в Хоувик часа в два.

И тем не менее она не сомневалась в том, что Монро приедет. Вероятно, что-то задержало его. Ведь в известном смысле он был человеком подневольным. Впрочем, поскольку бракосочетание было назначено на понедельник, Монро успевал на церемонию, с какими бы задержками ему ни пришлось столкнуться.

В то самое время, когда Элизабет недоумевала по поводу отсутствия Монро, он въехал в Хоувик — разгоряченный, взмокший и запыленный. Вдобавок ко всему он ехал на чужой лошади — его любимый скакун захромал в Эшкирке. До самого полудня он искал кого-нибудь, кто мог бы со знанием дела осмотреть поврежденную ногу лошади. К тому же от самого Эдинбурга Монро не оставляла тревога. Он чрезвычайно беспокоился из-за своего компаньона по этому путешествию, поведение которого становилось все более непредсказуемым по мере того, как сокращалось расстояние, отделявшее его от Элизабет Грэм. Кроме того, словно еще больше желая осложнить жизнь своему кузену, Джонни, чтобы скоротать скучные часы в дороге, не отрывался от фляжки с выпивкой. Поэтому когда они выехали на дорогу, ведущую к загородному дому Грэмов, Монро всерьез задумался, к кому из Грэмов он может обратиться за помощью, если родственничка придется усмирять. Он знал, что после трех бутылок Джонни становился задиристым и обидчивым.

— Обещай мне, что будешь держать себя в руках, — потребовал Монро, когда показались освещенные окна дома.

— Господи, да чего ты так переживаешь! Я иногда за завтраком выпиваю больше, чем сейчас. Успокойся!

— Я успокоюсь, только когда завтра утром ты проснешься трезвым.

В лунном свете блеснула белозубая улыбка Джонни.

— Ас чего ты решил, что завтра я буду трезвым?

— Боже мой, как же с тобой тяжело! — простонал Монро. — Ты у меня словно жернов на шее!

— Не волнуйся, ты меня даже не увидишь.

— Именно это меня и пугает. Чтобы ты не натворил никаких бед, я должен держать тебя на коротком поводке.

— Если бы я был извращенцем, такой вариант меня бы вполне устроил, — лениво промычал Джонни с издевкой в голосе. А затем его слух уловил звуки музыки, донесшиеся до них через залитый лунным светом луг, и он поднял голову. — По крайней мере, мы не опоздали на танцы. Кстати, Элизабет танцует?

— Господи, ну откуда мне знать, Джонни! — воскликнул Монро. От этого совместного путешествия у него уже шла кругом голова. — Можно подумать, что мы с ней близнецы. Тебе придется выяснить это самому.

— В общем-то, именно это я и собираюсь сделать, — пробормотал лэйрд Равенсби. — Причем в самом скором времени.


Всего лишь через какие-то полчаса оба мужчины уже привели себя в порядок и переоделись. Теперь ни за что нельзя было сказать, что они скакали целый день без передышки. Спустившись по главной лестнице, они по длинному коридору направились в восточное крыло старинного дома, в зал, где обычно устраивались танцы и откуда сейчас все явственнее доносились звуки музыки. Войдя в зал, они замерли, изучая глазами пеструю толпу.

Хотя за то время, что на границе шла непрерывная война, успело смениться уже два поколения, интерьер этого зала мог сказать многое о воинских традициях клана Грэмов. Обшитые деревянными панелями стены под высоким потолком, пересеченным дубовыми балками, были беспорядочно увешаны таким количеством оружия, которого хватило бы для оснащения небольшой армии. Скрещенные лезвия мечей обрамляли круглые щиты, вдоль стен идеально ровными шеренгами выстроились десятки пик, соседствуя с бесчисленными мушкетами и палашами. И последним штрихом в этой грозной коллекции являлись имевшие между собой заметную схожесть портреты представителей рода Грэмов, уходившего своими корнями в глубь веков.

Лэйрд Равенсби, впрочем, не удостоил все это декоративное великолепие ни единым взглядом. Все его внимание было сосредоточено на поисках в лихо отплясывающей деревенский танец толпе одной-единственной женщины.

Его собственное появление, однако, не осталось незамеченным. Глава могущественного и богатого клана роксбург-ских Кэрров неизменно привлекал к себе внимание окружающих. Взоры большинства женщин немедленно устремились на стройную затянутую в шелк фигуру нового гостя. Дам неудержимо притягивали его красота и ходившая о нем весьма своеобразная молва. Мужчины также заметили Джонни Кэрра. Будучи богатым человеком, он представлял собой весьма заметную фигуру в политической жизни Шотландии и сыграл заметную роль в последних парламентских дебатах. Сейчас они недоумевали, что заставило его приехать из Эдинбурга в такую даль во время короткого перерыва в слушаниях.

В то время как мужчины шептались о причинах, погнавших лэйрда Равенсби прочь из столицы, женщины прилагали все усилия, чтобы привлечь его внимание. По залу пошел шумок, который временами даже перекрывал звуки скрипок.

— Среди танцующих ее нет. Ты уверен, что она приехала? — лаконично обратился Джонни к своему кузену, не переставая разглядывать танцевальную залу.

— Элизабет здесь. Мажордом запомнил ее. Возможно, она находится в игральном зале или в саду.

— А с какой стати ей слоняться по саду! — Реплики Джонни звучали грубовато и коротко, словно он был часовым, допрашивающим незваного гостя.

— Ради всего святого, Джонни! — напряженным шепотом взмолился Монро. — Ты говоришь о ней, как хозяин о своей собаке. Она же не является твоей собственностью! Может, ей захотелось насладиться летней ночью.

— В таком случае я тоже пойду и погляжу, чем и с кем она наслаждается. — запальчиво проговорил Джонни, поворачиваясь к двери. Он уже был на взводе. Монро поспешил вслед за своим кузеном. Он знал, что от этого необузданного человека, который к тому же уже успел влить в себя три бутылки бренди, можно ожидать чего угодно. Вот только как остановить его в случае чего?

Словно раздвигаемая исполненным решимости взглядом Джонни, толпа расступилась, освобождая проход для главы роксбургских Кэрров, и он двинулся по этому коридору, время от времени кивая, улыбаясь или поднимая руку в ответ на слышавшийся отовсюду хор приветствий. Однако он ни разу не остановился и не перекинулся ни с кем ни словом.

Куда он шел? Кого искал? Видимо, он уже успел выпить, поскольку за ним шлейфом тянулся аромат, который может дать только хорошее бренди. Что заставило Джонни Грэма приехать в такую даль на церемонию бракосочетания при том — и это знали все, — что он никогда не посещал никакие свадьбы? Любопытный шепоток, подобно легкой волне, бежал вслед за Джонни, продолжавшим уверенно вышагивать между двумя шеренгами гостей, которые не сводили с него взглядов.

Внезапно он остановился.

Он увидел ее.

Великолепная, в платье из вишневого жоржета с кружевами и украшенной драгоценностями тесьмой, Элизабет вошла в зал для танцев с террасы. Рядом с ней шел молодой человек, не спускавший с нее заинтересованного взгляда.

В тот же миг танец прекратился.

Лэйрд Равенсби как вкопанный замер перед Элизабет Грэм, и в зале повисло гнетущее, выжидающее молчание. Теперь каждый из присутствующих в зале понял, что заставило Джонни Кэрра забраться так далеко на юг.

— Не хотите ли потанцевать, леди Грэм? — тихо спросил Джонни, чуть наклонившись в учтивом полупоклоне.

Элизабет подняла ошеломленный взгляд на лицо возвышавшегося над нею мужчины. Не в силах прийти в себя от удивления, почувствовав, как бешено заколотилось сердце и горячая волна прокатилась по всему ее телу, она изо всех сил пыталась сохранить самообладание перед этим лощеным лэйрдом. Он был даже прекраснее, чем сохранился в ее воспоминаниях. Красоту его подчеркивал великолепный парчовый кафтан, руки его казались еще больше, плечи — шире, а в глазах читалась просьба о чем-то гораздо большем, нежели один танец.

Элизабет бросила быстрый взгляд на своего спутника, но тот, словно поняв бессмысленность конкуренции, уже отступил в сторону.

— Может, чуть позже, милорд, когда вновь заиграет музыка, — тихо ответила Элизабет. Ей нужно было время, чтобы окончательно взять себя в руки. Любой джентльмен воспринял бы ее отказ с пониманием, но не таков был Джонни Кэрр.

— Мы начнем танцевать сейчас же, — проронил он и взмахнул рукой, давая знак музыкантам. — Вот видите, — любезно проговорил он, — музыка снова играет.

«Какому другому мужчине было бы наплевать на то, что глаза всех присутствующих в зале устремлены на него. — подумалось Элизабет. — Какой другой мужчина мог бы так властно — и без единого слова — приказать целому оркестру? Никто, кроме лэйрда Равенсби, смотревшего на весь мир как на свою вотчину». Испытывая непреодолимое физическое влечение к этому человеку, Элизабет все же старалась соблюдать между ними некоторую дистанцию. За всю жизнь ни один мужчина, кроме этого, не заставлял ее испытывать возбуждение, и теперь она размышляла, кого в этом надо винить — его или саму себя. В последнее время бывало даже такое, что Элизабет оценивающим взглядом окидывала своих телохранителей. Она думала: а случись ей оказаться в постели с кем-нибудь из них, может, хотя бы это поможет ей прогнать от себя образ Джонни и избавиться от воспоминаний той ночи?

И вот он здесь. Элегантный, мужественный, ждущий.

Встревоженная, растерянная, испытывая непреодолимое влечение, Элизабет отчаянно боролась со своей природой, желающей немедленно пасть жертвой великолепной мужественности этого человека. Каким образом у него это получалось? Как ему удавалось без всяких видимых усилий разжигать в ней такое неудержимое пламя желания? Ведь стоит ему всего лишь улыбнуться — вот так, и…

И все же трезвая натура Элизабет в итоге одержала верх. Нет, твердо решила девушка, после месяцев беспрестанных и опустошительно тоскливых воспоминаний о Джонни Кэрре она не подпадет снова и так поспешно под его чары. Она не имеет на это права, если только на самом деле ценит свою с таким трудом завоеванную независимость.

Но его сильные руки уже сомкнулись вокруг ее талии, и он усмехнулся, взглянув на нее с высоты своего роста.

— Мы не должны разочаровывать этих бедных зевак, — коротко бросил Джонни и увлек Элизабет на середину зала.

Отдаваясь сладкой греховной волне, Элизабет закрыла глаза и крепко прижалась к его широкой груди, чтобы устоять на ногах. Она обнимала его, и их тела начинали вспоминать друг друга, наливаясь теплой тяжелой истомой. Крепко прижавшись друг к другу, они кружились в танце — одни, и глаза всех остальных гостей были прикованы к этой танцующей паре. Сдерживая дыхание, толпа не отрываясь глазела на танец, который являл собою олицетворение чувственности, а они кружились по сияющему полу, не замечая ничего и никого вокруг себя — стройная бледная женщина в объятиях темноволосого полуразбойника — знаменитого воина и лэйр-да Приграничья, бесстыдного, соблазнительного и неотразимого.

— Откуда он знает вдову Хотчейна? — обратилась одна из местных матрон к своей подруге. Обе дамы пристально следили за танцем молодой пары, расположившись возле дверей, откуда открывался наилучший обзор. Первая, жена министра, выпрямилась в своем кресле, приложив к губам закрытый веер и застыв так, она была явно шокирована столь откровенным проявлением страсти.

— А разве вы не слышали о том, как он похитил ее? — откликнулась ее менее напыщенная собеседница, с улыбкой глядя на танцующих. — Я полагала, об этом знает все Приграничье.

— О-о! — воскликнула министерша. Услышав слово «похитил», она выронила свой веер и округлила от удивления глаза. — Как же она может общаться с этим дьяволом? — прошептала она, охваченная неподдельным ужасом.

— А разве было такое, чтобы кому-то из мужчин Ра-венсби отказывали? — Второй вопрос был исчерпывающим ответом на первый и утонул в возбужденном шепоте собравшихся вокруг сплетников. Еще более доходчивый ответ можно было прочесть в восхищенном взгляде только что говорившей кумушки, которая не отрывала глаз от могучей, затянутой в синий шелк фигуры Джонни Кэрра.


— А я и не знал, что вы умеете танцевать, — заметил Джонни, давно привыкший к скандалам и посему равнодушный к десяткам жадно следивших за ними глаз. — Выходит, Хотчейн все же позволял вам время от времени развлечься. Вы танцуете просто великолепно. — И в самом деле, Элизабет весьма умело выделывала сложные па танца. — Впрочем, вы великолепны и во многих других вещах… — шепотом добавил он.

Элизабет почувствовала, как жаркая волна побежала вверх по ее позвоночнику, а затем обдала всю ее. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить дыхание и быть в состоянии хоть что-нибудь ответить. Впрочем, пройдя школу бесцеремонности у своего отца и в браке с Хотчейном, она была в состоянии противостоять даже вызывающему поведению Джонни Кэрра.

— Благодарю вас, — ответила она с нарочитой медлительностью, свойственной обычно старым девам, — танцы были одним из немногих доступных для меня развлечений.

Смущенный сухостью ее тона ничуть не больше, чем назойливым вниманием гостей, Джонни мягко осведомился:

— А сейчас, будучи вдовой, вы позволяете себе разнообразные развлечения?

В его сладком, как мед, голосе слышался легко читаемый намек, и только сейчас Элизабет поняла, почему женщины так безоглядно бросались в его объятия, — этот человек умел дарить обещания счастья, как никто другой.

— Сейчас моя жизнь занята одной только работой, милорд, и лишена каких бы то ни было развлечений, — осторожно ответила она. Вежливая улыбка, которой Элизабет сопроводила свои слова, не выдала владевших ею чувств.

— В таком случае вам полагается отпуск. — Высокое искусство обольщения, которым в совершенстве владел Джонни Кэрр, предусматривало также и умение быть беспредельно вежливым.

— Для этого у меня нет времени.

— А он и не займет у вас слишком много времени.

— Об одном ли и том же мы говорим с вами, милорд? — Элизабет уже стала получать своеобразное удовольствие, сохраняя самообладание в таком рискованном диалоге.

— Я полагаю — да.

— Какая самоуверенность, Равенсби!

Ответом ей была обаятельная и — на самом деле — уверенная улыбка.

— С вами никогда нельзя быть ни в чем уверенным, леди Грэм, ибо вы — женщина удивительной твердости и выдержки.

— Вот и не забывайте об этом, Джонни.

То, что Элизабет произнесла его имя, было ошибкой с се стороны. Прозвучав приглушенно и интимно, оно тут же всколыхнуло в них обоих самые сокровенные воспоминания. Джонни и Элизабет одновременно припомнили, когда и при каких обстоятельствах она в последний раз произнесла его имя, и обоих захлестнуло горячее чувство.

— Я думаю, не заставит ли вас изменить свое решение перспектива полюбоваться видами Эдинбурга, — низким приглушенным голосом заговорил Джонни Кэрр. — Это отвлечет вас от ваших строительных забот всего на несколько дней. И… вам это понравится.

— Я знаю, что мне это непременно понравится, — честно отвечала Элизабет, мечтая только об одном: обвить его шею руками и целовать — дни и ночи напролет, не обращая внимания на глазеющую толпу. — Однако вы потом снова исчезнете, Джонни, а моя жизнь будет продолжаться. И, признаюсь, мне не хочется перенимать свойственное вам непостоянство. Так что благодарю вас за приглашение, но я вынуждена отказаться.

— Вы, по-моему, не страдаете от излишней застенчивости. Так, может, вы все же передумаете, и тогда мне удастся убедить вас в том, что вы не правы относительно моего непостоянства?

— Да, у меня не было возможности познать тайны искусства застенчивости, поскольку на протяжении всей моей жизни я была лишена женского общества. И все же я не передумаю, поскольку в противном случае, учитывая вашу репутацию, стала бы последней дурой. Вы не согласны? — спросила она, с полуулыбкой поднимая на него глаза.

— Вас и впрямь невозможно соблазнить, — с грустью признался Джонни, смущенный ее прямотой. — Монро был прав.

— В отношении чего?

— В отношении того, что вы, видимо, действительно не развлекаетесь со своими телохранителями.

— Вот тут вы правы, милорд. Что бы вы обо мне ни думали, я оставалась достаточно целомудренной.

Никакая — даже самая изощренная — женская уловка не могла сравниться по своей сексуальности с этим простым и бесхитростным признанием. Джонни с огромным трудом удалось сдержаться, чтобы тут же не схватить Элизабет на руки и не унести ее в комнату на втором этаже. Черт бы побрал этих гостей!

— А вот у меня с целомудрием отношения складываются гораздо сложнее, — полушепотом проговорил Джонни, одновременно размышляя, насколько велик будет ущерб Для его чести, если ему все же не удастся выполнить свое обещание и вести себя по-джентльменски.

— В этом я ни на секунду не сомневаюсь, милорд, но, в конце концов, мы живем в мире, где мужчину и женщину судят по разным критериям. — В этом Элизабет убеждалась на протяжении всей своей жизни.

— Вдовы, однако, пользуются гораздо большей свободой, — заметил Джонни. Он был прекрасно осведомлен о двойной морали, существовавшей в их обществе, но ему все же хотелось, чтобы были расставлены все точки над «i».

— Возможно, но все же и эта свобода не безгранична.

— С тех пор как вы уехали из Голдихауса, вы стали чересчур благонравны, — пробормотал Джонни, снова вспомнив ночь безумной страсти, что предшествовала отъезду Элизабет из его дома.

— Нет, я думаю, что расстояние научило меня лучше чувствовать.

— Расстояние, отделившее вас от меня.

— Да, — ответила Элизабет, но в ее улыбке Джонни почудилось некоторое лукавство.

— Я умею быть настойчивым, — подыграл он ей. Улыбка Элизабет воодушевила его, и, ощутив себя в привычной атмосфере любовной игры, он начисто забыл о любых соображениях здравого смысла, которыми могла руководствоваться его собеседница.

— А я прекрасно переношу воздержание.

— Воздержание от секса?

— А разве мы говорим о сексе? — улыбнулась Элизабет.

— Нет, конечно же, нет, — рассмеялся Джонни в ответ. Он еще крепче прижал к себе Элизабет. Теперь, когда они двигались в танце, их бедра касались друг друга, а его руки, лежавшие на спине Элизабет, слегка гладили неровный контур ее корсета. — Если мне не изменяет память, мы говорили о том, найдется ли у вас свободное время для короткого отдыха.

— Как гладко у вас все получается, милорд. Это приходит с практикой?

— Все приходит с практикой, моя милая Битси.

— Кому, как не вам, знать об этом… мой беспутный Равенсби.

— Зато у вас, леди Грэм, изумительно получается кокетничать с неотразимой искренностью.

— На самом деле? Вы действительно так считаете? — Элизабет казалась польщенной.

— На самом деле.

— Но, наверное, с вами я не должна этого делать?

— Нет, если вы сейчас говорите всерьез. Цивилизованность, доставшаяся мне от предков и хорошего воспитания, тоже имеет свои пределы.

— Стало быть, мне следует предпринять меры предосторожности?

— Если бы речь шла о ком-то другом, у вас бы не было такой необходимости, но поскольку дело касается меня — да, думаю, вам следует поступить именно так.

— Благодарю за искренность, милорд.

— Я сам удивляюсь собственной откровенности, — усмехнулся Джонни. — Видимо, причиной тому три выпитые мною бутылки бренди.

— Для человека, выпившего три бутылки, вы неплохо танцуете.

— Во всем виновата лошадь Монро. Она захромала, и мне пришлось пить, чтобы хоть как-то скоротать время. А вы пьете? — задал он давно интересовавший его вопрос.

— Изредка.

— Что вы думаете о винах, которые госпожа Рейд посылала вам из Голдихауса?

— Благодарю вас, они были просто великолепны.

Ну разве могла Элизабет сказать ему, что не осмеливалась прикасаться к его винам после первого раза, когда, попробовав шампанского, она испытала такую тоску по Джонни, что едва не вскочила в седло, чтобы немедленно скакать в Равенсби!

— В таком случае давайте выпьем по стакану вина, и вы расскажете мне о строительстве, которое затеяли, — вдруг предложил Джонни, как будто только что они не беседовали об искусстве обольщения, а были всего-навсего старыми друзьями, которые встретились после недолгой разлуки. С этими словами Джонни перестал танцевать.

— Мне не следует этого делать.

— Что же тут плохого?

Откровенный ответ тут не годился — нельзя было допустить, чтобы Джонни воспользовался преимуществом, которое дала бы ему ее впечатлительность.

— Ну, разве что один бокал… — проговорила Элизабет — только потому, что ни за что не хотела расставаться с ним ни на одну минуту.

Раньше Джонни Кэрру приходилось слышать эти слова тысячу раз, и они неизменно означали первую — пусть маленькую — капитуляцию. Удовлетворенный тем, как продвигается процесс обольщения, он одарил Элизабет широкой мальчишеской улыбкой.

— Один так один, — согласился он, беря ее под руку. — Какое вино предпочитает миледи: рейнское или французское?

Когда Джонни подал знак лакею, чтобы тот вновь наполнил их бокалы, подошел его надзиратель — Монро, будто и его заботило, не слишком ли увлекается спиртным Элизабет.

После этого разговор перешел на темы, связанные с архитектурой и стал гораздо более серьезным. Монро истово выполнял обязанности дуэньи, которые добровольно принял на себя чуть раньше, и отделаться от него не было никакой возможности. Ближе к полуночи, осознав и примирившись с этим фактом, Джонни прекратил все попытки спровадить кузена и, потребовав для себя новую бутылку, принялся терпеливо слушать беседу Элизабет и Монро, которые в мельчайших деталях обсуждали затеянное ею строительство. За этим занятием он осушил еще одну бутылку кларета. Но, в конце концов, была еще только суббота.


Гораздо позже, когда Элизабет ушла в отведенные ей комнаты, он добродушно заметил, обращаясь к кузену:

— Ну и силен же ты болтать, зануда!

— Я предупреждал, что буду держать тебя на коротком поводке.

— Она великолепна!

— И не только в кровати — ты это имеешь в виду?

Джонни кивнул.

— Она настоящая умница.

— Если бы ты провел с нею побольше времени, ты понял бы это гораздо раньше.

— Я избегал ее из-за Робби и сложившихся тогда обстоятельств. Вот почему у тебя было больше возможностей узнать ее.

— Не из-за того ли, что я не пытаюсь затащить в постель каждую симпатичную женщину, которую вижу?

— Извини… Привычка — вторая натура.

— Дело не в привычке, а в том, что ты никогда не пытался себя обуздать.

— Если не считать вчерашнего вечера, — ухмыльнулся Джонни.

Монро застонал.

— Да-а, похоже, меня ожидают три очень долгих дня!

Джонни поднял свой бокал в приветственном жесте.

— Три долгих, но очень интересных дня, братишка. Я уже жду не дождусь утра.


В течение двух последующих дней приготовления к свадебным торжествам шли полным ходом, Джонни преследовал Элизабет, Монро вдохновенно изображал из себя дуэнью, и при этом все трое испытывали растерянность. Для развлечения гостей Грэмы устраивали пикники на свежем воздухе, лодочные прогулки по озеру, импровизированные скачки, танцы, которые продолжались до утра, а венцом всех этих увеселений должна была стать церемония бракосочетания, назначенная на середину понедельника.

Джонни старался не нарушать своего обещания быть настоящим джентльменом, однако это не мешало ему предпринимать попытки затащить Элизабет в свою постель. Он, правда, хотел, чтобы это произошло по ее собственной воле. Поскольку все его усилия неизменно оставались бесплодными, к концу второго дня он понял, что находится в отвратительном настроении.

Для того чтобы противостоять постоянному искушению со стороны лэйрда Равенсби, Элизабет призвала на помощь весь свой здравый смысл, однако контролировать силу своих эмоций все же была не в состоянии. Именно поэтому каждую ночь она лежала без сна и мечтала о том, как замечательно было бы дать волю своим потаенным чувствам и греховным порывам, которые одолевали ее подобно сонму дьяволов.

Монро, в свою очередь, считал часы, в течение которых ему приходилось парировать атаки на добродетель девушки. С утра до поздней ночи он занимался только тем, что защищал Элизабет Грэм от изощренных приставаний своего братца и от… нее самой. Ранним утром во вторник кто-то бесцеремонно разбудил его, грубо тряся за плечо.

— Она исчезла, — резко раздался над его ухом голос Джонни. Полностью одетый, будто он и не ложился спать, Кэрр стоял у изголовья кровати. — Она уехала на заре. Еще вчера у нее этого и в мыслях не было.

Пальцы Джонни еще крепче сжались на плече Монро. Тот сморщился и застонал от боли.

Джонни посмотрел на кузена, и на его лице появилось удивленное выражение, словно он только что осознал, что причиняет ему боль.

— Извини, — сказал он, разжимая пальцы, и, повернувшись на каблуках, подошел к окну. Он глядел на луг, который полого спускался к югу — в сторону Англии, и пальцы его беспрерывно отбивали тревожную дробь по подоконнику. Затем, резко повернувшись к кузену, он решительно сказал: — Ты можешь ехать, а можешь оставаться. Мне наплевать, что ты подумаешь, что подумает кто угодно…

— Как это не похоже на тебя, — с сарказмом фыркнул Монро.

— Это — хорошо известное тебе помрачение ума, — огрызнулся Джонни, озлобленный невезением, преследовавшим его на протяжении последних дней. — Можешь считать, что я сорвался с короткого поводка, Монро. Я еду за ней. И не смотри на меня так! — Возбужденно взъерошив волосы руками, мятежный, закусивший удила, он, казалось, взбунтовался после трех дней насилия над собственным характером, когда ему приходилось изображать из себя благовоспитанного господина. — Благодаря твоим проповедям относительно хороших манер у меня я находился в возбуждении целых три… нет, считай, четыре дня. Это же ад кромешный! Держать Элизабет в объятиях во время танцев, мечтать поцеловать эти чудесные губы, вдыхать этот чертов аромат клевера от мыла госпожи Рейд, который всегда напоминает мне о днях, проведенных вместе с ней в Голдихаусе, лежать бессонными ночами и думать, что на ней надето сейчас, когда она лежит в постели, надето ли вообще что-нибудь и делит ли она с кем-нибудь эту самую постель…

Брови Монро удивленно полезли вверх.

— Ладно, ладно, — ворчливо согласился Джонни, поднимая руку, словно желая предупредить возмущенную реплику кузена. — Согласен, она спит в девственной постели, черт бы ее побрал. А известно ли тебе, — мягко осведомился он, неподвижно замерев на месте, — что я чуть было не залез на дерево, растущее у нее за окном, только чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее? — Сказав это, Джонни скорчил гримасу отвращения к самому себе. — Я — как подросток, охваченный любовным жаром. В таком состоянии, в котором я нахожусь сейчас, — зубы Джонни блеснули в усмешке, а одна бровь приподнялась, — я ни за что не ручаюсь. Поэтому я получу ее прямо сейчас или, по крайней мере, попробую это сделать. Я хочу быть мужчиной, а не жеманным хлыщом, и ты не сможешь меня остановить!

— Да тебя никто теперь не сможет остановить. Ты — как взбесившийся конь, — пробурчал Монро, потирая все еще болевшее плечо и изучающе глядя на своего кузена из-под полуприкрытых век.

— Ну вот, хоть в этом мы договорились. — В голосе Джонни снова появились столь присущие ему командные нотки. — Ты едешь со мной? Иначе я отправлюсь один. — Уже более приличным тоном, как бы делая уступку благочинному характеру своего родственника, он добавил: — Если тебе не хочется, ты можешь не ехать.

Со вздохом откинув простыни, Монро свесил ноги с постели и, заставив себя сесть, задумчиво поглядел на разбушевавшегося кузена.

— О, черт… Я поеду. Вот уже три дня я выступаю в роли твоего сторожа. Несколькими часами больше, несколькими — меньше… По крайней мере, если телохранители юной леди прикончат тебя на месте, я смогу привезти домой твои останки. Впрочем, — добавил он с легкой улыбкой, — ты ведь не думаешь, что она бежала из-за того, что считает тебя отталкивающим ?

— Она бежала по той же причине, по которой я сейчас отправляюсь вслед за ней, — потухшим голосом ответил Джонни. — Она не может ручаться за себя. Как и я…

— Ты можешь ошибаться.

— Ну, вот я и хочу выяснить это.

— Возможно, ценой собственной жизни.

Поднаторевший в чтении женских чувств, Джонни не собирался вступать с родственником в спор по поводу того, насколько пылко и искренне Элизабет относилась к нему. Тем более что его больше волновали собственные чувства. Охрана Ридсдейла — дело другое! Но все же он сомневался, что, защищая свою добродетель, Элизабет Грэм зайдет настолько далеко, что позволит прикончить его.

— Я думаю, ничего подобного не произойдет, — проговорил он, желая рассеять страхи Монро. — Она, помимо всего прочего, еще и очень разумная женщина.

— В таком случае она тебе непременно откажет.

— Посмотрим… — Теперь, когда после трех дней угнетающей и непривычной для него самодисциплины Джонни вновь стал хозяином самому себе, в его голосе снова появились насмешливые нотки, а на лице расцвела улыбка — свежая, словно утренняя заря. — А может, случится наоборот — я откажу ей. Конечно, если прежде она не велит заживо содрать с меня кожу.


Не в силах провести еще один день рядом с Джонни Кэрром в постоянной борьбе с самой собой, Элизабет уехала ранним утром. Растерянная, мятущаяся, напряженная из-за необходимости каждую секунду противостоять его чарам, она поняла, что единственным шансом на спасение для нее является побег. В противном случае ей пришлось бы пустить скандально знаменитого лэйрда Равенсби в свою постель на глазах у всех любопытных гостей семейства Грэмов, после чего слава о ее грехопадении распространилась бы по всей Шотландии.

Однако причиной ее бегства стали не только нескончаемые попытки Джонни соблазнить ее, но и еще кое-что. В последнюю ночь, лежа без сна в своей постели, Элизабет поймала себя на том, что напряженно размышляет над тем, в каких укромных местах в Хоувике могли бы происходить их любовные встречи, чтобы о них не узнали ни любопытные гости, ни слуги Грэмов. А утром она не пошла в комнату Джонни только потому, что не знала ее расположения. dot почему, напуганная силой своих чувств, которые грозили выйти из-под контроля, Элизабет сочла за благо как можно скорее уехать из этого дома. Ей приходилось выбирать из двух возможностей: либо продемонстрировать свое отношение к лэйрду Равенсби перед всем Хоувиком, либо бежать. Она выбрала последнее.


И впрямь, чем дальше удалялась Элизабет от дома Грэмов, тем менее беззащитной она себя ощущала. После того как они выехали из деревушки, дорога сузилась, и, велев кучеру ехать помедленнее, девушка откинулась на мягкие подушки и успокоилась.

Она была в безопасности. Ей больше не угрожали ухаживания Джонни Кэрра, перед которыми нельзя было устоять, она оказалась вне досягаемости его волшебной улыбки и свойственных лишь одному ему манер, извилистая дорога уносила ее прочь от его необузданной чувственности.

Сделав глубокий вздох, Элизабет набрала полные легкие свежего летнего воздуха, что свободно влетал в открытые окна кареты. День был хоть и солнечным, но прохладным. Изменение атмосферной температуры совпадало с изменением температуры ее души после того, как она приняла решение уехать. Безмятежность и тишина сельской местности еще больше успокоили Элизабет и отрезвили ее рассудок. После трех дней, в течение которых бешеное желание бушевало в ее крови, в душу Элизабет снова возвращался мир.

Да, уехав из Хоувика, она поступила совершенно правильно. Дикий и необузданный Джонни Кэрр до основания разрушил бы ее спокойный домашний мир, к которому она уже успела привыкнуть.


Зная каждую пядь Приграничья как свои пять пальцев, Джонни и Монро, игнорируя дороги, гнали своих коней крупной рысью прямо по пересеченной местности. Они не сомневались в том, что без труда догонят карету. Тем более что шотландские проселочные дороги можно было лишь с натяжкой назвать так. Они были лишь жалким подобием главных путей, ведущих к Эдинбургу, Глазго и Лондону. Карета могла продвигаться по ним не быстрее, чем пешеход на своих двоих.

Милях в пяти от границы, где дорога шла по неширокому полю, впервые распаханному предыдущим поколением здешних землевладельцев, до слуха всадников, сопровождавших карету Элизабет, донесся топот копыт. Машинально потянувшись за оружием, они остановили коней и прислушались. Дорога впереди была пустынной и выглядела мрачновато. От широкого деревенского приволья ее отделяли целые акры сосновых зарослей, возвышавшихся до самого неба. Если бы кто-то хотел устроить засаду, более подходящего места было не найти. Они настороженно подали кучеру знак остановить карету.

Почувствовав, что карета остановилась, Элизабет выглянула из окна, оглядела мирный пейзаж и крикнула кучеру:

— В чем дело?

— Сопровождающие, миледи, — откликнулась ее служанка, сидевшая рядом с последним. В это чудесное утро она сама решила пересесть на козлы, чтобы наслаждаться свежим воздухом и живописными пейзажами. — Они что-то услышали.

Еще раз оглядев окрестности, Элизабет не обнаружила ничего подозрительного — лишь деревья да пыльная лента дороги.

— А вы сами что-нибудь слышали?

— Пока нет, леди Грэм, — ответил кучер, — но Майкл что-то слышал, иначе он не поднял бы тревоги. Вы лучше оставайтесь в экипаже, пока мы не разберемся, что к чему.

Летнее утро выглядело слишком идиллическим для какой бы то ни было опасности. В хрустально-чистом воздухе раздавались птичьи трели, солнечный свет, пробиваясь сквозь густые ветви сосен, падал на дорогу широкими светлыми полосами, в которых хороводом кружились невесомые пылинки, а вдоль нее нескончаемым пестрым ковром рассыпались полевые цветы. В такой живописной обстановке даже сама мысль о каком-либо нападении казалась невероятной.

Однако в следующее мгновение звук скачущих галопом коней сделался еще более явственным. Телохранители заняли оборонительную позицию, превратившись в грозный щит, готовый отразить любую опасность.

А через несколько секунд в отдалении показались два всадника. Не было никаких сомнений в том, что она направляют своих коней к карете. Увидев, что ее охранники повернули свои мушкеты на приближающихся наездников, Элизабет еще дальше высунулась из окна, охваченная не столько испугом, сколько любопытством. Разбойники редко орудовали по утрам, да еще в такой пустынной местности, кроме того, они вряд ли стали бы так открыто приближаться к путникам.

Сузив глаза, чтобы лучше видеть, Элизабет вглядывалась в незнакомцев, однако те находились еще слишком далеко. На несколько секунд все замерли в молчании, и девственную тишину леса нарушал лишь тяжелый топот копыт. И в тот момент, когда начальник ее охраны приказал своим людям приготовиться к стрельбе, Элизабет различила длинные черные волосы, которые трепал ветер, узнала могучую фигуру всадника, что скакал первым, цвет его костюма и истерически закричала:

— Не стрелять!

Редмонд резко повернулся к своей госпоже.

— Это Равенсби, — задыхаясь, сказала она, ошеломленная драматическим появлением Джонни. — Не стреляйте в него!

— Поглядим, что ему нужно, — буркнул Редмонд и, обращаясь к своим людям, скомандовал: — Не спускать с него глаз!

— Он не опасен, Редмонд.

— Да, миледи, — откликнулся командир ее охраны, но оружия никто из его людей не опустил.

— Они могут пристрелить тебя даже раньше, чем ты подъедешь достаточно близко, прежде чем ты успеешь хоть что-нибудь сказать, — предостерег кузена Монро, когда они чуть осадили лошадей и те пошли легким галопом. Он не спускал глаз с направленного на них оружия.

— Нет риска — нет и удовольствия, — миролюбиво откликнулся Джонни, осаживая своего взмыленного коня и заставляя его перейти на рысь. — Ты только, пожалуйста, не делай никаких резких движений, — весело попросил он Монро, после чего дружелюбно улыбнулся и широко развел в стороны руки, показывая охранявшим Элизабет мужчинам, что невооружен.

— Остановитесь и сообщите, что вам нужно! — выкрикнул начальник охраны. Несмотря на то что Элизабет узнала подъехавших, он все еще был настороже.

— Я хотел бы перемолвиться словом с леди Грэм, — спокойно ответил Джонни, натягивая поводья и останавливая коня.

«Нет!» — было первой мыслью, промелькнувшей в лихорадочно возбужденном мозгу Элизабет. «Боже, спаси меня!» — было второй. Однако поток возбуждения, захлестнувший ее тело, не погасил голос рассудка. И все же в следующую секунду она напомнила себе, что она уже давно не шестнадцатилетняя девочка, не способная к самостоятельным действиям, а взрослая женщина, умеющая не пасовать перед жизненными трудностями, увлечениями, соблазнами и душевными порывами. В самом деле, не сорвется ж она с привязи, если поговорит пару минут с Джонни Кэрром. Ведь она успешно противостояла его атакам в течение двух дней в Хоувике.

Однако, что бы ни нашептывал ей здравый смысл, положив ладонь на ручку дверцы, Элизабет ощутила, как от волнения у нее замирает дыхание и она ничего не может с этим сделать.

В ту же самую секунду, когда открылась дверца кареты, Джонни, не замечая нацеленных на него мушкетов, легко соскользнул с лошади и оказался на земле даже раньше, чем ее коснулась нога Элизабет. И по-прежнему не обращая ни малейшего внимания на вооруженных всадников, с подозрением, исподлобья глядевших на него, он направился к ней.


— Как рано вы уехали, миледи, — произнес он, поравнявшись с Элизабет и отвесив ей галантный поклон. Его взгляд ощупывал ее стройную фигуру, обтянутую хлопчатобумажным платьем, и лицо в обрамлении кашемировой шали, аккуратно завязанной под подбородком. — Вы устали от празднеств Грэмов?

В такой изысканной манере, подумалось Элизабет, он мог бы приветствовать ее где-нибудь при выходе из церкви, но только не здесь — взмокший от скачки, с растрепанными ветром волосами и в повседневной одежде, стоя на проселочной дороге на расстоянии многих миль от дома.

Менее склонная к великосветской учтивости, Элизабет проговорила:

— Вы не должны были преследовать меня.

— А вы не должны были уезжать, не попрощавшись, — парировал Джонни, глядя на нее ангельским взглядом своих голубых глаз.

— Вот уж не предполагала, что не имею права уехать, не простившись с вами, — резко ответила Элизабет. Голос ее был ледяным. Она отчаянно пыталась и дальше оставаться холодной, но этому мешало то, что она видела перед собой? — влажная от пота льняная рубашка, облепившая широкие плечи Джонни, запах сандалового дерева, исходивший от его разгоряченного тела, спутавшиеся от ветра черные локоны, струившиеся по кроваво-красной накидке, наброшенной на одно плечо.

— Я очень скучал по вас, — просто сказал он, как если бы она только что не попыталась поставить его на место своим жестким до грубости ответом, как если бы она не была окружена плотным кольцом вооруженных мужчин, как если бы он пускался в погоню за женщинами каждый день на протяжении всей своей жизни, хотя на самом деле такое случилось с ним впервые.

— Мне очень жаль, — проговорила Элизабет голосом, похожим теперь на едва слышный приглушенный шепот, и, подняв голову, встретилась с ним взглядом. Нет, видимо, она никогда не научится высокому искусству флирта и неотъемлемому от него умению обманывать. Неудивительно, что, заглянув в ее глаза, Джонни увидел в них неприкрытую страсть.

— Давайте поговорим, — низким глухим голосом попросил Джонни. — Только отойдем подальше от всех этих людей.

— Я не должна.

— Я тоже не должен быть здесь, и тем не менее я перед вами, — возразил он требовательно и даже с ноткой возмущения в голосе. — Отзовите своих охранников, и отойдем в сторонку. — Бросив быстрый взгляд в сторону своего кузена, все еще сидевшего на лошади, он продолжил: — Пусть не волнуются. В качестве заложника у них останется Монро.

Здравому смыслу здесь больше нечего было делать, беспомощно умолк и голос разума. Элизабет уже была не властна над собой. Поколебавшись несколько секунд, она велела телохранителям убрать оружие, спешиться и отдыхать.

— Никакая опасность мне не грозит, — закончила она, думая одновременно, как далеки от истины эти слова. Ей сейчас грозила самая большая опасность — опасность того, что ее сердце окончательно сдастся в плен.

13

Бок о бок они шли по лесной дороге до тех пор, пока не потеряли из виду карету и окружавших ее людей. Шли, разговаривая о свадебном празднике Грэмов, погоде и других пустяках, боясь заговорить наконец о том, почему оказались в этот час на пустынной деревенской дороге за много миль от собственных домов. Вскоре Джонни легко махнул рукой в сторону едва заметной тропки.

— Если спуститься по этой оленьей тропе, то попадешь на маленькую полянку, — сказал он. — Мы с Монро приехали с этой стороны, — пояснил Джонни, словно в этот момент были необходимы какие-то объяснения и словно какие-то слова хоть что-то значили. — Там нам никто не помешает.

Короткая фраза, но сколько в ней таилось!

Он предлагал ей выбор.

— Это далеко? — спросила Элизабет, выбрав самый невинный из тысячи вопросов, теснившихся в ее голове.

— Нет, совсем не далеко, — с легкой улыбкой ответил Джонни. — Если вы позовете на помощь, охранники непременно услышат.

— А вы собираетесь вести себя так, что мне придется звать на помощь? — с улыбкой уколола его Элизабет.

— Ни в коем случае!

— Значит, мне ничто не грозит, — бросила она и первой ступила на поросшую травой тропинку.

«Вполне подходящее выражение, учитывая мои намерения», — подумал Джонни, но не стал ничего говорить вслух, так как полагал, что Элизабет не готова к разговору на эту тему. Да и у него голова была занята совершенно другим.

Наконец они вышли на тихую зеленую полянку, окруженную зарослями кружевных папоротников. Трава в одном месте была примята — здесь, видимо, устроил себе ночлег олень. Сосны темными башнями возвышались над их головами, лучи утреннего солнца уже начинали пригревать землю. Стоявших друг против друга молодых людей разделяли считанные сантиметры, но они хранили неловкое молчание, не находя слов, чтобы нарушить его. Наконец Джонни заговорил приглушенным, надтреснутым от волнения голосом:

— Что-то не так…

— Вы имеете в виду, что обычно женщины не оказывают вам сопротивления?

Элизабет заметила, что губы Джонни тронула было легкая усмешка, но лицо его все же осталось серьезным.

— Это неверно.

Элизабет смотрела на собеседника и думала, сейчас он полностью держит себя в руках.

— Неверно?!

Ей была невыносима сама мысль, что она может оказаться всего лишь одной из целой череды женщин, принадлежавших в разное время этому человеку.

Уловив в ее голосе гнев, Джонни подумал, так ли уж нужна искренность в подобную минуту. Однако после четырех дней в Хоувике, в течение которых он разыгрывал из себя лощеного джентльмена, ему было невыносимо снова изображать фальшивый великосветский флирт. Поэтому ответ его прозвучал так:

— В общем-то… это, конечно, верно. Обычно они не сопротивляются…

— Ага! — негромко воскликнула Элизабет. Такое восклицание, умей она говорить, могла бы издать кошка, поймавшая беззащитную мышь. — Они обычно сразу же падают в ваши объятия. Ведь так?

На сей раз Джонни не ответил. Больше всего сейчас ему не хотелось затевать ссору. Вместо этого он заговорил — медленно и отчетливо, как если бы эти слова было не только трудно просто выговорить, но еще и уяснить:

— Я очень часто думал о вас. Даже тогда, когда должен был думать об иных вещах. — Джонни переменил позу, и это движение выдало владевшее им беспокойство. — То, что происходит в парламенте, неуклонно приближает Шотландию к той черте, за которой должна последовать либо война, либо приобретение нами независимости, — продолжал он ровным тоном, — а я трачу немыслимое количество времени, думая о вас. Я не должен был приезжать в Хоувик. Твидейл лезет из кожи вон, обхаживая тех из нашей партии, которым нужны деньги, а я тем временем изображаю перед вами саму галантность.

Элизабет повернулась и пошла в сторону. Джонни смотрел ей вслед, но догонять не стал. Злясь на самого себя за то, что не может противостоять ее чарам, и за собственную откровенность, он молча глядел, как она села на ствол поваленного дерева. В то же время, наблюдая за ней, Джонни чувствовал, как учащается его сердцебиение. Элизабет не собиралась ни бежать, ни звать на помощь, ни сопротивляться. И это должно было бы поднять ему настроение.

Затем, посмотрев на него, Элизабет заговорила — так тихо, что Джонни пришлось напрячься, чтобы услышать ее.

— Из-за вас у меня перемешалось все: мысли, мечты, сама жизнь… — прошептала она, крепко стиснув сложенные на коленях руки. — После Голдихауса… Я не хотела, чтобы все это началось сначала.

— И поэтому сбежали?

— Да.

— Я ведь приехал в Хоувик только из-за вас, — проговорил Джонни.

— А не из-за молодой невесты? — лукаво улыбнулась Элизабет, польщенная его прямодушным признанием.

Джонни передернул плечами и отрицательно потряс головой.

— Я вообще стараюсь не бывать ни на каких свадьбах.

И вновь в воздухе повисло неловкое молчание.

«Он приехал, только чтобы повидать меня! — радостно билось в мозгу Элизабет. — Гордый и высокомерный Равенсби приехал в Хоувик, несмотря на то что жизненно нужен в данный момент своей партии и стране. Приехал, что бы ни нашептывал ему голос здравого смысла, и свидетельство тому — его теперешняя угрюмость и напускное равнодушие. И, — подумала Элизабет, — наверняка это было сделано по предварительному сговору с его кузеном Монро».

— Монро все еще исполняет роль дуэньи при вас? — осведомилась Элизабет, безмерно счастливая оттого, что сейчас уже знала наверняка: их обоих переполняет одна и та же страсть, и теперь уже нет нужды скрывать свои чувства. — Он по-прежнему держит вас на коротком поводке?

Несколько секунд Джонни ничего не отвечал.

— Нет, — наконец выдавил он из себя.

Он был растерян от близости этой женщины, что так Неудержимо притягивала его к себе, от собственной откровенности и пытался сопротивляться всему этому, как будто воля могла помочь ему обрести свободу от этой зависимости.

— Ну, тогда идите сюда и сядьте рядом со мной, — мягко похлопала ладонью Элизабет по шершавой коре ствола. Она словно призывала к себе непоседливого ребенка.

«Нужно немедленно уйти!» — пронеслось в голове у Джонни. Он не должен был ехать вслед за ней. Он вообще не должен гоняться, как кобель, за каждой юбкой, и… в особенности за этой, за дочерью своего заклятого врага Гарольда Годфри!

— Вы боитесь меня? — Элизабет уже прекратила бесполезную борьбу с обуревавшей ее страстью. Теперь она испытывала еще и непривычное для себя удовольствие от власти, которой, как выяснилось, обладает над Джонни Кэрром. Однако главным чувством, которое она испытывала в данный момент, было состояние блаженного счастья. При этом она даже не пыталась проанализировать, чем конкретно вызвано подобное ощущение. Это был могучий прилив веры в душе женщины, которая всегда смотрела на мир с подозрением.

— Я не боюсь никого и ничего, — безапелляционно отрезал Джонни.

— А мне показалось иначе.

Впрочем, одна мысль о том, что Джонни может чего-то бояться, казалась нелепой. Одетый в кожаные брюки, высокие башмаки, клетчатый плед цвета осенней листвы, с рубашкой, расстегнутой у горла, он походил на разбойника и скорее сам мог напугать кого угодно. Он являл собой олицетворение опасности и привлекательности, необузданности и греха — темноволосый и вызывающе мужественный.

— Мои телохранители будут ждать столько, сколько понадобится, — проговорила Элизабет очень тихо, думая про себя: «Вот так-то. Это должно тебя расшевелить!»

А после того как он сделал первый шаг по направлению к ней, Элизабет одарила его обольстительной улыбкой, которой нельзя было противостоять, — бесконечно женственной и безыскусной.

— Вы мне очень нравитесь, — проговорила она, наблюдая за тем, как медленно приближается Джонни.

— А вы сводите меня с ума, — пробормотал он, сев на поваленное дерево и сложив руки на коленях, после чего погрузился в созерцание своих пыльных башмаков.

— И вам это не нравится?

— Меня от этого просто переворачивает, — с обидой в голосе откликнулся мужчина. Он даже не смотрел на нее.

— В таком случае вы не станете возражать, если я уйду?

Джонни резко повернул голову к Элизабет, и в глазах его промелькнула циничная искорка.

— Конечно же, нет!

«Ответ еще тот», — подумалось Элизабет, но в конце концов их еще никто не украсил гирляндами из маргариток.

— Почему же в Хоувике все было по-другому? — спросила она. Джонни теперь был не похож на самого себя. От его обычного напористого обаяния не осталось и следа.

— Потому что в Хоувике была всего лишь модная игра по общепринятым правилам, — ответил он, удивляясь собственной откровенности. Он редко бывал искренним с женщинами, но Элизабет Грэм отличалась от всех других. Именно поэтому он сейчас находился здесь — разозленный, испытывающий возбуждение и не знающий, как совладать с обуревавшими его чувствами.

— А сейчас — не игра?

Не зная, как правильно ответить, Джонни бросил на нее взгляд из-под своих густых ресниц.

— По-моему, нет.

— Значит, вы предпочитаете игры? — продолжала Элизабет, начиная понимать, что мучит собеседника.

— Да.

— М-м-м… — протянула она, вытянув губы, сцепив ладони и также изучая носки своих туфель. — Значит, и впрямь, что-то не так, — с удивлением в голосе продолжила она через пару секунд. Выпрямив спину, Элизабет повернулась вполоборота, чтобы взглянуть на Джонни. — Никогда раньше мне еще не приходилось соблазнять мужчину. — На губах ее заиграла по-детски невинная улыбка. — Не могли бы вы мне в этом помочь? Если, конечно, вы не имеете ничего против, милорд, — учтиво добавила она.

Губы Джонни скривились в усмешке.

— У вас неплохо получается эта роль, леди Грэм, — проговорил он, также выпрямляясь, чтобы лучше видеть женщину, и встретился с ее откровенно чувственным взглядом. — Впрочем, Битси, дорогая, — продолжил он, и неожиданно его светло-голубые глаза потеплели, — я поразмыслил и пришел к выводу, что не имею ничего против.

Это было как какое-то откровение, которое вполне закономерно пришло на смену его плохому настроению.

— На самом деле я был бы полным болваном, если бы стал возражать. — Лукавая улыбка Джонни резко контрастировала с пылким чувством, светившимся в его взгляде.

— Я вам крайне признательна, милорд, — с театральным вздохом склонила голову Элизабет, изображая некую пародию на глубочайшую благодарность. — Без вашей помощи мне вряд ли удалось бы возбудить вас надлежащим образом.

Джонни рассмеялся, и этот звук, в котором звучала неподдельная радость, согрел ее сердце.

— На этот счет ты могла бы не беспокоиться. Я сохранял целомудрие с того самого дня, когда отправился из Эдинбурга в погоню за тобой.

— Как мило! — продолжала подтрунивать над ним Элизабет, тая от счастья.

— Ну, на этот счет многие могли бы с тобой поспорить, котенок, — поддержал Джонни их шутливую пикировку.

— Итак, чем я могу быть полезна? — промурлыкала она голосом записной искусительницы.

Джонни почувствовал жаркую волну нестерпимого желания и стал выискивать глазами место, где они могли бы прилечь.

— Предупреждаю тебя, — заговорил он очень тихо, сопровождая свои слова многозначительной улыбкой, — я веду монашеский образ жизни уже много дней. Надеюсь, ты не будешь возражать против травы. Хотя следует признать, что моя кровать в Хоувике была гораздо мягче.

— Да, но тогда об этом узнал бы весь Хоувик.

— Ну и что с того! — Брови Джонни выразительно вздернулись, выказывая его отношение к мнению окружающих.

— Люди не должны ставить на карту свою репутацию…

Однако разумные слова, слетавшие с губ Элизабет, не имели ничего общего с тем, что творилось внутри ее. Она понимала, что сейчас готова была пожертвовать всем ради того, чтобы их тела наконец слились. Да и Джонни мог думать только об одном — чтобы почувствовать ее возле себя. Светские условности были ему настолько безразличны, что он даже не считал нужным их обсуждать.

— Пропади он пропадом, этот Хоувик. Единственное, что я могу тебе предложить, — вот эта постель из травы. Ты не возражаешь?

Элизабет улыбнулась и вложила свою руку в его ладони.

— Только при двух условиях: если вы будете меня держать, милорд, и если на моем платье не останется зеленых пятен.

Несколько мгновений он молчал, нежно держа в руках ее тонкую ладонь, а затем мягко сказал:

— Ты — очень необычная.

Главной чертой, объединявшей всех остальных женщин в его прошлой жизни, было то, что они тщательно избегали откровенности.

— Я слишком искренна для вас, милорд? — с улыбкой спросила Элизабет.

Его длинные пальцы сомкнулись вокруг ее тонкого запястья. Это движение было наполнено властностью, но в то же время было чистым и искренним. Джонни словно пытался удержать подле себя эту одухотворенную и не признающую обиняков женщину, что сидела рядом и смотрела на него.

— Твоя прямота восхищает меня, — проговорил он. — Но хочу предостеречь тебя, — продолжал он, поднимая Элизабет с дерева. — Я хотел тебя беспрерывно на протяжении последних трех дней, поэтому сейчас не обещаю быть пай-мальчиком.

— Меня и саму всю трясет по той же самой причине. Так что, вполне возможно, я первая разорву тебя на части, — выдохнула Элизабет, качнувшись навстречу Джонни и подняв лицо для поцелуя. Аромат ее тела ударил ему в ноздри. — Я хотела тебя не три дня, а целых четыре месяца — с тех пор, как уехала из Голдихауса.

В следующее мгновение Джонни резко притянул ее к себе, провел руками по ее спине, затем опустил их ниже и крепко прижал Элизабет к своему телу. Когда тела их сомкнулись, он издал низкий глухой стон. Встав на цыпочки. Элизабет наклонила голову Джонни, и их губы слились в долгом сладострастном поцелуе. Руки ее уже лихорадочно расстегивали пуговицы на его рубашке.

— Скорее, Джонни, умоляю тебя…

Вскоре жар их соединившихся тел превратился в настоящий вулкан, и, ощутив себя глубоко внутри ее тела, Джонни почувствовал, как в его мозгу что-то ослепительно взорвалось…

Несколько минут спустя, опустошенные страстью, дрожащие, они лежали друг возле друга, дыша, как пловцы, только что переплывшие Ла-Манш.

— Со мной… такого… еще не бывало… — выдохнул Джонни.

— Со мной… тоже… — прошептала Элизабет.

Повернувшись к ней, он улыбнулся. В глазах его светилась радость триумфа, будто он только что одержал великую победу. Светлые волосы Элизабет сверкающим потоком рассыпались по грубой ткани его пледа, ее сияющие глаза смотрели прямо на него, словно их взгляду представилось видение рая. «Я никогда не видел никого прекраснее ее», — подумал он.

— Как ты могла… выйти за него замуж? — прошептал Джонни, и в голосе его слышалось неподдельное изумление, словно он впервые задался этим вопросом. Сейчас сама мысль о подобном браке не укладывалась в его голове, хотя он прекрасно знал о том, что подобные браки были широко распространены: многие семьи выдавали молоденьких девушек замуж только ради денег. Но она… она была слишком прекрасна, чтобы ее можно было продать такой старой сволочи, как Хотчейн.

А Элизабет хотелось сказать: «Если бы я знала тебя тогда, я бы скорее убила себя, чем позволила выдать за Хотчейна». Но вместо этого она ответила:

— Тогда я еще не знала, что у меня есть выбор. — Поскольку она все еще находилась во власти только что пережитого ею счастья, в голосе ее звенели радостные нотки, и это неприятно удивило Джонни, не понимавшего, в чем Дело. Приподнявшись на локте, Элизабет нежно прикоснулась к уголкам его глаз, пытаясь прогнать морщинки, и добавила: — Сейчас бы я уже этого не сделала. Я бы скорее полола репу на полях или выпрашивала работу в деревенских школах. Сейчас, когда я повстречалась с тобой. — Элизабет улыбнулась Джонни и звонко чмокнула его в щеку. Душа ее пела. — Как я рада, что ты поскакал вслед за мною, — призналась она. — Мне не следует говорить тебе об этом, но… Я мечтала о тебе с самого Голдихауса. Раньше со мной не происходило ничего подобного. Я никогда… так отчаянно не хотела мужчину. — Элизабет едва могла говорить, настолько ее захлестнули эмоции, которые она сдерживала на протяжении последних месяцев. — Мне даже приходило в голову приблизить к себе одного из моих телохранителей, чтобы выяснить наконец, в чем же дело: в тебе, в каком-то необъяснимом импульсе или… — Лицо Элизабет залила краска смущения, и последние слова она едва слышно прошептала: — Или в том, какой ты особенный мужчина… — Подняв взгляд на Джонни, она увидела, что он улыбается, и улыбнулась ему в ответ. — Но я не сделала этого, — быстро добавила она и затараторила, словно слова, которые так долго копились внутри ее, требовали немедленного выхода наружу. — Спать с телохранителями или с Джорджем Болдуином, который всегда под рукой и умоляет о поцелуе, или…

— Джордж Болдуин? — перебил ее Джонни тоном ревнивого мужа, требующего отчета у жены.

— Это мой сосед. Он добрый и очень милый.

— Милый? — зловещим голосом переспросил Джонни.

— Ты что, ревнуешь? — спросила Элизабет и, прежде, чем Джонни успел ответить или даже задуматься над тем, насколько нелепо это выглядит, добавила: — Как интересно! Но он всего лишь приятный человек. Я воспринимаю его как духовника, которому я доверяю.

— Так он священник?

— В общем-то, нет…

— Так кто же он?

— Он — не ты, мой милый, — ответила Элизабет все с той же прямотой, которая не переставала восхищать Джонни. — Таких мужчин, как ты, я вообще не встречала никогда в жизни. Я, конечно, не должна говорить тебе этого, чтобы ты не зазнался, но я жажду одного только тебя, и даже мои бравые охранники не привлекают меня. Поэтому, сколько бы я ни думала о том, чтобы уложить их к себе в постель… Точнее, кого-нибудь из них, — быстро поправилась Элизабет, — я так и не стала этого делать.

Внезапно Джонни почувствовал, что безыскусная простота этой женщины действует на него странным образом. Она восхищала и… возбуждала его.

— Вот я и думаю, — продолжала Элизабет, — уж коли ты отправился в такую даль… — длинные густые ресницы прикрыли бездонную глубину ее изумрудных глаз, — чтобы… составить мне компанию… Могу ли я рассчитывать на то, что твой интерес ко мне возродился? — Она говорила, а рука ее тем временем путешествовала по самым заповедным местам его тела.

— Жадная девчонка, — усмехнулся Джонни.

— А чего ты ожидал? После такого долгого воздержания… — проговорила она глухим от желания голосом.

Джонни, не привыкшему противостоять своим прихотям, мысль о воздержании даже ни разу не приходила в голову, однако он не мог ошибаться относительно интонаций, которые различил в голосе Элизабет. Она снова хотела его.

— Может быть, на сей раз мы подойдем к этому не столь быстро? — с обвораживающей улыбкой предложил он ей.

— В моем распоряжении — целый день, — страстным шепотом ответила она, прижимаясь к нему.

Это движение, а также мысль о том, что он может провести с Элизабет Грэм целый день, возбудили Джонни, и, Улыбнувшись хищной улыбкой, он проговорил:

— В таком случае я настраиваюсь на более утонченные игры. Они предполагают наличие меньшего количества одежды и более тесный контакт.

— М-м-м, мне нравится эта идея.

— А мне нравится — с тобой.

— Хорошо. Но не слишком ли я оскорбляю твою тонкую чувствительную душу?

Джонни улыбнулся и потряс головой.

— Значит, сейчас я могу атаковать тебя безнаказанно?

Элизабет наслаждалась всем этим, словно ребенок, забавляющийся новой игрой.

— Ты можешь атаковать меня безнаказанно всегда, — небрежно проговорил Джонни. Уж он-то умел играть в эту игру и занимался этим несчетное количество раз.

«Всегда». Элизабет понравилось звучание этого слова, хотя она прекрасно знала, что если от печально знаменитого лэйрда Равенсби и можно чего-то ожидать, то уж никак не постоянства.

Их тела уже слились и теперь ритмично двигались, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга. Элизабет захотела переменить позу, однако твердая рука Джонни удержала ее в прежнем положении.

— Ты, видимо, не поняла. На сей раз будет по-моему, а не по-твоему, — чуть задыхаясь, прошептал он.

— А я люблю, чтобы было по-моему. — Продолжая наслаждаться новой игрой, Элизабет говорила шутливым тоном, глядя на Джонни с кокетливой улыбкой.

— Нет, — мягко, но решительно ответил он. Он улыбался, но выражение его лица непреклонно показывало, кто здесь хозяин. — В другом случае я бы еще мог пойти тебе навстречу, но теперь, когда я собираюсь заниматься с тобой любовью целый день… Исключено.

— А я тогда надуюсь, — игриво предупредила его Элизабет.

— Это тебе не поможет, — усмехнулся в ответ Джонни.

— Какой ты жестокий! — с наигранной обидой упрекнула его Элизабет.

— Нет, — возразил он. — Просто я собираюсь продемонстрировать тебе новую разновидность доброты. А теперь отпусти меня, и я обещаю: твое послушание будет вознаграждено.

Элизабет расслабилась, хотя теперь она начинала ощущать настоящую обиду. Джонни вышел из нее и стоял на коленях. Он все еще был одет, и только штаны его были расстегнуты.

— Рассматривай это в качестве небольшого урока послушания, — проговорил он.

Пальцы Элизабет сжались в кулак, и она метнулась вперед, но Джонни молниеносно увернулся. «Несомненно, у него в этом большая практика», — решила она.

— Я бы с удовольствием заживо содрала с тебя кожу, — прошипела она, сжимая кулачки и гневно сверкая своими изумрудными глазами.

Откатившись по свежей ароматной траве на безопасное расстояние, Джонни с любопытством глядел на Элизабет.

— Но тогда я был бы для тебя бесполезен.

— Ненавижу, когда мужчины командуют мною. — Так уж сложилось, что все мужчины, с которыми Элизабет сталкивалась на протяжении своей жизни, оказывались мерзавцами, и теперь воспоминание о них заставляло ее кипеть еще сильнее.

Несколько секунд Джонни смотрел ей в глаза, а когда снова заговорил, в его голосе уже не было и следа насмешливости:

— Я ведь только шутил.

Бросив на него подозрительный взгляд, Элизабет предупредила:

— Я никогда не буду повиноваться — ни тебе, ни любому другому мужчине.

— Это была бы последняя вещь, которую я бы ожидал от тебя.

Джонни не лукавил. Ему и впрямь больше нравились волевые женщины, а повиновение являлось для него лишь частью любовной игры. И пока Элизабет размышляла над тем, можно ли ему верить или нет, пока раздумывала, может ли вообще ее горячее желание уживаться с какими бы то ни было принципами, Джонни проговорил:

— Здесь ты устанавливаешь правила.

— Ну что ж… возможно, я погорячилась, — полушепотом сказала она, подумав, что мужчины все же отличаются друг от друга и нельзя их стричь под одну гребенку.

— Ты просто устала. — По лицу Джонни блуждала рассеянная улыбка. — Впрочем, я сегодня тоже вытащил Монро из постели очень-очень рано. Это было долгое путешествие.

— Думаешь, я воспринимаю все слишком серьезно? — с улыбкой спросила Элизабет.

Джонни неопределенно пожал плечами и понурил голову.

— Война — это серьезно. Честь нации — это тоже серьезно. Серьезно — когда голод, когда умирают люди… А это нельзя не воспринимать слишком серьезно.

На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь беззаботным щебетанием птиц. Отделенные от всего остального мира непроходимой стеной кустарника и высоченных сосен, они находились на этой лужайке втроем: мужчина, женщина и их трепетная страсть.

В данный момент Джонни не домогался ее, но он се хотел, и для Элизабет это было очевидно. После нескольких секунд раздумий она протянула к нему руку и, улыбнувшись, сказала:

— Ну же, сделай меня счастливой!

Джонни приблизился к ней так же быстро, как и улизнул несколькими секундами раньше. Элизабет окутал его аромат, на лице Джонни расцвела его особенная волшебная улыбка, и, когда он заговорил, в его голосе вновь зазвучали так хорошо знакомые ей насмешливые нотки:

— А теперь, когда мы закончили наш маленький диспут, заказывайте любое фирменное блюдо, мадам.

— Я знаю все ваши фирменные блюда, Равенсби, — ответила Элизабет, смерив его оценивающим взглядом.

— Э-э-э… Ну, в таком случае, — нимало не стесняясь, промурлыкал он, — я надеюсь, леди Грэм не станет возражать, если для начала я ее раздену? Вы сами сказали, что в нашем распоряжении — целый день, и я думаю, мы должны использовать его наиболее рационально…

Элизабет сидела, скрестив ноги. Ее желтое платье задралось, золотистые волосы были растрепаны, а щеки раскраснелись.

— Ты, наверное, полагаешь, что я была бы дурой, если бы сказала «нет»? — игриво спросила она.

Он только кивнул и улыбнулся.

— Высокомерный нахал!

— Высокомерный? Подумай о том, сколько времени я охотился за тобой. Вряд ли это можно назвать высокомерием.

— Но, по крайней мере, твоя честность очаровательна.

— У меня есть еще несколько очаровательных достоинств, и я готов полностью предоставить их в твое распоряжение.

— И выработал ты их, без сомнения, в будуарах многочисленных женщин.

— Нет, я культивировал их, думая только о твоих интересах, и ни о чем больше.

— Врун!

— Я предпочитаю слово «дипломат».

Взгляд Элизабет неспешно скользил по телу Джонни и остановился, дойдя до его расстегнутого гульфика.

— А я предпочитаю, чтобы твой великолепный прибор как можно скорее оказался внутри меня.

Джонни посмотрел вниз.

— Ну что ж, — ответил он с лучезарной улыбкой. — Желание дамы — закон для джентльмена.

Процедура раздевания Элизабет заняла уйму времени, поскольку Джонни расстегивал, развязывал и отшпиливал каждый предмет ее туалета с величайшим тщанием. Она помогала ему, а он — ей, они смеялись, хихикали и обменивались поцелуями, прикасались друг к другу, и, прежде чем обоих наконец захлестнули волны оргазма, Элизабет Грэм поняла, что неспешная любовная игра может дарить не меньшее наслаждение, чем исступленная страсть.

— Ты просто прекрасен, — сказала она позже, когда, поджав по-турецки ноги, они сидели друг напротив друга, лучась от счастья.

Джонни обнял Элизабет и крепко прижал к своей груди.

— Мы оба хороши, — поправил он ее. Уж кто-кто, а лэйрд Равенсби лучше многих других разбирался в науке доставлять наслаждение. Их тела являли собой яркий контраст — белоснежные и утонченно стройные формы Элизабет и бронзовая кожа Джонни, которая бугрилась могучими мускулами. Джонни лениво протянул руку к изголовью их травяной «постели» и, сорвав маргаритку, засунул ее за ухо возлюбленной.

— Поздравляю с двадцать девятым июля, Элизабет Грэм, — прошептал он, мечтая только о том, чтобы можно было остаться на этой отрезанной от всего остального мира полянке до скончания века.

Наклонившись назад так далеко, что Джонни пришлось ее держать, Элизабет также сорвала маргаритку и, в свою очередь, закрепила цветок между его черными вьющимися локонами, а затем проговорила тихим от страсти голосом:

— Ты подарил мне счастье, Джонни Кэрр.

«Удовлетворение» — слишком тусклое слово для того, чтобы описать чувства, которые испытывала Элизабет. Впервые в жизни она познала подлинное наслаждение и теперь пила его, смакуя каждый глоток. Она поглядела на Джонни, и лицо ее осветилось улыбкой.

— Ты должен всегда носить маргаритку в волосах.

«Наверное, именно так выглядят сатиры», — подумала она. И впрямь, Джонни сейчас был похож на мифическое существо, созданное для чувственной любви, — сама красота и сила.

— Если ты этого хочешь, я готов, — ответил он. В этот момент он действительно был готов абсолютно на все.

От продолжительных любовных игр их тела были объяты жаром, и время от времени с его лба падали капли пота.

— Ты весь горишь, — прошептала Элизабет. Прикоснувшись к его лбу, она стерла кончиком пальца одну соленую капельку и попробовала ее на вкус. В этот момент ее переполняло чувство гордости оттого, что хотя бы сейчас этот мужчина целиком и полностью принадлежит ей.

Вместо ответа Джонни зарылся лицом в ее волосы и с наслаждением вдыхал их тонкий аромат. Находясь рядом с ней, он чувствовал постоянное желание. И, словно услышав его мысли, Элизабет поцеловала его и проговорила срывающимся шепотом:

— Ты не возражаешь?.. Я чувствую… Я…

— Не возражаю против чего? — игриво переспросил он.

— Я снова хочу тебя.

— Опять? — Горячий шепот Джонни обжигал ее губы.

— Извини, но это так… — выдохнула Элизабет и провела языком по его верхней губе. — Может быть, ты что-нибудь придумаешь?

— Вполне возможно…

— А я тебя отблагодарю…

— На самом деле? — в притворном удивлении поднял он одну бровь.

— Да. Пожалуйста.

Удовлетворить просьбу Элизабет для Джонни не представляло никакого труда, поскольку он горел не меньшим желанием, нежели она.

— Давай же! — требовательно поторопила она, запуская пальцы в его густые волосы и склоняясь к его губам.

Потом Джонни лежал поверх нее и, чувствуя, как вздымается его грудь, думал, что Элизабет Грэм когда-нибудь доведет его до смерти. Настанет ли такой момент, когда он перестанет испытывать это постоянное всепоглощающее желание по отношению к этой женщине?

— Поехали… со мной… в «Три короля», — с трудом выдохнула она в его влажные от пота волосы.

Скатившись с Элизабет, словно она предложила ему выпить смертельного яда, Джонни распростерся на траве рядом с ней, закинул руки за голову и закрыл глаза. Прошла секунда, вторая, и тогда он, не открывая глаз, тихо шепнул:

— Да.

Позднее, когда его рассудок чуть прояснился, когда Джонни снова обрел способность говорить, когда сообразил, где находится, он спокойно добавил:

— В «Трех королях» мы сможем заниматься любовью в постели. — Элизабет улыбнулась в ответ на эти слова, а Джонни озабоченным голосом добавил: — Кажется, я вконец натер себе колени.

— Ты, видно, не привык заниматься этим на природе, — шутливо заметила Элизабет.

— Точно так же, как я не привык быть одержимым. Наверное, на меня так действует воздух Тинедейла.

— Или мое неотразимое обаяние.

— Да, — согласился Джонни, который после нескольких оргазмов пребывал в философском настроении. — Скорее всего. По крайней мере, колени себе я не натирал уже лет десять.

Мысль о том, чтобы заняться любовью в мягкой, удобной постели, казалась Джонни чрезвычайно соблазнительной, поэтому он немедленно вскочил на ноги и отправился на поиски воды. Вскоре он нашел чистый лесной родник, возле которого они с Элизабет умылись, а затем натянул на себя одежду с быстротой, присущей только военному человеку. Джонни помог одеться и Элизабет — затянул на ней корсет, застегнул многочисленные пуговицы ее платья, приколол булавкой платок на груди и даже извинился за то, что у него нет с собой гребешка.

— Когда я пригласил тебя на эту маленькую прогулку, я меньше всего думал о гребешке, — объяснил он.

— И я тоже, — призналась Элизабет, поправляя свои длинные светлые волосы. — Впрочем, я полагаю, никто из тех, кто нас ждет, не думает, что все это время мы и впрямь гуляли по лесу.

— Ну вот и прекрасно! — жизнерадостно откликнулся Джонни. — А теперь, леди Грэм, позвольте мне завязать ленты вашей шляпки, и постараемся предстать перед вашими телохранителями в лучшем виде.

14

Рука об руку они подошли к карете и расположившимся возле нее мужчинам. Некоторые из них играли в кости, другие просто отдыхали, разлегшись на поросшей травой обочине дороги. Монро, которого вообще было сложно увидеть без книги в руках, и на этот раз был занят чтением. Однако, как только Элизабет и Джонни появились в поле зрения, все до единого оторвались от своих занятий, и последнюю сотню ярдов любовники шли под изучающими взглядами нескольких пар глаз.

— Мы едем в «Три короля» все вместе, — сообщила Элизабет Редмонду, подойдя к карете. — Благодарю вас за то, что… подождали, — добавила она, непроизвольно покраснев.

Редмонд дипломатично потупился, однако, когда в следующую секунду он перевел глаза на Джонни, в их проницательном взгляде читалось предупреждение. Повисло короткое молчание. Два огромных, сильных мужчины, привыкшие сами устанавливать правила, изучали друг друга, словно прикидывая, чего стоит потенциальный противник.

— Леди Грэм пригласила меня, — спокойно произнес Джонни.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил Редмонд — вежливо, но по-прежнему настороженно.

— Это мое решение, Редмонд, — пояснила Элизабет, мягко дотронувшись до рукава начальника своей охраны.

Несколько секунд Редмонд, похоже, колебался, словно давая понять, что воины из Ридсдейла не только подчиняются чужим приказам, но способны и сами принимать решения. Затем он кивнул и сказал:

— Очень хорошо, миледи. Надолго вы собираетесь у нас задержаться? — равнодушным голосом охранника, обращающегося к хозяину за инструкциями, спросил он, повернувшись к Джонни.

— Нет, не надолго, Редмонд, — ответила Элизабет за последнего. — Сейчас идет сессия парламента. И я не хочу никаких осложнений, — добавила она, сделав ударение на последнем слове и многозначительно посмотрев на капитана своих гвардейцев, брови которого все еще были сердито нахмурены. — Лэйрд Равенсби — мой гость и едет в «Три короля» по моему личному приглашению. На этом вопрос закрыт. — Элизабет говорила быстро и категорично, в ее низко звучащем голосе слышалась непререкаемая властность.

— Ну вот, видите… — с ленивой усмешкой проронил Джонни. Он прекрасно понимал причины подозрительности, владевшей Редмондом, однако был намерен ехать в «Три короля» вне зависимости от желания главного охранника. — Я тут ни при чем. Леди Грэм решает все сама.

— Что ж, если это действительно ее пожелание… — пробормотал Редмонд.

— Именно так, не правда ли, леди Грэм? — поддакнул Джонни. Взгляд, который он бросил при этом на Элизабет, был весьма красноречивым.

— Совершенно верно, — подтвердила та, ответив Джонни многозначительным взглядом смеющихся глаз.

— Значит, все улажено, — вежливо обратился Джонни к Редмонду.

Когда Монро узнал об изменении их планов, он с радостью согласился отправиться в поместье Элизабет. Молодой архитектор был приятно удивлен перемене, произошедшей в его кузене, который всегда старался сократить время своего общения с противоположным полом до необходимого минимума. Кроме того, он радовался за Элизабет, которая так и лучилась счастьем. Она, бесспорно, заслуживала его, поскольку за свою короткую жизнь видела слишком мало радостей. Монро, впрочем, не строил иллюзий по поводу продолжительности чувств Джонни, но он мысленно махнул рукой на свои сомнения. По крайней мере, сейчас ей было хорошо. Вдобавок ко всему Монро не терпелось взглянуть на дом, строительство которого затеяла Элизабет. Ее архитектурные планы, бесспорно, были интересны.

Итак, прерванное путешествие возобновилось. Монро и Джонни составили Элизабет компанию, перебравшись в ее карету. Они говорили о только что состоявшейся свадьбе Грэмов, о той помощи, которую Монро мог оказать в строительстве нового дома, о парламентской сессии и отце Элизабет. Впрочем, две последние темы давались им с большим трудом. Когда разговор зашел о некоторых сортах вин, которые Элизабет получала из подвалов лэйрда Равенсби, она обратила внимание на то, что в этом вопросе последний, несомненно, является крупным знатоком.

— Но ведь я же, помимо всего прочего, еще и виноторговец, дорогая, — заметил Джонни. — Большую часть шотландских вин продаю именно я.

— Не считая предметов роскоши, а также английских вин, — добавил Монро. — Несмотря на то что тайный совет делает вид, будто их лучшие вина прибывают в Англию вовсе не из Шотландии.

— Война делает прибыли еще более значительными. И это несмотря на все попытки Бинга блокировать нас. Он просто пугливый болван.

— А у тебя самые быстроходные корабли на всех морях.

— Именно поэтому я все еще веду свои дела.

— И богатеешь.

Джонни улыбнулся. Действительно, иногда прибыль, которую приносил ему каждый его корабль, превышала тридцать тысяч фунтов.

— А иначе зачем заниматься делами!

— Часто ли приходится плавать тебе самому? — поинтересовалась Элизабет. Ей хотелось узнать как можно больше об этом восхищавшем ее мужчине. Она была удивлена, что этот воинственный бродяга Приграничья еще и управлял целой торговой империей, да к тому же в самый разгар войны.

— За один только прошлый месяц я дважды совершал путешествия в Роттердам. Впрочем, при попутном ветре плыть туда не очень долго. — Джонни не стал говорить, что тогда же ему дважды пришлось удирать от английских военных кораблей. — А за месяц до этого я побывал в Дюнкерке и Остенде. Кстати, вам нравятся сиамские шелка?

— Конечно, — улыбнулась Элизабет сидевшему рядом с ней Джонни. Он удобно развалился на подушках и непринужденно обнял ее рукой за плечи. Ей хотелось спросить, как ему удается входить во вражеские порты в военное время, однако она полагала, что этот вопрос может насторожить его. Она все же была англичанкой, а он — шотландцем. Так что вместо этого Элизабет сказала: — Только не подумай, что я жажду получить их от тебя в подарок. Но я охотно заплатила бы тебе за них.

— Чушь! Мои склады ломятся от этих шелков. «Форбс» только что вернулся из Сиама. Как ты полагаешь, Монро, какой цвет подойдет ей больше? — обратился Джонни к кузену.

— Ну конечно, зеленый — под цвет ее глаз, — отозвался тот.

— И еще, наверное, красный и персиковый, — предположил Джонни. — Как только я вернусь в Эдинбург, тут же вели прислать их в «Три короля». — Ему было приятно делать Элизабет подарки. Помимо шелков, он пришлет ей ткань для обтяжки стен и штор в ее новом доме, а значит, ему следует слушать более внимательно, когда она и Монро ведут разговоры о строительстве. А вот идея получше: надо заставить Монро нарисовать предполагаемый дом, схему расположения комнат и указать цвета, в которых они будут выдержаны.

Таким образом путешествие проходило вполне мирно и было наполнено неторопливыми беседами. Монро не уставал удивляться, наблюдая за своим кузеном, и еще более изумился, когда тот согласился принять участие в ужине с приглашенными заблаговременно соседями Элизабет.

— Я могла бы отменить этот ужин, — сказала Элизабет, — но в четверг сестра Джорджа Болдуина должна возвращаться в Лондон, вот мы и договорились собраться в среду. Мне бы чрезвычайно не хотелось расстраивать ее отказом. Она очень приятная девушка… и изумительно играет на арфе. Тебе нравится арфа?

Джонни Кэрр на дух не выносил музыкантов-любителей и тем не менее, к вящему изумлению Монро, поспешно ответил:

— Да, очень.

Монро буквально остолбенел и даже закашлялся от неожиданности.

— Надеюсь, ты не простудился, братец? — заботливо осведомился Джонни, глядя, как кузен пытается справиться с шоком.

Да, это путешествие и впрямь было наполнено чудесами, одним из которых, в частности, было безупречное поведение Джонни Кэрра. Монро думал, что в течение этих трех часов — а именно столько они добирались до «Трех королей» — он стал свидетелем самого блестящего спектакля, главный актер которого был движим одним лишь зовом плоти. Однако когда они наконец добрались до конечного пункта, он понял, что то же самое имело место и с другой стороны. Элизабет точно так же, как и Джонни, горела одним лишь желанием — как можно скорее скрыться в своей спальне. Поэтому Монро и Редмонду пришлось коротать время вдвоем, причем, разговаривая, оба мужчины тщательно избегали любых упоминаний об отсутствовавших за столом хозяйке и ее госте.

— Какое счастье, что ты здесь, со мной! — говорила тем временем Элизабет.

На столике возле балконной двери стоял уже остывший и почти нетронутый ужин, по всей комнате в беспорядке были разбросаны вещи. Джонни и Элизабет настолько спешили, что они раздевались так, словно затеяли меж собой соревнование относительно того, кто скорее обнажится. Теперь их разгоряченные тела касались друг друга, их руки были тесно переплетены, а сердца и души наполнены счастьем.

— Ваше приглашение наполняет меня чувством безмерной благодарности, леди Грэм, — пророкотал Джонни. Он снова говорил в присущем ему насмешливом тоне. — Когда я отдышусь, то постараюсь выразить ее вам каким-нибудь самым бесстыдным образом.

— М-м-м… — сладострастно протянула Элизабет. Талант и изобретательность, которые Джонни проявлял в искусстве любовных утех, заставляли ее испытывать непреходящее желание — вне зависимости от того, сколько времени они проводили в постели. — Вряд ли парламент сможет обойтись без тебя целую неделю. А мне нужно не меньше, чтобы хоть чуть-чуть утолить свою жажду.

Несколько секунд Джонни обдумывал ее слова. Остаться здесь на целых семь дней — это было бы потрясающе! Неукротимая и в то же время по-детски наивная и любопытная в постели, Элизабет тоже будила в нем неутолимую страсть. Но подозрительные маневры Гамильтона, двойная игра Куинсберри, щедрость Годольфина в отношении английского золота — все это ставило под угрозу само существование его страны. И так же сильно, как страсть звала его остаться в «Трех королях», долг призывал Джонни Кэрра вернуться в Эдинбург. Он должен быть там не позже чем в воскресенье утром. А это значило, что выезжать надо было в пятницу.

Джонни не мог рассказать Элизабет о том, что он и Флетчер из Салтуна задумали в первый же день, когда возобновится работа парламента, предпринять кое-какие шаги, чтобы положить конец дискуссии относительно субсидирования английской армии. Как знать, кому она могла бы проговориться, а англичане никогда не жалели денег на платных шпионов. Поэтому единственное, что он сказал, было:

— Я мечтал бы о том, чтобы парламент смог обойтись без меня целый месяц, в течение которого мы с тобой не вылезали бы из постели. Однако, к моему великому сожалению, это невозможно. Поэтому сегодня и завтра я постараюсь приложить максимум усилий, чтобы ты надолго запомнила мой приезд сюда.

Элизабет лежала с закрытыми глазами, поэтому она не видела его улыбки, но безошибочно угадала ее по голосу.

— Ах ты, бесстыжий насильник! — пробормотала она.

— Ага, а ты у нас — робкая и застенчивая девочка.

— Не забудь добавить: и целомудренная.

— К тому же давшая обет безбрачия. — В комнате, окутанной полумраком, раздался его мягкий горловой смех. — Наверное, это мне нравится в тебе больше всего, — добавил Джонни. Подергав Элизабет за руку, будто желая привлечь ее внимание, он спросил: — Завтра нам обязательно надо встречаться с этими людьми? — Он имел в виду соседей Элизабет. Ему хотелось запереться с ней в этой комнате и не выходить отсюда до Михайлова дня[14] или, по крайней мере, до пятницы.

Элизабет полуобернулась к нему, в тусклом пламени свечей ее тело словно светилось матовым светом.

— Я боюсь, сейчас уже слишком поздно что-то менять, но, если тебе не хочется, ты можешь не спускаться вниз.

— Сколько они здесь пробудут? — осведомился Джонни. Ему не хотелось расставаться с Элизабет даже на час. Впервые в жизни Джонни Кэрр взял на себя труд проанализировать, что происходит в его душе.

— Несколько часов.

— Это ужасно, но терпимо.

— Извини, но ты же сам сказал мне, что не возражаешь.

— Я был движим похотью.

— А разве ты не весь состоишь из нее? — поддела его Элизабет.

— Ты меня не знаешь. — В голосе Джонни уже не звучало его обычной иронии.

— Кое в каком отношении знаю, и очень неплохо, — с улыбкой поправила она его.

— Ты вообще-то путешествуешь? — неожиданно спросил он, пропустив мимо ушей намек Элизабет на их исступленные любовные забавы, и она уловила в его голосе какую-то странную нотку.

— Очень мало. А мы что, сменили тему разговора?

Устремив взгляд на обшитый деревянными панелями потолок, Джонни ответил:

— Нет. — Элизабет почудилось, что эхо от этого короткого, резко брошенного слова еще несколько секунд вибрировало в воздухе, а затем она почувствовала, как он еще крепче сжал ее руку. — Почему бы тебе не поехать со мной в Эдинбург?

Как только эти слова сорвались с его языка, ему тут же захотелось взять их обратно. Для мужчины, который на протяжении всей своей жизни больше всего на свете ценил свою личную свободу, они означали смертный приговор. «Боже великий!» — воскликнул про себя Джонни Кэрр, раздумывая, как бы подипломатичнее выкрутиться из сложившейся ситуации. Он не хотел иметь постоянную любовницу и поэтому никогда не связывал себя надолго с какой-нибудь одной женщиной. А уж англичанка, да еще дочь Гарольда Годфри — это вообще немыслимо, учитывая ту роль, которую он играл в политической жизни Шотландии! Привезти в Эдинбург дочь Годфри было бы равнозначно тому, чтобы лечь в постель с дочерью Марльборо и после этого убеждать всех в том, что твои политические помыслы по-прежнему чисты, а принципы — непоколебимы. Никто и никогда не поверил бы в это, и Джонни — в том числе.

— Я бы с удовольствием, но сейчас я не могу. Ты ведь знаешь, я затеяла это строительство… — Элизабет подвинулась поближе и положила голову ему на грудь. — Может быть, позже…

Джонни снова обрел способность дышать и подумал, что, к счастью, она спасла его от его собственной глупости.

— Но все равно, спасибо тебе за это приглашение, — закончила Элизабет. Она была явно польщена предложением Джонни.

— Может, это и правильно. Ты все равно бы там до смерти соскучилась, — ответил Джонни безразличным, как он надеялся, голосом. Сердце в его груди все еще колотилось так, будто он только что пробежал не менее дюжины миль. — Тем более что, разрываясь между заседаниями парламента и спорами в таверне Патрика Стейла, мне редко удается заскочить домой даже для того, чтобы переодеться.

Элизабет сразу же почувствовала, что Джонни отыгрывает назад, но это удивило ее гораздо меньше, чем предложение, сделанное им за секунду до того. Впрочем, она не хуже Джонни знала, что ее присутствие в Эдинбурге сделает его предметом самых немыслимых слухов. «Доброжелатели» могут договориться даже до того, что Джонни Кэрр шпионит в пользу Англии. Ее отец был одним из самых печально известных людей Куинсберри, и его имя бросало тень и на нее. Именно поэтому Элизабет Грэм явилась бы далеко не самым ценным приобретением для политической карьеры Джонни Кэрра.

— Может быть, будет лучше, если ты сам еще раз приедешь в «Три короля» во время очередного перерыва в парламентских слушаниях.

— Да-да, — подхватил Джонни, испытывая несказанное облегчение оттого, что опасность миновала, — когда будет сделан перерыв для уборки урожая. — Его сердцебиение почти вернулось к норме.

— Вот именно, — вежливо согласилась Элизабет, думая, что это — самый вежливый из всех известных ей мужчин. Его спонтанное приглашение явилось для них обоих тяжелым уроком того, к чему могут привести эмоции, если выпустить их из-под контроля, однако даже после этого Джонни Кэрр ничуть не утратил в ее глазах ни своего обаяния, ни привлекательности.

В одиннадцать утра их разбудила служанка, пришедшая доложить о приезде гостей.

Свернувшись в объятиях возлюбленного, Элизабет некоторое время лежала — сонная и не желавшая пробуждаться. Ей было так хорошо, будто целый мир во всей своей красоте раскинулся перед ней и стоило лишь протянуть руку, чтобы прикоснуться к этому неповторимому чуду.

Почти то же самое испытывал и Джонни. Чудесное летнее утро и Элизабет, калачиком свернувшаяся в его объятиях, заставили отойти на задний план тревожные мысли о будущем Шотландии. Более того, эта женщина почти заставила его забыть о своей ненависти по отношению к правлению англичан.

Почти.

15

Приехавшие собрались в гостиной. Поскольку Элизабет и Джонни еще не спустились, поскольку не успели привести себя в порядок, Монро чувствовал себя довольно неловко, играя роль хозяина по отношению к людям, которых он видел впервые в жизни. Разговор шел довольно бессвязный. Впрочем, до обеих сестер Жерард уже дошли слухи относительно того, кем являлся отсутствовавший пока гость Элизабет, поэтому их вопросы были более определенными.

Монро старался отвечать вежливо, но уклончиво. Он еще не знал, какую историю предпочтет рассказать Джонни, чтобы запудрить мозги любителям сплетен, и поэтому издал глубокий вздох облегчения, когда наконец Элизабет и Джонни вошли в комнату.

Гости были представлены Джонни. Джордж Болдуин и его сестра Анна — оба светловолосые и стройные — приветствовали хозяйку дома и ее гостя похожими приветливыми улыбками — вежливыми и дипломатично равнодушными. Они гордились собственной христианской добродетелью и ради Элизабет старались оставить без внимания скандальную репутацию эрла из Грейдена. Джордж Болдуин, помимо того, еще прилагал все усилия к тому, чтобы вежливо не замечать раздражавшую его мужественность этого Равенсби.

Лорд Эйтон и его толстушка жена, жившие рядом с Элизабет, немедленно принялись обсуждать ее строительные планы.

— Похоже, работы идут именно так, как вы и рассчитывали, леди Грэм, — заметил тучный и коренастый сельский сквайр. — Если вашим строителям понадобится помощь, я смогу прислать своих людей, чтобы те им подсобили.

— Спасибо, может быть, со временем такая нужда и возникнет, — ответила Элизабет вежливым отказом. В месяцы между охотничьими сезонами Эвери было совершенно нечем заняться, и Элизабет не хотела, чтобы он от безделья совал нос в ее дела.

— Вы уже выбрали ткани для драпировки и цвета, в которых будут выдержаны комнаты, милочка? — пискляво осведомилась леди Эйтон. Впрочем, тонкий голос этой матроны с лихвой компенсировался шириной ее талии. — Я нашла в Ньюкасле одного чудесного торговца тканями, который с наслаждением проконсультировал бы вас по этому вопросу.

— Пока еще рано говорить о внутреннем убранстве и интерьерах, леди Эйтон, но я все равно запишу его имя. Возможно, в будущем он мне пригодится. — Элизабет знала, что Шарлотта предлагает это от чистого сердца и ею движет природная доброта. — Вероятно, именно он консультировал вас по поводу вашей розовой гостиной? — вежливо спросила она.

— А ведь правда, миленькая комната получилась? — воскликнула леди Эйтон, метнув быстрый взгляд на своего мужа, который, казалось, был не особо увлечен беседой об интерьерах. — Такая уютная… Хотя Эвери и говорит, что не выносит, когда на стенах столько сатина, — мягко добавила она. — Правда, — с улыбкой продолжала леди Эйтон, — у него есть собственный кабинет, где он может просиживать целыми днями со своими пыльными книжками. Уверяю вас, Элизабет, вы будете просто в восторге от Хьюго. Впрочем, сейчас, когда идет эта ужасная война, мы, наверное, не должны говорить о французах, не так ли?

— Из-за этой чертовой войны Марльборо цена на бренди, который я покупаю, подскочила просто до небес! — воскликнул Каклорд Эйтон. Такой оборот беседы его сразу заинтересовал. и большинство мелкопоместных английских дворян, он являлся ревностным тори. — И кроме того, я никак не могу приобрести перчатки для верховой езды. Да, чертовски много неудобств!

— Сейчас Марльборо глубоко завяз в Австрии, — будничным тоном заметил Джонни. Обладая самыми быстроходными кораблями и своими людьми во всех торговых центрах Европы, он получал важную информацию даже раньше, чем правительственные чиновники.

— Ходят слухи, что готовится решающая битва, — заметил Джордж Болдуин. — Вы ничего об этом не слышали? — Он услышал эту новость от своего кузена, работавшего в Уайтхолле помощником министра финансов.

— Верно, — кивнул Джонни. — Как только Теллард и Марльборо решат, где это произойдет.

— Скажите, — затаив дыхание и восторженно глядя на Джонни, обратилась к нему Люси Жерард, — вам когда-нибудь приходилось убивать человека?

В комнате мгновенно наступила звенящая тишина. Разговор оборвался, и глаза всех присутствующих с нескрываемым любопытством устремились на Джонни.

— Прошу прощения, — торопливо заговорила Элизабет, первой нарушив неловкую паузу, — вы еще не представлены. Люси и Джейн Жерард. Эрл Грейден.

Сестры Жерард сделали книксен лэйрду Равенсби, весьма сомнительная слава о котором распространилась далеко по обе стороны границы. Джейн была явно не прочь пофлиртовать со знаменитым рейнджером. Люси, ее младшая сестра, тряхнув белокурыми кудрями, стала торопливо объяснять:

— Я просто спросила об этом потому, что вы так много знаете о войне и обо всех этих вещах…

— Я никогда не служил в английской армии, — ответил Джонни. Он предпочел не говорить о том, что служил зато в армии французов под командованием своего дяди.

— Как это, наверное, восхитительно — быть в заложницах! — воскликнула Джейн. Ее ум работал уже только в одном направлении, а ее целенаправленность была очевидна, хотя и не слишком удивила Монро, которому пришлось отражать вопросы этой дамочки относительно его кузена на протяжении примерно получаса. И хотя последняя фраза была явно адресована Элизабет, Джейн не отрывала взгляда от Джонни.

— Подобное часто случается в Приграничье, мисс Жерард, — ответил Джонни, выручая Элизабет. Вообще-то лэйрд Равенсби считался довольно толстокожим субъектом, но на сей раз даже он был шокирован прямотой Джейн. — Обычная практика.

— Сколько же вы там пробыли? — задыхающимся от возбуждения голосом продолжала допрашивать Элизабет неуемная девица, тем не менее по-прежнему не спуская глаз с Джонни.

— В самом деле, Джейн, — вступилась Анна Болдуин, приходя на выручку Элизабет, — наша хозяйка уже устала пересказывать историю о том, как ее обменяли на брата лорда Грейден. Сколько же можно!

И действительно, история эта была хорошо известна в округе «Трех королей», и теперь только присутствие печально известного лорда Приграничья возродило к ней интерес у любопытных и чересчур впечатлительных сестер Жерард.

— Почему бы тебе не показать нам, как продвигаются дела со строительством, Элизабет? — предложил Джордж Болдуин, чтобы нарушить неловкую паузу. — Насколько я понимаю, ты уже приступила к сооружению фундамента?

— Вы не станете возражать, Монро? — обратилась Элизабет к молодому архитектору, чувствуя благодарность по отношению к Болдуину за то, что тот вызволил ее из неловкой ситуации. — Он разбирается в этом гораздо лучше меня, — с улыбкой пояснила она, обращаясь к гостям.

Вслед за этим вся компания вышла через застекленные двери, ведущие в сад. Поместье, купленное Элизабет на деньги, которые она унаследовала после смерти мужа, включало в себя постройку красного кирпича, сооруженную в эпоху Тюдоров, и великолепный ухоженный сад, который террасами поднимался к самой вершине холма. Когда-то там находилась какая-то старинная романская постройка, однако теперь от нее остались лишь руины. Именно это возвышение, откуда открывался изумительный вид на близлежащие окрестности, Элизабет и выбрала для строительства своего нового дома.

— Да, нас ожидает долгий день, — пробормотал Джонни. Они с Элизабет замыкали небольшую процессию, шедшую между аккуратно подстриженными деревьями. Джонни внимательно смотрел на идущих впереди, готовый в любую секунду убрать руку, которая лежала на талии Элизабет. — Клянусь Богом, следующее, что захотят узнать сестрички Жерард, — это чем я занимался в течение последней ночи. Причем — в деталях.

— Я уверена, что они жаждут узнать о тебе абсолютно все, дорогой, — насмешливо ответила Элизабет, резко повернувшись к возлюбленному, отчего юбки зеленого платья завернулись вокруг ее ног.

— Ну уж, уволь, — поморщился Джонни. Женская назойливость всегда раздражала его.

— Разве ты не находишь, что Люси очень миленькая? — сладким, как мед, голосом осведомилась Элизабет, легко коснувшись его руки.

— Нет, не нахожу.

— Ну, тогда, может быть, твоему вкусу больше отвечает Джейн? — Элизабет прямо-таки сияла улыбкой.

— По-моему, тебе это доставляет удовольствие? — На лице Джонни также появилась улыбка. — Нет, Джейн тоже не в моем вкусе. Мне не нравятся жеманные блондинки.

— Она пока еще не жеманилась.

— Будет, можешь мне поверить.

— Как вы в себе уверены, Равенсби! Может, это проистекает из обширного опыта? — продолжала подтрунивать над возлюбленным Элизабет.

— Да, черт побери, ты совершенно права, моя маленькая милая Битси. И если ты не перестанешь донимать меня этими разговорами, за которыми стоят одни только сплетни, я обниму тебя и поцелую прямо на глазах у всех твоих соседей!

— Ты мне угрожаешь? — Элизабет ничуть не выглядела встревоженной.

— Абсолютно верно!

Элизабет смерила его оценивающим взглядом и ответила:

— Ну что ж, возможно, в таком случае я отвечу тебе таким же пылким поцелуем.

— Невозможно, дорогая, ты этого не сделаешь. — Джонни поглядел на нее из-под своих длинных темных ресниц. — Ты уже не в том возрасте.

— Заносчивый нахал!

— Нет, просто откровенный человек. Поверь мне, я крутился в свете гораздо больше твоего и видел таких вот сестриц Жерард больше, чем ты можешь себе представить.

Джонни был прав. Не ошибался он и относительно неукротимого любопытства сестер Жерард.

— Что же мне сказать Люси и Джейн? — с легким вздохом проговорила Элизабет. Лукавая улыбка исчезла с ее лица, и вместо нее на нем появилось выражение неподдельной озабоченности. Они уже миновали сад и почти вплотную подошли к своим спутникам, собравшимся на вершине холма.

— А ничего! — выразительно объявил Джонни. — Ты не должна отчитываться перед ними в делах, которые касаются только тебя. И они не имеют никакого права задавать тебе вопросы по поводу твоей личной жизни.

— Мы тут, в деревне, живем несколько иной жизнью, и личная жизнь каждого чаще всего становится достоянием всех остальных.

— Как и везде, дорогая, — пожал плечами Джонни, — Но если ты позволишь окружающим переступить определенную грань, они съедят тебя заживо.

— Может, мне сказаться больной? — с надеждой спросила Элизабет. С каждым шагом они все ближе подходили к гостям, столпившимся возле строившегося фундамента. Перспектива провести весь остаток вечера с сестрами Жерард вдруг показалась ей невыносимой.

— Может быть, но позже. — Легкая улыбка искривила губы Джонни. — Если только я не придумаю что-нибудь более правдоподобное.

— Сейчас я уже жалею, что вчера вечером не отправила гонца и не отменила приглашение. Так и нужно было сделать — пусть даже в полночь!

— Аминь! — пробормотал Джонни, и на лице его появилась ничего не выражающая светская улыбка — они подошли так близко к остальным гостям, что те уже могли услышать их разговор. — Ну что, Монро, ты уже успел объяснить, зачем этому дому нужен такой мощный фундамент? Меня особенно восхищает то, как Монро загодя удается вычислить необходимую степень прочности стен и кровли. Расскажи им, как ты обучался этому в Риме.

После этого Джонни проявил себя настоящим дипломатом и с большим умением направлял беседу в течение всего времени, которое потребовалось, чтобы обойти здание, вернуться в дом и даже пообедать. Он развлекал гостей историями из жизни лондонского двора, который находился так далеко, что обитателям Нортумбрии казалось, будто он существует на другой планете, рассказывал о китайских морях и своих торговых складах на Востоке, описывал великолепные дворцы императоров Сунг, куда англичанину попасть было практически невозможно. Помимо всего прочего, Джонни пообещал дамам прислать тонкие французские вина — очень дорогие и исчезнувшие в Англии с тех пор, как началась война. Мужчинам же он посулил выдержанное бренди, купить которое было невозможно ни за любовь, ни за деньги.

Они еще немного поговорили о войне на континенте, а затем — о возможном столкновении между Шотландией и Англией.

— Господи, я все же надеюсь, что до этого не дойдет, — пробормотал лорд Эйтон. — Из всех возможных вариантов Лондон далеко не всегда выбирает лучшие. — Выходец из старинной романско-католической семьи, лорд Эйтон имел собственный взгляд на смену правления. — Не обращайте внимания на Ганноверов, — добавил он, умолчав только о своей ярой приверженности якобинцам.

— Ни для кого не секрет, что шотландский парламент также озабочен сменой правления, — заметил Джонни.

— Так что же, шотландцы собираются встать на тропу войны? — осведомился Эйтон. Как и большинство провинциальных дворян, он привык говорить без обиняков.

— Пока что это спорный вопрос, — уклончиво ответил Джонни. Он не собирался выкладывать секреты никому из англичан, вне зависимости от того, какой стороне тот симпатизировал.

— Мой кузен-шотландец сообщил мне, что графства повышают налоги, — проговорил Эйтон. — Будь я проклят, если это не пахнет войной. А на прошлой неделе из Донкастера прибыл конный полк. Мы снова окажемся в самой гуще потасовки.

Граница между Англией и Шотландией представляла собой линию, произвольно проведенную на карте, и многие члены больших семей, жившие по обе стороны этой искусственной границы, зачастую предпочитали защищать семейные, а отнюдь не национальные интересы того государства, гражданами которого оказались по воле случая.

— Ходят разговоры о возможном союзе. Не устранит ли это угрозу войны? — поинтересовался Джордж Болдуин.

— Комиссия, работавшая над таким соглашением, распушена еще в феврале. Это никому не интересно. А что, в Вестминстере над этим снова задумались? — Со стороны Джонни это был всего лишь вежливый вопрос, предназначенный только для того, чтобы поддержать беседу. В Шотландии никто не хотел такого союза — разве что магнаты, которые владели собственностью в Англии и имели места в совете директоров Ист-Индской компании. Разумеется, они боялись войны, которая могла лишить их всего этого. Кроме того, финансовые интересы в Лондоне и Бристоле, контролировавшие английский парламент, были категорически против того, чтобы Шотландия посягала на зону их торговых интересов. Что же касается лондонского двора, то если бы тому удалось заставить Шотландию согласиться со сменой правления, он и в дальнейшем мог бы полностью контролировать ее. Так что в заключении союза сейчас не была заинтересована ни одна из сторон.

— Турлоу, который представляет в парламенте наш избирательный округ, сообщил, что тори снова зондируют этот вопрос. Вроде как пробуют воду, прежде чем в нее войти.

— Или кидают пробный шар, желая выяснить настроения своих противников, — предположил Джонни.

— Стало быть, вы скоро снова уезжаете, чтобы участвовать в работе вашего парламента? — спросил Джордж.

— Да, в самое ближайшее время, — с нарочитой неопределенностью ответил Джонни. Он, похоже, нашел способ, с помощью которого им с Элизабет удастся отделаться от гостей. — К сожалению, перерыв оказался недолгим. Если вам когда-нибудь доведется оказаться в Эдинбурге или Равенсби, прошу вас всех быть моими гостями, — со всей сердечностью, на которую был способен, добавил он.

Как бы то ни было, Джонни удалось проявить себя перед местной публикой с самой лучшей стороны. Он также сумел предупредить дальнейшие бесцеремонные вопросы со стороны сестер Жерард. А после того как было покончено с десертом, Джонни учтиво обратился к высокому обществу:

— Я обещал леди Грэм взглянуть перед отъездом на ее винные погреба, чтобы знать, что присылать ей по возвращении домой. К сожалению, я крайне ограничен во времени, поэтому, надеюсь, вы простите нас, господа.

Вслед за этим они с Элизабет вышли из-за стола и вежливо попрощались со всеми гостями.

После изрядной доли выпитого за обедом вина Монро не возражал против того, чтобы остаться за хозяина и продолжать развлекать гостей, а еще позже, отведав другие сорта вин из погребов Равенсби, он пришел к выводу, что даже жеманные блондинки временами могут быть весьма привлекательны.

Наконец-то Джонни и Элизабет оказались наедине. Они были безмерно рады и никак не могли поверить, что им так легко удалось отделаться от гостей.

— Как я тебе благодарна! — прошептала она, бросаясь к нему на шею раньше, чем за ними успела закрыться дверь ее дпальни.

— С моей стороны это был чистой воды эгоизм, дорогая, — мягко ответил Джонни, крепко обняв Элизабет и одновременно толкнув ногой дверь, отчего та захлопнулась со страшным грохотом. — Я буквально минуты считал и не мог более так бездарно тратить время.

— М-м-м, как мне это нравится… — Руки Элизабет скользнули по его спине, обтянутой тонким льном. — Весь день я мечтала прикоснуться к тебе и никак не могла себе этого позволить.

— А мне с десяток раз хотелось вытащить тебя из-за обеденного стола и унести в спальню. «А может, черт с ними со всеми?» — думал я.

— Сестры Жерард обсуждали бы это до конца своих дней.

— Именно эта мысль меня и удержала, — улыбнулся Джонни. Наконец-то его улыбка стала чудесной, как всегда, когда она предназначалась одной только Элизабет, и никому больше.

— Значит, в нашем распоряжении еще полтора дня, — прошептала она, сияя счастливой улыбкой.

— Два с половиной.

Элизабет отпрянула и, удивленно посмотрела на Джонни, — Но ты же говорил, что уедешь в шесть утра в пятницу!

Джонни еще крепче стиснул ее в своих объятиях и проговорил:

— Я решил остаться до субботы.

Лицо Элизабет снова озарилось радостью, и она констатировала:

— Это потому, что ты так меня любишь!

— Потому что я так тебя люблю, — эхом повторил Джонни.

Последующие дни, проведенные вместе, состояли из неистощимых любовных утех, пленительной лени, отдаваясь которой они валялись в постели и поздно завтракали, счастливых прогулок по тенистому лесу или вдоль медленно движущегося речного потока, нагретого жарким летним солнцем. Как-то раз они отправились на верховую прогулку, однако, когда на следующее утро Джонни предложил повторить ее, Элизабет отказалась, сославшись на то, что для подобных развлечений у нее «слишком нежная попка».

— Вот это мы сейчас и проверим, — с серьезным видом проговорил Джонни и, подняв ее на руки, отнес в сарай возле конюшни, где так чудесно пахло свежим сеном…

Втроем с Монро они устраивали почти семейные ужины, и молодой архитектор не мог надивиться на поведение своего кузена, который обычно никогда не позволял себе выражать свои чувства прилюдно. Сейчас тем не менее он обращался к Элизабет не иначе как «моя дорогая» и «любимая», садился рядом с ней и кормил ее с ложечки. А иногда они менялись ролями. Такого Джонни Кэрра Монро еще никогда не доводилось видеть. А ведь он знал его всю жизнь!

В последнюю ночь, которую Элизабет и Джонни провели вместе, они были скорее нежными, чем ненасытными. Как будто в предыдущие дни они сполна утолили свою жажду. Однако это было не так. Сердца обоих наполняла тихая грусть, поскольку и он, и она понимали, что до неизбежного расставания остаются считанные часы.

Их поцелуи были неторопливыми и долгими, словно они хотели как можно крепче запечатлеть в своих душах воспоминание об этих последних минутах, а любовные игры утратили прежнюю порывистость и безудержность, которые уступили место бесконечной нежности и ласке.

Элизабет не осмелилась бы назвать это любовью, поскольку это слово вообще не вязалось со всей предыдущей жизнью лэйрда Равенсби, однако она ощущала в себе незнакомую прежде страсть и со страхом думала, что станется с ней, если она вдруг потеряет этого человека.

Что же касается Джонни, то он испытывал чувство утраты, был озабочен и мрачен. Он не узнал бы любовь, даже постучись она в его двери разодетая в шелка и с плакатом на шее, но сейчас, еще не успев расстаться с Элизабет, он уже скучал по этой женщине. Именно отсюда бралась теперь эта, незнакомая ему доселе, нежность.

Именно в эту ночь сладкой любви Элизабет поймала себя на том, что думает: как замечательно было бы иметь ребенка от этого необузданного и прекрасного мужчины. Впрочем, она тут же испугалась этой мысли и отбросила ее.

Однако мысль эта не оставляла ее, поскольку являлась порождением ее самых потаенных чувств. В течение всех восьми лет своей одинокой жизни со старым Хотчейном она мечтала о ребенке. И каждый раз, когда неизменно, из года в год, словно по часам, приходили месячные, сердце ее снова и снова наполнялось тоской и безнадежностью. Конечно, ей было легче винить в этом своего престарелого мужа, нежели — какая ужасная мысль! — допустить возможность, что бесплодна она сама. Но кто мог знать наверняка…

По мере того как шли годы, ее мечта о ребенке становилась все более навязчивой. Она ловила себя на том, что разглядывает чужих детей с какой-то гнетущей тоской. Когда они смеялись, ей хотелось расцеловать их пухлые щечки, когда плакали — утереть слезы. Неужели настанет день, когда вот такое чудесное маленькое существо обратится к ней с этим волшебным словом — «мама»?

После смерти Хотчейна Элизабет перестала думать о детях, занятая лишь необходимостью утвердиться в новом для себя качестве — свободной вдовы. У нее не было ни секунды свободного времени. Сначала она воевала со своим папашей, возжелавшим снова выдать ее замуж, затем была занята выбором и покупкой земли, составлением планов и приготовлениями, необходимыми для начала строительства. Однако сейчас, когда она лежала рядом с горячим и восхитительно мужественным Джонни Кэрром, мысль о детях вновь вспыхнула в ее сознании.

— У тебя есть дети? — проронила она в вечернем сумраке едва освещенной пламенем свечей комнаты.

Находившемуся в полудреме Джонни показалось, что его ударили обухом по голове.

— Что? — непонимающе переспросил он, думая, что ослышался.

— Я просто подумала, есть ли у тебя дети.

— А почему ты спрашиваешь? — насторожился он.

— Да так, интересно… — Элизабет почувствовала, как ее душу начинает глодать червячок зависти: наверняка есть какая-нибудь счастливица, которой удалось заиметь от него ребенка.

— Откуда мне знать. — Обычные мужские увертки.

— Нет, скажи!

Джонни тяжело вздохнул. По тону Элизабет он понял, что на сей раз отвертеться не удастся и ответить на ее вопрос ему все же придется.

— Да, несколько, — неохотно признался он.

— Это очень неопределенно.

— Я никогда не спал с девственницами, а возможность того, что родится ребенок, существует всегда. Поэтому они наверняка есть, но я не знаю, сколько и у какой из бывших со мной женщин.

— Ты хочешь сказать, что спал с замужними женщинами?

— Чаще всего — да, — снова вздохнул Джонни. — Но почему ты завела этот разговор?

— Просто я подумала о том, как приятно родить от тебя ребенка.

— Боже милостивый… — застонал Джонни, и мысли его тревожно заметались.

— Не волнуйся, я не собираюсь тебя ни к чему принуждать.

— Сейчас уже поздно об этом говорить, — пробормотал Джонни. Он никогда не боялся принуждения со стороны женщин, а тех из них, кто все же пытался его к чему-либо принудить, умел блестяще поставить на место. Но сейчас он был явно встревожен. Высвободив руку из-под спины Элизабет и перекатившись по постели, Джонни улегся на бок и подпер голову ладонью.

— Ты считаешь, я должен был подумать о том, как лучше предохраняться? — спросил он чуть охрипшим от волнения голосом, не сводя пристального взгляда с Элизабет. На какое-то мгновение ему показалось, что разговор сейчас коснется одной из двух крайне нежелательных в постели тем — или женитьбы, или денег.

— Никто из нас не утруждал себя тем, чтобы задуматься об этом, — ровным голосом ответила Элизабет. — Я не собираюсь от тебя ничего требовать.

— Я слышал разговоры о том, что ты не можешь иметь Детей, — проговорил Джонни, успокоенный тем, что разговор о женитьбе ему не грозит. Что же касается денег, то он всегда был щедр к своим любовницам. Джонни Кэрр не привык считать гинеи в постели.

— Ну вот, видишь, значит, тебе тем более нечего опасаться, — с наигранным оживлением бросила Элизабет. Однако глаза ее наполнились слезами, а нижняя губа предательски задрожала. Она никогда не могла до конца поверить в свою неполноценность, и в душе ее все еще продолжала жить надежда.

— О Боже… Прости меня ради всего святого! — пробормотал Джонни, обняв Элизабет и прижав ее голову к своей груди. — Я не хотел быть таким бесчувственным скотом, — добавил он, нежно гладя ее волосы.

— Ты же… не знал… что мне будет больно, — ответила Элизабет жалобно, изо всех сил пытаясь удержать слезы. Заботливый тон и утешения Джонни причиняли ей лишь большую боль.

— Не плачь, моя родная, прошу тебя, — прошептал он, вытирая ручейки слез, уже струившихся по ее щекам. — Возможно, когда-нибудь у тебя все же родится ребенок. — Это было так не похоже на Джонни Кэрра, что, произнеся последнюю фразу, он даже не поверил собственным ушам и подумал: «А не спятил ли я вконец?» Однако он был странным образом тронут горем Элизабет. Сейчас она выглядела такой маленькой и беззащитной!

— В конце концов, эта не твоя забота, — задиристо проговорила она, пытаясь превозмочь душевную боль и понимая, что разговоры о детях заставляют Джонни чувствовать себя неловко. — Не будем больше говорить об этом.

— Вот и прекрасно! — со вздохом и облегчением согласился Джонни. Как и все мужчины его положения, он предпочитал вести вольную, полную развлечений жизнь, свободную от каких-либо обязанностей и ограничений. Для богатых, как он, господ правил не существовало. То было время, когда аристократы и богачи могли безнаказанно удовлетворять свою похоть, не будучи ни перед кем в ответе. Правила обязывали жениться на матерях своих детей лишь бедняков да низкорожденных.

— А ну-ка, улыбнись! — приказал Джонни, бережно развернув Элизабет к себе лицом. Он склонился над ней и принялся целовать ее лоб, глаза, уши. По телу Элизабет стало разливаться тепло, исходившее от него, и она почувствовала, как счастье вновь возвращается в ее сердце. — Если хочешь, я могу тебе спеть, — с озорной улыбкой предложил Джонни.

Элизабет молча смотрела на его мужественное лицо, которое игра света и тени делала еще более утонченным. Синие глаза под густыми черными ресницами сулили ей все наслаждения, о которых она только могла мечтать, а чувствительные изгибы губ навевали мысль о совсем иных, нежели пение, забавах. Она ощутила, что, помимо исчезнувшей было радости, к ней возвращается и желание. Одарив Джонни улыбкой роковой соблазнительницы, она прошептала:

— А теперь рассуди, Равенсби: с какой стати мне слушать твое пение, если в мой живот упирается твой в прямом смысле выдающийся член!

— Что это у тебя на уме? — притворился непонимающим Джонни, и в его синих глазах промелькнула хитрая усмешка.

— В моем распоряжении еще несколько часов, в течение которых я могу пользоваться тобою.

— А я — развлекать тебя, — приглушенным голосом согласился он.

— Какое счастье, что хоть в чем-то мы с тобой согласны! — Элизабет провела пальцем по его черным бровям.

— А разве так не всегда, Битси, котеночек мой? — Прошептал Джонни. Взяв Элизабет за руку, он поднес ее ладонь к своему рту и принялся нежно водить языком розовым пальцам.


Утро наступило слишком рано, слишком неожиданно! Словно невиданный золотой цветок, над Ридсдейлом поднялось солнце. Не размыкая объятий, любовники молча лежали в постели и наблюдали, как тают последние тени в их маленькой вселенной и комната наполняется мягким утренним светом. Оба знали, что отъезд в Эдинбург больше откладывать нельзя.

Умиротворенная, полная любви и нежности, лежа в объятиях Джонни, словно ребенок в колыбели, Элизабет сказала:

— Не забудь навестить меня, когда позволят государственные дела. К тому времени у нового дома уже успеют построить стены.

— Обязательно, — пообещал Джонни, гладя волосы возлюбленной. — Я приеду сразу же, как только смогу.

За эти дни между ними возникло нечто новое, чему невозможно было подобрать определение — то ли любовь, то ли глубокая привязанность, — некое блаженное заклятие, которым они стали повязаны друг с другом. И их прощальный поцелуй был сладок и нежен.


И было еще одно прощание — на усыпанной гравием дорожке перед домом в присутствии Монро, Редмонда, слуг и телохранителей. Джонни галантно поклонился, Элизабет приветливо улыбнулась, после чего они обменялись принятыми в свете и подходящими к случаю любезностями. Снова превратившись в обходительного кавалера, Джонни запечатлел на ее руке легкий поцелуй и, взобравшись на коня, присоединился к Монро, который некоторое время терпеливо ждал, пока закончится церемония прощания.

— До свидания, Джонни, — проговорила Элизабет, поднимая руку в прощальном жесте.

В этот момент Джонни наклонился, чтобы проверить подпругу, и, казалось, не услышал ее, однако Монро подтолкнул его, и, выпрямившись в седле, Джонни взглянул на возлюбленную и ответил:

— Прощай, Элизабет. — Вид у Джонни был отстраненный, словно мысли его уже витали где-то далеко.

Элизабет постаралась отогнать от себя острое и мгновенное разочарование. Она понимала умом, что Джонни — занятой человек, которому спустя несколько часов предстоит приступить к выполнению своих обязанностей в парламенте, да и в дальнейшем заниматься управлением целой торговой империей. Его жизнь не могла вращаться исключительно лишь вокруг ее особы. И все же сердце с трудом воспринимало доводы разума, и то огромное счастье, которое он подарил ей, было омрачено последними минутами расставания.


Кони скакали ровным галопом. Путь до Эдинбурга предстоял неблизкий, и мужчины торопились. Джонни уже сожалел о том, что задержался так надолго, а Монро опасался, что им не удастся поспеть в столицу к сроку — ведь на утро у них уже была назначена встреча.

Мужчины скакали на север в молчании. Если бы им вздумалось поговорить, то из-за свиста ветра и тяжелого топота копыт пришлось бы кричать во все горло. К тому же Джонни не сомневался, что Монро при первой же возможности станет выговаривать ему за их легкомысленную поездку в «Три короля». Что ж, у него были для этого все основания. Однако для самого Джонни это уже представлялось чем-то вроде перевернутой страницы или прочитанной главы. Все его мысли теперь были сосредоточены только на одном — парламентской сессии и в первую очередь на Акте о безопасности. Если Лондон согласится утвердить его, это станет самым главным событием в истории Шотландии со времени слияния двух государств. Если отвергнет… надо будет проследить за тем, чтобы продолжалась мощная поддержка сил, противостоящих придворной партии. Если за короткий перерыв в работе парламента деньгам королевы удалось переманить на свою сторону еще нескольких лордов, которые проголосуют теперь в поддержку закона о субсидировании английской армии, Аондон вполне может протолкнуть его. Мозг Джонни лихорадочно работал, перебирая имена тех, кто голосовал против, и тех, кто теперь может проголосовать за.

Когда мужчины ненадолго остановились, чтобы перекусить и дать отдых лошадям, Джонни внутренне был готов к неприятному разговору с Монро. Впрочем, подумал Джонни, глядя на выражение лица своего кузена, это скорее будет допрос.

Разговор начался достаточно безмятежно. Ожидая, пока им принесут еду, мужчины сидели за столом и потягивали эль. Сначала они поговорили об удивительной красоте места, выбранного Элизабет для строительства нового дома, о тех ее соседях, с которыми они успели познакомиться, о сестрах Жерард, об исключительном умении Редмонда обращаться с ножом.

— Впрочем, ты ведь не видел, как он это демонстрировал, не так ли? — спросил Монро.

— Лорд Эйтон утащил меня в конюшню, желая похвастаться своим гунтером[15], но пять или шесть бросков я видел. Весьма впечатляюще. Этот парень, похоже, может за пятьдесят шагов подрезать крылья мухе.

— Элизабет с ним повезло.

— А ему — с ней, — улыбаясь, ответил Джонни. — Я полагаю, гораздо приятнее иметь ее хозяйкой, нежели старого Хотчейна хозяином.

— Элизабет по-настоящему добра. Это качество редко встретишь в красивых женщинах. Вдобавок она весьма умна и искусна. Ты не находишь, что ее проект фасада просто великолепен?

— Да, он замечателен. Но и сама она — замечательная женщина, — согласился Джонни. В этот самый момент мальчишка из прислуги поставил перед ними блюдо с зажаренной курицей и свежеиспеченный хлеб. — Хотелось бы мне, чтобы она была более доступной!

Монро поднял глаза на кузена, нож, который он только что занес над курицей, повис в воздухе.

— Ты говоришь так, будто она неприступна.

— Для меня — да. Ты знаешь, что в ближайшее время я не собираюсь жениться, а Элизабет — не из тех женщин, которых можно взять в любовницы.

— Ты имеешь в виду, что этому мешает ее благородное происхождение? А как же в таком случае Роксана? — Монро даже отложил в сторону нож.

— Тебе прекрасно известно, что она не является моей официальной любовницей. Так же, как и Джанет Линдсей, и многие другие. — Джонни не понравилось, что Монро вдруг завел речь о происхождении Элизабет. — Может, дело в том, что я ненавижу Гарольда Годфри больше, чем кого бы то ни было еще на этой грешной земле.

— Но Элизабет отдалилась от отца.

Джонни внимательно взглянул на родственника.

— У нас завязался спор? — осведомился он.

— Просто я не хочу, чтобы ты стал причиной ее несчастья. Ты это знаешь.

— Никогда не был и не буду. — Джонни отложил курицу, пристально посмотрел в глаза Монро и отчеканил: — И я, и Элизабет — мы оба прекрасно отдаем себе отчет в том, что означают и как следует рассматривать… наши отношения.

— Когда мы уезжали, я понял из слов Элизабет, что она рассчитывает на то, что со временем ты вернешься в «Три короля».

Джонни умело изобразил неловкость:

— Ну-у… Может, что-то в этом роде я ей и сказал…

— Но ведь ты не вернешься, — наклонился к нему Монро.

Джонни поколебался. Поза Монро, его голос были наполнены сдерживаемым гневом.

— Нет, — ответил он после недолгого молчания. — Вне зависимости от того, что ты по этому поводу думаешь. Она, — уже более мягко добавил он, — является дочерью моего заклятого врага, принадлежит к семейству, которое испокон века являлось противником клана Кэрров. Пусть сейчас, пока работает парламент, мечи вложены в ножны, но Англия все равно остается нашим смертельным врагом. Она понатыкала свои гарнизоны вдоль всей границы, постоянно усиливает их. Но если отбросить политику в сторону… честно говоря, я просто не хочу жениться.

Монро откинулся в кресле, горячности его вдруг как не бывало.

— И это, конечно, относится и к Элизабет Грэм? — полувопросительным тоном констатировал он.

— Да. Извини. — Джонни знал о привязанности, которую его кузен испытывал к Элизабет. Он и сам чувствовал неподдельное сожаление. Элизабет Грэм была не из тех жен-шин, которые легко забываются.

— Она это переживет, я уверен, — с удивительным спокойствием проговорил Монро, словно ему наконец удалось смириться с решением Джонни. — После восьми печальных лет жизни с Хотчейном разочарование по поводу тебя покажется ей комариным укусом, — добавил он с откровенностью, которая могла быть лишь результатом многолетней дружбы.

— Вот именно, — обезоруживающе улыбнулся Джонни, довольный тем, что увидел наконец-то старого Монро. Он рассматривал его превращение в галантного рыцаря лишь как временное помрачение ума, произошедшее в последнее время. — Элизабет сама любит говорить о свободе, которую дает ей ее положение вдовы, так что будь уверен, она не зачахнет, лишившись моего общества.

— Тем более что в течение следующих двух лет она будет занята своим строительством.

— Тем более что у нее под рукой всегда имеется Джордж Болдуин, — цинично добавил Джонни, хотя и почувствовал легкий укол ревности от одной этой мысли. — Как ты полагаешь, кого англичанам удалось подкупить за время нашего отсутствия? — продолжал он, словно почувствовав, что необходимо сменить тему разговора. — Я думаю, Белхэйвена и Монтроза. Может, еще и Селкирка.

— Вопрос только в том, сколько им заплатили, — согласился Монро, снова принимаясь за еду. — Вся эта троица уже давно запродала Шотландию.

Джонни ощутил острый приступ ненависти.

— Англия ведет грязную игру, — пробормотал он сквозь зубы, — и нищета Шотландии ей в этом только на руку.

— Двор не сможет победить.

— Сейчас я в этом уже не так уверен. — В голосе лэйрда Равенсби послышались нотки усталости. — А впрочем, возможно, ты и прав, — улыбнулся он. — Может статься, нашему Давиду и удастся одолеть этого Голиафа. В этом большую услугу нам может сослужить война на континенте.

— И то, если Лондон все же одобрит Акт о безопасности.

— Да, и если…

Разговор двух мужчин вертелся вокруг серьезного положения Шотландии, и Элизабет Грэм была окончательно забыта.

16

На следующее утро они въехали в пригороды Эдинбурга. Их кони были взмылены и спотыкались, сами всадники покачивались в седлах от усталости. Вернувшись в Равенсби-хаус, Джонни едва успел вымыться, перекусить и переодеться, поскольку опаздывал на условленную встречу с Роксбургом и Флетчером. Перед возобновлением в понедельник парламентских слушаний руководство деревенской партией намеревалось выработать свою стратегию.

— Ты выглядишь просто жутко, — констатировал Роксбург, когда Джонни рухнул на стол в таверне Стейла.

— Я выгляжу лучше, чем себя чувствую. — Джонни провел ладонями по все еще влажным волосам и еще ниже сполз на стуле. — В последнее время я мало спал, — охрипшим от усталости голосом пояснил он. — Расскажите, что тут произошло без меня. Что я пропустил?

— Во-первых, ты пропустил морскую прогулку и вечеринку, устроенную Рокси, — колко заметил Роксбург.

— О, черт! — промычал Джонни. Он даже забыл извиниться перед ней за свое отсутствие.

— Однако твой брат проявил благородство и заменил тебя. Во всех отношениях, — цинично пояснил Роксбург. — Если, конечно, тебя это интересует.

— Слава Богу! — с облегчением проговорил Джонни.

— Я не вижу на твоем лице отчаяния, — пошутил Роксбург. Они дружили с Джонни уже много лет, и он знал повесу-лэйрда не хуже, чем самого себя.

— А что я пропустил из политических событий? — В данный момент Джонни не был настроен обсуждать степень привязанности к своей бывшей любовнице. Его волновали более серьезные темы.

— Посланцы Лондона положили кругленькие суммы в карман кое-кого из наших, — с холодным сарказмом сообщил Флетчер, оторвавшись от своего завтрака. — Ходят слухи, что Твидейл давит на Годольфина в интересах признания акта.

— Ну, и что говорят? Согласится на это Лондон? — Круг шотландских политиков был невелик, и главным источником информации для них обычно служили слухи.

— Поговаривают, что Годольфин все же капитулирует.

Несмотря на то что весть была приятной, Джонни не торопился ликовать. Он слишком хорошо знал англичан и поэтому лишь сдержанно сказал:

— Ну что ж, скоро узнаем.

Однако потребовалось еще два дня ожесточенных торгов и закулисной возни, в ходе которых правительство отчаянно пыталось спасти свою программу и не желало признать собственное поражение.

Наконец Твидейл понял, что если Лондон не согласится признать акт, парламентская сессия 1704 года, как и прошлогодняя, ни за что не пропустит законопроект о финансировании английской армии. Указания, полученные им от лорд-казначея Годольфина — главного министра королевы Анны, — были однозначны.

В письме, полученном Твидейлом от Годольфина, говорилось, что в случае, если меры окажутся тщетными и переговоры зайдут в тупик, Твидейлу, как верховному английскому эмиссару в Шотландии, дается разрешение «именем британской короны» одобрить Акт о безопасности, превратив его таким образом в закон. Именно это он и сделал 5 августа.

Услышав эту весть, палата представителей взорвалась бурей радостных криков и восторженных оваций. Шотландский парламент, который более двух лет твердо добивался того, чтобы забрать полномочия у английской короны и взять их в собственные руки, одержал наконец крупную победу.

Однако Англия рассматривала конституционные идеи шотландских парламентариев и их очевидное стремление укрепить свою власть, отобрав ее у британской монархии, как опасную и крайне заразную болезнь. 28 августа — перед тем как в парламенте должно было начаться обсуждение вопроса о вооружении Шотландии, Твидейл, повинуясь полученным из Лондона указаниям, объявил очередной перерыв в работе законодательного собрания. Депутатам было сказано, что он продлится до 7 октября.

Однако Лондон не собирался разрешать шотландским парламентариям вновь приступить к своей работе вплоть до того момента, пока двор королевы Анны снова не укрепит свои властные позиции. 13 августа Марльборо одержал важную победу над французами при Бленхайме, о чем в Лондоне, правда, узнали лишь двадцать первого числа. Теперь можно было разобраться со строптивой Шотландией.


Пока Джонни отдавал все время нелегкой борьбе за независимость Шотландии, Элизабет тоже не сидела сложа руки, занималась важными, по ее мнению, делами, хотя они носили исключительно личный характер.

Впервые в жизни у нее задерживались месячные.

Поначалу ей и в голову не приходило, что она могла понести — слишком часто она обманывалась на этот счет в предыдущие годы. И теперь с ее стороны было бы слишком самоуверенно ожидать от судьбы такого королевского подарка, как рождение ребенка от Джонни Кэрра. Поэтому Элизабет изо всех сил старалась отбросить пустые надежды и гнала эти мысли прочь. Однако они упорно продолжали снова и снова тревожить Элизабет! Вскоре Элизабет уже не могла думать ни о чем другом. Незнакомое доселе счастливое возбуждение целиком и полностью овладело ее сердцем, разумом и душой. Сотни раз она подсчитывала дни, выясняя, на сколько задерживаются месячные — сначала на пальцах, а затем — на бумаге, словно выведенные чернилами цифры выглядели убедительнее, нежели высчитанные в уме.

Прошло пять дней. Затем неделя… Неужели случилось то, о чем она мечтала так страстно и так… безнадежно?

Прошло десять дней, и закончился август. Затем минуло еще две недели.

Элизабет была ослеплена своей возродившейся надеждой, она кружила ей голову. Она уже и думать забыла о начатом ею строительстве, а ведь до того оно составляло всю се жизнь! И хотя она появлялась на строительной площадке ежедневно, контролируя и давая указания, выслушивая предложения и отвечая на вопросы, ею овладело странное безразличие. Теперь она была равнодушна ко всему, кроме волшебного таинства, вершившегося в ее теле.

Значит, она не бесплодна?

Неужели у нее наконец родится собственный ребенок, которому можно будет отдать всю себя?

Неужели все ее слезные молитвы были услышаны, и благодаря причудливому зигзагу судьбы с похищением Робби Кэрра жизнь ее теперь в корне переменится?

Однако, предаваясь мечтам о будущем младенце, Элизабет не тешила себя напрасными иллюзиями в отношении Джонни Кэрра. В ночь накануне отъезда он достаточно откровенно выразил свое мнение по поводу детей. С тех пор Уже минул месяц, а от него не пришло ни единой весточки. Правда, из Равенсби прибыли обещанные шелка — роскошные и в огромном количестве, но Элизабет не без основания полагала, что прислал их все же не Джонни, а Монро. Она даже не была уверена в том, что приложенная записка была написана рукой Джонни Кэрра. В коротких сдержанных фразах не было ни малейшего намека на то, что между ними произошло. Там лишь выражалась надежда на то, что ей понравятся шелка, и содержались наилучшие пожелания в отношении строительства нового дома. Да и подписано это послание было странно: просто — «Равенсби», словно Джонни адресовал его одному из своих адвокатов.

В памяти Элизабет жило мучительное воспоминание о последних минутах прощания, до сих пор перед ее глазами стоял его отсутствующий взгляд. Слишком долго ее жизнь представляла собой цепь компромиссов и полумер, чтобы теперь ожидать от нее неожиданного и безоблачного счастья. В первый день сентября Элизабет отметила маленький, но очень важный для нее «юбилей»: ее месячные опаздывали уже на две недели. Радости ее в тот день способствовало и появление Джорджа Болдуина. Он заехал, чтобы передать ей новую книгу, полученную из Лондона, а заодно и посмотреть, как продвигается строительство.

Когда они сидели за чаем, Болдуин шутливо заметил:

— Вы просто сияете, Элизабет. Вы, вероятно, провели слишком много времени на солнце? Или этому есть иная причина? — Он обладал достаточным тактом, чтобы не делать прозрачных намеков.

Элизабет улыбнулась, подумав, насколько этот человек отличается от Джонни Кэрра, которому было наплевать буквально на все. Кэрр просто брал то, что ему хотелось, и не задумывался ни о чем на свете.

— Возможно, в этом виновато и солнце, — с улыбкой согласилась она, — а может, и горячий чай. Но не стану с вами лукавить, Джордж, у меня действительно хорошее настроение. Вы же сами видели, как продвигается стройка. — Она не хотела, да и не могла раскрывать кому бы то ни было истинную причину своей радости.

— Я поражаюсь вашей разносторонности, Элизабет. Ведь большинство женщин довольствуются выполнением обычных домашних обязанностей.

Ей хотелось поправить его, сказав, что у большинства женщин нет в отцах Гарольда Годфри и им не «посчастливилось» побывать замужем за Хотчейном Грэмом. Женщина быстро набирается мудрости и опыта, когда ей приходится противостоять таким беспринципным и одиозным особам противоположного пола. Однако, оставив эти мысли при себе, она вежливо возразила:

— Это всего лишь еще одна из сторон выполнения, как вы говорите, домашних обязанностей. Ведь я вдова, и мне приходится учиться делать все самой, — добавила она, словно поясняя соседу свою мысль.

— Вам нет нужды и дальше оставаться вдовой, Элизабет. Стоит вам сказать мне «да», и я с радостью приму на свои плечи все трудности, которые вас тяготят.

Болдуин отставил в сторону бокал и смотрел на Элизабет с выражением беспредельной преданности, которое было ей так хорошо знакомо. Оно появлялось на его лице каждый раз, когда он делал ей предложение руки и сердца, что случалось уже не в первый раз.

— Благодарю вас, Джордж. Вы знаете, как я ценю вашу дружбу, но вам также известно, что еще выше я ценю свою свободу. Хотчейн был очень тяжелым человеком…

И тут Элизабет без зазрения совести разыграла целую пантомиму. Она потупила взор и всем своим видом изобразила неописуемую горечь, которую причиняют ей тягостные воспоминания о первом браке.

— Да, — горячо воскликнул Джордж, — он был ужасным человеком! Вы заслуживаете счастья и покоя. Но ведь все мужчины разные, — добавил он, всем сердцем понимая, какое отвращение к браку должна испытывать Элизабет после первого опыта семейной жизни с Хотчейном. — И хотя я никогда не осмеливался равнять себя с вашей кристальной душой, я был бы счастлив и польщен предложить вам свое сердце.

Для Элизабет Джордж Болдуин являлся человеком-загадкой. Его доброта казалась настолько всеобъемлющей, что в нее было невозможно поверить. Точно такой же неправдоподобной казалась и чистота его помыслов, особенно в этом обществе, где веками культивировалась беспринципность. Болдуин не вызывал в ее душе никаких чувств, Элизабет относилась к нему с обычной доброжелательностью и некоторой настороженностью и поэтому никогда не знала в точности, как вести себя с этим человеком.

— Вы очень добры, Джордж, но прошу вас, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Мысль о замужестве не привлекает меня, поверьте. Хотчейн хотя бы после смерти проявил ко мне определенную щедрость, а больше я ни в чем не нуждаюсь.

— Но вам может стать одиноко, Элизабет.

Ей и сейчас было одиноко без того буйного и необузданного молодого повесы, который, должно быть, уже забыл ее. Однако, приученная за многие годы к осторожности в словах, Элизабет подавила боль в своем сердце и дипломатично возразила:

— У меня не остается времени на одиночество. Вы же видите, как я занята.

— И все же я буду упорствовать, — с улыбкой предупредил Джордж.

— В таком случае мы будем упорствовать оба, — так же непринужденно парировала она. — И тем не менее я неизменно рада видеть вас своим гостем, Джордж. И еще раз благодарю вас за книгу.

— Ну что ж, на худой конец я пополню вашу библиотеку. Но мне кажется, что господин Фолси слишком снисходителен в своих оценках Восточного мятежа. Лично я предпочел бы видеть всех мятежников закованными в кандалы и в подземельях Тауэра.

— Это зависит от политических убеждений каждого из читателей. Некоторые из них не в пример вам предпочли бы видеть их на свободе, а то и на троне.

— Романтическое, чисто женское видение проблемы!

— Скорее — реалистическое, если бы вы были на стороне Монмаута.


Неделей позже в доме Элизабет объявились двое из сыновей Хотчейна. Их внезапное появление никоим образом не являлось визитом вежливости, и Элизабет горько кляла себя за то, что велела охранникам, подозрительно буравившим глазами каждого незнакомца, пропустить этих мерзавцев в поместье.

Мэттью и Лоусона Грэмов, правда, при входе заставили сдать оружие, но все равно, оказавшись с ними лицом к лицу, Элизабет ощутила, как по ее телу пробежал холодок страха. Огромные и неуклюжие, они являли собой две копии ее покойного мужа, хотя в более молодом варианте и были старше самой Элизабет. Старшему из сыновей Хотчейна, Мэттью, уже исполнилось пятьдесят, его брату — сорок шесть. И сейчас они смотрели на Элизабет с такой же холодностью, как некогда их отец.

— Я распоряжусь, чтобы вам принесли прохладительные напитки, — проговорила она, стараясь оставаться спокойной. — Вас, видимо, привели сюда какие-то неотложные дела?

Бросив взгляд в окно, Элизабет увидела, что вся дорожка перед ее домом запружена вооруженными до зубов всадниками, в сопровождении которых Грэмы прибыли в «Три короля».

— Мы решили, что ты снова должна выйти замуж, — бесцеремонно заявил Мэттью с порога залитой солнечным светом гостиной. — Скоро истечет год, как ты носишь траур. — Все это он проговорил таким тоном, будто рассказывал, какая погода стоит на дворе.

— Благодарю за вашу заботу, — с нескрываемым сарказмом и обжигающим холодом в голосе ответила Элизабет. В этой ее фразе также отчетливо прозвучало едва сдерживаемое бешенство и восхитительное высокомерие. — Однако я не собираюсь больше выходить замуж, — отчеканила она, сжимая кулачки, чтобы не дать выхода клокотавшей ярости. Перед тем как нагрянули эти незваные гости, она как раз возилась в саду и, конечно же, измазалась в земле. Теперь ее перепачканный подол и девичье лицо являли разительный контраст непререкаемо властному тону, с которым она говорила. — Тем более что ваш отец оставил мне денег достаточно, чтобы я могла позволить себе такую роскошь.

— Отец оставил тебе эти деньги только потому, что ты его околдовала, — со спокойной насмешкой возразил Мэттью.

— Ваш отец был слишком бессердечным, чтобы его можно было околдовать, — парировала Элизабет с твердостью, которую выработала в себе за годы супружеской жизни. Тогда ей слишком часто приходилось сталкиваться с вероломством.

— Я же говорил тебе, что она не послушается, — пробормотал Лоусон, беспрестанно пританцовывая на месте, словно фехтовальщик во время поединка, однако предостерегающий жест старшего брата заставил его прикусить язык.

— Это не имеет значения, — бросил Мэттью брату, не отрывая взгляда от лица Элизабет. — Мы решили, что ты вполне могла бы выйти за Люка. В прошлом году у него как раз померла жена.

Старший из братьев говорил голосом, лишенным каких-либо интонаций и поэтому еще больше походил на покойного отца. Именно это его сходство с ненавистным Хотчейном заставило Элизабет потерять голову и дать волю своему негодованию. Люк, самый младший из сыновей Хотчейна, уже похоронил двух своих жен, и ей совершенно не хотелось стать третьей, которую он с такой же легкостью загонит в гроб.

— А теперь послушай меня, Мэттью, и постарайся все хорошенько уяснить, — звенящим от ярости голосом заговорила Элизабет. — Мне не нравишься ни ты, ни все твои остальные братья. Что касается Редмонда, то ему вы нравитесь еще меньше. Поэтому я предлагаю вам убраться подобру-поздорову, пока у вас еще на месте ноги и руки. Чуть позже вы их уже можете недосчитаться. — Она сделала глубокий вдох. — И передайте всем остальным членам вашей семейки, — с леденящим спокойствием закончила Элизабет, — что деньги, оставленные мне вашим отцом, — мои. Вы их не получите.

— Ты весьма самоуверенна и дерзка, Элизабет, — равнодушно проговорил старший из братьев. — Без сомнения, именно этим ты и понравилась папаше. Но, как ты, наверное, уже успела заметить, мы приехали не вдвоем. Наши сопровождающие хорошо вооружены и дожидаются снаружи.

И поза, и тон, которым говорил Мэттью, дышали уверенностью. Он, видимо, ничуть не испугался угрозы Элизабет.

— Давай, Мэттью, попробуй проложить путь мечами. Редмонд готов к встрече с вами, а мне, хоть лопните, на ваши приказы наплевать!

— Мы можем устроить так, что суд объявит тебя ведьмой. — Мэттью, казалось, даже не слышал ее слов.

Элизабет вспомнила, что Хотчейн Грэм всегда действовал вот так же холодно и отстранение, и на секунду ей стало не по себе. Однако в следующее мгновение она приказала себе не распускаться, вспомнив, что тираны обожают легкую добычу.

— Ты не за ту меня принял, Мэттью. Я — не твоя запуганная жена и не одна из твоих дочерей. — Элизабет выпрямила спину под ледяным взглядом соперника. — Если хочешь, обращайся в суд или куда угодно еще, но денег моих тебе все равно не видать как собственных ушей. Я восемь лет прожила с вашим отцом, рядом с которым задрожал бы сам Люцифер, а уж вы, мальчики, по сравнению с ним вообще котята.

Она умолкла, чтобы сделать глубокий вдох, поскольку почувствовала, что ее уже бьет дрожь, а Элизабет не хотела проявить ни малейшего признака слабости. Немного успокоившись, она продолжала:

— Так что считайте, что вы съездили впустую. Скажите еще спасибо, что ваш отец не оставил мне вообще все свои деньги. А если бы я и впрямь околдовала его, то вряд ли удовольствовалась бы всего лишь шестьюдесятью тысячами.

Ее гневная тирада, однако, ничуть не тронула Мэттью. Он являлся главой Грэмов не только потому, что был самым старшим из них, но и потому, что его голова соображала гораздо лучше, чем у его родственников. Выслушав Элизабет, он невозмутимо заявил:

— Ты говоришь вызывающе, словно мужчина, Элизабет, но на самом деле ты всего лишь женщина. Одинокая, незамужняя женщина. Некоторые суды вполне могут прийти к выводу, что сама ты просто не способна распоряжаться своим состоянием. Некоторые судьи вполне могут решить, что тебе просто необходим муж. — Все это он проговорил, неподвижно стоя на одном месте и глядя ей прямо в глаза.

— А некоторые могут также решить, что вашему Люку нужна не жена, а надзиратель и камера с крепкими решетками. Поэтому, Мэттью, будь добр оставить меня с моими деньгами в покое. Вычеркните нас из ваших семейных планов и отправляйтесь грабить кого-нибудь другого. А теперь убирайтесь вон, иначе я спущу на вас Редмонда, — закончила Элизабет таким же невыразительным голосом, как и Мэттью.

— Мы еще встретимся, Элизабет. Мы вернемся с нашими юристами.

— Напрасно потратите время!

— Ничего, за шестьдесят тысяч я могу позволить себе потратить немного времени, — ответил старший Грэм. Улыбка, которой он сопроводил эти слова, была настолько ледяной, что в комнате, как показалось Элизабет, даже похолодало. — Пошли, Лоусон, — обратился он к брату так, будто подзывал комнатную собачонку. И двое грузных сыновей Хотчейна вышли, оставив после себя витавшую в воздухе угрозу.

Сразу же, как только за ними захлопнулась дверь, у Элизабет подломились ноги, и она рухнула на стоявшее рядом кресло. Все это время она сумела продержаться на ногах только благодаря своей выдержке. За окнами ярко светило солнце, а ее била неудержимая дрожь. Не то чтобы визит сынков Хотчейна явился для нее неожиданностью — она всегда знала, что когда-нибудь под тем или иным предлогом эти молодцы обязательно пожалуют к ней, чтобы выудить деньги. Кстати, именно на этот случай при ней неотлучно находились телохранители. Однако Элизабет никогда не думала, что может испытать такое беспросветное одиночество, как сейчас. И — такой страх.

В отличие от ее отца, которого можно было запугать или подкупить, клан Хотчейнов до сих пор жил по древнему — варварскому и безжалостному — кодексу, ничуть не изменившемуся за прошедшие века. Согласно ему все их противники беспощадно уничтожались огнем и мечом, а Ридсдейлский лес служил для них надежным убежищем — и от закона, и от цивилизации.

Еще две недели назад Элизабет была бы куда мужественнее. Еще две недели назад ее не удалось бы запугать никому. Но если… Она все еще не до конца приняла мысль о том, что готовится стать матерью. Но если внутри ее действительно растет ребенок Джонни, она обязана его защитить. Конечно, сама она не сможет взять в руки меч, но обязана продумать все до мелочей и принять необходимые меры безопасности. Обдумать, подготовиться и ждать.

А это означает, пришла к неожиданному выводу Элизабет, что она должна еще раз подумать над предложением руки и сердца, сделанным Джорджем Болдуином.

Вызвав Редмонда, Элизабет пересказала ему содержание своего разговора с Мэттью Грэмом.

— Сколько людей он может выставить против нас? — спросила она, первым делом желая выяснить степень опасности, которая ей грозит.

Совсем недавно богатая наследница по имени Марго Тэлмадж была похищена семейством Мэчмонтов, которые затем насильно выдали ее за своего сынка. Когда же со временем суд вынес решение в пользу Тэлмаджей, Мэчмонты еще в течение семи месяцев удерживали несчастную девушку, подвергая ее при этом зверским издевательствам.

Происшествия вроде того, что приключилось с Марго Тэлмадж, были здесь не в диковинку, особенно в тех случаях, когда на кон были поставлены большие деньги. Для этих целей либо нанимались наемники, либо сами обедневшие семейства седлали коней и похищали «невесту», после чего насильственный брак можно было считать делом решенным. И каким бы ни было решение суда в каждом из таких случаев — в пользу насильников или против них, — в судьбе несчастной жертвы оно ничего не меняло.

Ненадолго задумавшись над вопросом хозяйки, Ред-монд почесал в затылке и произнес:

— Две сотни человек. Может, чуть больше, если им удастся втянуть в эту затею Грэмов из Данстейбла.

— Такая война, должно быть, вылетит Мэттью в кругленькую сумму?

— Да, но, учитывая, сколько он сможет загрести в случае успеха, Мэттью Грэм будет считать, что деньги эти потрачены не зря.

— В таком случае нам нужно еще больше людей. Уж лучше я израсходую деньги на собственную защиту, чем отдам их в жадные лапы Грэмов. Сколько времени тебе потребуется, чтобы собрать нужное количество людей?

— Неделя. Самое большее — десять дней. Но существует еще один вариант, — проронил Редмонд, барабаня пальцами по костяной рукояти своего кинжала. Голос его звучал тихо и зловеще. — Мы можем сами пожаловать к ним в Ридсдейлский лес.

Много лет назад женщина, которую любил Редмонд, пала жертвой похоти и жестокости Мэттью Грэма, и только преданность Элизабет удерживала его от того, чтобы ценой собственной жизни отплатить этому безжалостному подонку.

— Твоя бессмысленная гибель не доставит удовольствия ни Кэтрин Блэйр, ни… мне.

Было видно, как, несмотря на загар, зарделся Редмонд, услышав имя своей новой невесты.

— Тем не менее очевидно, — бесстрастно возразил он, — что без сыновей Хотчейна мир стал бы гораздо более приятным местом. Они должны быть убиты.

— Несмотря на то что я согласна с тобой всем сердцем, — ответила Элизабет, — я не хочу чувствовать себя ответственной за их смерть. Если только они не оставят нам иного выхода. А вообще-то больше всего на свете мне хотелось бы никогда не слышать и не видеть их, — со вздохом добавила она. — Боюсь только, это вряд ли возможно, особенно при той жадности, которая постоянно гложет Мэттью Грэма. — Элизабет откинулась на спинку кресла и одарила Редмонда слабой улыбкой. — Поэтому вместо того, чтобы предаваться бесплодным мечтам, давай-ка лучше займемся подбором стоящих солдат.

— Вы же знали, что они не позволят вам слишком долго пользоваться деньгами Хотчейна, — напомнил Редмонд, и тихий голос, которым он это сказал, никак не сочетался с его могучей фигурой.

Несколько секунд Элизабет молча смотрела на этого человека, выполнявшего роль ее телохранителя с того самого дня, как ее выдали за Хотчейна. Поначалу, как подозревала Элизабет, в обязанности Редмонда входило следить за тем, чтобы птичка не упорхнула из клетки, а потом он стал защищать ее от других членов семьи покойного супруга.

Сейчас он расположился в резном кресле напротив нее. Рука его надежно покоилась на эфесе меча, к блестевшему в лучах солнца поясу были прицеплены пистолеты, волосы — ради удобства в бою — были острижены коротко. Этим Редмонд отличался от всех знакомых Элизабет мужчин, старавшихся подчеркнуть свой аристократизм длинными локонами.

И вновь она подумала о том, как внезапно и непредсказуемо может меняться течение жизни. Всего две недели назад она существовала в своем восторженном раю, а теперь опасность грозила самой ее жизни.

— Конечно, я знала это, — с горькой ноткой проговорила Элизабет, — но в то же время надеялась, что они удовольствуются доставшейся им долей. Ведь те шестьдесят тысяч, что получила я, составляют меньшую часть наследства, оставленного Хотчейном.

— И тем не менее это так просто — отобрать их у вас. Разве могли они устоять перед подобным соблазном!

— Ах, каким бы это было удовольствием — увидеть, как они отправятся в преисподнюю! — мечтательно вздохнула Элизабет. — Однако сейчас меня занимает совсем иное. — В глазах ее появилось какое-то новое выражение, она словно встрепенулась. — Нечто в тысячу раз более важное, нежели ненасытная алчность Мэттью и все эти проклятые деньги.

— Ребенок, — спокойно констатировал Редмонд.

У Элизабет перехватило горло. Она поперхнулась какой-то фразой, которую собиралась произнести, и уставилась на Редмонда широко открытыми глазами.

— Откуда ты знаешь? — едва слышно пискнула она.

— Мне рассказала Кэтрин… — Редмонд замешкался. Вообще-то это было не мужским делом — обсуждать всякие женские проблемы: пришли у кого-то месячные в срок или задержались… — Она сказала, что вы, возможно, ожидаете ребенка, — быстро закончил он, отчаянно краснея.

— А ей, должно быть, проболталась Молли. — Молли, служанка Элизабет, брала уроки чтения у невесты Редмонда, которая учительствовала в сельской школе. — Значит, все и каждый в доме подсчитывают дни вместе со мной? — Неожиданно она рассмеялась, и Редмонд ответил ей легкой улыбкой, заверив:

— Мы рады, что вы выглядите такой счастливой. Помните: все в доме очень вас любят и желают, чтобы у вас все было хорошо.

— Пока я еще ни в чем окончательно не уверена, но в одном вы правы, Редмонд: я действительно ощущаю себя на седьмом небе. По крайней мере, ощущала — до тех пор, Пока тут не объявился Мэттью Грэм. Мне стало не по себе после его угрозы — он собирается обвинить меня в ведьмовстве. Это странное обвинение, ты помнишь, как прошлой весной по такому же обвинению в Лейнхеде сожгли женщину. Тем более не секрет, что все судьи в Ридсдейле на корню куплены Грэмами. И когда Мэттью заговорил о том, что я должна снова выйти замуж, поскольку молодая и одинокая женщина не в состоянии управляться с собственным имуществом, что-то в его голосе подсказало мне: он более чем уверен в своем успехе. Он вполне мог уже договориться с кем-нибудь из судей. Вот я и думаю, не была бы я в большей безопасности, если бы снова вышла замуж.

— Равенсби, конечно же, куда влиятельнее, нежели Грэмы. Он, несомненно, был бы в состоянии защитить вас.

— И несомненно, не станет этого делать.

— Не станет вас защищать?

— Не станет на мне жениться.

— А вы сообщили ему о ребенке?

— Еще рано. К тому же если даже я на самом деле беременна, то все равно не стану ему ничего сообщать.

— Но он, возможно, хотел бы узнать о ребенке.

— Уверяю тебя, что нет, Редмонд. Я абсолютно в этом уверена. Вот почему я всерьез подумываю о том, чтобы принять предложение, сделанное Джорджем Болдуином, — продолжила Элизабет таким тоном, словно они обсуждали не важнейшие вопросы, связанные с ее будущим, а оклады для слуг. — Семья Болдуинов довольно влиятельна в наших краях: его дядя заседает в суде присяжных в Хекшеме, на протяжении нескольких веков Болдуины были шерифами графства Тинедейл. Джордж вполне сможет предоставить мне то, в чем я сейчас так нуждаюсь, — защиту от адвокатов и судей, купленных Грэмами. А ты со своей стороны занялся бы их головорезами. По-моему, это было бы разумное решение.

— Вы уверены, что предпочли бы выйти замуж за него, а не за Равенсби? — Вопрос был сформулирован достаточно деликатно.

— Ах, Редмонд, пожалуйста, не надо…

Элизабет закрыла глаза, и лицо ее исказилось внутренней болью. Однако, когда через несколько секунд она снова взглянула на капитана своей охраны, на ней уже была ничего не выражающая маска безразличия.

— Существует множество причин, по которым Джонни Кэрра не интересуют мои затруднения, — тихим голосом заговорила она. — Первая и самая главная из них — его категорическое нежелание жениться вообще на ком бы то ни было. У него уже есть и другие дети, Редмонд, но тем не менее он до сих пор не женат. Одно это говорит о многом. Вот почему я предпочитаю более практичный подход — тот, который укладывается в рамки реально возможного.

Голос Элизабет немного смягчился.

— Джордж Болдуин — помимо того, что он очень милый человек, — сделанным мне предложением предоставляет именно такую возможность. Ведь так или иначе, Редмонд, большинство женщин выходит замуж не по любви. Тебе это известно не хуже, чем мне. Так что мой брак с Джорджем Болдуином будет мало чем отличаться от большинства других брачных союзов. И не подумай, будто я прошу у тебя одобрения. — Элизабет поймала себя на том, что ее пальцы нервно мнут и перебирают оборки на подоле платья. — Я хочу всего лишь услышать твое мнение относительно того, поможет ли нам этот шаг остановить Грэмов и защитить от них моего будущего ребенка, если ему суждено появиться на свет.

— Не сомневайтесь, остановим, — ответил Редмонд, готовый сделать все, что в его силах, чтобы эта женщина наконец обрела счастье. — Мои солдаты, с одной стороны, и влияние Болдуина в Нортумберленде — с другой, надежно защитят вашего малыша.

— Спасибо, — поблагодарила его Элизабет. — Я очень многим обязана тебе.

— А я жалею, что не могу подарить вам Равенсби.

— Иногда, — с обворожительной улыбкой проговорила Элизабет, — я тоже об этом жалею. Но сейчас я довольна. Я в самом деле довольна, Редмонд. И если у меня родится ребенок, — Элизабет расцвела и засияла, словно беззаботная девчонка, — я не могла бы желать большего.

— Джордж Болдуин может пожелать, — предостерег Редмонд. — Большинство мужчин предпочло бы безраздельно владеть вами — так, как это делал старый хозяин.

Элизабет решительно покачала головой.

— Этого больше не повторится никогда. Я клянусь! Даже если бы я вышла замуж по любви. И если Джордж согласится взять меня в жены, то только на моих условиях. Я не пожертвую своей свободой даже ради той защиты, которую он в состоянии мне предоставить. В противном случае я стану искать какие-то другие средства, чтобы уберечься от Мэттью Грэма.

— Уж кто-кто, а Болдуин согласится на любые ваши условия, — успокоил хозяйку Редмонд. — Этот человек просто грезит вами. Вот только станет ли он впоследствии выполнять условия договора?

— Уверяю тебя, эти условия будут нерушимы. — Губы Элизабет сжались в тонкую линию. — В них будет предусмотрено все, вплоть до мелочей.

— А как же ребенок? Если родится мальчик, вряд ли Джордж захочет, чтобы сын другого мужчины наследовал его состояние и титул.

— Ничего подобного я от него и не ожидаю.

— Я вижу, леди Грэм, — с улыбкой констатировал начальник охраны, — вы уже все продумали. Значит, мне остается только найти людей, которые ненавидели бы Грэмов достаточно, чтобы отправить их к праотцам.

— Это будет сложно? — лукаво спросила Элизабет, чрезвычайно довольная своим планом и не хуже Редмонда зная, какую ненависть питали жители Нортумберленда К Грэмам за их регулярные набеги на стада.

— Наоборот, — рассмеялся Редмонд. — От желающих отбою не будет!

Элизабет откладывала решающий разговор с Джорджем Болдуином еще в течение двух недель. Она желала окончательно убедиться в том, что беременна, прежде чем обменять часть своей свободы на покровительство человека, который вызывал у нее столь мало эмоций. Однако все это время она жила в постоянном напряжении: то и дело оглядывала дорогу в поисках незнакомых всадников, прислушивалась к ночным перекличкам часовых, усердно постигала с помощью Редмонда искусство меткой стрельбы. И… постоянно размышляла о том, что же задумал Мэттью Грэм.

За этот же срок Редмонду удалось пополнить свой полк сотней искусных солдат, и теперь «Три короля» больше походили на военный лагерь, чем на мирное загородное поместье.

Именно это первым делом бросилось в глаза Джорджу Болдуину, когда теплым осенним днем в середине сентября он пожаловал к Элизабет Грэм. Подтянутый и аккуратный, Болдуин, несмотря на свое значительное состояние, предпочитал простую одежду, вот и сейчас на нем был коричневый шерстяной камзол и обычная полотняная рубашка.

— Судя по всему, — пошутил он, снимая перчатки для верховой езды, — в случае войны с Шотландией вы собрались обойтись без помощи Англии и защищаться самостоятельно. Поздравляю, ваша армия выглядит довольно внушительно.

— Это всего лишь разумная предосторожность, — уклончиво ответила Элизабет. Она была еще не готова к серьезному разговору.

— Предосторожность на случай войны? — недоуменно вздернул бровь Болдуин.

— Предосторожность на случай возможных неожиданностей в будущем, — снова уклонилась от ответа Элизабет и, прежде чем гость успел задать еще какой-нибудь вопрос, быстро спросила: — Что будете пить — чай или бренди?

Болдуин предпочел бренди, и Элизабет с радостью налила ему дозу, которая могла бы свалить с ног даже медведя. «Учитывая то, какое предложение ему предстоит сейчас выслушать, — размышляла она, — Болдуину это сейчас очень понадобится».

Затем собеседники поговорили о погоде. Она и впрямь была на редкость: сквозь настежь распахнутые двери в комнату влетал не по сезону теплый ветерок, за окном виднелись буколические деревенские пейзажи, осень подходила к тому рубежу, после которого должна была начаться уборка урожая. Джордж и Элизабет обсудили также здоровье Ее Величества королевы, пережившей недавно очередной приступ своей «любимой» подагры, после чего беседа плавно перешла на последние новости на театре военных действий.

В течение всего этого разговора Элизабет, хотя и высказывала вполне здравые замечания, думала совершенно о другом и постоянно улыбалась. Наконец ни о чем, как ей казалось, не подозревавший Джордж не выдержал и воскликнул:

— На вас, наверное, влияет эта чудесная осенняя погода! Вы так и светитесь. И вообще, вы сильно изменились за последнее время. Анна всегда переживала по поводу того, что вы такая худенькая и плохо едите, но, похоже, она преувеличивала. Для меня, правда, вы всегда выглядите чудесно, но сейчас вы расцветаете просто на глазах!

Ощущая на себе восхищенный взгляд Болдуина, Элизабет почувствовала, как краска заливает ее лицо, однако румянец этот был вызван скорее некоторым чувством вины. Ведь она знала, что стоит за переменами в ее облике, а Болдуин — нет.

— Спасибо, Джордж, — ответила она, — я на самом деле чувствую себя просто великолепно.

Бросив взгляд на соседа, сидевшего по другую сторону маленького чайного столика, она улыбнулась и подумала: «Жаль, что у него светлые волосы, да и ростом он не вышел!» Человек, заполнявший все ее мысли, имел волосы чернее ночи.

— Откровенно говоря, состояние моего здоровья явилось одной из причин, побудивших меня пригласить вас сегодня, — быстро проговорила Элизабет, опасаясь, что разнервничается или даст Болдуину повод подумать о ней невесть что.

— Бог мой, с вами что-нибудь не в порядке?

Дрожь, зазвучавшая в голосе Джорджа, выдала охватившую его тревогу.

— Нет-нет, со мной все хорошо, — вскинув ладони, поспешила успокоить его Элизабет. Она уже сумела отогнать прочь несбыточные мечты и полностью овладела собой. — Однако у меня есть к вам один весьма деликатный разговор.

— Я полностью в вашем распоряжении! — с готовностью воскликнул ее собеседник, как всегда — сама галантность. — Кроме того, в разговоре двух друзей не может быть чересчур деликатных тем. Тем более, — тихо добавил он, — я давно мечтаю, чтобы мы стали друг для друга чем-то большим, нежели просто друзья.

— Вот-вот, это как раз касается наших с вами отношений, — нерешительно начала Элизабет, отчаянно подыскивая подходящие слова. — У меня к вам довольно необычное предложение.

— Слушаю вас, — с подчеркнутым вниманием произнес Болдуин. Отставив в сторону бренди, он не отводил от ее лица взгляд своих темных глаз, полный обожания.

Набрав в легкие побольше воздуха, Элизабет внутренне приготовилась и выпалила:

— Я предлагаю вам брак по расчету.

— Согласен, — немедленно произнес Болдуин, сопроводив свой ответ лучезарной улыбкой.

— Но это еще не все.

— Именно этого я и ожидал, — спокойно проговорил ее собеседник. — Особенно после визита сюда Равенсби.

Элизабет не смогла скрыть охватившего ее изумления.

— Да здесь, как я погляжу, вообще не существует никаких секретов, — только и смогла ошеломленно выдавить она.

— Если вы полагаете, что я наслушался сплетен, то ошибаетесь, Элизабет. Но вместе с тем я все же не отшельник и иногда выхожу на улицу. Итак, в настоящее время вы нуждаетесь в муже.

Через несколько секунд, втолковывая Болдуину, что муж ей нужен только для того, чтобы защититься от Грэмов, Элизабет поймала себя на том, что заламывает руки с гораздо большим усердием, чем позволено правилами приличия. Ну как сказать безумно влюбленному мужчине, что, если бы твоему будущему ребенку не грозила опасность, ты бы и не подумала выходить за него замуж!

— Однако этим проблема не исчерпывается, — продолжила Элизабет и со всем доступным ей тактом объяснила собеседнику, что для успешного противостояния Мэттью Грэму ей понадобятся не только солдаты, но и защита со стороны закона.

Хотя Джорджу Болдуину не нужны были никакие аргументы в пользу женитьбы на Элизабет Грэм, он слушал ее вежливо и с подчеркнутым вниманием. Когда же она закончила рассказ о прискорбных событиях прошедших недель, проговорил:

— Для меня будет большой честью защищать ваши интересы в суде. Что же касается обвинения вас в ведьмовстве, то это вообще полная белиберда! Такое сейчас возможно разве что в глухих дебрях Ридсдейлского леса. Вообще-то мы могли бы сделать так, что этих Грэмов арестуют в ту же секунду, как они ступят на землю Тинедейла, а затем их, вероятнее всего, вздернут на виселице. Из-за своих набегов на стада они уже давно превратились для жителей нашего графства в подлинную чуму. — Болдуин улыбнулся и снова взял свой бокал. — Так что можете считать, что с Грэмами покончено.

Он говорил с такой же спокойной уверенностью, как Мэттью Грэм, и Элизабет почувствовала, что с плеч ее свалилась гора.

— Огромное спасибо, Джордж, — прошептала она, не обращая внимания на слезы облегчения, катившиеся по ее щекам. — Вы так добры!

И тут ее словно прорвало. Все страхи и сомнения, терзавшие Элизабет на протяжении последних недель, вырвались наружу неудержимым потоком слез.

В следующую секунду Джордж уже был возле нее. Присев у ее стула, он нежно притянул Элизабет к своей груди и торопливо заговорил:

— Не плачь, милая, они не смогут причинить тебе никакого вреда. Я не позволю! И не думай ни о чем плохом — моей любви хватит на нас обоих.

От его нежных слов рыдания Элизабет только усилились. Ее душу затопило чувство огромной вины перед этим человеком. Как смела она так расчетливо использовать его любовь, если сама не ощущала ни малейшего проблеска чувств даже теперь, когда он ее обнимал! Может, все ее страхи преувеличены, и сейчас она сама загоняет себя в ловушку, из которой потом не сможет выбраться? Может, она вообще совершает непоправимую ошибку, решая дать жизнь этому ребенку?

— Наверное, я чересчур поторопилась, — пробормотала Элизабет, слегка отстраняясь назад и утирая слезы дрожащими пальцами. Теперь она уже находилась в нерешительности. Огромная волна грусти, накатив на нее, поглотила все остальные чувства. — Я прошу у вас слишком много, да еще с настойчивостью, которая смахивает на дурные манеры.

— Нет, я не позволю тебе идти на попятную, милая, — с улыбкой покачал головой Джордж. — Знаешь ли ты, как долго я ждал этого дня? С того самого момента, когда почти год назад ты впервые приехала сюда, чтобы выбрать землю для покупки. А в свои тридцать восемь лет я могу позволить себе подождать, если наконец встретил ту женщину, которую люблю. Поэтому вытри слезы, дорогая, — продолжал он, протягивая Элизабет платок, — и давай лучше поговорим о нашей свадьбе. Когда, ты думаешь, мы могли бы пожениться?

— Чем скорее, тем лучше, — ответила Элизабет, хотя в эту минуту ей больше всего на свете хотелось выскочить из комнаты и убежать куда-нибудь подальше. Она тщетно пыталась обращаться к доводам рассудка и чувствовала себя не взрослой женщиной, обдуманно решившей изменить ход своей жизни, а маленькой девочкой, обманутой и брошенной всеми, кого она любила.

Тем не менее она покорно вытерла слезы — ведь разговор был еще не окончен. В конце концов, за исключением редких случаев слабости и отчаяния она все же не являлась ребенком и была обязана позаботиться о том, чтобы как можно лучше устроить будущее своего ребенка.

Элизабет решила, что бракосочетание состоится через три недели. Это время требовалось для того, чтобы юристы подготовили все необходимые бумаги, в которых вплоть до мельчайших подробностей должны были быть расписаны права и обязанности каждого из супругов.

— Если хочешь, мы можем обойтись без этих формальностей, — предложил Джордж. — Мой кузен — мировой судья, он будет счастлив поженить нас хоть завтра. Кстати, и слухов будет меньше.

«Нет, это слишком рано!» — подумала Элизабет. Хотя здравый смысл требовал, чтобы все было сделано как можно скорее, душа ее просила только одного — отсрочки.

— Давай все же остановимся на том, чтобы сыграть свадьбу через две недели. Что ты думаешь по поводу первого октября? Я полагаю, погода до этого времени продержится отличная.

— Чудесно! Где мы будем венчаться?

Какая ей теперь разница, где венчаться! Хоть на собственной кухне, хоть в платяном шкафу…

— Мне все равно, решай сам, — промолвила она.

— В таком случае я хотел бы потрафить своим многочисленным родственникам, которые живут в нашем графстве. Пусть это произойдет в Хекшемском соборе.

В качестве приданого Элизабет предложила ему десять тысяч.

— Остальное, — пояснила она, — я должна оставить для ребенка. С моей стороны было бы бессовестным ожидать, что ты будешь воспитывать его на свои средства.

— Оставь свои десять тысяч при себе, Элизабет. Мне не нужны твои деньги. Я буду счастлив воспитывать твоего ребенка, и, если ты хочешь, чтобы он унаследовал все мое состояние и титул барона, они — в его распоряжении. В конце концов, никто не обязан знать, что этот ребенок не мой.

— Благодарю тебя, но твоя щедрость излишня, и я не могу принять ее. У тебя и без того хватает родни.

Джордж и впрямь был самым щедрым из мужчин, которых когда-либо встречала Элизабет. И в то же время он был самым жадным, поскольку хотел заполучить ее на любых условиях.

— Чепуха! — горячо возразил он. — Я не испытываю никакого почтения к моим давно усопшим предкам, равно как и к поныне живущим родственникам. Кроме того, я владею таким количеством собственности, что ее хватит на дюжину детей, и, если они захотят жить на свежем воздухе подальше от Нортумбрии, у меня имеются поместья в Йоркшире, Букингемшире, Кенте, Миддлсексе и Линкольншире.

Болдуин снова расположился напротив Элизабет с бокалом в руке и ощущал себя на седьмом небе. Еще бы, ведь женщина, которую он до последнего дня считал недоступной, теперь принадлежала ему!

Когда Болдуин упомянул о «дюжине детей», Элизабет вдруг почувствовала, что вновь находится на грани истерики и вот-вот разрыдается. «Нет! — хотелось закричать ей. — Нет, нет, нет! Я хочу детей только от него! Я не хочу их от тебя!»

На какой-то миг ей показалось, что она чисто физически не сможет жить в браке с этим человеком, однако вскоре рассудок взял верх. Элизабет понимала, что не имеет права подвергать ребенка, которого, смилостившись, наконец послала ей судьба, даже малейшему риску. Она не строила иллюзий и отдавала себе отчет: ребенок, не имеющий отца, не может рассчитывать на нормальную жизнь. Как бы богата она ни была, в какую бы глушь ни забралась, какие бы сомнения ни терзали ее душу, этот ребенок нуждался в защите Джорджа Болдуина против Грэмов. И кроме того, ему было необходимо имя.

— Как пожелаешь, Джордж. — Элизабет словно издалека услышала собственный голос, и в каком-то глухом уголке ее мозга промелькнула мысль: а удастся ли ей прожить достойно всю свою жизнь с этим человеком?

Она даже позволила Болдуину поцеловать себя на прощание — разве могла она теперь противиться!

«Что ж, — подумала Элизабет, — теперь на долгие годы, если не навсегда, мне придется стать актрисой. По крайней мере, до тех пор, пока ребенку перестанет грозить опасность». И тогда она почувствовала себя удовлетворенной.

17

Двадцать девятого августа, на следующий день после того, как был объявлен перерыв в работе парламента, Джонни получил надежную информацию о том, что Годольфин не собирается дать разрешение на возобновление заседаний законодательного собрания Шотландии, и отплыл в Роттердам. Его интересовали военные новости, а штаб союзнических войск располагался в Гааге. Продолжающееся наступление союзников на Францию могло иметь самые важные последствия для Шотландии.

Кроме того, в порту Роттердама находилось два его судна. Одно из них пришвартовалось совсем недавно, прибыв из Кантона с грузом товаров, предназначенных для продажи в Голландии.

Две недели Джонни провел в Роттердаме и Гааге, причем все это время рядом с ним находился Робби, который к этому моменту прожил здесь уже целый месяц. Они ходили по брокерским конторам и складам, а по ночам развлекались, зная, что нужную информацию проще всего получить за хорошим ужином или карточным столом.

В следующую неделю Джонни оказался на юге и искал полк, которым командовал его дядя, а теплым осенним Днем, когда Элизабет сделала предложение Джорджу Болдуину, Джонни Кэрр уже находился в суматохе военного лагеря рядом со своим дядей — маршалом де Тюренном, ничего не подозревая о том, что через некоторое время он станет отцом.

Джонни был крайне встревожен услышанными новостями. После катастрофы у Бленхайма во французском генеральном штабе царил полнейший разброд, а король прислушивался только к советам своего фаворита герцога де Шевреза и своей крайне набожной любовницы мадам Мэнтнон, хотя оба они не занимали никаких официальных постов.

— К уху короля существует только один путь — через эту чертову бабенку, а мадам не допускает до него никого, кто не привык, подобно ей, расшибать себе лоб в ежечасных молитвах, — мрачно говорил маршал. — Тайар, благодаря которому нас поколотили под Бленхаймом, уже конченый человек, Марсен — тоже. С другой стороны, Бервик, бастард Джеймса, одержал ряд блестящих побед. Но Шамийар, партнер Людовика по бильярду, проталкивает в маршалы сына своего друга графа де Гаса. Merde[16]! Разве удастся нам выиграть войну с этими аристократишками, готовыми сражаться лишь за маршальские эполеты! А Марльборо тем временем ни в грош не ставит своих союзников, делает что хочет и побеждает. В этом отношении я им восхищаюсь и поступал бы точно так же, если бы не был уверен, что двор тогда снимет с меня голову.

Маршал Тюренн поморщился и принялся сквернословить на нескольких языках, однако через некоторое время со вздохом махнул рукой:

— А, ну их всех! В конце концов, у меня есть жалованье, дом, а войн на мой век хватит, — улыбнулся он, поглядев на племянника. — Сколько ты у меня пробудешь? — Маршалу явно наскучило бесцельно обсуждать судьбы наций, и он жаждал поговорить на какие-нибудь более приятные темы.

— День или два. Я направляюсь в Остенде, чтобы побеседовать со своим управляющим.

— Ну, поведай мне о завоеванной Шотландией независимости, — с усмешкой попросил старый вояка. — Если оттуда все же удастся вытурить этих грязных англичан, возможно, у меня появится шанс вернуться домой.

— Что бы там ни говорили, дядя, постарайтесь любой ценой сохранить свои владения во Франции. Если Марльборо победит в этой войне, с мечтой о независимости придется распроститься. Тогда у них появится возможность обратить все свое внимание на Шотландию. Лондон использует возвращающиеся домой победоносные армии для того, чтобы поставить нас на колени.

— Как это тяжело — быть маленькой нацией в большом мире! — со вздохом произнес маршал.

— Да, временами это крайне угнетает.

— Однако тебе, как я слышал, удалось разбогатеть за счет Англии?

— В какой-то степени — да, — с легкой улыбкой ответил Джонни. — Я расцениваю это как свой личный вклад в разгром Англии. За моими фрегатами не угонится ни один английский корабль.

— Будь осторожен, Джонни. Политиканы не простят тебе того, что ты борешься в парламенте за независимость Шотландии. И еще вернее — того, что ты насмехаешься над пактом о мореплавании. Вестминстером правят торгаши, а они не любят, когда из их карманов вытаскивают деньги. Помни, что в случае осложнений ты всегда будешь желанным гостем у меня во Франции.

Дядя знал, о чем говорил. Еще юношей за нежелательные политические взгляды он был объявлен у себя дома вне закона и вынужденно эмигрировал во Францию. На протяжении веков так поступали многие молодые шотландцы, решившие строить свое будущее в более гостеприимной стране.

— Благодаря моим кораблям осуществляется большая часть внешней торговли Шотландии, — заметил Джонни, глядя на дядю поверх бокала с вином. — На их месте я бы поостерегся ссориться со мной. На моих складах за границей хранятся огромные запасы товаров, принадлежащих шотландским торговцам. И что важнее всего, — улыбнулся Джонни, — на каждого из них у меня имеются векселя. Если дело и впрямь примет нежелательный оборот, я буду помнить о вашем любезном приглашении, дядюшка. А теперь расскажите мне, как поживают тетя Жизель и ваши дочери.


Два дня спустя Джонни уже был в Остенде, а еще через шесть дней приплыл в Лейт. Он провел весьма беспокойный вечер в компании Рокси, а посреди ночи выбрался из ее постели и торопливо оделся, извиняясь и бормоча какие-то сбивчивые объяснения по поводу своего неожиданного ухода. В отвратительном настроении по пути в Равенсби-хаус он зашел в несколько таверн, но даже вино казалось ему таким же горьким, как вся его жизнь в последнее время. Оставив последний бокал нетронутым, Джонни отправился по ночным улицам к своей одинокой постели в Равенсби-хаусе.

Занятость и расстояние, отделявшие его на протяжении последних недель от Шотландии, немного притупили остроту переживаний, и образ Элизабет, который ранее постоянно всплывал в его мозгу, мешая сосредоточиться на чем-то ином, стал являться гораздо реже. Однако теперь, по возвращении домой, она снова стала казаться такой близкой и доступной, что он жаждал ее сильнее прежнего.

И тем не менее Джонни не собирался потакать своим прихотям. Волевой человек, он умел подавлять в себе импульсы и обуздывать эмоции.

В последнее время друзья и единомышленники Джонни в основном разъехались по своим поместьям, а эдинбургское общество казалось ему чересчур пресным, поэтому в Равенсби-хаусе воцарилась тишь и скука. Если бы Джонни решил остаться здесь, ему пришлось бы придумывать для Рокси какие-нибудь объяснения по поводу своего невесть откуда взявшегося целомудрия, а он к этому не был готов. Поэтому к утру, когда в ветвях яблонь стали просыпаться птицы, Джонни решил уехать в Голдихаус.

Впрочем, это место тоже хранило немало воспоминаний, связанных с Элизабет, поэтому, даже отправившись на юг, Джонни стремился максимально растянуть свое путешествие. Стремясь отдалить встречу с воспоминаниями, он заезжал в поместья своих многочисленных друзей, останавливался в придорожных кабачках, однако через пять дней дорога все же неизбежно привела его к воротам Голдихауса.

Это случилось в полдень тридцатого сентября.

Встречать его вышли несколько обитателей Голдихауса.

— Добро пожаловать домой, Джонни! — приветствовал его Данкейл Вилли. — Долго же ты пропадал.

— Парламентские и торговые дела задержали меня, — объяснил тот, уже чувствуя в воздухе незримое присутствие Элизабет. — А где остальные? — спросил он, передавая поводья юному груму и мечтая только об одном — поскорее избавиться от преследовавших его призраков прошлого.

— Большинство мужчин — в конюшнях, ведь новые жеребчики уже порядком подросли. Адам и Кинмонт поутру уехали в Келсо, а Монро, как обычно, торчит в новом крыле дома. Если хочешь, я позову Реда Рована.

— Позже, — отмахнулся Джонни. — Я неделю не вылезал из седла. Для начала мне нужно что-нибудь выпить. — Тут он заметил госпожу Рейд. Она стояла рядом с Вилли и во все глаза смотрела на прибывшего хозяина. Не понимая причины столь пристального внимания, Джонни вежливо, но нерешительно пробормотал: — Добрый день!

— Что ты здесь делаешь? — возмущенно спросила женщина, смерив его гневным взглядом.

— Приехал навестить собственный дом, — настороженно ответил Джонни.

— Тьфу! Ох уж эти мужчины…

Джонни тоже хотел возмутиться и потребовать объяснений подобному тону, но эта женщина практически в одиночку вырастила его после смерти матери — та умерла, когда мальчику было всего двенадцать. Поэтому он лишь тихо спросил:

— А в чем, собственно, дело?

— И ты еще имеешь наглость спрашивать?!

Джонни окинул взглядом шеренгу слуг, выстроившихся вдоль дорожки к дому, затем перевел взгляд на кипевшую от гнева госпожу Рейд и предложил:

— Не пройти ли нам в библиотеку?

— Ага, не хочешь выставлять свой позор на всеобщее обозрение? Так я и думала. Чего же еще ожидать от бесстыжего вроде тебя! — презрительно фыркнула пожилая женщина.

— Отошли слуг, — тихо велел он Вилли, а сам попытался взять госпожу Рейд под локоть, однако не тут-то было. Та с возмущением выдернула руку и удалилась, всем своим видом выражая благородное негодование. Ничего не понимая, Джонни обернулся к Вилли и, вопросительно приподняв бровь, осведомился:

— Ну, и что все это значит?

Светлокожий Вилли покраснел до корней своих морковного цвета волос и с перепугу даже перешел на «вы».

— Лучше спросите у нее, сэр, — пробормотал он.

— Похоже, тут все о чем-то знают за исключением одного только меня.

— Да, сэр, похоже, так оно и есть.

— Может, мне просто сесть на лошадь и вернуться туда, откуда я приехал, Вилли? — с невеселой насмешкой спросил Джонни.

— Не могу сказать. Решайте сами, сэр.

При всем своем желании Джонни не мог назвать этот ответ удовлетворительным.

После торжественного ухода госпожи Рейд со сцены Джонни не был уверен, соблаговолит ли она пойти в библиотеку, как он просил, однако, распахнув дверь, увидел ее сидящей прямо, как палка, в обтянутом гобеленом кресле.

— Ты, разумеется, знаешь, что она выходит замуж, — немедленно выпалила женщина, и каждый отчеканенный ею слог выстрелом отдавался под высоким стрельчатым потолком библиотеки.

Джонни не нуждался в пояснениях относительно того, о ком идет речь, — это было ясно без слов.

— Она имеет на это полное право, не правда ли? — проговорил он. Войдя в комнату, Джонни прикрыл дверь, но остался стоять у порога, словно желая сохранить между ними безопасную дистанцию.

— А не находишь ли ты странным, что она решила не сообщать об этом никому из нас?

— И тем не менее вам, как я погляжу, об этом известно.

— Только потому, что я отправила ей фрукты из оранжереи, и вчера возчики вернулись с этим известием. Она не сообщила об этом даже Монро. Тебе не кажется все это странным, Джонни, мальчик?

— Она — взрослый человек и живет собственной жизнью…

— На которую тебе наплевать?

— За что мне эта трепка? — спросил Джонни. Он не понимал, чем навлек на себя гнев госпожи Рейд. Ведь она знала его многие годы, и ей было хорошо известно, как обычно складывались его отношения с женщинами.

— А ты знаешь, что вот уже два месяца, как она ждет ребенка? Или тебе и на это наплевать?

— Что за новости? — изменившимся голосом спросил Джонни.

— В «Трех королях» это ни для кого не секрет, и эту весть привезли те же возчики. По их словам, она просто на седьмом небе от счастья, что наконец-то станет матерью.

— За кого она выходит? — Теперь обходительности в его тоне как не бывало, он стал деловитым и резким.

— За сэра Джорджа Болдуина.

Джонни словно превратился в соляной столб. Ему почудилось, что он перестал дышать, что остановилось его сердце. Затем жизнь в нем возобновилась, и он вновь обрел способность видеть окружающий мир.

— Благодарю вас за сообщение, госпожа Рейд, — ледяным тоном проговорил Джонни. — Я полагаю, новобрачным следует послать какой-нибудь подарок. Оставляю это на ваше усмотрение.

— Ты просто бессердечный негодяй!

Джонни, уже положивший было ладонь на ручку двери, на мгновение застыл и, полуобернувшись, ответил:

— Я это уже знаю.


За ужином Джонни не проронил ни слова, а позже, когда скатерти были очищены и на столе появилось бренди, настроение его вообще упало до самой нижней отметки. Хотя все обитатели Голдихауса были осведомлены о скорой свадьбе Элизабет, а также о причине, которой было обусловлено это событие, никто из них не осмелился даже заикнуться о готовящемся событии. Монро был еще мрачнее своего кузена — возможно, потому, что обладал более чувствительным сердцем. Кинмонт осмотрительно не говорил ни о чем, кроме бизнеса. Что же касается Адама и еще нескольких молодых клансменов, то они побились об заклад относительно того, чем закончится этот вечер, и теперь с любопытством следили за Джонни, который, похоже, поставил задачу выяснить, сколько бренди в него может влезть.

За минуту до того, как часы пробили два пополуночи, Джонни негромко спросил:

— Сколько всадников мы можем собрать за один час?

Этот вопрос заставил задремавшего было Кинмонта подскочить в кресле, а Монро произнес с сарказмом и едва сдерживаемым гневом:

— Ага, самое время…

Адам, оглядев своих приятелей с лучезарной улыбкой — только что, за минуту до обозначенного срока, он выиграл пари, — ответил:

— Около трехсот.

Джонни энергично вскочил на ноги и поглядел на своего лейтенанта открытым, ясным взором. Сказать кому-нибудь из посторонних, что этот человек только что осушил несколько бутылок бренди, тот бы ни за что не поверил.

— В таком случае пусть через час все будут в сборе, — приказал он. — При оружии. И не забудьте захватить коня под дамским седлом. Мы отправляемся в «Три короля».

Сбор был объявлен с помощью охотничьего рожка и сигнального костра, и через час все члены клана Кэрров собрались, готовые тронуться в путь. В эту ночь было трудно двигаться верхом, зато просто было скрыть передвижение большой группы всадников. Растянувшись длинной цепочкой, они покрывали милю за милей, двигаясь по узким дорожкам по направлению к границе. Когда кавалькада проезжала через деревни, во многих домах вспыхивал свет, и нередко ветер доносил до них крик: «Помоги тебе Бог, Джонни!» Жителям Роксбурга было не привыкать к ночному стуку копыт, когда вооруженные отряды шотландцев отправлялись в ночные рейды на территорию Англии.

Небольшая армия пересекла английскую границу возле Картер-Бара незадолго до того, как ночная мгла стала потихоньку таять. Впереди отряда на своем быстроногом черном жеребце скакал Джонни, за ним поспевал Монро, а чуть позади — Кинмонт и Адам. Кони всех четверых шли иноходью.

Тренированным взглядом Джонни оглядел серую дымку на горизонте, прикинул время и пришел к выводу, что до «Трех королей» осталось не больше двух часов езды. В семь утра они уже будут там, а в такую рань никто, как известно, не женится. Он доберется до нее вовремя!

В отвратительном настроении, с гудящей от выпитого бренди головой, уставший после двух часов изматывающей скачки по горам, Джонни был не в состоянии соображать с обычной ясностью. А может, он сейчас вообще был не в состоянии думать? Не исключено, что в «Три короля» его влекли чистый инстинкт, первобытные чувства или рок — кто знает! Сейчас он был вне здравого смысла, рассудка и осмотрительности. Джонни осознавал только одно: он не желает, чтобы Элизабет Грэм выходила замуж. Джонни даже не мог решить, какое из двух обстоятельств представлялось ему более важным: то, что она носит под сердцем его ребенка, или то, что она отдает себя Джорджу Болдуину. Он знал лишь, что должен остановить ее.

Когда они въехали в «Три короля», там царила подозрительная тишина. Солнечные лучи ярко освещали строящееся здание на холме, однако даже там, где, казалось бы, должна была кипеть бурная деятельность, не было ни души. Пребывая в таком же, как у его двоюродного брата, желчном и брюзгливом после выпитого бренди и тяжелой дороги настроении, Монро пробормотал:

— На сей раз ты опоздал, черт тебя дери…

— Заткнись, — жестко приказал Джонни, натягивая поводья и соскакивая на землю даже раньше, чем его жеребец успел остановиться. — Никто не выходит замуж в семь утра. Мне бы только узнать, где она находится! — выкрикнул он, бегом направляясь к дому.

Пока его люди гарцевали на усыпанной гравием дорожке, Джонни подбежал к двери и толкнул ее. Она оказалась запертой, и тогда Джонни принялся дубасить в нее с такой силой, что старые доски жалобно застонали.

Через несколько секунд дверь слегка приоткрылась, и из образовавшейся щели высунулось перепуганное лицо привратника. Еще бы, один только вид такой вооруженной толпы мог кого угодно довести до сердечного приступа!

— Где леди Грэм? — прорычал Джонни. По отсутствию Редмонда и его людей он понял, что Элизабет также покинула поместье.

— В Хекшеме, ваша светлость, в соборе, — тотчас отвечал слуга, с первого взгляда узнав Джонни. С тех пор как в «Трех королях» стало известно о беременности Элизабет, вопросов относительно отцовства ни у кого не возникало — все было ясно и так.

— Когда венчание?

Взгляд привратника скользнул за спину Джонни и на секунду задержался на его спутниках. Даже последний простофиля сразу же сообразил бы, чем вызвано их появление в «Трех королях».

— В одиннадцать, сэр, но… там Редмонд.

Это предупреждение оказалось явно запоздалым, поскольку Джонни уже со всех ног мчался к своему жеребцу.

— В Хекшем! — выкрикнул он, взлетая в седло. — В одиннадцать! — добавил Джонни, пришпоривая и без того взмыленного коня и пуская его вскачь.


В это же самое время в Хекшем направлялась еще одна группа вооруженных конников, влекомых туда с той же, что и у Джонни Кэрра, целью — не допустить свадьбы Элизабет Грэм. О намеченной церемонии Грэмы узнали раньше и поэтому сумели подготовиться гораздо лучше Джонни, скакавшего в тот момент еще только по направлению к Голдихаусу.

В то утро они выехали из Ридсдейлского леса в сопровождении двух сотен головорезов с твердым намерением похитить Элизабет и выдать ее замуж по собственному усмотрению.

Все пятеро сыновей Хотчейна находились в прекрасном расположении духа. Они с радостью отправились в этот городишко, надеясь если не на свой численный перевес, то, по крайней мере, на фактор внезапности.

Грэмы намеревались добраться до собора незадолго до начала церемонии, когда все уже будут в сборе. Дневные набеги были делом неслыханным, даже небывалым, поэтому их появление должно было стать для всех полной неожиданностью.

Кавалькада двигалась неспешно, пребывая в самом приподнятом настроении. У жениха, роль которого отводилась Люку, под кольчугой был надет свадебный камзол, а к кончику пики по такому случаю привязана яркая ленточка. Он уже предвкушал, как завалит в постель свою бывшую мачеху, а Мэттью с удовольствием думал о том, что скоро он наложит лапу на деньги своего папаши.

Что касается Джонни Кэрра, то его в Хекшем влекли гораздо более сильные и необузданные чувства, нежели похоть одного Грэма и алчность другого. У него были значительно более важные личные мотивы к тому, чтобы добраться в Хекшем до начала брачной церемонии. Впрочем, находясь в таком мрачном настроении, как сейчас, ом, наверное, забрал бы Элизабет Грэм в любом случае — вне зависимости от того, успела бы она выйти замуж или нет. Уверяя себя в этом, он неосознанно потрогал решетчатый эфес своего меча, ведь между ним и Элизабет находилась еще целая орава вооруженных мужчин: Редмонд и его гвардия, Джордж Болдуин… Да, свадьба могла оказаться кровавой.

Вскоре Монро указал на очертания Хекшсма, что вырисовывались вдали. Над холмом, на котором раскинулся город, высоко в небо взлетал шпиль старинного собора. Джонни хлестнул коня.

Кэрры достигли подножия холмов, протянувшихся длинной грядой вдоль берега реки Тайн у самого Хекшема, в тот самый момент, когда с северо-запада к городу приближался отряд Грэмов. До начала брачной церемонии оставался один час. Стояло чудесное утро, и буколическая долина с бежавшей по ней рекой мирно спала в лучах теплого еще осеннего солнца.

Появление вооруженной кавалькады, далеко растянувшейся вдоль пологих холмов, ошеломило Грэмов. Они не ожидали для себя никаких других противников, кроме телохранителей Элизабет. Братья Грэмы съехались поближе друг к другу, чтобы сообща оценить силы врага.

— Сколько их, по-твоему? — обратился Мэттью к своему брату Эндрю, прижавшему к глазу окуляр подзорной трубы.

— Десятков шесть-восемь, — пробормотал тот, обозревая зеленые холмы и растянувшуюся вдоль линии горизонта вереницу всадников. Под солнечными лучами их доспехи отбрасывали яркие блики.

— В таком случае встретим их возле моста. Пусть сами подойдут к нам. Может, еще решат, что с нами не стоит связываться. Ты не можешь определить отсюда, кто они такие?

— Пока что не вижу ни одного знакомого лица, но, судя по всему, путь проделали немалый — их кони взмылены.

— Это нам только на руку, — заметил Мэттью. Он был уверен в преимуществе своего отряда и уже показывал жестами младшим братьям, какую позицию должен занять каждый из них.

— Это Редмонд? — спросил Монро, когда, въехав на вершину холма, они с Джонни придержали лошадей, чтобы как следует приглядеться к другому вооруженному отряду, занимавшему позиции у въезда на мост, ведущий в Хекшем.

— Какая мне разница! — огрызнулся Джонни. Резко обернувшись, он увидел, что его отряд уже подтянулся и теперь ожидал своего предводителя у подножия холма. — Ты пойдешь слева, Адам — справа, я возьму на себя центр. Надо не дать им времени обойти нас с флангов. Держитесь вместе со своими людьми за кромкой холма — вне их видимости — до того момента, когда мы ввяжемся в бой. Отправляйтесь! — Затем Джонни жестом велел Адаму подойти.

В течение следующих пяти минут командиры на взмыленных конях скакали вдоль всей кавалькады, отдавая приказания, и вскоре отряд был перегруппирован. Джонни Кэрр сам объехал боевые порядки и проследил, чтобы его указания были поняты всеми без исключения. Свойственная ему ленца уступила место собранности. Убедившись в том, что клансмены уяснили все как надо, он встал во главе своего отряда и поднял одетую в перчатку руку. На несколько секунд Джонни Кэрр застыл в полной неподвижности, и только легкий ветерок развевал его длинные черные волосы. Затем рука в перчатке резко опустилась. Черный жеребец рванулся вперед, и воздух огласился леденящим кровь боевым кличем Кэрров. От основного отряда отделилась группа всадников и последовала за своим предводителем. Их пронзительные крики резали воздух одновременно со сверкающими лезвиями мечей. Для того чтобы разработать детальный план, не было времени, но закаленные в многочисленных ночных набегах воины Джонни Кэрра не испытывали страха и были готовы рубиться с врагом так, как их научила тому сама жизнь, — лицом к лицу и без оглядки.

Нахлестывая коня, Джонни летел вниз по склону холма и слышал за своей спиной тяжелый топот десятков копыт. «Те люди, что дожидаются внизу, либо уступят мне путь, либо будут сметены», — мрачно думал Джонни. Его волосы развевались позади, глаза были прищурены, ладонь свободно лежала на рукоятке пистолета. Он приближался! Он должен был оказаться на том берегу реки! И он знал, что окажется! Там, на дальнем берегу, возвышалась массивная громада собора, подавляя своими размерами раскинувшийся внизу городишко, видимая из любого его конца. И там, внутри, находилась она.

Слетев подобно молнии к пологому подножию холма, Джонни сфокусировал взгляд на поджидавших его у моста наездниках и, издав пронзительный боевой клич Кэрров, направил коня прямо на них.

Грэм в ужасе смотрел, как по мере приближения к ним небольшая поначалу группа всадников непрерывно увеличивается в размерах, как кромка холма то и дело выплевывает все новые цепи вооруженных людей, и те, оглушительно вопя, стремя к стремени, катятся вниз по травянистому склону — неудержимые и смертоносные, как волны раскаленной лавы.

Ошалевшие от испуга и застывшие на месте Грэмы видели, что этих заявившихся с севера чертей на самом деле не шесть или восемь десятков, а гораздо больше. От испуга им казалось, что раз в десять. С непрерывно возрастающим напряжением Грэмы сидели в седлах и ждали приближения этого потока, чувствуя, как от тяжелого топота копыт содрогается земля.

Издавая свой жуткий боевой клич, звучавший как приглашение к смерти, атакующие приближались все ближе, и теперь пистолеты всадников уже извергали пламя.

Первая волна нападавших врубилась в шеренги Грэмов и отбросила их назад. При виде этого многоголового кровожадного ужаса, летевшего на них теперь уже с обнаженными мечами, нервы Мэттью Грэма не выдержали. Рванув поводья, он погнал коня на запад. Войско его беспорядочно последовало за ним, рассыпавшись в своем лихорадочном отступлении по берегу реки и холмистым склонам.

Джонни довольно оскалился, и его зубы ярко блеснули на сером от пыли лице. «Прошли, как кулак сквозь трухлявую доску», — подумал он, направляя коня к мосту с арками из дикого камня. И тут он улыбнулся — впервые с тех пор, как много часов назад вскочил в седло в Голдихаусе. «Кем бы ни были эти трусы, но такая легкая победа — это знак свыше», — насмешливо подумал Джонни. Если бы с такой же легкостью ему удалось прорваться через заслон из людей Редмонда…


Внутри собора хор только что закончил пение, как вдруг торжественную тишину разорвал пронзительный боевой клич Кэрров и рикошетом, словно эхо от выстрела, начал носиться от стены к стене под сводчатой кровлей средневекового собора.

— Оставайтесь с ней! — крикнул Редмонд Джорджу Болдуину, вскакивая со своего места в первом ряду и со всех ног бросаясь к выходу по выстланному ковровой дорожкой проходу. В его руке уже сверкал меч. А по пятам за ним бежали сломя голову его гвардейцы.

Минута — и старинный собор был окружен живой стеной до зубов вооруженных воинов, так что когда, выбивая дробь по булыжной мостовой, Джонни Кэрр со своими людьми прискакал к расположенному на вершине холма собору, то обнаружил, что прорваться в него будет очень нелегко.

Квадратная рыночная площадь, раскинувшаяся к северу от церкви, едва вместила все воинство Джонни Кэрра. Маневрируя и толкаясь в тесном пространстве между торговыми рядами и зданием городского совета, разгоряченные всадники на взмыленных лошадях выстраивались в боевые порядки, окружая гораздо более малочисленный отряд Редмонда.

Неторопливо подъехав к невысокой каменной ограде, отделявшей соборный двор от площади, Джонни спешился и с неподражаемым мужеством, восхитившим даже людей Редмонда, подошел к их капитану, занявшему позицию возле входной двери.

— Там, на мосту, были ваши друзья? — невозмутимо поинтересовался Джонни, отряхивая пыль со штанин.

— Если вам удалось через них прорваться, то это определенно не мои люди. Что они собой представляли: разношерстная компания во главе с предводителями на серых конях?

— Именно, — с улыбкой ответил Джонни. — Выходит, я сослужил вам службу?

— На сегодняшний день — да. Несомненно, это были сынки Хотчейна.

— Прибыли сюда, чтобы выразить невесте наилучшие пожелания?

— Нет, чтобы выдать ее за одного из своих.

— Ага, и вернуть денежки в семейную казну. Однако, насколько я слышал, леди Грэм предпочла другого. — В голосе Джонни слышалось с трудом сдерживаемое раздражение.

— Вы не ошиблись.

Из взгляда Джонни мгновенно улетучилось деланное Равнодушие, и он наполнился ледяным спокойствием.

— Что это значит?

— Это значит, что я сам точно не знаю, от кого должен ес защищать — от вас, Равенсби, или от ее жениха.

— Дайте мне с ней поговорить. — Его голос и глаза были полны непреклонной решимости.

Прошло несколько томительных секунд, в течение которых заносчивый лэйрд Равенсби ждал ответа, словно униженный проситель. От его обычной нетерпимости не осталось и следа. Затем Редмонд молча кивнул головой, и Джонни Кэрр расплылся в широкой улыбке.

— Спасибо вам, Редмонд, за вашу беспримерную верность.


Когда Джонни Кэрр — покрытый пылью и с растрепанными волосами — вошел под церковные своды, головы всех сидевших в соборе немедленно повернулись к нему. В течение всего времени, пока он шел по длинному проходу, в церкви царила мертвая тишина, нарушаемая лишь гулким стуком его каблуков, металлическим бряцанием меча да ритмичным позвякиванием шпор. Взлохмаченные черные волосы беспорядочно обрамляли его запыленное лицо, стальная пластина на груди отбрасывала блики от пламени церковных свечей, заткнутые за пояс пистолеты с янтарными рукоятями приковывали к себе всеобщее внимание, и, когда Джонни проходил мимо рядов, по ним невольно пробегал холодок страха.

Он не глядел по сторонам, устремив взор прямо перед собой. Там, впереди, в роскошном убранстве новобрачной у алтаря стояла Элизабет. И когда он наконец поравнялся с ней, то остановился и спросил:

— Тебе не кажется, что ты должна была сообщить мне о ребенке?

— Тебе не следует отвечать ему, Элизабет, — вмешался Джордж. Джонни словно только что заметил спутника Элизабет.

— Если вы не возражаете, Болдуин, я хотел бы поговорить с ней с глазу на глаз.

— Но я возражаю!

Не говоря ни слова, Джонни потянулся за мечом.

— Только посмей! — яростно крикнула Элизабет И, увидев, что Джонни на мгновение замешкался, быстро обернулась к Джорджу. — Только одну минуту, — попросила она его. — Я сейчас же вернусь.

— Почему Редмонд пропустил тебя внутрь? — спросила она секундой позже, когда Джонни вел ее в боковой придел.

— Потому что я ему нравлюсь, — коротко бросил он, не глядя на Элизабет и не обращая никакого внимания на гостей, не спускавших с них любопытных глаз. — А может, потому, что ему не нравится Джордж Болдуин. Я еще не до конца в этом разобрался.

Внезапно, когда они подошли к стене, он резко остановился и посмотрел женщине в глаза.

— А теперь объясни, почему ты мне ничего не сообщила.

— И не подумаю.

Упрямство, прозвучавшее в голосе Элизабет, заставило его на мгновение растерянно умолкнуть, однако, поскольку семь часов в седле никак не способствовали улучшению настроения, Джонни продолжал допытываться низким и нетерпеливым голосом:

— Значит, ты собралась за него замуж с моим ребенком внутри?

— Я полагала, это не играет роли, — пренебрежительно ответила Элизабет, чувствуя, как нарастает ее нервное напряжение. — Тебе-то какая разница? Подумаешь, велика важность, еще один ребенок вдобавок ко всем остальным, которых ты и знать не знаешь.

С обнаженными нервами, кипя от ярости, Джонни хотел пощечиной сбить с ее лица это презрительное выражение. Раздувая ноздри от гнева, он уже приготовился что-то сказать, однако в последний момент все же укротил душившую его злость и проговорил глухим голосом:

— Нет, это не так. Ты должна была мне сообщить.

— Для чего? Скажи мне, ради Бога. Ты готов жениться на мне только в том случае, если я ношу твоего ребенка, а иначе — никогда?

— А ты хотела, чтобы моего ребенка воспитывал другой мужчина? — огрызнулся он в ответ.

— Разве несколько других этим не занимаются?

— Я говорю именно об этом ребенке, черт побери! — разъярился Джонни. В данном случае не могло быть никаких сомнений в его отцовстве. Ребенок, которого носила под сердцем Элизабет, был его, и это многое меняло.

— Ты пьян, — презрительно бросила Элизабет, уловив исходивший от него запах бренди. — Завтра ты проспишься и сам будешь удивляться, что за пьяная причуда занесла тебя в такую даль.

— Я не пил в течение последних семи часов, — процедил Джонни сквозь сжатые зубы. — Я отвратительно трезв и требую ответа на поставленный мною вопрос. — Он прижал Элизабет к шершавому камню церковной стены и продолжал свистящим шепотом: — А теперь, мадам, извольте отвечать.

— А может, это вовсе не твой ребенок?

— Неудачная попытка, Битси, попробуй еще разок. О том, что отец твоего ребенка именно я, знают даже слуги, даже возчики — да все кругом, кроме разве что меня самого.

— Я не хочу быть нужной тебе только потому, что в моем животе — твой ребенок. Хотя бы это ты можешь понять? — От гнева и обиды губы Элизабет сжались в тонкую линию.

— Коли ты любишь простые объяснения, — горячо ответил Джонни, — то я просто не хочу, чтобы ты выходила замуж за Джорджа Болдуина.

— А стал бы ты против этого возражать, если бы я не носила твоего ребенка?

Джонни не ответил, и за это Элизабет почти возненавидела его.

— Ну вот… — очень тихо подытожила она. — Мне очень жаль, что ты приехал в такую даль совершенно бесцельно.

— Значит, ты просто не поняла моей цели. Мы уезжаем домой в Голдихаус.

— Редмонд этого не допустит.

Про себя Джонни с удовольствием отметил, что о Джордже Болдуине она не обмолвилась ни словом.

— Почему бы нам не спросить об этом у него самого, — предложил он, вытягивая Элизабет из тени к двери под лестницей, которой пользовались лишь монахи. Через несколько секунд в глаза им ударил солнечный свет. Они оказались на улице между двумя отрядами вооруженных людей.

— Я забираю ее обратно в Голдихаус, — заявил Джонни Редмонду, — Есть ли у вас какие-либо возражения, которые не могут быть разрешены? — Он оценивающе оглядел собравшееся на площади войско. — Скажем, четырьмя или пятью сотнями людей?

— Я не хочу никуда ехать! — крикнула Элизабет.

Редмонд бросил быстрый взгляд на Джонни и недоуменно вздернул бровь.

— Вы что, лишились своего серебряного языка, Равенсби?

Джонни лишь раздраженно передернул плечами. Он был сердит так же, как и невеста, и, подобно ей, окончательно запутался в самом себе.

— Даю вам две недели, Равенсби, чтобы вы разобрались между собой. После этого я за ней приеду.

Элизабет устремила ошеломленный, неверяший взгляд на начальника своей охраны.

— Иуда! — воскликнула она. — Вы сговорились, а я выступаю пешкой в какой-то вашей гнусной игре.

— Для вас это будет испытанием, Равенсби, — отчеканил Редмонд, не сводя с Джонни пристального взгляда. — А вам, Элизабет, необязательно оставаться там все эти две недели. Если он не выдержит испытания, вы можете вернуться раньше и выйти за Джорджа Болдуина.

— А может, и мне будет предоставлено слово? — не веря своим ушам, вставила Элизабет.

— Через две недели.

— Черт бы тебя побрал, Редмонд! Когда ты успел превратиться из охранника в моего ангела-хранителя?

«Сегодня утром, когда увидел вас плачущей перед отъездом в церковь», — хотелось сказать тому, но он не желал снабжать Равенсби дополнительными козырями против своей хозяйки и потому ограничился извинением:

— Если через две недели вы сочтете нужным меня уволить, то сделайте это, миледи, — поклонившись Элизабет, спокойно произнес он и подсадил ее на низкорослую кобылу под дамским седлом, предусмотрительно захваченную Джонни.

Триста мужчин из клана Кэрров пустились в обратный путь, только на сей раз с ними ехала женщина.


После того как кавалькада Кэрров оказалась на территории Шотландии, большая часть мужчин отправилась по домам, оставив лишь небольшой эскорт, который должен был в сохранности доставить Элизабет в Голдихаус. Чтобы не слишком утомлять ее, они пустили лошадей шагом и часто останавливались в придорожных трактирах и гостиницах — передохнуть и освежиться.

Джонни, впрочем, не слезал с коня. Он все еще чувствовал себя слишком напряженно для того, чтобы спокойно и естественно разговаривать с Элизабет, тем более что на них все время были устремлены глаза посторонних. Поэтому каждый раз, когда путники заходили в какое-нибудь заведение, Джонни неизменно оставался снаружи, предоставляя честь развлекать Элизабет Монро, Адаму и Кинмонту.

К Голдихаусу они подъехали после десяти. Все окна в доме горели, вдоль дорожки ярко пылали факелы, освещая им путь. Здесь знали об их прибытии и готовились к нему, поскольку еще от Джедбурга Джонни выслал вперед себя гонцов.

Элизабет подумала, что если бы ее сейчас не привезли сюда помимо воли, как какой-нибудь баул, она бы, пожалуй, испытала радость от возвращения в этот дом. Если бы Джонни Кэрр приехал за ней потому, что любил, счастью ее не было бы границ. Но приезд его был вызван только тем, что он не пожелал отдавать своего ребенка другому, и теперь она проклинала его за эту высокомерную гордость.

Она положила столько сил, чтобы выстроить собственную жизнь, неподвластную никакому контролю со стороны мужчин, она даже отдала себя Джонни Кэрру — открыто и свободно, впервые в жизни выбрав мужчину по собственному усмотрению. А он даже не заметил этого. Если же и заметил, то не придал никакого значения. Она могла бы снова стать собственностью Хотчейна или отца, только на этот раз ее приобрел Джонни Кэрр. При мысли об этом сердце Элизабет наполнилось злостью.

Все слуги Джонни приветствовали ее с распростертыми объятиями. Госпожа Рейд хлопотала вокруг нее, как мать после нежданно найденной дочери, кругом были улыбки и слова радости. Данкейл Вилли с улыбкой во весь рот отвесил Элизабет глубокий поклон и почтительно обратился к ней от имени всех слуг:

— Для нас большая честь снова видеть вас в Голдихаусе, ваша милость.

Затем по знакомым ей уже ступеням целая гурьба служанок проводила ее в ту самую комнату в башне, и там ее радостно встретила Хелен.

— Ничего не делайте, миледи! — затараторила розовощекая горничная. — Ложитесь и отдыхайте после дальней дороги. Я сама обо всем позабочусь. — И с изящным реверансом девушка подвела Элизабет к заботливо застланной постели.

Испытывая к Хелен неподдельную благодарность за ее предупредительность и ощущая себя совершенно разбитой после такой же бессонной, как и у Джонни Кэрра, ночи и тяжелого переезда, Элизабет позволила раздеть себя и уложить в кровать. Хелен еще не закончила застегивать перламутровые пуговицы на воротнике ее ночной рубашки, а она уже спала.

— Бедняжка! — сочувственно прошептала Хелен и махнула рукой, давая знак всем остальным выйти из комнаты.

— Распорядишься насчет завтрака сразу же, как она проснется, — приказала стоявшая в ногах постели госпожа Рейд, не спуская преданного взгляда с мирно спавшей Элизабет. — Утром приедет портниха, которая будет делать для миледи новые платья. Хозяин сказал, что не хочет больше видеть тот наряд, что был на ней сегодня, и послал гонца в Келсо за мадам Ламье.

— Да, новые платья ей не помешают, — радостно кивнула Хелен.

— И первым делом — свадебное. Хозяин сам так сказал, — с важным видом сообщила домоправительница.

Женщины с улыбкой переглянулись. С Элизабет Грэм, конечно же, советоваться никто не собирался.

На следующее утро Джонни вошел в ее комнату в тот самый момент, когда прислуга убирала пустые тарелки после завтрака. Сообразив, что к чему, Хелен тут же велела служанкам выйти и сама последовала за ними. Уже на пороге она обернулась и обратилась к Джонни:

— Будьте поласковее с новобрачной, милорд!

— Что ты ей тут нарассказывала? — спросил Джонни, когда за Хелен захлопнулась дверь. — Что я коварно, как какой-нибудь головорез, тебя похитил? Но у меня и в мыслях нет завладеть тобой помимо твоей воли.

После этого он сел в кресло, стоявшее возле постели. От него пахло одеколоном, он прекрасно выспался, полностью владел собой и выглядел лощеным светским львом.

Элизабет отодвинулась подальше от края постели, возле которого устроился Джонни. Как только он появился в комнате, ее сердце словно стало выбивать о ребра какой-то отчаянный барабанный ритм.

— Хорошо ли тебе спалось? — галантно осведомился Джонни. Его ничуть не задело то, что Элизабет отодвинулась от него. Теперь она наконец находилась в том месте, где он хотел ее видеть, и ему было достаточно этого для хорошего настроения.

— Может, мы еще поговорим о погоде? Сделаем вид, что вчера не произошло ничего особенного, что ты не похитил меня с моей же свадьбы…

— А ты выходи за меня, — коротко предложил Джонни, подлив масла в огонь ее гнева.

— Я не собираюсь выходить замуж за человека, который за много недель после отъезда из «Трех королей» не удосужился прислать мне даже записки. Я не собираюсь выходить замуж за человека, который вдруг почувствовал безмерную ответственность за меня только потому, что я жду ребенка. Мне ни к чему муж, который считает себя вправе распоряжаться мною по своему собственному усмотрению. Ты страдаешь комплексом мужчины-собственника? Если это так, то запомни: я больше не собираюсь становиться ничьей собственностью.

— Извини за то, что я не писал тебе, и за то, каким образом я… снова возник в твоей жизни. Я не собираюсь владеть тобой, и «безмерная ответственность» тут тоже ни при чем.

— А что — при чем? Разве ты меня любишь? Ответь честно, прискакал бы ты за мной, если бы не этот ребенок?

Прямота Элизабет привела Джонни в замешательство.

— Ну вот видишь… — с горечью проронила она.

— Нельзя отделять одно от другого. Ребенок существует, я об этом знаю и хочу жениться на тебе. Это все взаимосвязано. Кроме того, я не желаю, чтобы ты выходила замуж — ни за Джорджа Болдуина, ни за кого-то еще. Помимо меня, разумеется.

— Это, пожалуй, самое прочувствованное признание в любви, которое мне когда-либо приходилось выслушивать.

Джонни вздохнул и попытался мысленно поставить себя на место Элизабет. По-своему она, конечно, права, но ему очень хотелось, чтобы Элизабет поняла и его.

— Послушай, — заговорил он, — я не очень искушен в любовных признаниях, но я хочу, чтобы мы поженились. И чем скорее, тем лучше.

— А может быть, это все же не твой ребенок?

Джонни на секунду опустил веки, а когда снова открыл глаза, в их синеве промелькнула искорка нарастающего гнева.

— Господи, ну зачем ты все усложняешь, Элизабет!

— Простите меня ради Бога, Равенсби! Я совсем забыла, что вы привыкли к беспрекословному подчинению. Мужчины вроде вас, привыкшие командовать людьми, умеют только отдавать приказы, но не любят их получать. Не можешь же ты быть полностью уверенным в том, что это действительно твой ребенок, не правда ли, Джонни? И потому как знать, не женишься ли ты на мне впустую?

— Да, ты умеешь быть сукой, когда захочешь! — очень тихо проговорил он, так сильно вцепившись в подлокотники кресла, что костяшки его пальцев побелели. Как же так! Он был готов пойти на самую большую уступку, которую когда-либо делал, он предлагал ей свое имя, семью, состояние, свою руку, наконец, — и это при том, что еще недавно у него и в мыслях не было жениться! И что он получает взамен? Ничего, кроме злого сарказма! — Ну что ж, в таком случае будем считать, что мною движет исключительно… чувство отцовского долга по отношению к этому ребенку.

— Еще бы, ведь это чувство так хорошо тебе знакомо! — сладким голосом подхватила Элизабет.

Она пребывала в ярости оттого, что Джонни был не способен понять причину ее обиды на него. Он полагал, что одного только извинения будет довольно, чтобы загладить его равнодушное молчание, длившееся столько долгих недель! Или — бесцеремонное вторжение в Хскшем и похищение ее прямо из-под венца. Впрочем, Редмонд, позволивший это, тоже хорош! «Мужчины… — с ненавистью подумала она. — Пропади они пропадом!» В этот момент ее чувства были уже неподвластны здравому смыслу. Элизабет казалось, что на всей земле нет никого несчастнее ее. Что же касается Джонни Кэрра, то она не выйдет за этого человека даже в том случае, если он останется последним мужчиной на всем белом свете! Все это она и высказала ему ледяным тоном.

Джонни охватили сомнения: уж не совершает ли он непоправимой ошибки? Но он все же доверял своим инстинктам — они уже неоднократно помогали ему выжить. По дороге в «Три короля» у него было предостаточно времени, чтобы десяток раз передумать жениться на ней, и все же он этого не сделал.

— В половине одиннадцатого здесь будет мадам Ламье, — спокойно проговорил Джонни, подавив язвительную реплику, уже готовую было сорваться с языка. — Будь готова к тому, чтобы выбрать ткани и образцы новых платьев.

— А если я не захочу?

— Тогда я выберу сам.


Вторично Джонни появился в ее комнате вскоре после того, как приехала портниха. Он вошел в комнату с такой властностью, словно присутствовать при этой процедуре являлось обязанностью хозяина. Удобно, словно в театре, расположившись в кресле, он приветливо улыбнулся всем присутствовавшим — служанкам, мадам Ламье и особенно изготовившейся к бою Элизабет, что с видом оскорбленной добродетели стояла среди обступивших ее женщин в одном корсете и рубашке.

— Леди Грэм понадобится полный гардероб, — проговорил Джонни, откидываясь на высокую спинку «апостольского» кресла. Его лицо резко контрастировало с добродетельными физиономиями вырезанных на нем святых. — Причем, делая платья, вы должны учитывать ее беременность.

Элизабет задохнулась и стала свекольно-красного цвета, портниха проглотила комок в горле, а Джонни как ни в чем не бывало продолжал:

— Начнем, пожалуй, со свадебного наряда. Какой бы ты хотела, дорогая? — обратился он к Элизабет, устремив на нее невинный взгляд своих синих глаз.

— Что-нибудь черное, — не разжимая зубов, процедила она.

— Я полагаю, мы остановимся на кремовой парче, — сказал Джонни, будто не слыша Элизабет. — Это платье нам необходимо в первую очередь. Постарайтесь справиться с ним побыстрее, — с подчеркнутой вежливостью обратился он к портнихе.

Мадам Ламье боялась встречаться взглядом с этим человеком — самым могущественным в Приграничье. На сей раз Равснсби превзошел самого себя: привести домой будущую жену под эскортом из трехсот воинов! Да уж, в то утро всем окрестным жителям было о чем почесать языки. А невеста? Мало того, что беременна, так еще и замуж не хочет! Однако платит Равенсби щедро, а кто она такая, чтобы разбираться в причудах богачей!

— Может, вы выберете что-нибудь из этого, милорд? — покорно спросила портниха, показывая эскизы различных платьев, выполненные акварелью.

— Подойди сюда и взгляни, Элизабет, — миролюбиво попросил Джонни, и слова его повисли в наступившей тишине. Все с любопытством ждали, какова будет реакция леди Грэм.

— Мне и отсюда видно.

— Не будь ребенком!

Элизабет не приходилось выбирать. Либо — усмирить свою гордыню, либо — закатить скандальную сцену, выставив себя посмешищем в глазах портнихи и всех служанок. Поэтому, немного помешкав, она все же подошла к столу, на котором были разложены рисунки.

Улыбка Джонни была непринужденной, у Элизабет — деланной и словно прилепленной к губам, выбор подходящих нарядов производился максимально быстро. Когда было отобрано уже достаточное количество фасонов, все вдруг услышали странный всхлипывающий вздох. Он принадлежал Элизабет. Ухватив женщину за руку, Джонни потянул ее и, заставив обогнуть угол стола, усадил к себе на колени.

— А теперь продемонстрируйте нам образцы ваших тканей, мадам Ламье. В первую очередь — теплые кашемировые и шерстяные. Пора уже готовиться к зиме.

Он ощущал, как, сидя у него на коленях, всем телом дрожит Элизабет, и почувствовал, что на него накатывает волна возбуждения. На секунду им овладело какое-то первобытное, варварское чувство собственничества, и он едва удержался, чтобы не приказать всем немедленно выйти из комнаты. Его возбуждало ее теплое тело, которое от его вздыбившейся плоти отделял один лишь тонкий шелк, его возбуждало само присутствие Элизабет в этой комнате, бывшей когда-то свидетельницей их любовных утех. И на мгновение Джонни задумался: а не исходит ли от нее какой-то неуловимый аромат добродетели, который и заставляет мужчин жаждать ее больше всего на свете?

Элизабет, в свою очередь, тоже ощутила могучую эрекцию Джонни, жар и пьянящую силу, исходившие от его большого тела. Она отчаянно боролась с поднимавшимся внутри ее желанием, которое на сей раз было острее, чем когда-либо прежде. Элизабет выпрямилась, чтобы по возможности не касаться его широкой груди и сильных рук, однако это движение только заставило ее еще сильнее почувствовать то, на чем она сидела, и… усилило его эрекцию.

Единственно из соображений самозащиты, понимая, что ей нужно как можно скорее слезть с этого рискованного «сиденья», Элизабет быстро выбрала несколько тканей различных расцветок, почти не глядя, тыкая в них пальцем и говоря:

— Вот эта, эта, эта…

Поймав многозначительный взгляд синих глаз лэйрда Равенсби, мадам Ламье наконец вмешалась:

— Я думаю, для начала этого будет достаточно, леди Грэм.

— Значит, я свободна? — напряженно спросила Элизабет. Она боялась себя, чувствуя, как знакомое желание с новой силой нарастает внутри ее. Ее тело, казалось, начинало жить какой-то своей, автономной жизнью в тот же миг, когда рядом с ним оказывалось тело Джонни Кэрра.

— Позвольте мне только снять с вас мерку, миледи. Вы не возражаете, милорд? — осторожно добавила проницательная портниха, боязливо покосившись на Джонни.

— Прошу вас, — галантно согласился тот.

От подчеркнутого подобострастия, с каким портниха обращалась к хозяину дома, Элизабет взбеленилась еще больше, отчего охватившее ее возбуждение резко пошло на убыль. Сильно уперевшись в грудь Джонни локтем, она вскочила с его колен и метнулась к столу, на котором лежали метр и булавки.

— Полагаю, это не займет много времени, — холодно заметила она. — А то я уже опять проголодалась.

— Если ты хочешь перекусить, Элизабет, мадам Ламье могла бы зайти к тебе попозже, — сказал Джонни, бросив многозначительный взгляд на стоявшие в углу часы. Он скрестил ноги, чтобы спрятать чересчур заметную выпуклость пониже живота, и осторожно погладил свою грудь в том месте, где в нее упирался локоть Элизабет, с удовольствием вспомнив, какой сильной она может быть в постели. — Мадам останется в Голдихаусе до тех пор, пока не будут готовы твои платья, так что она сможет зайти в любое удобное для тебя время.

Элизабет вдруг стало страшно, что Джонни сейчас отправит всех слуг и ей придется остаться с ним один на один.

— Это ни к чему, — быстро ответила она. — Я, в общем-то, не так уж и голодна. Давайте лучше закончим с обмерами. — Элизабет сейчас не могла доверять самой себе, слишком уж жаркое желание пылало в ее груди.

— Я хотела бы попросить вас снять корсет, миледи. Учитывая будущие изменения… э-э-э… вашей талии, платья необходимо делать более свободными, а корсет помешает мне правильно обмерить вас.

Портниха явно чувствовала себя неловко, а Элизабет снова зарделась. Для нее было невыносимым, что ее беременность так спокойно обсуждается в присутствии посторонней женщины и служанок.

— Извините, милорд, — обратилась мадам Ламье к Джонни, — если вы дадите свое разрешение… Я имею в виду корсет… Э-э-э… Да, вот… — И бедная женщина вконец сконфузилась под спокойным и недоуменным взглядом хозяина Приграничья.

— Не вижу надобности в подобной деликатности с вашей стороны, мадам, — вежливо отвечал он. — Тут ведь нечего стыдиться, все мы очень рады тому, что леди Грэм в положении. Подойди ко мне, Элизабет, я расстегну твой корсет.

— Я прекрасно могу справиться с этим сама, Равенсби, — гневно ответила Элизабет, злясь оттого, что о ней говорят так, будто ее здесь и нет. Можно подумать, что каждый кусок материи, каждая воткнутая булавка нуждаются в высочайшем одобрении великого лорда! Вот он, развалился, словно властелин, в этом дурацком «апостольском» кресле, которое лишь подчеркивает то, что он скорее дьявол, нежели святой.

— Я так хочу! — сказал Джонни. Хотя он произнес это очень тихо, все присутствующие отчетливо слышали каждое слово и явственно уловили нотку нетерпения. И — непререкаемую властность.

Эта команда прозвучала как легкий удар плетью, и Элизабет даже вздрогнула, будто он и на самом деле хлестнул ее. Несколько долгих секунд она стояла неподвижно. Все остальные женщины, затаив дыхание, следили за поединком двух характеров — этой полуодетой и босоногой красавицы с распушенными светлыми волосами и самого могущественного в Шотландии мужчины.

— Никак ты решил выступить в роли дамской горничной, Равенсби? — язвительно спросила Элизабет голосом, в котором сочетались сарказм и ярость.

— Да, и причем с огромным удовольствием. А теперь подойди, — приказал он, пропустив насмешку мимо ушей. Подобные булавочные уколы не могли ранить его достоинства. И под видимым спокойствием его голоса чувствовалась железная воля.

— Слушаюсь, милорд Грейден, — официально и холодно проговорила Элизабет. — Если это доставит вам удовольствие, — с деланной покорностью добавила она. Как и любой женщине, ей хотелось, чтобы последнее слово осталось за ней, пусть даже в такой невыгодной для нее ситуации.

— Это доставит мне громадное удовольствие, леди Грэм, — со своей обычной ленивой усмешкой ответил Джонни. — А теперь — твоя очередь. Подыщи какую-нибудь убийственную финальную реплику.

— Моя очередь еще настанет, Равенсби, когда за мной приедет Редмонд.

— Он не приедет. А теперь пододвинься поближе, чтобы я смог дотянуться до пуговиц.

— Что значит «не приедет»? О чем ты говоришь? — ошеломленно спросила она, застыв рядом с Джонни.

— Я говорю о том, что послал ему сообщение о нашей свадьбе, и теперь со дня на день ожидаю от него поздравлений. Подвинься ближе, иначе я сделаю тебе больно.

— Больнее, чем ты мне уже сделал, сделать невозможно.

— Можно, да еще как! — сухо парировал Джонни, взглянув на нее своими синими глазами. — А теперь — сюда! — скомандовал он, указав на пространство между своих раздвинутых ног.

И Элизабет подчинилась, поскольку знала, каким бесстыжим может быть этот человек.

Закрыв глаза, Элизабет чувствовала, как ослабевает синий шелк, сжимавший ее живот. Она слышала звук, с которым пуговицы выскальзывали из петель, и ощущала прикосновения его рук.

— Твоя грудь стала гораздо больше, — прошептал Джонни. Он находился совсем рядом, запах его одеколона ударил ей в ноздри. — Наверное, она стала и более чувствительной? — Его пальцы легко пробежались по груди Элизабет. Шепот его был горячим, порочным, зовущим…

— Не делай со мной этого, Джонни, пожалуйста, — также шепотом попросила она. Ее глаза были по-прежнему закрыты, внутри пульсировал жар. — Не надо — перед всеми этими людьми…

— Я могу делать это в любое время, когда захочу. Помни об этом, милая, — нежно пробормотал он и, прежде чем окончательно снять с нее корсет, легко прикоснулся к ее напрягшимся соскам.

От этого прикосновения все ее тело пронзило острое чувство, по нему прокатилась дрожь, и Элизабет подалась вперед, чтобы укользнуть от пальцев Джонни. Однако он задержал ее.

— Не так быстро, котеночек, — мягко сказал он, кладя руки на бедра Элизабет и притягивая ее обратно. Обладая неизмеримо большим любовным опытом, этот человек умел контролировать себя гораздо лучше, нежели Элизабет. — А теперь открой глаза, дорогая, а то все присутствующие и так перестали дышать, — Как же я тебя ненавижу! — прошипела она, но в зеленых глазах горел не огонь ненависти.

— Прекрасно понимаю, поскольку я сам ненавижу тебя, но… по-другому. — В его ухмылке, когда он откинулся на спинку кресла, была видна невеселая насмешка. — И тем не менее мне постоянно хочется уложить тебя в постель. Если бы я был набожным, то подумал бы, что это — наказание, ниспосланное свыше за мои грехи. Но поскольку это не так, я не собираюсь терпеть и вынужден искать более земные пути для того, чтобы решить эту проблему.

— И, разумеется, без моего согласия?

— Это уже тебе решать, дорогая.

Джонни резко встал. Усмешка все еще не покинула его губ, а глаза скользнули за спину Элизабет.

— Благодарю вас, мадам Ламье, за проявленное вами долготерпение, — вежливо обратился он к портнихе, ожидавшей в другом конце комнаты. Со стороны можно было подумать, что они с Элизабет только что обсуждали фасоны платьев. — Если у леди Грэм появятся дополнительные пожелания или идеи, она вам о них сообщит. Всего наилучшего. — Он отвесил полупоклон, адресовав его всем стоявшим в комнате женщинам. — Увидимся позже, дорогая, — обратился он к Элизабет. — Мне уже не терпится снять с тебя твои новые платья.


Однако до конца дня Джонни так и не появился, и Элизабет увидела его лишь на следующее утро, когда он вошел в комнату, по своему обычаю не дожидаясь приглашения.

— Ты решила, когда состоится свадьба? — спросил Джонни, бросившись в кресло и небрежно махнув служанке в сторону двери.

— Скажи мне, долго еще будет продолжаться эта нелепая игра? — зло спросила Элизабет. Крепко сцепив руки на крышке стола, за которым сидела с книгой, она твердым тоном сказала: — Меня не сломят ни твоя властность, ни твои заигрывания, поскольку я знаю, что ты все равно рассматриваешь брак лишь как выгодную сделку. Спасибо, но нечто подобное в моей жизни уже было.

— Неужели мне упасть на колени и слезно убеждать тебя в чистоте моих помыслов? Ты этого хочешь? Мне кажется, в последнее время, по крайней мере с Хекшема, именно этим я и занимаюсь, пусть даже не в самом прямом смысле.

— Ты все воспринимаешь как увлекательное развлечение, даже этот брак. Как тебе удается с такой легкостью контролировать свои чувства?

— А почему это не удается тебе? Поверь, Элизабет, ты сама не менее сдержанна, нежели я. — Он усмехнулся. — Если, конечно, не считать твоей необузданной чувственности, которая с такой легкостью приходит в возбужденное состояние, — А твоя? — Джонни улыбнулся еще шире.

— Я всегда считал это одной из своих сильных сторон.

— Уж и не знаю, можно ли рассматривать похоть в качестве достаточного основания для женитьбы.

— Это, по крайней мере, лучше, чем не иметь для женитьбы вообще никаких оснований, как это было в твоем случае с Джорджем Болдуином.

— Он был нужен мне, чтобы защититься от Грэмов. Что в этом плохого? Ты-то их не знаешь, поэтому не смей обвинять меня. От меня зависит будущее этого ребенка.

— И от меня тоже.

— Это спорный вопрос. Мы уже говорили об этом.

— Послушай, — сказал он с усталым вздохом, — я не знаю точно, что подразумевается под словом «любовь», но, похоже, раздор между нами вызван именно тем, что мы понимаем его по-разному. Но если «любовь» — это скучать по тебе и хотеть тебя, одновременно понимая, что я этого не должен и не хочу заботиться об англичанке, которая к тому же является дочерью проклятого Гарольда Годфри, то любовь — это подлинное несчастье.

— Это милое объяснение только укрепляет меня в нежелании принять твое предложение руки и сердца. Как мы сможет жить вместе, когда между нами лежит такая бездна ненависти?

Элизабет также хотела спросить Джонни о том, как ей быть с ревностью по отношении ко всем женщинам, которых он когда-либо имел, но она не смогла унизить себя подобным признанием.

— С помощью логики и здравого смысла можно получить ответы на любые вопросы. — Ему было виднее — человеку, привыкшему ходить по лезвию бритвы.

— Однако не может же всегда быть так, что выходит только по-твоему, Джонни.

Он резко вскочил, будто Элизабет хлестнула его плетью, некоторое время сверлил ее взглядом, а затем отвел глаза и отошел к окну.

— Похоже, мне стоит просто-напросто позвать своего священника и покончить с этим раз и навсегда, — горячо проговорил он. Ему еще никогда не приходилось сталкиваться со столь длительным сопротивлением, и теперь он раздумывал над тем, скоро ли придет конец его терпению. То было время, когда властителями жизни являлись мужчины, а мнение женщин не значило ровным счетом ничего.

— И почему это я стал таким вежливым? — проговорил он, обращаясь к самому себе.

Однако Элизабет услышала его с другого конца комнаты и ответила:

— Потому что ты боишься, как бы я не опозорила тебя, закричав или отказавшись выходить за тебя замуж прямо на венчании.

Она не понимала, что эта вежливость не имела ничего общего с ним. Все усилия, которые совершал над собой Джонни, были предназначены только для нее. Она могла бы кричать до посинения перед лицом небес и местного священника, чье существование целиком и полностью зависело от Джонни. Она могла бы кричать перед всем городом — и это тоже ничего бы не изменило. Но для него были важны ее чувства, которые он старался щадить, и поняв, что неправильно подходит к делу, тут же стал вежлив и разумен.

Однако к их отношениям было применимо любое слово, кроме «разумность». То, благодаря чему они соединились, что дарило им радость и постоянно бурлило жаркими воспоминаниями, не имело ничего общего со здравым смыслом. Их объединяла существовавшая физическая тяга друг к другу — такая сильная, что иногда Джонни казалось, что, женясь на Элизабет, он подписывает себе смертный приговор. Но, поскольку он никогда раньше не утруждал себя поисками различий между словами «любовь» и «страсть», он теперь не мог с точностью сказать, что именно испытывает по отношению к Элизабет. Он только знал, что никогда в жизни и ни к одной из женщин не чувствовал ничего подобного.

Повернувшись к ней от окна, он небрежно обронил:

— Я приду сегодня вечером.

— Что под этим подразумевается? — С тех пор, как Элизабет забеременела, настроение ее было весьма переменчивым, и хотя этот вопрос она задала довольно жестким тоном, но почувствовала при этом, как по ее позвоночнику пробежала жаркая волна.

— Под этим подразумевается кое-что, чем я очень люблю заниматься. Будь со мной поласковее.

18

Весь день Элизабет не находила себе места. Пыталась читать, потом отправилась на прогулку вместе с Хелен. Однако возбуждение не проходило. Остаток дня прошел на кухне под монотонное воркование госпожи Рейд, которая рассказывала всякие забавные истории о детстве Джонни. Это лишь усилило смятение чувств. Сохранять остатки благоразумия становилось все труднее — пребывание в доме Джонни Кэрра едва не доводило ее до экстаза.

В тот вечер Хелен одевала ее с особым тщанием, стараясь, чтобы каждая складочка юбки легла на свое место, а кружева, обрамлявшие вырез платья, выглядели как можно пышнее. Для волос оказались припасены золотые ленты в тон богатой вышивке нового шелкового наряда. Служанка позаботилась обо всем, даже притащила с собой флакон духов, распространявший крепкий аромат роз.

В конце концов Элизабет, выведенная из себя столь чрезмерным прилежанием, взмолилась о пощаде. Однако ее слова вызвали у Хелен лишь снисходительную улыбку.

— Ребеночек кого хочешь заставит нервничать, — ласково произнесла она, — но ничего, миледи, скоро управлюсь. Ведь вам небось самой хочется быть сегодня вечером покрасивше, чтобы он заметил.

— С чего бы это? — слегка фыркнула Элизабет. — С какой стати нынешняя ночь должна отличаться от любой другой?

Горничная лишь отвела глаза.

— Признайся, тебе что-то известно, — начала допытываться Элизабет, почувствовав неприятный холод в животе. Новое платье и прилежно расправленные кружева внезапно словно свинцом навалились на ее плечи. Теперь она с предельной ясностью осознала, что эта тщательная процедура одевания имела какое-то особое значение.

— Нет, миледи, ничего такого не знаю, не ведаю, — глухо забубнила служанка, однако голос ее ясно выдавал смущение, а глаза ни за что не хотели встречаться с глазами госпожи.

Бедной девушке явно под страхом суровой кары было не велено говорить то, что она знала, и не имело смысла терзать ее слишком настойчивыми расспросами. Элизабет и без того уже догадалась о новой опасности, хотя и раньше никогда не теряла бдительности в отношении планов Джонни Кэрра.

За ужином Элизабет почти ничего не ела вопреки всем стараниям Хелен, которая любовно сервировала стол, поставив на него даже букет тепличных роз. И когда в дверь раздался знакомый дробный стук, она едва не подпрыгнула на месте.

Через секунду, не дожидаясь разрешения войти, на пороге комнаты появился Джонни собственной персоной.

— Спасибо, Хелен, можешь идти, — небрежно бросил он на ходу, пододвигая стул и усаживаясь за стол. Так в мгновение ока Элизабет оказалась ночью наедине с Джонни Кэрром.

Сейчас, когда на его лице играл не луч рассветного солнца, а золотой отсвет пламени свечи, он выглядел совсем другим. Перед ней сидел совершенно незнакомый мужчина — не проситель, а человек, больше привыкший повелевать.

На нем был камзол из черного бархата с разрезами на рукавах и груди, сквозь которые виднелось великолепное тонкое полотно белой сорочки. Кружева на манжетах и под воротником пенились, как старое вино, а меж складок жабо мерцал крупный бриллиант. Ткань, из которой были сшиты его шотландские штаны, не отличалась крикливостью — в ее рисунке преобладала черная и серая клетка. Вместе с тем красная марокканская кожа расшитых золотом башмаков гармонировала по цвету с яркими шелковыми подвязками, перехватывавшими его колени. Столь живописный облик довершала синяя муаровая лента, которой были стянуты сзади волосы.

— Изумительно, — оценил он роскошную обнову Элизабет с чарующей улыбкой, от которой в трепещущем свете свечи особенно резко выступили его скулы. — Твой наряд просто неподражаем. — Вышивка, сплошь покрывавшая платье, действительно была на редкость затейлива: на зеленом и темно-пурпурном фоне были щедро рассыпаны желтые ирисы. А золотые кружева, перемежавшиеся с разноцветными лентами, пышно украшали ворот, локти и широко разрезанные рукава.

— Очевидно, я должна поблагодарить тебя за щедрость. — Элизабет вполне отдавала себе отчет в том, сколь дорого должна была обойтись эта ручная вышивка по шелку. — Но, право же, такая роскошь мне вовсе ни к чему.

— Полно, милая, — пожал он бархатными плечами, — видеть тебя в этом платье доставляет мне истинное наслаждение. К тому же дюжина деревенских белошвеек получила возможность заработать. — Его улыбка обезоруживала поистине детской непосредственностью.

— Что ж, в таком случае благодарю тебя за заботу о деревенских жителях. — В конце концов она все-таки улыбнулась, как ни старалась сдержаться. Его веселость оказалась заразительной.

— Я тут принес тебе кое-что, — вспомнил Джонни и, склонившись над столом, накрытым белоснежной скатертью, протянул ей небольшую шкатулку, обтянутую бархатом. — Так, безделица, — добавил он все с той же обезоруживающей улыбкой.

Подняв голубую бархатную крышку, Элизабет обнаружила внутри перстень с бледно-лиловым нефритом. На полированной поверхности камня было вырезано изображение фасада нового дома Элизабет в «Трех королях».

— Красиво…

— Я подумал, что тебе может понравиться твой архитектурный замысел, запечатленный в камне.

— Я возвращаюсь в «Три короля»? — В ее словах зазвучали надежда и радость.

— Возвратишься когда-нибудь. В конце концов я хочу всего лишь жениться на тебе, но не сделать своей рабыней.

— Действительно?

— Действительно, Элизабет. Все наши препирательства гроша ломаного не стоят. Тебе только надо выйти за меня замуж, и ты будешь вольна отправиться куда угодно. Я вовсе не собираюсь быть твоим тюремщиком.

— А ты тоже сможешь делать все, что тебе заблагорассудится?

Ее голос странно дрогнул, что привело Джонни в некоторое замешательство.

— Должно быть, в твоем вопросе кроется подвох? — спросил он с осторожной улыбкой.

— Ответь же мне!

— И что же ты хочешь услышать от меня? — У него было такое чувство, будто ему приходится продираться сквозь чащу с завязанными глазами.

— То, что ты хочешь сказать.

— В таком случае давай сойдем вниз. Мне хотелось бы показать тебе кое-что. — Будучи человеком действия, он был уже измотан спорами, вынужденной вежливостью и трехдневным ожиданием.


Джонни повел ее за руку по узкому коридору, а затем вниз по лестнице. Пройдя два лестничных марша, они оказались на первом этаже. Широкая анфилада комнат вывела их к искусно украшенной двери, заслуживающей скорее названия ворот. За ней открылся обширный зал с расписными потолками и стенами, обшитыми панелями из шотландской сосны, своим нежным цветом напоминающей мед. Пол был устлан турецкими коврами, в десятках китайских ваз расставлены чайные розы.

— Да ведь это твоя спальня! — вскричала Элизабет, не ожидавшая столь низкой уловки.

В комнате стояла широкая, во всю стену, кровать под пологом из парчи цвета лесной листвы. Покрытые затейливой резьбой столбы возвышались до самого потолка, на котором, как на небесах, резвились всевозможные боги и богини.

— Тебе нравится? — спросил он с невинным видом, как если бы привел сюда свою гостью с единственной целью обсудить достоинства помещения, а теперь недоумевал, отчего это вдруг удивление на ее лице сменяется негодованием.

— Я ухожу!

— Вряд ли я тебе позволю это.

— Так ты намерен удерживать меня здесь силой? — Она даже в бреду не могла представить себе, что он будет с ней так бесцеремонен.

— Да, — бесстрастно ответил Джонни, — намерен. Я намерен переспать с тобой, Элизабет Грэм, чтобы затем взять тебя в жены, заметь, при свидетелях. — Непременными условиями законного брака, который не мог быть опротестован в суде, были брачное свидетельство, присутствие на церемонии бракосочетания священнослужителя, произнесение женихом и невестой клятв верности при двух свидетелях, а также проведенная вместе ночь.

— Вот как? — ошеломленно пробормотала Элизабет. — Столь варварским способом?

— Пусть даже варварским, — спокойно подтвердил он. То, как мягко и равнодушно произнес Джонни эти слова, свидетельствовало, что решение принято им если не несколько дней, то уж, во всяком случае, несколько часов назад. Он явно все продумал до мелочей.

— И мое мнение по этому поводу тебя абсолютно не интересует?

— Нет, не интересует.

— Но ведь это же вопиющее беззаконие! Ни один суд не признает этот брак действительным. Да тебе просто не удастся найти свидетелей, которые согласились бы стать соучастниками преступления, не говоря уже о священнике! — разгоряченно протараторила Элизабет.

Ее наивность вызвала у него немного грустную улыбку.

— Все это вполне законно, моя дорогая. Не знаю, согласны ли свидетели стать соучастниками преступления или нет, но они уже находятся в соседней комнате. Наготове. Стоит мне только свистнуть.

— В соседней комнате? — Ее голос понизился до шепота.

— Уж не собираешься ли ты завизжать? Твой визг — такой самозабвенный — всегда действует на меня в высшей мере возбуждающе, — ухмыльнулся Джонни Кэрр.

— Нет, это кошмар какой-то… Но ты не можешь говорить это всерьез. Ведь ты не собираешься делать этого, правда?

— Завтра пойдем в часовню и доведем все формальности до конца.

— Значит, ты все до конца продумал…

— Надеюсь, что да. — Его губы тронула самоуверенная усмешка.

Если бы не это дьявольское самодовольство, она ни за что не ударила бы его изо всех сил, однако темная, мстительная злоба ослепила ее, лишив всякой осмотрительности и способности контролировать собственные действия.

И если бы она не ударила его, то он, в свою очередь, скорее всего не обошелся бы с ней столь необычным образом.

На секунду Джонни застыл на месте, прижав ладонь к горящей щеке и ощущая во рту соленый вкус крови. Ему стоило огромных сил сдержаться и не ответить ей оплеухой. Через несколько мгновений он заговорил, и его спокойный голос еще раз подтвердил, какая сила воли присуща этому удивительному человеку.

— Тебе определенно стоит преподать урок вежливости, — произнес он с подчеркнутой сдержанностью.

— Уж не ты ли собрался быть учителем? — Едва успев вымолвить это, она пожалела о собственной запальчивости — столь мрачен был взгляд его глаз. Глаз непреклонного тирана.

— И не просто учителем, а учителем идеальным, — прошипел Джонни сквозь зубы. С преувеличенной галантностью он поклонился женщине, которая со времени Хекшема только и делала, что третировала его. Очевидно, для этого ему пришлось призвать на помощь все изысканные манеры, которым его когда-либо учили самого. Не дожидаясь ответа, он подошел к двери, запер ее и бросил ключ в верхний ящик бюро. Все это было проделано весьма ловко, без единой паузы. — А теперь посмотрим, чему учили тебя, — монотонно проговорил «преподаватель», вновь приближаясь к своей жертве. Продолжая разговаривать с ней, как доктор с пациентом, он стянул с себя камзол и небрежно бросил его на пол. Затем, сбросив башмаки с красными пятками, Джонни мягко, как кот, подкрался еще ближе. Его ступни в шелковых чулках действительно чем-то напоминали кошачьи лапы. — Не бойтесь, леди Грэм, — промурлыкал он, подходя вплотную к Элизабет, в то время как она продолжала стоять как вкопанная посередине роскошной опочивальни, — я не кусаюсь.

— Что ты задумал? — Ее взгляд был по-прежнему прям и смел. Эта женщина и виду не подала, что испугана до смерти.

Ее храбрость вызвала у него сочувственную ухмылку.

— Думаю, нам имеет смысл начать с урока женской покорности.

— Нет!!!

— Я же обещал, миледи, вам не будет больно.

— Не прикасайся ко мне!

— Боюсь, без этого нам с вами не обойтись. — Его голос оставался вполне вежливым, чего вовсе нельзя было сказать о действиях. Джонни схватил свою жертву за плечи — его длинные, тонкие пальцы неумолимо впились в шелк платья. Притянув женщину к себе, он наставительно произнес: — Ты должна научиться говорить: «Да, милорд».

— Ничего я не буду говорить. Я сейчас так завизжу, что твой чертов священник со всех ног бросится наутек в свою церковную каморку. И мы никогда не поженимся!

— Не обольщайся попусту, драгоценнейшая. Они останутся здесь до тех пор, пока я сам не отпущу их. А теперь давай-ка продолжим урок. Мы и так уже отвлеклись от основной темы. Для начала, думается, тебе следует поцеловать меня. — Цепко держа ее за руки, он склонился над ней. Его губы нежно скользнули по рту «ученицы», а язык очертил изящную дугу, повторяя изгиб ее нижней губы. Потом заскользил вверх, осторожно вполз в ее рот…

И она пнула его что было мочи.

Он застонал от боли, но его пальцы лишь сильнее впились в ее плечи, а затем одна рука сползла вниз и, подхватив Элизабет под ягодицы, рывком прижала ее к своему разгоряченному телу. Его губы в это время все так же неистово впивались в ее лицо, отчего ей невольно пришлось выгнуться дугой. Она не могла дышать, ее рот наполнился его кровью. Элизабет не оставляла попыток отбиться от Джонни, но его возбужденная плоть, которую она ощутила так близко, лишала ее последних сил.

Барахтаясь в его стальных объятиях, она, сама того не желая, только сильнее терлась о него. Каждое новое прикосновение ее налитых грудей и мягких бедер еще больше распаляло «учителя изысканных манер». Однако возбуждение передавалось и ей самой. Первыми отреагировали ее соски, ставшие более чувствительными, с тех пор как она забеременела. Она ощутила, как сладкий жар, зарождаясь в твердых сосках, растекается по всему телу. В этот ослепительный момент возникновения плотского желания она попыталась подавить непрошеное чувство, укротить его, отогнать прочь. Но острый укол страсти мгновенно пробудил в ней волнующие воспоминания, и тело отказалось повиноваться разуму. Этот мощный и в то же время нежный напор был слишком хорошо ей знаком. В мозгу, как сквозь туман, всплыло дурманящее воспоминание о том, как твердый стержень входит в нее…

К собственному ужасу, Элизабет обнаружила, что это воспоминание все больше порабощает ее плоть. Яркими вспышками, загасить которые не способны были никакие усилия воли, в ее сознании возрождались восхитительные частицы прошлого. В мельчайших подробностях память восстанавливала то, как обмирает он от неземного счастья, входя в нее на всю глубину, как долго может удерживать ее на краю, заставляя трепетать и в то же время не давая сорваться в сладостную пропасть, как его руки исследуют ее всю, не пропуская ни одного укромного уголка. Ей казалось, что ожили даже звуки тех волшебных дней в «Трех королях». Словно наяву прозвучал в ушах ее собственный зопль острого наслаждения…

Так рухнули все заслоны и преграды, которые разум и логика Элизабет возводили в течение долгих недель. Тщательно выстроенная защита против Джонни Кэрра оказалась бессильной перед неодолимым приливом ее собственного желания. Это казалось необъяснимым.

Джонни тоже уловил резкую перемену. Первый акт пьесы был сыгран, занавес упал. Элизабет перестала сопротивляться, ее рот приоткрылся, ища знакомую сладость его губ, а мягкие чресла охватили возбужденный столб.

Напор его губ стал чуть слабее. Настал черед применить тонкое искусство обольщения, которое он в совершенстве постиг в бесчисленных будуарах, благоухающих тонкими духами. При необходимости Джонни мог добиваться своего и с помощью сдержанных, намеренно скупых ласк. Этот прием имел название «монахиня в молитве». Существовало бесконечное множество его разновидностей, и Джонни прекрасно владел ими всеми. Неустанно трудясь, он в конце концов достиг цели. Раздался томный вздох, и Элизабет прильнула к нему всем своим разгоряченным телом, обещая неземные наслаждения.

Вот тогда он и произнес тихо, почти неслышно:

— А теперь начинается наш урок…

В отчаянии она затрясла головой, и платиновые локоны рассыпались по его рукам, которые продолжали цепко держать ее.

— Нет, не сейчас… К чему эти игры?.. — Полулежа в его объятиях, Элизабет томно улыбалась. В ее глазах, полуприкрытых длинными ресницами, горела страсть. — Я хочу почувствовать тебя… Разденься… Сними хотя бы часть одежды, — лихорадочно шептала она, в то время как ее руки тянулись ему за спину в надежде нащупать пуговицы его застегивающихся сзади бриджей.

— Позже, — мягко остановил он Элизабет, удержав ее ищущие пальцы. Какую-то долю секунды единственной опорой для нее оставались лишь его бедра. Внимательный взгляд голубых глаз деловито ощупал ее роскошное тело. — Сперва займемся твоим туалетом.

— Разве что тебе удастся убедить меня, — игриво прощебетала она, соблазнительно покачиваясь в его объятиях.

— Думаю, что удастся, — пробормотал Джонни, и губы его растянулись в хитрой улыбке. — Не соблазнит ли тебя моя постель? — Эти слова он сопроводил легким кивком головы в сторону величественной кровати, сооруженной по его заказу в Макао.

— Только с тобою в придачу.

— С радостью принимаю твое условие. — Джонни сделал быстрый шаг к кровати.

Она, замирая в предвкушении любовного пиршества, послушно последовала за ним. Ее ладонь, сжатая в его руке, пылала, на устах блуждала выжидательная улыбка.

Однако, не дойдя до кровати каких-нибудь полметра, он вдруг остановился у одной из опор балдахина и нежно привлек Элизабет к себе.

— Одна небольшая задержка, милочка, — проговорил Джонни, заводя ей руки за спину.

— Надеюсь, не очень долгая, — прошептала она, потянувшись, чтобы поцеловать своего соблазнителя в подбородок, и он ощутил, как дрожат ее губы.

— Похоже, ты уже готова. — Джонни прижал Элизабет спиной к резному столбу. Она опомнилась только тогда, когда ее ладони встретились друг с другом сзади. — Это не займет много времени, — мягко выдохнул он, между тем ловко обматывая ее кисти витым шелковым шнуром полога.

— Что ты делаешь? — В ее глазах заметался животный страх, а по разгоряченному телу побежали мурашки. Видение, всплывшее в памяти Эли-забет, теперь уже нельзя было назвать соблазнительным. Ей с предельной четкостью вспомнилось то, как этот человек, не признающий никаких законов, кроме тех, которые устанавливал сам, связал и похитил ее.

— Забавляю тебя… — Его бормотание было небрежным, взгляд полузакрытых глаз ленив. — И себя заодно.

— Мне вовсе не смешно. — Она попыталась освободиться от пут. Чувства, обуревавшие ее, были неопределенны и противоречивы. Страсть, по-прежнему пылавшая в ее душе, соседствовала с гневом… и гнетущим беспокойством.

— Но я еще не начал, — невозмутимо возразил он со своей вечной легкой ухмылкой. Подняв руку, «учитель» прикоснулся к ее соскам, выступавшим под тонким шелком. Каждое движение его пальцев говорило о немалом опыте.

— Развяжи меня, — взмолилась она, и из горла ее вырвался лишь сиплый шепот, выдававший желание, унять которое невозможно было никакими силами.

Джонни не внял слабой мольбе, продолжая задумчиво перекатывать в пальцах ее соски, как опытный ювелир — бриллианты. Его улыбка по-прежнему была исполнена самоуверенности.

— Развяжу, но позже… А пока начнем раздеваться. Кстати, тебе следует попросить меня об этом — вежливо, с покорностью и преданностью, как и подобает доброй жене. — Он отступил от нее на полшага. — Ну же, попроси меня раздеть тебя, будь послушной.

— Ты не заставишь меня делать то, чего мне не хочется, — ответила она, и жажда в ее взгляде смешалась с настороженностью.

— Я могу заставить тебя делать все что угодно, — спокойно заверил он.

— Но только сейчас, когда я беспомощна перед тобой, — проговорила она сквозь зубы, вскинув голову, чтобы видеть его глаза. Жар похоти по-прежнему владел всеми ее чувствами, пульс между ногами был мощным и требовательным, эхом отдаваясь в воспаленном сознании.

— И я знаю, как удерживать тебя в таком состоянии, — сказал Джонни. — Ты будешь ненасытной, желание иссушит тебя. Так попроси же меня хорошенько, кошечка моя, и я раздену тебя. Тогда мы сможем заняться более приятными делами. — Он нежно провел пальцами по белым полукружьям ее грудей, выступавшим над пеной кружев. Прикосновение мягких подушечек его пальцев едва не довело ее до потери сознания. — Тебе нравится? Чувствуешь, как дрожь спускается все ниже, забираясь между ног? Но разве не лучше почувствовать между ногами… меня? Скажи же мне… сама знаешь что… и я утолю твою жаждуГлаза Элизабет широко распахнулись, поскольку он неожиданно заговорил с ней отрывистым, грубым тоном.

— Ты должна. Слышишь? Должна!

Она видела, что теперь Джонни не шутит.

— Похоже, запасы твоей вежливости подошли к концу?

— Да, я неотесан. Но разве это не простительно? Ведь я никогда не был женат.

— А если я не соглашусь?

Джонни глубоко вздохнул, поскольку сам никогда еще не испытывал подобных чувств — столь же властных, сколь и противоречивых.

— Тогда я не знаю, что сделаю. Прости…

Не исключено, что ему хотелось поквитаться с ней за то, что она едва не стала женой Джорджа Болдуина, за то, что едва не обездолила его ребенка, которого в скором времени должна была родить. А может быть, он мстил ей за свою безответную страсть, за собственное раболепие перед этой женщиной в минувшие дни? Или же им владело безрассудное желание отыграться на ней за все те годы, что она отдала до него своему мужу? Как бы то ни было, в груди его клокотал безотчетный гнев, подстегивавший стремление увидеть ее у своих ног поверженной, униженной, безропотной…

Она мельком взглянула на него. Ее мысли не поспевали за чувствами, от которых все тело пылало словно в огне, и все же, пожалуй, Элизабет лучше, чем Джонни, понимала, насколько они зависят друг от друга. Во всяком случае, сейчас ей нужен был только он — ее тяга к нему была невыразимой, всепоглощающей. Ответ был предопределен — в нем слились ее нынешняя дикая страсть и долгие годы вынужденной покорности.

— Даю тебе согласие на все — по собственной доброй воле, — четко произнесла она.

Его рот искривила ироничная ухмылка.

— Вот видишь, не умерла…

— Хотя и могла бы, — откликнулась она, многозначительно улыбнувшись. Только что данное согласие не тяготило ее, тем более что ей было прекрасно известно, какую душевную бурю пришлось пережить ему самому. Поднявшись на цыпочках, преодолевая натяжение шнура, которым были обмотаны ее кисти, Элизабет потянулась вперед, чтобы прикоснуться к его губам своими.

— На сей раз я покорна, — произнесла она глубоким шепотом, — но это будет единственный раз. Хочешь почувствовать меня внутри?

— Да.

— Да… И что еще?

Она посмотрела на него. Злой огонек мелькнул в ее изумрудных глазах, но тут же потух, и Элизабет сказала:

— Да, милорд.

— До чего же прекрасно иметь послушную жену, — это было сказано наинежнейшим тоном. Его голубые глаза светились удовлетворением. — И это послушание не останется без награды. — Изящно, двумя пальцами он вытащил у нее из-за лифа кружевной платок.

Тонкая ткань, мягко скользнув по коже, словно прошептала ей на прощание: «Чем уступчивее ты будешь, тем больше получишь».

— А теперь — платье, — смиренно пробормотала Элизабет, ожидая, что ее покорность и уступчивость в скором времени будут щедро вознаграждены. — Расстегни его. — Она сладострастно потерлась спиной о столб кровати — точь-в-точь кошка, жаждущая удовольствия. Ее большая белая грудь почти целиком была видна в низком вырезе платья. Теперь, когда кружевной платок больше не скрывал этого захватывающего зрелища, трепещущие груди словно просились наружу, походя на два зрелых яблока, которые вот-вот сорвутся с ветки.

Натягивая шелковый шнурок, который все еще сковывал ее движения, Элизабет умоляла:

— Ну скорее же, Джонни. Мое платье… Скорее!

Одежда будто душила ее, липла к пылающей коже. Она жаждала освобождения, жаждала пьянящего прикосновения, способного утолить этот иссушающий жар…

— Но ты не попросила меня подобающим образом, — все еще привередничал Джонни, осторожно обводя пальцем ее пухлую нижнюю губку.

— Прошу вас, милорд, — тут же поправилась Элизабет, и ее зеленые глаза обсспокоенно заблестели, — пожалуйста, снимите с меня платье.

— Вот это настоящее почтение к мужчине! Разве можно устоять перед столь вежливой просьбой? — И, склонившись, он нежно поцеловал ее в порозовевшую шею.

Прильнув к нему, она жаждала безраздельно отдаться этому капризному кудеснику, почувствовать его прикосновения, поцелуи — везде, везде…

— Пожалуйста, Джонни, я не могу больше…

Немного отстранившись, он осторожно положил ладони на эти великолепные груди, не в силах оторвать от них зачарованного взгляда. Жар ее тела чувствовался даже под тяжелым шелком роскошного платья.

— Можешь, Элизабет, можешь, — возразил Джонни, не желая довольствоваться малым. Накопившееся раздражение, главенствующее в сумбуре охвативших его чувств, еще не нашло выхода. — Придется потерпеть…

Элизабет закрыла глаза. Каждое его прикосновение вызывало у нее конвульсивную дрожь. Это в самом деле становилось невыносимым.

— Не могу… — жалобно пролепетала она.

— Ты должна, — неумолимо отрубил он. Так раб и властелин наконец полностью поменялись ролями: женщина, которая со времен Хекшема помыкала им, теперь, как о величайшей милости, молила его о прикосновении.

— Стой смирно! — отрывисто приказал ей Джонни.

Элизабет немедленно повиновалась. Его резкий голос не оставлял никаких сомнений: стоит ей проявить хотя бы малейшее непослушание, и он сразу же уйдет. А этого никак нельзя было допустить. Ведь сейчас он был нужен ей больше всего на свете.

И она стояла — смирная, безмолвная, — в то время как он с напускным равнодушием, умело скрывая собственное возбуждение, расстегивал на ее платье один крючок за другим. Спальня наполнилась тишиной, которую можно было бы назвать полной, если бы не мерное щелканье крючков, шелест великолепного шелка под его гибкими, умелыми пальцами да возбужденное дыхание Элизабет, гулко разносимое под сводами просторной опочивальни. Так продолжалось до тех пор, пока не щелкнул последний крючок и тяжелая ткань с громким шорохом упала на пол.

— У меня есть еще одно условие, — проговорил Джонни.

В ее взгляде читалось сомнение, и все же она решилась:

— Я выполню все, о чем ты попросишь.

Подобная покорность вызвала у него ухмылку.

— Сейчас я развяжу тебя, чтобы ты смогла окончательно освободиться от своего платья. Но потом — снова руки за спину.

— Да-да, все что угодно…

Через несколько секунд богатый наряд бесформенной грудой лежал у ее ног. Потом Джонни опять осторожно завел ее руки за массивный столб, но не стал их связывать.

— Теперь тебя связывает только одно — твоя горячая страсть и потребность во мне.

— Вернее, в одной части твоего тела, — съязвила Элизабет, хотя и задыхалась от сжигавшей ее похоти.

— Всему свое время. Ты еще успеешь насладиться ею, — ответил Джонни с неподражаемым бесстыдством. — Послушай, а тебе обязательно носить эту штуку? — осведомился он в следующую секунду, проведя пальцем по обшитому кружевами корсету. — Не слишком ли она стесняет моего сына?

— Или дочь.

— Полагаешь, что я не должен забывать и о такой возможности, а? Намекаешь, что мои щит и меч могут остаться невостребованными?

— Отчего же? Дай их мне, — зло проговорила Элизабет. — Может, мне удастся расшевелить тебя, когда я приставлю меч к твоей глотке. А теперь, благороднейший милорд, чтоб вам пусто было, — продолжила она разгоряченным шепотом, — соблаговолите освободить свою недостойную рабу от остатков одежды да и свою снять не забудьте, чем весьма меня обяжете. И уж тогда, коли вашей милости будет угодно, исполните свой долг в отношении бедной женщины, которую видите перед собой.

От неожиданности Джонни едва не исполнил ее просьбу, однако вспомнил, каким насмешливым отказом отвечала она совсем недавно на его предложение руки и сердца. А потому, вовремя одумавшись, начал с преувеличенной медлительностью стягивать с нее исподнюю юбку, а потом и корсет, лишь усиливая ее страдания.

Справившись с этой задачей, он несколько секунд рассматривал стоящую перед ним женщину, внезапно потрясенный тем, что ее беременность — реальна. Ее формы, отличавшиеся прежде утонченностью, изменились, став, впрочем, еще более манящими.

— Ребенок во чреве изменил тебя — твои груди стали другими, — заметил он, открыв вдруг для себя, что до сих пор почти ничего не знал о том, что такое беременность. Это было так странно, так необычно…

— Теперь в них больше нежности, — прошептала она в ответ, отметив про себя, что в этот момент чувственными стали не только его прикосновения, но и глаза, в которых ранее гнездился холод.

— И так будет всегда? — спросил он приглушенным голосом, в котором сплелись опаска, любопытство и кураж.

— Всегда, — ответила она. И голос ее прозвучал призывно.

Он приблизился. Его ноги в чулках все так же бесшумно ступали по ковру.

— Ты хочешь, чтобы я их потрогал?

Она лишь кивнула — сейчас ей не хватало воздуха, чтобы говорить.

Легонько зажав сосок между большим и указательным пальцами, Джонни внимательно наблюдал, как розовый комочек плоти тут же увеличился в размерах. Он играл ее сосками еще несколько секунд, с искренним любопытством наблюдая за чудесными превращениями.

— Гляди-ка, как увеличились! — пробормотал он с простодушным восхищением.

Однако Элизабет не было дела до его любопытства. Дрожа от нетерпения, она стояла с крепко зажмуренными глазами.

— Послушай, — поглаживая набухшие соски и целуя закрытые веки Элизабет, Джонни заставлял ее взглянуть на себя, — а ты поделишься молоком со мной, когда груди твои будут полны?

— Да… да… Я дам тебе все, что ты пожелаешь… — Ее собственный голос звучал будто издали, а все чувства сконцентрировались в одной горячей пульсирующей точке.

Джонни смотрел на нее с легкой усмешкой.

— Я хочу, чтобы ты закричала от наслаждения, — прошептал он и, наклонив голову, взял в губы ее сосок, твердый, как алмаз. Вначале прикосновение его губ было бережным, становясь затем все более требовательным и жестким. Давление нарастало, пока Элизабет не разразилась воплем экстаза.

— Как ты жесток! — сдавленно простонала она, удерживая его голову у своей груди, едва не лишившись рассудка от окатившей ее теплой волны восторга. Ей приходилось через силу сдерживать стоны наслаждения, чтобы их не услышали те, кто мог находиться в соседней комнате.

Джонни Кэрр вскинул голову так резко, что она отдернула руки и прижалась к столбу в страхе, что он сейчас покинет ее. Испуганная женщина пристально вглядывалась в его лицо, пытаясь угадать мысли своего властителя, чтобы тут же угодить ему. Ведь в противном случае он мог лишить ее наслаждения.

— Врешь! — выпалил Джонни, застыв на месте, как скала. Его глаза стали другими — чужими. — Разве это жестокость? Из-за тебя я отказался от всего, что составляло мой мир.

Она никогда еще не видела этого человека в таком гневе. Его лицо было искажено нескрываемой злобой. Куда только подевались обаяние и напускная игривость! Даже гипнотическая властность словно испарилась.

— Прости, — виновато пробормотала Элизабет, неожиданно осознав, насколько эгоистичной была, когда без сожаления топтала его чувства.

Однако через секунду приступа бешенства как не бывало, и на его красивое лицо вернулась привычная ослепительная улыбка.

— Только, ради Бога, не надо пользоваться моими слабостями, — попросил он, как всегда приняв дерзкий вид.

— Я и не думала делать этого, ведь я столь многим тебе обязана, — безыскусно ответила Элизабет, не желая замечать издевки. — Ты даже представить себе не можешь, как я хотела этого ребенка… с самого начала, — мягко добавила она, стремясь хоть как-то вознаградить его за вырвавшееся откровение, поделиться с ним хотя бы частичкой своего счастья, показать, что теплящаяся внутри ее новая жизнь принадлежит также и ему.

— Ты должна быть мне благодарна, — слегка улыбнулся Джонни.

Сконфуженный своим чистосердечным порывом, поскольку до сих пор ни к кому еще не испытывал искренней привязанности, он намеренно хотел выглядеть легкомысленным. Однако в действительности им безраздельно владело желание сохранить эту женщину подле себя, и дело было не только в физическом влечении. Он относился к ней скорее как к драгоценности, по счастливой случайности попавшей в его руки. И Джонни легко, как изящную вещицу, осыпанную бриллиантами, поднял ее на руки.

— Я всегда буду благодарна тебе, — прошептала она, нежно обвив его шею руками. За этими словами последовал не менее нежный поцелуй. — Ты изменил не только свой мир, но и мой. Подумай только, у меня будет ребенок! — восторженно добавила прелестница. — У нас будет ребенок!

Джонни не смог удержаться от улыбки, подумав, что счастье вполне можно отнести к разряду заразных болезней. И поцеловал ее, осторожно кладя на кровать. Улегшись рядом на зеленый шелк, он поставил руку на локоть и положил голову на ладонь. Так и не раздевшись, будто до сих пор не решил, как поступить со своей возлюбленной, он кончиком пальца задумчиво провел по ее телу воображаемую черту от ключиц до живота.

— Все это так… необычно, — наконец вымолвил низким голосом внезапно потерявший запал мужчина, в котором теперь не узнать было нетерпеливого любовника. Его теплая ладонь нерешительно задержалась на ее животе. — Мне еще никогда не приходилось иметь дела с… беременными дамами.

— Женами… — поправила его Элизабет с подчеркнутым раболепием, за которым скрывалась легкая насмешка. — Если ты, конечно, до сих пор хочешь видеть меня в подобном качестве.

— С радостью, милая Битси, — тут же откликнулся он, и в голосе его прозвучала затаенная грусть, — но разве смогу я привязать тебя на всю жизнь к своей кровати?

— А ты попробуй, — продолжала она поддразнивать его. — Ведь под твоим напором не так легко устоять. Вот и сейчас я продержалась всего несколько минут. При желании ты можешь действовать весьма убедительно.

— Какая, к черту, убедительность! — раздосадованно воскликнул Джонни, и его ладонь снова нетерпеливо заскользила по ее животу. — Я ни капли не смыслю в том, как быть, что мне делать с тобой, когда внутри тебя — дитя…

— Так ведь и я в этом ничего не смыслю, — смиренно произнесла Элизабет. Хотя в данный момент и чувствовала свое несомненное превосходство, наполнявшее ее душу ликованием. — Вот и будем учиться вместе.

Однако на его лоб набежала тень.

— Может, мне все-таки лучше позвать какую-нибудь бабку-повитуху? Поговорить со знающим человеком…

— Прямо сейчас?! — изумленно воскликнула она. Вожделение, владевшее ею в этот момент, было столь сильным, что ей и в голову прийти не могло, что физическая близость с мужчиной в нынешнем положении может иметь не самые приятные последствия.

— А что, мы могли бы подождать… — промямлил он, проявив невиданную сдержанность, сам не веря, что способен на подобный подвиг.

— Ну уж нет! — решительно отрезала Элизабет. — Раз мы проходим сегодня ночью урок супружеских обязанностей, то позволь мне напомнить тебе об одной из них, уклониться от которой ты не имеешь права.

Он рассмеялся.

— Какое там уклониться… Когда ты рядом со мной, да еще обнаженная и распалившаяся настолько, что даже розы поникли в своих вазах.

В ее глазах и в самом деле светился откровенный вызов.

— Поскольку беременность пробуждает во мне — как бы это сказать? — ненасытный аппетит, смею надеяться, что ты будешь исправно нести свою нелегкую службу во всякий час дня и ночи… Разве что прикорнешь ненадолго. — Она улыбнулась ему призывно и бесстыдно. — Впрочем, даже в таком случае я сохраняю за собой право растолкать тебя.

Глядя ей в глаза, в которых прыгали смешинки, Джонни не мог не улыбнуться.

— Должно быть, я умер, — высказал он предположение, — и попал на небеса.

И все же, приступая к делу, любовник не отличался решительностью. До тех пор, пока она не проговорила предупреждающе:

— Если вы тотчас не оседлаете меня, милорд, то придется мне оседлать вас… или подыскать себе кого-нибудь другого, кто способен меня удовлетворить.

Поглядев на нее, он изменился в лице. Его глаза зловеще сузились.

— Только попробуй и тогда можешь прощаться с жизнью.

— Так удовлетворите же меня вы, милорд, — обольстительно проворковала она, и ее руки, как лоза, снова обвили его шею.

А он снова рассмеялся. Это был смех мужчины, чья способность доставлять женщинам наслаждение снискала ему среди представительниц слабого пола репутацию легендарного героя.

— Могу ли я рассчитывать на награду, если у меня получится?

— Я думаю, что это само по себе можно рассматривать как высокую награду, милорд.

Ему было нечего возразить.

После долгих утонченных ласк, во время которых они оба заново осознали смысл слова «ненасытность», Джонни в изнеможении склонил голову на ее грудь. Лежа на ней, он не мог отдышаться после второго оргазма.

— Если… вы… позволите мне отвлечься… от исполнения… священной обязанности, — обессиленно проговорил он, — то я… осмелюсь… обратить ваше внимание… на то, что кто-то… барабанит в нашу дверь.

Поначалу Джонни пропустил этот стук мимо ушей. Когда в дверь постучали во второй раз, он приподнял голову. Судя по всему, ему было отлично известно, что стук повторится и в третий раз, поскольку он напрягся, приготовившись действовать.

— Вот что значит настоящая воспитанность… Чувствуешь?

Потянувшись всем телом, как кошка, Элизабет подняла на него глаза и с нескрываемым любопытством осведомилась:

— Ты снова придумал что-то новенькое?

— Следующие семь месяцев обещают много интересного, — тихо проговорил Джонни, и в его голубых глазах зажегся озорной огонек, — но сейчас, дражайшая невеста, тебя ожидает нечто совершенно неповторимое. Прислушайся.

Громоподобный стук опять наполнил опочивальню.

— Кто-то пришел к тебе?

— Нет, к нам обоим.

— Что ты сказал? — Сейчас, когда сознание Элизабет было полностью во власти неги, смысл слов Джонни с трудом доходил до нее.

— Они пришли на нашу свадьбу.

— О Господи!.. — Она взглянула на часы, стоявшие на каминной полке.

— Мы должны впустить их. Думаю, что за дверью стоит госпожа Рейд. — Джонни победно ухмыльнулся. — Она не питает особого почтения к моей персоне.

— Это сейчас-то? — Стрелки часов показывали десять. — И в таком виде?!

— Тебя что-то не устраивает?

— Без одежды?!

— Вообще-то мне сейчас и без одежды жарковато, а поскольку, согласно обычаю, факт нашего сожительства должен быть официально засвидетельствован… Подумай, стоит ли нам одеваться лишь затем, чтобы потом снова раздеться перед свидетелями? Прикройся простыней — и дело с концом.

Ее глаза были широко распахнуты. От потрясения она не могла вымолвить ни слова. А потому Джонни нехотя встал с постели и полез в комод, где хранились его ночные рубашки. Одев свою возлюбленную, он затем, как мог, пригладил ей волосы и завязал их синей муаровой лентой, которую отыскал в комоде под грудой постельного белья.

— Ну вот, — удовлетворенно подытожил Джонни, поправляя бант с видом гордого отца, принарядившего дочку, — не невеста, а просто заглядение.

— Остается одна маленькая деталь, — напомнила ему Элизабет, стоя перед ним в его ночной рубахе, подол которой волочился по полу, а рукава были закатаны несколько раз. Ее зеленые глаза выражали нерешительность.

— Насколько маленькая? — поинтересовался он, нависая над ней, как скала, совершенно забыв о собственной наготе. Темные волосы мягкими волнами ниспадали на его плечи, казавшиеся ей поразительно широкими.

— Чуть меньше средней.

Его брови озадаченно сдвинулись.

— Что это — головоломка со слонами и клетками?

— Я серьезно говорю, Джонни.

— А я слушаю, — ответил он уже без улыбки.

— Это касается клятвы верности, которую мы должны будем произнести… Ну, сам знаешь…

— Не тяни, дорогая, говори быстрее. Ты получишь все, чего пожелаешь.

— Что ж, отлично. Если я должна обещать любить, чтить тебя и повиноваться тебе, — выпалила она скороговоркой, — то и ты должен обещать слушаться меня.

Несколько секунд он пребывал в задумчивости — баловень судьбы, человек, привыкший повелевать, который ни перед кем еще не склонил голову.

— Вероятно, мы можем обойтись и без этого обета, — наконец спокойно произнес он. Джонни слишком ценил свободу, а потому не был готов поступиться ею даже символически, как того требовал ритуал бракосочетания.

— Согласна, — облегченно улыбнулась она.

Его ответная улыбка лучилась добром. В эту минуту он готов был подарить ей весь мир.

— Теперь все?

Элизабет удовлетворенно кивнула, окончательно изгнав из своей жизни призраки прошлого.

Убрав со лба непослушную прядь, Джонни скомандовал:

— А сейчас, любимая, ныряй в постель, и я приглашу всех, кто толпится за дверью, умирая от любопытства.

Отперев дверь, он спокойно вернулся к кровати. Элизабет страшно боялась, что в ту же секунду на пороге появится священник и застанет Джонни голым. Однако этого не случилось. С царственным спокойствием улегшись на свое ложе, он целомудренно прикрыл чресла простыней. Люди, в нетерпении топтавшиеся в соседней комнате, судя по всему, не сразу поняли, что дверь уже отперта. Глядя на свою невесту, которая покраснела до корней волос, приготовившись к грядущему позору, свежеиспеченный жених проговорил:

— Успокойся, дорогая, наши любезные гости не причинят тебе зла. Весь этот дурацкий церемониал предназначен в первую очередь не для них, а для тех, кто может попытаться опротестовать законность нашего брака.

— Как мой отец, — сокрушенно вздохнула она.

— Или, возможно, Грэмы.

Элизабет хитро улыбнулась.

— Или твои многочисленные любовницы, которым вряд ли придется по нраву эта новость.

Джонни прекрасно знал, что ни одна из его пассий не сочтет брачные узы достаточно серьезным препятствием, однако не стал говорить об этом Элизабет, чтобы не портить ей настроение, и лишь согласно кивнул.

— Джордж Болдуин тоже может расценить это как нарушение данного слова, — добавил он, — потому-то я и хочу, чтобы все формальности бракосочетания были соблюдены до мелочей и ни у кого не возникло никаких придирок. Теперь же, милая, постарайся улыбнуться, — ободряюще подмигнул ей жених, в то время как дверь наконец приоткрылась и в щель просунула голову Хелен, озираясь и хлопая глазами. — Ты не представляешь, как все здесь рады тому, что ты согласилась стать моей женой. В особенности госпожа Рейд, которая никак не могла успокоиться, ожидая, когда же наконец у нас с тобой все разрешится по правилам.

Между тем людской поток продолжал стремительно прибывать, как вода, прорвавшая плотину. Элизабет ошеломленно наблюдала, как толпа с каждой секундой прибывает, и стены просторной спальни начинают уже казаться тесными. Для свершения любого законного акта, как правило, требовалось не более двух свидетелей, однако Джонни, решив подстраховаться, пригласил несметное количество народу, зазвав на свою свадьбу даже несколько крестьян из деревни, не входившей в его владения. В том случае, если кому-то вздумалось бы объявить его брак незаконным и ему пришлось отстаивать свои права, свидетельства тех, кто не находился от него в личной зависимости, считались бы в суде полностью беспристрастными, а потому ценились выше показаний челяди. Еще одна предосторожность состояла в том, что, помимо священника шотландской церкви, на церемонию бракосочетания был приглашен и англиканский епископ. Учитывая могущество своих врагов, Джонни предусмотрел буквально все.

Предупредив священнослужителей относительно небольших изменений, внесенных в текст брачной присяги, он откинулся на обшитые кружевами подушки, и не одна пара женских глаз из толпы свидетелей жадно впилась в его обнаженную грудь. Взяв Элизабет за руку с такой невозмутимостью, словно все уважающие себя эрлы женятся не иначе как нагишом, а их невесты, как и подобает благородным леди, непременно должны быть всклокоченными и облаченными лишь в ночную сорочку, Джонни спокойно объявил:

— Мы готовы.

Преподобный отец и епископ, вежливо потупив глаза, зачитали молитвы по своим книгам, а Элизабет и Джонни, как и полагалось, по отдельности дважды ответили на их вопросы, обменявшись затем обручальными кольцами. Участники и свидетели бракосочетания торжественно подписали брачное свидетельство, и акт бракосочетания был занесен в церковные книги двух приходов. Так были повенчаны эрл и графиня Грейден.

— Хоть теперь-то можно чего-нибудь поесть? — прошептала Элизабет на ухо человеку, который только что стал ее мужем, в то время как толпа свидетелей все еще оживленно гудела, а оба святых отца следили, чтобы ни один документ не остался не скрепленным печатью.

— Как прикажешь тебя понимать? Получается, стоило мне жениться на тебе, и ты тут же готова променять меня на телячью котлету? — поддразнил ее Джонни.

— Нет, просто… Просто сегодня вечером мне так и не удалось поужинать. Я так нервничала из-за того, что… Ну ты сам понимаешь, — несмело улыбнулась она. — А теперь уж беспокоиться не о чем. Чему быть, того не миновать. И все же… так хочется есть, — извиняющимся тоном пожаловалась молодая жена. — С тех пор как у меня под сердцем появился ребенок, я вечно голодна как волк.

Элизабет, все еще запинаясь, продолжала говорить, а Джонни уже сделал госпоже Рейд повелевающий жест.

— Нам бы хотелось устроить небольшое свадебное пиршество, — объяснил он пожилой женщине, которая прямо-таки излучала довольство, по-видимому чувствуя себя самой ловкой свахой на свете. — Внизу все готово?

— Столы ломятся от угощения, а музыканты готовы грянуть величальную. Не извольте беспокоиться, милорд, все будет честь по чести.

— Поскольку леди Кэрр неважно себя чувствует, мы, к сожалению, не сможем участвовать в общем веселье, — заявил Джонни тоном, не терпящим возражений, так как не желал ни с кем делить общество своей очаровательной жены. — А посему приносим всем извинения…

Слова о «неважном самочувствии» были восприняты госпожой Рейд как сигнал к бою, и, неодобрительно закудахтав, она тут же принялась выталкивать за дверь разношерстную компанию гостей, которым, впрочем, и самим не терпелось вкусить праздничных яств.

Очистив спальню от посторонних, она подошла к кровати молодоженов и, вперив в Джонни пронзительный взгляд, назидательно произнесла:

— А теперь скажу пару слов твоей милости. Уж коли леди Элизабет нездоровится, то и ты не больно-то хорохорься, веди себя с ней по-человечески. Бедняжка ребеночка ждет, с ней надо быть понежнее. — И после многозначительной паузы госпожа Рейд для вящей убедительности добавила: — Сам, поди, знаешь, о чем я. Не маленький.

Проведя с Элизабет довольно бурный час в постели непосредственно перед бракосочетанием, Джонни имел серьезные основания усомниться в правоте слов госпожи Рейд относительно хрупкости своей молодой жены. И тем не менее, чтобы не дразнить гусей, он заверил свою суровую наставницу:

— Отдых ей обеспечен, госпожа Рейд, можете не переживать по этому поводу. Я буду обращаться с ней со всей нежностью, на какую только способен. Даю вам слово.

— Уф… — недоверчиво фыркнула старуха. — Смотри, а то ведь, ежели обманешь, тебе же хуже будет. — В подкрепление своих слов она грозно воздела к потолку пухлый палец. Этому жесту позавидовал бы любой деспот.

— Вообще-то я и в самом деле чувствую какую-то слабость, — протянула Элизабет умирающим голосом и, закатив глаза, обессиленно упала на подушки. Это было похоже на мелодраму в исполнении провинциальной актрисы, а потому Джонни не смог удержаться от осуждающего взгляда.

— А я что говорю! — не без торжества проворчала госпожа Рейд, пристально глядя на хозяина, который лежал пунцовый, силясь не прыснуть со смеху. — Дама-то деликатная, не чета твоим эдинбургским штучкам, которые, как завидят кобеля, так и хвост на сторону. Так-то вот, милый мой Джонни! Миледи требует обхождения нежного, благородного. Да, кстати, а чего бы миледи изволила сейчас покушать? — заворковала пожилая женщина, внезапно ставшая воплощением любезности. Она заботливо оправила краешек простыни, которую Элизабет подтянула под самый подбородок.

— Может быть, немножко бульона, — еле слышно пробормотала Элизабет, изобразив на лице слабую улыбку, — и яблочное пирожное. — Тут она жалобно вздохнула. — Да еще, может быть, кусочек-другой мясного пирога — того, что вы предлагали мне на ужин… Если вас, конечно, не очень затруднит.

— Да что вы, миледи, какие могут быть трудности! Наш повар хоть всю ночь напролет будет стоять у плиты, коли вашей милости того захочется. Ведь ваш ребеночек должен родиться крепеньким да здоровеньким.

Ее слова оказались вещими. Повар действительно всю ночь прохлопотал на кухне, подгоняя поварят, изо всех сил пытаясь угодить переменчивому вкусу Элизабет. Много часов спустя, когда свечи уже догорали, а аромат роз, наполнявший опочивальню, стал почти нестерпимым, постель молодых была почти сплошь усеяна объедками. С удивлением глядя на спутницу жизни, Джонни поинтересовался:

— И как в тебя столько умещается?

Элизабет, раскинувшись на простынях, усыпанных крошками, застенчиво улыбнулась в ответ.

— Я все еще не наелась досыта. Не дашь ли мне еще одно пирожное с кремом? Ты что-то почти ничего не ешь.

Джонни недоумевал. В брачную ночь он вовсе не мог пожаловаться на отсутствие аппетита: за мясным пирогом последовала бутылка кларета, и все это было подкреплено целым блюдом фруктовых пирожных. Однако по части обжорства молодая супруга явно опережала его. Невозможно было без улыбки взирать на ее разрумянившееся личико, перепачканное кремом, и торчащие белокурые волосы. Ее довольный вид сам по себе заставлял радоваться жизни.

— Отчего-то совсем есть не хочется, — солгал он. — Может, хочешь пирога с почками? Мне кажется, наш ребенок неплохо сегодня подкрепится.

В эту волшебную ночь можно было с уверенностью сказать, что рай земной расположен в Приграничье, в баронском замке, вернее, в его роскошной спальне, на мягкой кровати под тяжелым зеленым пологом, который отгораживал двух счастливцев от остального мира. Это было долгое, пышное пиршество, достойное небожителей. Это была любовь, обретенная после месяцев невзгод. И даже если ложе любви под балдахином из великолепной итальянской парчи не вполне заслуживало называться Эдемом на земле, то, во всяком случае, казалось, что до рая рукой подать.

Целых два дня лорда и леди Кэрр не видел никто, кроме слуг, которые приносили и уносили еду, а также снабжали молодоженов теплой водой, чистыми простынями, цветами и дровами для очага. Но даже они редко воочию видели своих господ, поскольку лэйрд и леди практически ни на минуту не прекращали заниматься важным делом, о чем можно было судить по волнам, перекатывавшимся по зеленой поверхности задернутого полога.

Наутро третьего дня они наконец вышли за пределы своего гнездышка, вовремя вспомнив о платье, которое Джонни заказал мадам Ламье. Элизабет срочно нуждалась в свадебном наряде — официальная церемония была назначена на следующий день.

— О Господи… — ахнула Элизабет несколько минут спустя, стоя в окружении белошвеек, в то время как мадам Ламье изо всех сил старалась застегнуть платье у нее на талии.

— Миледи прибавила в весе, — недовольно ворчала Портниха, тщетно пытаясь свести края ткани вместе.

Взглянув поверх головы модистки и встретившись глазами с Джонни, Элизабет невольно рассмеялась.

— Подойди-ка сюда, дорогая, — поманил ее рукой муж. — Я покажу тебе, какая трудная задача ожидает мадам Ламье.

И как только Элизабет, соблазнительно покачивая бедрами, двинулась к своему супругу, для мадам Ламье стало вполне очевидно, что за то короткое время, что она не видела эту парочку вместе, два голубка успели помириться. Она с жадным любопытством следила за тем, как легко и непринужденно Элизабет заманивает в обольстительные сети собственного мужа, словно, кроме них двоих, в комнате не было больше ни одной живой души.

В то время как Джонни продолжал сидеть, Элизабет встала у него между ног и склонилась, чтобы шепнуть ему что-то на ухо. Проведя пальцем по губам красавчика мужа и нежно поцеловав его, она грациозно выпрямилась.

Он же не торопился отпускать ее, плотно зажав ногами. Его руки сначала обняли раздавшуюся талию Элизабет, потом соскользнули ниже, на бедра, а губы все это время продолжали шептать что-то, предназначенное лишь ей одной. И вдруг ловкие пальцы Джонни, легко вспорхнув, скользнули в вырез, где платье не сходилось на талии. Мадам Ламье едва не вскрикнула от неожиданности.

Джонни и Элизабет, судя по всему, не слышали, как она сдавленно ахнула. В это время оба беззаботно смеялись, развеселившись по поводу какого-то острого словечка, оброненного в разговоре, не достигавшем чужих ушей. Лениво, как опытная куртизанка, Элизабет села на колени Джонни и потерлась о него, как котенок, требующий ласки. Ее голова склонилась ему на плечо, и счастливый супруг крепко сжал драгоценную жену в объятиях.

— Поскольку леди Кэрр отныне не будет носить корсетов, — объявил он присутствующим, которые, открыв рот, глазели на молодоженов, бесстыдно обнимающихся У всех на виду, — необходимо будет перешить все ее платья. Надеюсь, это не слишком затруднит вас, мадам Ламье.

— Конечно, нет, милорд, — быстро ответила та, прикидывая в уме, скоро ли удастся получить новую ткань, которая потребуется для столь сложной работы. И еще ее занимала мысль, хорошо ли говорить с эрлом, все время потупив глаза. А то ведь распутная женушка уже принялась расстегивать его жилет.

— Мы решили, что так будет лучше для ребенка, — пояснил он свое распоряжение, крепко целуя молодую супругу у всех на глазах. Жаль только, этого не видели старые друзья Джонни, которые наверняка онемели бы от изумления, став свидетелями подобных нежностей со стороны человека, никогда прежде не отличавшегося склонностью к сантиментам. — Вам придется постараться сшить платье к завтрашнему торжеству без примерки, — добавил Джонни с лучезарной улыбкой, мягко удерживая руки жены, которая, кажется, вознамерилась раздеть его перед всей честной компанией. — А теперь, с вашего позволения, миледи немного отдохнет.

Ни для кого не составляло секрета, о каком отдыхе идет речь, и, когда супружеская чета удалилась, Хелен со всех ног бросилась на кухню, чтобы посвятить госпожу Рейд в захватывающие подробности только что прошедшей примерки, оказавшейся на удивление короткой. И поскольку у Девушки не хватало слов, чтобы описать все в деталях, ей пришлось прибегнуть к языку жестов.

— А сейчас, значит, в эту самую минуточку, резвятся они в столовой на шелковом диване, — завершила Хелен взволнованное повествование, в последний раз всплеснув руками. — Своими глазами видела, как он дверь запирал, — не сойти мне с этого места!

— Вот и хорошо, что сказала мне. Побегу, велю повару браться за свои поварешки, а то ведь и глазом не успеешь моргнуть, как миледи захочет покушать. — От довольной улыбки и без того круглое лицо госпожи Рейд стало еще шире. — Наша миледи не промах — лэйрду скучать не даст. Так что, сдается мне, штучки вроде леди Линдсей в наших местах еще не скоро объявятся. Вот и слава тебе, Господи…

— И не говорите… Ох, сдается мне, поселит его миледи при себе в Голдихаусе на веки вечные.

— Поди, плохо! — удовлетворенно заключила госпожа Рейд. — Чтобы растить ребятишек, лучше места, чем Гол-дихаус, и не сыщешь.

19

Пока весь Голдихаус купался в блаженстве, Гарольд Годфри в Лондоне не покладая рук трудился над тем, чтобы как можно скорее разрушить счастье, только что обретенное лэйрдом и леди Равенсби.

— Все бумаги можно составить здесь, в Лондоне, — басовито убеждал грузный Годфри своего работодателя — герцога Куинсберри, человека средних лет, тощего и темного лицом.

Оба прогуливались по Сент-Джеймс-парку, опасаясь, как бы их разговор, весьма деликатный и конфиденциальный, не оказался подслушан кем-нибудь из прислуги. Ведь отличить верного слугу от предателя не так легко, как может показаться на первый взгляд.

— Легче всего в суде будет доказать то, что имело место изнасилование, — задумчиво произнес Куинсберри, — хотя и обвинение в измене отнюдь не помешает.

— Беда в том, что она уже носит в себе ребенка, — с горечью напомнил эрл. — Впрочем, даже если он и женился на ней, мы будем стоять на своем, утверждая, что этот брак был насильственным.

— За свидетелями дело не станет, мы сможем подкупить их в два счета, — согласился Куинсберри.

— Или устроить так, чтобы неудобные свидетели бесследно исчезли.

— С вами трудно не согласиться, — ухмыльнулся герцог. — А теперь напомните-ка мне, какой собственностью владеет этот Равенсби. И какая документация, с вашей точки зрения, может оказаться для нас полезной. — Обходительность Куинсберри была отчасти напускной, отчасти искренней. Как и любой ловкий придворный, герцог отличался двуличием. В светской беседе он был сама любезность, но, едва дело касалось его интересов, тут уж пощады от него ждать не приходилось. Этот человек был алчен и в то же время, как утверждала молва, мог сорить деньгами направо-налево. Имения Джонни Кэрра, которые остались бы без хозяина в случае обвинения его в изнасиловании, должны были стать желанным довеском к богатствам герцога.

— Если бы вам удалось получить от королевы специальное разрешение, мы уже сейчас могли бы возбудить судебный процесс. А предстанет он перед судом или нет, не так уж существенно для тех, кто будет выносить приговор.

— Но не отрицайте, вам определенно хотелось бы, чтобы его доставили в зал суда в кандалах, — заметил Куинсберри, хорошо осведомленный о том, какую ненависть его собеседник испытывает к этому человеку.

— Один должок он мне выплатил, но за ним все еще остается второй. Или даже третий, если не сбрасывать со счетов первое похищение моей дочери. Поэтому не скрою, мне было бы приятно увидеть этого мерзавца закованным в цепи.

— Этот молодой человек слишком горяч. Его трудно удержать в узде. Хотя, впрочем, вам лучше судить о том, насколько он безрассуден. — Ходили упорные слухи о том, что Гарольд Годфри был непосредственно причастен к смерти старого эрла Грейдена. Джонни Кэрр, которому в ту пору исполнилось всего семнадцать, едва вернувшись из Франции, чтобы унаследовать титул, поскакал прямиком в Харботтл. Там у ворот замка он вызвал Гарольда Годфри на поединок.

Будучи искусным фехтовальщиком, Годфри с радостью принял вызов, брошенный зеленым юношей, и в самом деле едва не убил его. Однако бой затянулся на целый час, и в конце концов сила взяла верх над изощренностью. Годфри так и не смог нанести смертельный удар, хотя опыт и ловкость были на его стороне. И когда в конце концов Джонни Кэрр приставил острие своего клинка к горлу эрла Брюсисона, тот с пеной на устах принялся отрицать собственную причастность к кончине отца молодого дворянина, безутешного в своем горе. Семнадцатилетний идеалист не нашел в себе сил убить человека, вопиющего о своей невиновности. Он просто ушел.

— Он — проклятие моей жизни, — произнес отец Элизабет ледяным голосом, — как и его отец до него. Для меня было бы высшим наслаждением лишить этого гаденыша его богатства.

— И сколько же у него поместий? — будто невзначай поинтересовался Куинсберри. — У него, кажется, есть и корабли. Сколько всего?

— Около дюжины его поместий разбросаны по всей равнинной Шотландии. Плюс четырнадцать кораблей… Еще два новых строятся в Голландии.

— Что ж, вы неплохо все разузнали, — удовлетворенно пробормотал герцог. — А не лучше ли будет, если часть его собственности не будет зафиксирована в документах? — бросил он на компаньона взгляд исподлобья. — Во всяком случае, пока…

— Чтобы не делиться какой-то частью…

Куинсберри хитро улыбнулся.

— Хотел бы надеяться, что нам вообще ничем не придется делиться, — сказал он, четко выговаривая каждое слово. — Тем более сейчас, когда все буквально кипят гневом при одном лишь упоминании о Шотландии. Хейвершэм в палате лордов потребовал созвать всех пэров, чтобы принять заявление о той угрозе, которую представляет Акт о безопасности Шотландии. Совершенно очевидно то, что мы вполне можем использовать к собственной выгоде нынешний разгул страстей и жажду мщения. У лэйрда Равенсби есть знакомства во Франции. Его родственники и управляющие сидят в нескольких шотландских и французских портах. А это наводит на мысль, что он вполне может поддерживать сношения с Сент-Жерменским двором. Нам нужны письма — хотя бы одно или два, — но с соответствующими подписями. Вы можете это устроить?

— На это может потребоваться некоторое время. После прошлогоднего случая с Саймоном Фрейзером любой сто раз подумает, прежде чем прибегнуть к помощи любителя в качестве «переписчика».

— Я мог бы свести вас с кое-какими полезными людьми на континенте. А мы тем временем, не мешкая, приступили бы к делу об изнасиловании. Во всяком случае, ни у кого не возникнет и тени сомнения в том, что он похитил вашу дочь. Что же касается его связей с приверженцами короля Якова, то с этим делом будем продвигаться медленнее, зато наверняка. У него слишком много друзей в шотландском парламенте, так что обвинить его в измене будет не так уж легко.

— Но даже самые верные друзья не смогут защитить его от обвинений в изнасиловании. Этот человек — грязный сластолюбец.

— Вот и кстати, что у него появилось нечто вроде нежности к вашей дочери.

— Никаким романтизмом здесь и не пахнет, — раздраженно отрезал Годфри. — Этот мерзавец просто срывает цветы удовольствия везде, где только может.

— Так как же насчет вашей дочери? Она подпишет жалобу?

Гарольд Годфри на несколько секунд задумался над тем, какую шутку может сыграть с ним на сей раз независимый нрав его чада.

— Об этом не беспокойтесь. Я заставлю ее поставить свою подпись, — твердо произнес он в конце концов.


В ноябре палаты лордов и общин заседали в Вестминстере в воинственном настроении. Парламентарии были исполнены решимости потребовать самых суровых кар в отношении Шотландии за принятие ею Акта о безопасности. Англия восприняла этот шаг как угрозу и оскорбление, а вооружение шотландской милиции приводилось в качестве доказательства враждебных намерений.

О всеобщем волнении, вызванном принятием Шотландией Акта о безопасности, можно было судить по тому факту, что, когда пэры собрались на заключительное заседание 20 ноября, в палате лордов яблоку негде было упасть — столько было желающих выслушать громоподобную речь Хейвершэма. Главной темой его выступления были тревожные настроения в среде мятежных шотландцев.

7 декабря лорды заседали в специальной комиссии, обсуждая, как наилучшим образом поставить Шотландию на колени. И было решено, что возмездие ускорит решение проблемы престолонаследия, имеющей первостепенную важность для Англии в условиях, когда во Франции обретался претендент на трон. Была поддержана резолюция лорда Галифакса о том, что все шотландцы, за исключением поселившихся в Англии, Ирландии и колониях, а также тех, кто состоит на службе в армии и на флоте, должны быть объявлены иностранцами до оформления унии или решения вопроса о престолонаследии. Лорды уполномочили комиссаров Адмиралтейства отрядить английские быстроходные корабли для перехвата всех шотландских судов, торгующих с противником. И призвали королеву принять незамедлительные меры для проведения оборонительных мероприятий на границе.

Итак, английский парламент повел открытое наступление на Шотландию, осмелившуюся заикнуться о независимости.

А когда эта новость распространилась к северу от границы, шотландцы все как один выразили готовность противостоять английской тирании.


В это время вдали от вестминстерских политических бурь, не ведая о кознях Гарольда Годфри, Грэмы из Ридсдейла лелеяли собственные планы прибрать к рукам наследство Элизабет. Несколько дней спустя после возвращения из Хекшема они созвали судейских крючкотворов и приступили к юридическим маневрам, необходимым для того, чтобы обвинить Элизабет в колдовстве, которое якобы и привело к безвременной кончине их отца. Свидетели, естественно, нуждались в подробных наставлениях о том, какими должны быть их показания. Их петициям предстояло лечь на стол местного судьи, которому надлежало допросить обвиняемую. Одним словом, каждый документ должен был, пройдя собственный извилистый путь, занять свое место. Тогда и можно было принять решение о том, когда выносить дело на суд присяжных. Подготовка сцены, выплата жалованья актерам, а главное, неустанные репетиции, чтобы каждый из них знал свою роль назубок, — все это требовало времени.


Первые дни после свадьбы молодые проводили в путешествиях между «Тремя королями» и Равенсби. Они находили особое удовольствие в хлопотах со строительством, причем каждый считал себя непревзойденным инженером и зодчим. Постоянно беседуя и споря, муж и жена словно растворялись друг в друге, открывая новые, доселе неизведанные глубины любви. Благодаря часто наведывавшимся к нему посыльным Джонни был в курсе дел Вестминстера, хотя и без донесений знал, что от английского парламента вряд ли можно ожидать сочувствия к бедам шотландцев.

В один из коротких дней, когда стоял уже поздний октябрь, возвращаясь к дому, Джонни и Элизабет заметили возле крыльца экипаж. Утро они провели вместе с Монро на рытье котлована: новое озеро должно было соединить цепь прудов в один гигантский водоем. Осенний день выдался солнечным и теплым, тронутая багрянцем листва парка играла непередаваемыми красками.

— А вот и гости пожаловали, — заметила Элизабет. — Узнаешь карету?

— Не совсем, — уклончиво ответил Джонни, хотя и прекрасно знал, кому принадлежит этот экипаж. — Полагаю, соседи сочли, что со времени нашей свадьбы прошло уже достаточно времени, чтобы начать наносить нам визиты.

Столкнувшись в прихожей с Данкейлом Вилли, он с облегчением узнал, что эрл Лотиан на сей раз нашел-таки возможность сопровождать собственную жену. На присутствие эрла указывали также его удочки, прислоненные к стене.

— Они в салоне Юпитера, милорд, — сообщил официальным тоном Вилли, — поджидают вас с графиней.

— Кто это — они? — поинтересовалась Элизабет.

От нее не укрылся быстрый взгляд, который Вилли метнул в сторону хозяина, а потому она с нетерпением ожидала ответа на свой вопрос.

— К нам приехали Калросс и Джанет Линдсей, — с непроницаемым лицом сообщил Джонни.

— На рыбалку? — Великолепные длинные удилища невозможно было не заметить, и все же ей трудно было представить элегантную Джанет Линдсей слоняющейся с удочкой в руках по речным отмелям.

— Полагаю, и ради того, чтобы повидаться с тобой. — Продолжая разговаривать с ней ровным, без малейшего намека на эмоции, голосом, он, не выпуская руки жены, вел ее к южной анфиладе.

Воспоминания о последней встрече с графиней были не из числа самых приятных, и в какой-то момент Элизабет захотелось упереться, однако, передумав, она ограничилась лишь ядовитым вопросом:

— И насколько же любезной я должна быть с твоей… Как бы ее поприличнее назвать?

— Тогда я не был женат.

— Зато она была замужем, — вкрадчиво напомнила Элизабет. — Интересно, как тебе удается ладить с ее мужем?

— Мы с Калроссом старые друзья.

— Ваша дружба, должно быть, не знает границ, — вставила она очередную шпильку, — раз он столь великодушно закрывает глаза на то, что ты наставлял ему рога.

— Он женился на ней не по любви.

— И она, вероятно, выходила за него замуж вовсе не из-за большого чувства.

— Не столь уж редкий брак в среде аристократов… Тебе не кажется?

— Они надолго к нам?

— Надеюсь, что нет. — Вздохнув, Джонни замедлил шаг, и они ненадолго остановились перед портретом его бабушки, принадлежавшим кисти Ван Дейка. — Извини, дорогая, — мягко проговорил он, — если бы я мог, то и близко не подпустил бы ее к себе. Но что делать, если в Роксбурге все только и занимаются тем, что наносят друг другу визиты? Боюсь, что эрл и графиня Лотиан не являются в этом исключением.

И голосом, и позой он выражал такую неловкость, что Элизабет даже прониклась к нему сочувствием. Более того, его извиняющийся тон пришелся ей по душе.

— Не беспокойся, милый, я вовсе не собираюсь вцепиться ей в волосы или разукрасить ее напомаженную физиономию, — успокоила она своего супруга. — Поскольку в конечном счете ты достался мне, а не ей, — добавила добрая жена, многозначительно подняв бровь, — я вполне могу позволить себе светское благодушие.

Джонни улыбнулся с видимым облегчением.

— И все же держись на всякий случай поближе ко мне, — предупредил он. — Я не могу гарантировать, что она будет настроена столь же благодушно.

— Ты это серьезно говоришь?

— Она непредсказуема, — ответил он с сокрушенным видом.

Ее задело то, насколько хорошо он знал нюансы поведения этой женщины. Так можно знать только того, с кем тебя связывают интимные отношения. Поэтому Элизабет не смогла отказать себе в удовольствии мстительно заметить:

— Во гневе Джанет Линдсей, должно быть, все-таки менее опасна, чем Хотчейн.

— Я не был женат на ней, — угрюмо проговорил он.

— Так ведь и я была выдана за него замуж не по своей воле. Может быть, скажешь, что тебя тоже насильно толкнули к ней в объятия?

Ему нечего было ответить. Действительно, никто не принуждал его к амурным похождениям, и сама мысль о том, что ему приходилось пускаться в разгул не по своей воле, звучала едкой насмешкой. Набрав полные легкие воздуху, Джонни, так и не сообразив, что сказать, медленно выдохнул.

— Надеюсь, они уедут еще до ужина, — нашелся он наконец.

Конечно же, его надежде не суждено было сбыться. Уже в тот момент, когда он робко высказал ее, Элизабет могла с уверенностью предсказать, что они не уедут. Она хорошо знала женщин, подобных Джанет Линдсей. Для этих дам покинуть поле брани без завершающей смертельной битвы было все равно, что появиться на людях, не подведя глаза и не нарумянив щеки.

День прошел достаточно спокойно. В какой-то мере его можно было назвать даже приятным. Элизабет сопровождала мужчин в походе на рыбную ловлю. Что же касается Джанет, то она предпочла остаться дома, опасаясь, как бы не обгореть на солнце. Свою нежную кожу она берегла как зеницу ока. Прихватив с собой корзинку, которую госпожа Рейд заботливо наполнила съестным, небольшая компания отправилась по южному лугу в сторону, где земли Равенсби на десятки миль тянулись вдоль извилистых берегов Твида. Пока мужчины бродили по берегу, проверяя удочки и забрасывая леску в воды величавой реки, Элизабет сидела, любуясь безмятежным пейзажем.

Так продолжалось до самого вечера. Даже начало ужина не предвещало никаких неприятностей, и Элизабет в душе уже радовалась тому, что с честью вышла из непростой ситуации.

Первое было съедено, оставались две перемены блюд, и тема разговора была самой что ни на есть прозаической. Деревенские хозяева толковали о погоде, уборочной страде и обнадеживающем состоянии экономики, когда вслед за голодным годом последовали сразу два года рекордных урожаев. Не остались без внимания и политические проблемы, обсуждавшиеся парламентариями в Вестминстере.

Элизабет была почти убаюкана размеренной беседой, и тут, как удар хлыста, со стороны Джанет Линдсей прозвучала неожиданно злая реплика.

— Какая, должно быть, мука производить на свет потомство! — воскликнула ни с того ни с сего томная брюнетка, бросив на Элизабет пронзительный взгляд поверх бокала с вином. — Толстеешь, дурнеешь… И к тому же постоянно тошнит.

Элизабет положила вилку на тарелку, поняв, насколько самонадеянной была ее мечта пережить этот вечер без скандала. И все же, собрав волю в кулак, она заставила себя миролюбиво улыбнуться.

— Честно говоря, я никогда еще не чувствовала себя настолько здоровой.

— Вот уж ни за что не подумала бы, что тебя могут заинтересовать дети. — Следующая ядовитая стрела была адресована Джонни. Эти слова были произнесены самым интимным тоном, а потому не могли не взбесить Элизабет.

Нагнувшись к жене, Джонни успокаивающе накрыл ее ладонь своей.

— Мы оба очень хотим этого ребенка, — сказал он и бросил на супругу один из тех нежных взглядов, о которых мадам Ламье неустанно рассказывала всем в Келсо на протяжении двух последних недель.

— Действительно, я очень долго мечтала о маленьком, — согласилась Элизабет, подняв взгляд на Джанет, лицо которой напоминало сейчас злобную маску.

— Смотри, как бы он не родился недоношенным, — язвительно проворковала графиня Лотиан.

— Довольно, Джанет! — одернул ее муж. — Тебе не следует больше пить.

На секунду графиня замолкла, видимо решая, как ответить супругу. Ее темные брови сошлись у переносицы, красный рот сжался в тонкую линию. Однако эрл Лотиан, державшийся, несмотря на годы, осанисто и с достоинством, все еще мог поставить на место кого угодно.

Откинувшись на спинку стула, Джанет театральным жестом подняла свой бокал и с подчеркнутым подобострастием протянула мужу, словно желала выпить с ним в знак примирения.

В разговоре она больше не участвовала, однако до конца ужина осушала один бокал за другим, что было верным признаком надвигающейся бури. Сегодня вечером гроза была неминуема. Джонни хорошо знал: в подпитии Джанет Линдсей превращалась в бомбу с тлеющим фитилем.

Как только ужин закончился и вся компания переместилась в гостиную, чтобы немного передохнуть после обильного стола, Джонни, сославшись на состояние Элизабет, извинился перед гостями за ранний уход. Супруги Линдсей остались ночевать, как это водилось между соседями в те времена, когда бездорожье делало путь от одного поместья к другому, и без того неблизкий, еще более значительным с наступлением темноты. Поскольку друзья Джонни уже не первый раз оставались в его доме на ночлег, слуги привычно проводили их в специально отведенные покои.

— Надеюсь, нам не слишком часто придется развлекать твоих старых любовниц, — взвинченно заметила Элизабет, когда они с мужем остались наедине в своей спальне. — После десятого бокала вина они становятся на редкость неприятными.

Замечание явно требовало ответа, и Джонни перебрал в уме с десяток вариантов, отчаянно пытаясь найти такой, который не спровоцировал бы взрыва. Печальная правда заключалась в том, что в сопредельных поместьях действительно проживали несколько дам, которых вполне можно было отнести к этой категории. И в ближайшее время они наверняка собирались наведаться к бывшему поклоннику, естественно, в сопровождении мужей.

— Извини, милая, — выбрал он наконец из всех ответов самый простой. — Как-то нескладно все это получается.

— Так как же мне быть, как защищаться? — продолжала вопрошать Элизабет, давая выход раздражению, накопившемуся за вечер. — Эта пьяная сучка кругом права, и ты прекрасно знаешь это! Да, я скоро растолстею и подурнею, и мне останется только по очереди принимать за чаем или ужином всех потаскушек Роксбурга, бессильно наблюдая, как каждая из них похваляется тем, что когда-то зналась с тобою весьма близко.

Стоя перед зеркалом в подвижной раме, она скорчила себе гримасу. Теперь, когда на ней не было бордового бархатного платья с кружевами цвета слоновой кости, стало особенно заметно, как раздалась ее талия, а располневшие груди еще больше утяжеляют се тело.

Подойдя к ней сзади, Джонни тихо проговорил:

— Да разве хоть одна из них сравнится с тобой? Ведь я так тебя люблю — именно сейчас, когда ты беременна.

— Все это только слова! — Бросая ему этот упрек, она в глубине души осознавала, что ведет себя как капризный ребенок. Однако после нескольких мучительных часов, проведенных в компании Джанет Линдсей, красивой, как фарфоровая статуэтка, и соблазнительной, как фея, Элизабет просто не могла вести себя иначе. — А она просто наглая шлюха! — подытожила возмущенная жена.

«Чем и привлекательна», — закончил про себя ее фразу Джонни, хотя о его влечении к Джанет можно было теперь говорить только в прошедшем времени.

— Я позабочусь о том, чтобы утром они уехали, — попытался он успокоить расходившуюся супругу, опасливо прикоснувшись к ее руке. Передряги с гостями заставляли его усомниться в том, что этот жест будет воспринят достаточно благосклонно. И он оказался прав.

Крутанувшись на месте, как волчок, Элизабет зло произнесла:

— А вот я сомневаюсь, что графиня соблаговолит завтра убраться восвояси!

Долгий опыт научил Джонни не отвечать криком на раздраженные женские упреки.

— Тогда, может быть, мне стоит поговорить с Калроссом еще сегодня? — произнес он как можно спокойнее. — Чтобы быть уверенным заранее…

— Ты снова хочешь встретиться с ней!

— Да нет же! О Господи, как такое могло прийти тебе в голову? Надо же, принесла их нелегкая… — Он обеспокоенно посмотрел на часы. — Ничего, еще не поздно. Калросс сейчас наверняка играет в бильярд.

— А что же, интересно, делает она? — язвительно осведомилась Элизабет. — Или, вернее, что она делала, в то время как Калросс играл в бильярд? Наверное, поджидала тебя в своей комнате?

Ее интуиция была просто поразительной. Сделав это печальное открытие, Джонни тут же почувствовал раскаяние перед пожилым человеком, который ни разу не позволил себе укорить его за беспутство.

— Все это дела давно минувших дней, — произнес он, все еще сохраняя выдержку. — Отчего бы тебе не послать вместе со мной Хелен в качестве провожатой, которая следила бы за каждым моим шагом? Клянусь тебе, единственное, чего я сейчас желаю, — это поговорить с Калроссом. Он все поймет.

— Что твоя жена — ревнивая зануда… Ты это имеешь в виду?

— Нет, что в следующий раз им лучше приезжать вместе с другими людьми.

— Или не приезжать вовсе! — отрубила Элизабет.

— Я не могу поступить так с Калроссом. — Голос Джонни был несколько растерян, но в то же время тверд. — Он был другом моего отца.

— Так, может, он разведется с ней? — Чувства окончательно взяли верх над ее рассудком.

— Не исключено. — Разговаривая с ней, он взвешивал каждое слово.

— Но не могут же все мужчины, с женами которых ты в разное время переспал, подать на развод! Или я ошибаюсь?

«Наверное, в эту минуту они сделали бы это без колебаний», — хотел было сказать Джонни, но вовремя сдержался. То, что мужчина сам решал, как ему вести себя, было непреложным фактом жизни, и Джонни был не единственным, кто путался с замужними женщинами.

— Тогда я не знал тебя, а сейчас такого просто не случится, — объяснил он жене без околичностей. — Так ответь же: ты хочешь, чтобы Хелен пошла со мной?

— Да… Нет… Да, черт возьми! Я на всю жизнь останусь ревнивой женой, заруби это себе на носу!

— Что ж, в таком случае зови ее. — Джонни хорошо знал, что такое ревность. Он сам ревновал ее даже к покойному мужу.


Как он и ожидал, Калросс гонял шары в бильярдной вместе с Адамом и Кинмонтом. Монро в тот день уехал в Эдинбург, чтобы вызвать инженера для устройства перемычки между прудами и рекой. А Джанет, насколько можно было судить, осталась в своей комнате. Она не слишком любила наблюдать за мужскими играми.

Хозяин и гость расположились в креслах у огня, наполнив бокалы коньяком, недавно доставленным из Ла-Рошели. Хелен скромно стояла в сторонке, не до конца уверенная в том, что имеет право присматривать за лэйрдом, который всегда отличался своеволием. Однако леди Элизабет дала ей ясный наказ, а лэйрд только стоял как паинька и молча слушал, что говорит его жена. Так что делать было нечего — оставалось только во все глаза таращиться на хозяина. Поговорив несколько минут о достоинствах бренди и любимых виноградников, мужчины замолчали. И тогда Калросс сказал:

— Джанет нужна мне. Она согревает мою старость.

— Понимаю, — ответил Джонни. — На твоем месте я тоже выбрал бы ее. — Хотя на самом деле не сделал бы этого. Ни за что! Он был не из тех мужчин, которые безучастно взирают на то, как их жены проводят время с другими. — Беда лишь в том, что беременность сделала Элизабет более эмоциональной, — осторожно добавил он. — Вот видишь, сегодня вечером я пришел к тебе с дуэньей.

Калросс удивленно поднял бровь.

— Ты слишком потакаешь своей супруге. Вот что значит большая любовь. Это и непосвященному видно, хотя, признаюсь, весь Роксбург гудит от слухов о твоих необычных ухаживаниях. К тому же я знаю, как ведет себя женщина… женщина enceinte[17], — заметил он. — Все девять месяцев моя Джонетта была напряжена, как струна. — Калросс грустно улыбнулся при воспоминании о покойной первой жене. Она подарила ему шесть детей, у которых уже росли собственные дети.

— Я хочу, чтобы счастье Элизабет ничем не было омрачено, — задумчиво произнес Джонни, вертя в пальцах бокал с бренди.

— Мог ли ты, мой мальчик, предаваясь земным усладам, предположить, что такое когда-нибудь случится? Мог ли предвидеть, что и твое сердце познает любовь? — Эрл Лотиан пристально смотрел на своего молодого соседа.

Джонни густо покраснел — так, что даже бронзовый загар не смог скрыть румянец, заливший его щеки.

— До какого-то времени никто не ведает, что такое чувство существует… Или знает, но не придает этому значения…

— До тех пор, пока оно не отнимет у тебя рассудок, — Да, — невесело ухмыльнулся Джонни и перевел взгляд с коньяка, плескавшегося в бокале, на Калросса. — Однако, как ни странно, я не жалею об этой утрате.

— Утром я увезу Джанет домой, так что твоя жена может спать спокойно, — тихо произнес старый эрл.

— Я очень благодарен тебе за это. Заранее прошу простить Элизабет, если утром она не выйдет проводить вас. Она обычно спит долго.

— Ничего, ничего… Ей вовсе нет нужды подниматься из-за нас чуть свет, — поспешно ответил Калросс, заглаживая неловкость, поскольку в их разговор явно вкралась фальшь. — Некоторое время Джанет может продолжать доставлять нам кое-какие хлопоты, — продолжил он с удивительным спокойствием. — Она не из тех женщин, которые легко смиряются с поражением, к тому же ей неведомо, что такое настоящая любовь. И твой брак не будет для нее препятствием.

— Спасибо за предупреждение, — поблагодарил Джонни старого друга. Так впервые они косвенно признались друг другу в том, что пользовались благосклонностью одной женщины.


Пока мужчины наслаждались бренди, в дверь спальни раздался громкий стук. Открыв дверь, Элизабет оказалась носом к носу с Джанет Линдсей.

— Мне надо поговорить с Джонни, — выпалила с порога графиня Лотиан, у которой в руке был зажат бокал вина. В белом атласном платье с воротом, отороченным густой оборкой, она выглядела неотразимо.

— Его здесь нет, — пролепетала Элизабет, от неожиданности едва не лишившись чувств.

— Так где же он?

— Не здесь, — произнесла Элизабет уже тверже, намереваясь захлопнуть дверь перед носом непрошеной гостьи.

— Врешь! — презрительно бросила Джанет, плавно переступив через порог и направившись прямиком к туалетной комнате с уверенностью, красноречиво говорившей о том, что она здесь далеко не впервые. Открыв узкую дверь, графиня недоверчиво заглянула внутрь, а затем подошла к соседней небольшой гостиной, которая также была подвергнута осмотру.

Никого там не найдя, она лениво обернулась.

— И часто он тебя оставляет ночью одну?

— Не понимаю, почему это должно тебя интересовать. — Элизабет не отходила от входной двери, едва удерживаясь от того, чтобы не наброситься на бывшую любовницу Джонни, с наглой уверенностью расхаживавшую по ее спальне.

— Он никогда не будет тебе верен, — продолжала Джанет.

— Не думаю, что он был верен и тебе. — Ответив резкостью на резкость, Элизабет почувствовала неизъяснимое удовольствие.

— Не будь дурочкой, милая. Ты заблуждаешься, если полагаешь, что именно тебе удастся стать исключением из правила.

— Верен мне мой муж или нет, тебя совершенно не касается.

Джанет Линдсей залилась торжествующим смехом.

— Верность Джонни Кэрра… Хорошо сказано! Все равно что милосердие Англии или дети папы римского. Ах, милое мое дитя, — проворковала она, — даю тебе месяц, не больше. Твоя фигура еще не испорчена окончательно, но скоро… Он никогда не хотел детей. Ты знаешь об этом?

— Может быть, он не хотел их от тебя? — И все же самоуверенность графини заставила Элизабет внутренне содрогнуться от недоброго предчувствия.

— Вот тут ничего не могу тебе возразить. Но все же подумай: можешь ли ты хоть на секунду вообразить его с орущим сопляком на руках? Он даже пальцем боялся притронуться к младенцу.

— Откуда ты знаешь? — Едва вымолвив эти слова, Элизабет захотела взять их обратно.

— Запомни, моя девочка, я знала его задолго до того, как он стал лэйрдом. Я действительно знаю его, а ты — нет!

— Вот ведь как интересно! Отчего же он тогда на тебе не женился?

Вспышка гнева была внезапной и яростной. Утонченное злорадство, которое разыгрывала до этого Джанет Линдсей, мгновенно сменилось откровенным бешенством. Ее белая кожа неожиданно стала бурой.

— Ах ты, белобрысая сучка, — злобно зашипела она. — Не пройдет и двух недель, как я получу его обратно…

— Ты случайно не заблудилась, Джанет? — неожиданно прозвучал из темного коридора холодный голос Джонни.

Обе женщины испуганно обернулись, подняв глаза на высокую фигуру, вдруг возникшую из тьмы. Джонни неподвижно стоял в дверном проеме, и свет из спальни переливался на бархате его камзола терракотового цвета. Его легкая усмешка свидетельствовала о чем угодно, но только не о добродушии.

— Я говорил о тебе с Калроссом, — спокойно сообщил он Джанет, — и он проявил полное понимание. Ведь когда-то у него была жена, которую он по-настоящему любил. — В его голосе зазвучала сталь. — Так что лучше тебе побыстрее убраться отсюда.

Не дожидаясь ответа, Джонни подошел к Элизабет.

— Еще раз прости меня, — прошептал он, не решаясь, впрочем, притронуться к ней.

— Провались ты ко всем чертям! — завопила графиня Лотиан, запустив в них своим стаканом. — Да что ты знаешь о любви?!

Джонни быстро дернул Элизабет за руку, и она качнулась в сторону. Этой доли секунды было достаточно, чтобы спасти ее от прямого попадания. Разбившись о стену, бокал разлетелся на мелкие осколки. В следующее мгновение Джонни заслонил собой жену, поскольку Джанет сама ринулась в атаку.

В тот вечер она слишком много выпила, чтобы смиренно воспринять собственное поражение. Впрочем, смирение никогда не входило в число ее добродетелей. Джонни перехватил ее занесенную руку.

— Уж не думаешь ли ты, что сможешь остановить меня? Ты, мерзкий… — Джанет извивалась, как змея, пытаясь освободиться от его железной хватки. Но ему все-таки удалось вытолкать ее за порог. Захлопнув дверь, он тут же повернул ключ в замке.

— Что ж, теперь твоя очередь. — Прижавшись затылком к запертой двери, Джонни не мог отдышаться. — Давай же, визжи, набрасывайся на меня с кулаками — любая жена поступила бы так на твоем месте после подобного визита. Я бы извинился перед тобой, но у меня просто нет слов для извинений за выходку Джанет. Хотя тебе вряд ли доведется увидеть ее вновь. Лучше я сам как-нибудь навещу Калросса.

— Ни за что в жизни! — решительно выпалила Элизабет.

Его брови удивленно поползли вверх.

— Она тоже будет там. Теперь-то я не сомневаюсь в этом. Но я дьявольски ревнива, а потому не допущу никакого свидания между вами. Уж лучше пусть он сам приезжает сюда. Один.

Черная бровь Джонни оставалась по-прежнему вопросительно изогнутой.

— Значит, ты становишься моим тюремщиком?

— Ты совершенно прав, черт возьми! И думаю, тебе лучше сразу предупредить своих бывших любовниц, что, если они вздумают сунуться сюда, никто не гарантирует их безопасность.

Джонни весело рассмеялся.

— Кажется, меня сажают на короткий поводок.

— Было бы правильнее назвать это намордником.

Улыбка не сходила с его лица:

— Звучит достаточно непристойно. Может быть, нам стоит, не откладывая, испытать кое-что из задуманного тобой уже сегодня ночью?

Элизабет презрительно скривила губы.

— Не думай, что сможешь своей болтовней сбить меня с толку. Я разговариваю с тобой совершенно серьезно. Ты принадлежишь только мне, Джонни Кэрр, запомни это, и я ни с кем не собираюсь тебя делить.

— Но разве это не восхитительно? — зашептал он, направляясь к жене. — Я сгораю от нетерпения стать твоей собственностью. Ведь это предполагает… определенную близость между нами. — Теперь Джонни стоял почти вплотную к ней. Его фигура возвышалась над ней, как утес, — мрачный и прекрасный одновременно. — С каждым днем я люблю тебя все больше. — Ирония в его словах сменилась подлинной теплотой, и чем проще были эти слова, тем больше чувств выражали. — Я так жалею о годах, растраченных впустую без тебя. Владей же мной — я буду только рад.

— Я знаю, — ответила она с такой же прямотой. Гнев ушел куда-то сам собой, а особы из прошлой жизни ее мужа, подобные Джанет Линдсей, отодвинулись на задний план, где им и надлежало пребывать. Лишенная любви на протяжении многих лет, Элизабет сейчас гораздо острее, чем большинство женщин, испытывала блаженный прилив этого чудесного чувства.

— А ты действительно уверена? — шутливо спросил он.

— Абсолютно.

— Кто знает? — задумчиво улыбнулся он, склонившись над ней так низко, что его дыхание коснулось се губ. — Быть может, мы становимся законодателями новой моды… моды на супружескую верность?


Свирепые зимние штормы, ставшие в ноябре полновластными хозяевами Северного моря, означали полный штиль в торговом судоходстве. Редкий корабль осмеливался выйти в плавание в такую погоду. А потому Джонни и Элизабет под Рождество окончательно осели в Голдихаусе. Незадолго до праздников они с распростертыми объятиями встретили Робби, который вернулся из поездки в Роттердам. Праздничные торжества отличались особой пышностью, несмотря на то что Керк пытался возражать против бурных церемоний, считая их пережитком «папства и язычества». Но Кэрры издавна отмечали Рождество с размахом. Эта традиция велась еще с тех пор, когда в этих местах не было монастырей.

В каждый из двенадцати рождественских вечеров Джонни дарил своей очаровательной супруге какую-нибудь драгоценность, хотя уже на третий вечер она начала протестовать против подобного расточительства, утверждая, что муж вконец избаловал ее.

— К чему эти излишества, дорогой? — нежно бормотала она, доставая из шкатулки серьги с жемчужинами огромных размеров. В их спальне было очень тихо, и эту необычную, уютную тишину не могли нарушить даже пьяные выкрики, доносившиеся снизу, из большого зала, где в разгаре была праздничная пирушка. Комната была наполнена ароматом ветвей сосны и остролиста. Элизабет нежно улыбнулась мужу, лежавшему рядом на кровати. — Ведь они стоят целую кучу денег…

— Это шотландский жемчуг, — пояснил он, — к тому же никто не может мне запретить покупать моей жене подарки по собственному выбору. — Его улыбка была поистине ангельской. — Примерь их, я хочу посмотреть, идут ли тебе эти побрякушки, когда ты раздета.

— Распутник, — прошептала она.

— Какой уж есть… — Черная бровь едва заметно дрогнула. — Но признайся, разве не прекрасно мы ладим между собой?

Она тихонько засмеялась.

— Ты развращаешь меня.

Его глаза светились добротой и нежностью.

— Но разве не в этом заключаются мои супружеские обязанности?

— Не слишком ли многого я требую от тебя?

Теперь уже он не смог удержаться от смеха.

— Не беспокойся, дорогая. Кажется, я пока еще в силах исполнить все твои требования.


В этот морозный день Элизабет нежилась в постели. Казалось, весь Голдихаус поеживается от холода, и ее неумолимо клонило в дрему. Джонни был в отъезде — вместе со слугами он отправился в Келсо на скачки. Два его берберских жеребца участвовали в праздничном заезде.

Когда Элизабет проснулась, солнце уже село. Она лежала на подушках и мягких перинах, задумчиво вглядываясь в сумерки, сгущавшиеся за окном. Элизабет было скучно без Джонни — со времени свадьбы они были практически неразлучны, и каждый из его редких отъездов превращался для нее в невыносимое испытание.

Зарывшись поглубже в мягкую перину, она принялась мечтать о том, как хорошо было бы, если бы Джонни был сейчас возле или, вернее, внутри ее. Бесстыдные мечты розовым туманом обволакивали ее полусонное сознание. Ее чувства, тело, кожа, нервы, казалось, пребывали в вечной готовности к наслаждению. И она не могла не спрашивать себя, все ли беременные женщины столь же безраздельно сосредоточены на собственной чувственности, почти полностью забывая об остальном, что их окружает. К сожалению, ей некого было спросить об этом — уж, во всяком случае, не Хелен или госпожу Рейд. А Джонни эта проблема вряд ли могла беспокоить — ее сексуальный аппетит был для него просто источником наслаждения.

Сладко потянувшись в постели, Элизабет с удовольствием ощутила прикосновение теплых гладких простыней к своему обнаженному телу. Переведя взгляд на каминную полку, она увидела, что тонкие золотые стрелки часов показывают половину пятого. Было уже совсем темно. Скачки должны были вот-вот закончиться. Нетерпеливая жена беспокойно заворочалась под одеялом.

Еще пять минут она следила за тем, как минутная стрелка лениво ползет по затейливо расписанному циферблату. Что же делать? Может, позвонить в колокольчик, чтобы Хелен зажгла свечи, принесла поесть или помогла одеться? Интересно, запланировал ли Джонни что-нибудь на вечер? Ждать ли гостей? В бешеной кутерьме рождественских праздников она совершенно забыла о том, в какой день какое увеселение их ожидает. Впрочем, вряд ли нашелся бы человек, которому было бы под силу запомнить столь насыщенное «праздничное расписание». Ей не хотелось ни есть, ни пить, ни просто видеть Хелен. Сейчас ею владели беспокойство, раздражение, странное возбуждение.

Ей нужен был Джонни.

И тут на се губах появилась улыбка. На этом роскошном ложе ей пришла неплохая идея, как скоротать время в ожидании мужа. А заодно доставить удовольствие и ему, и себе.

Решительно откинув одеяло, она быстро поднялась с пуховиков, затем сама, чтобы обойтись без помощи Хелен, зажгла несколько свечей и подбросила угля в камин. Нужно было хорошенько натопить спальню.

Холод ей был вовсе ни к чему. Он мог только все испортить.

При свете свечей Элизабет собрала все драгоценности, которые подарил ей Джонни на протяжении последних дней, и вышла в туалетную комнату.

Запалив вощеный фитиль от жарко пылавшей в углу небольшой шведской печки, обложенной изразцами, она зажгла две свечи, стоявшие по обе стороны от венецианского зеркала, и лукаво улыбнулась собственному отражению. Ее кожа была до сих пор розовой от сладкого сна, а над растрепанными волосами предстояло как следует потрудиться, чтобы соорудить из них нечто похожее на прическу. «Ничего, успею еще», — лениво подумала красавица, отвернувшись от зеркала и направившись к массивному узорчатому канделябру, стоявшему на туалетном столике. От стоявших в нем пяти свечей и еще двух — в хрустальных бра по обе стороны двери — в небольшом помещении стало светло как днем.

Элизабет прикрыла дверь, но не плотно, оставив небольшую щель, чтобы услышать, когда вернется Джонни. Бросив в печку остатки фитиля, она приступила к осуществлению созревшего у нее плана. Развернув зеркало так, чтобы видеть в нем себя у туалетного столика, она вытащила из возвышавшейся на его поверхности груды сокровищ жемчужные серьги.

Однако крупные жемчужины не были видны под пышными локонами, ниспадавшими на плечи. Поэтому в конце концов ей все-таки пришлось заняться своей прической, прибегнув к помощи яшмовых заколок, подаренных любящим супругом предыдущей ночью. Великолепные вещицы, покрытые цветочным орнаментом и принадлежавшие в давние времена одной из принцесс китайской династии Тан, были гладкими на ощупь, как атлас. Одно лишь прикосновение к ним доставляло наслаждение.

«Ну вот, так лучше», — с удовлетворением подытожила Элизабет, разглядывая в зеркале результаты своего труда. Теперь шотландский жемчуг был на виду — словно две гигантские слезинки свисали с зажимов, украшенных бриллиантами. Она несколько раз повернулась перед зеркалом, и прекрасные жемчужины засияли в мягком свете свечей.

Затем Элизабет повесила на шею небольшой медальон — первый рождественский подарок Джонни. Одна его сторона была усыпана бриллиантами, а другая представляла собой увенчанное короной сердце в обрамлении инициалов «Э» и «Д». По краю золотого сердечка была выгравирована французская надпись: «Fidel jusqu a la moil» — «Верность до гроба». Она задумчиво провела пальцем по этим шершавым буквам, заключавшим в себе нежную клятву ее Джонни — того самого, который совсем недавно скорее предпочел бы такому обещанию немедленную смерть. В следующую секунду медальон занял свое место между обнаженными грудями.

На пальцы Элизабет надела два перстня: один — с редким золотым бриллиантом, другой — с еще более редким сиамским рубином. В той стране, где был добыт этот кроваво-красный камень, носить подобную драгоценность имели право лишь короли. Во всяком случае так сказал ей Джонни.

Покопавшись в горке драгоценных камней, мерцавших ча столе, она выбрала пояс из балтийского янтаря. Эти ярко-желтые камешки обладали магнетической силой. При их прикосновении к коже Элизабет почувствовала легкое покалывание. И ей сразу же пришел в голову вопрос о том, какой выдержкой должны были обладать те женщины, которые носили этот великолепный пояс до нее. Пряжка, выполненная из золота и бирюзы, была египетского происхождения. Ее поверхность украшал тонкий орнамент, стилизованный под пальмовую ветвь.

Налюбовавшись вдоволь античной красотой полупрозрачного пояса, она обернула им свои бедра, а на запястья нанизала по браслету. Один из них, золотой, был покрыт эмалью, другой — фиолетовыми сапфирами. Третий браслет, представлявший собой массивную золотую цепь на застежке в виде сердца, был предназначен для лодыжки. Повернув ногу, Элизабет увидела, как вспыхнуло в зеркале золото тусклым огнем. В этой цепи, неумолимо давившей своей тяжестью на нежную щиколотку, заключалась какая-то особая, варварская красота, заставлявшая сердце учащенно биться, а душу — изнывать от желания.

Теперь наступила очередь нити жемчуга, подаренной ей Джонни на восьмую ночь. Это украшение было словно специально создано для белой шеи пышнотелой красавицы. Затем по очереди были надеты все остальные ожерелья. Крупные матовые жемчужины южных морей каскадами спускались на грудь Элизабет, делая ее похожей на восточную богиню. Она свила сверкающие гирлянды двойными кольцами и расположила их так, чтобы они поддерживали ее тяжелые груди.

При каждом движении все тело Элизабет переливалось жемчужным блеском. «Более красивого рождественского подарка не придумаешь», — подумала она, разглядывая себя в зеркало. Груди с розовыми сосками ослепляли своим сладострастным великолепием; янтарь, ставший горячим от прикосновения к ее бедрам, пленял своей первобытной мистической красотой. А обет верности, который принес ей Джонни, хранился меж двух прекрасных холмов. Но и цепь, сковавшая ее ногу, напоминала о том, что Элизабет должна быть верна своему суженому.

Огонек, тлевший в ее груди, становился все жарче. Он жег требовательно, неумолимо. Желание стало неотвязным, сосредоточенным. Элизабет нетерпеливо обернулась, чтобы посмотреть на часы, но тут дверь спальни тихонько заскрипела.

В следующую секунду она уже стояла во всем великолепии на пороге туалетной комнаты.

— С Рождеством, милорд.

Подняв глаза, Джонни застыл в немом изумлении. Черная кожаная перчатка так и осталась лишь до половины снятой с его правой руки.

По мере того как взгляд изумленного супруга постепенно охватывал пышную красоту нагого тела Элизабет, богато убранного драгоценностями, его улыбка становилась все шире, а глаза наполнялись благодарностью за подобный сюрприз.

— Если бы я знал заранее, что ты задумала, милая, — медленно произнес он, — то мои кони участвовали бы сегодня в скачках без меня.

— Ты вернулся как раз вовремя, — проворковала она, — и ничего не пропустил. — Элизабет приняла позу молодой Клеопатры, и в ее глазах мелькнул огонек — лукавый и чувственный одновременно.

Весело улыбнувшись, Джонни наконец продолжил стаскивать перчатки.

— Мне крупно повезло! Но в таком случае томиться ожиданием пришлось тебе.

— Ты и так слишком балуешь меня, — успокоила Мужа Элизабет, выходя из туалетной комнаты и грациозной походкой приближаясь к нему. Ее полные груди покачивались в такт жемчужинам, свисавшим с мочек ушей. — Пришла пора и мне побаловать тебя.

Его пальцы лихорадочно побежали по накидке, расстегивая пуговицы.

— Я полностью к твоим услугам, — галантно поклонился он, небрежно отшвырнув верхнюю одежду в сторону. — Правда, тебе придется подождать буквально минуту, пока не нагреются мои руки, иначе твоя нежная кожа может пострадать.

— Пусть они будут холодными, — прошептала она, и в ее шепоте прозвучала мольба.

Эти слова — один лишь выдох — пробудили в нем нестерпимое желание. Очарованный ее телом, красивым, как зрелый плод, и чувствуя, как возбуждение в буквальном смысле растет у него между ног, Джонни с нетерпением ждал ее приближения. Он смотрел ей прямо в глаза, в которых жарко тлела страсть. И когда она была уже рядом, он наклонился и подхватил Элизабет обеими руками, так что его сплетенные ладони почувствовали влажный зной ее плоти.

Она тихонько охнула. Холод его рук одновременно сковывал и возбуждал, ее соски затвердели, словно к ним приложили по кусочку льда. Но в следующее мгновение ощущение зимнего мороза сменилось жаром пламени, вспыхнувшего в самом низу живота, и все ее чувства увлек водоворот безумного желания, от которого захватило дух. Она в изнеможении положила голову ему на плечо, пытаясь справиться с нахлынувшим на нее ощущением, от которого впору было лишиться рассудка. Низкий, почти неслышный стон вырвался из ее трепещущего рта. Его пальцы неспешно открывали ее. Длинные и холодные, они погружались в Элизабет, сгоравшую от страсти.

Ее гортанный, почти животный вопль потряс Джонни. Она всем своим весом опустилась на его ладонь. Ноги уже не держали ее. Он слегка приподнял Элизабет, отчего пульс разгоряченной плоти стал еще резче и нетерпеливее. Его пальцы продолжали раздвигать ее лоно. Податливое тело само открывалось перед ними — их восхитительный напор заставлял Элизабет погружаться в глубочайшие пучины наслаждения, и стоны ее становились все тоньше, едва не переходя в восторженные рыдания.

— Обними меня, — прошептал Джонни, подхватывая ее на руки. С готовностью выполняя просьбу мужа, она крепко обвила руками его шею и прижалась к широкой груди.

Поднеся Элизабет к кушетке, он осторожно положил ее на мягкие подушки и поцеловал в трепещущие губы, упиваясь их сладостью. Нежно проведя пальцем по подбородку своей обольстительной супруги, Джонни устремил пристальный взор в ее глаза, затуманенные от наслаждения.

— Это лучший из всех рождественских подарков за всю мою жизнь.

Запах Элизабет, исходящий от его пальцев, щекотал ноздри, вызывая первобытное, неудержимое возбуждение.

— Поцелуй меня еще раз, — томно выдохнула она, вся подавшись ему навстречу, желая почувствовать его силу.

Губы Джонни заскользили по ее рту — неспешно, нежно. Ему всегда удавалось быть более терпеливым и сдержанным. Ожидание в любви позже воздается сторицей — он отлично знал эту закономерность.

— Ты хотела бы получить подарок и на одиннадцатый день Рождества? — пробормотал Джонни, целуя жену в порозовевшую щеку.

— Да, если этим подарком будешь ты. — Ее пальцы блуждали в его шелковистых волосах.

Он коротко хохотнул, и его дыхание теплым ветерком повеяло ей на щеку.

— Легко же тебе угодить.

— Может быть, ты просто лучше других знаешь, что мне требуется.

Джонни, сидевший на краешке кушетки, выпрямился и чуть-чуть отстранился, чтобы получше видеть все великолепие драгоценностей, в изобилии украшавших жену. Его взгляд был иронично-весел.

— Пока ты беременна, милая, предугадать твои желания не так уж сложно. Так позволь же преподнести тебе еще один подарок. — Он улыбнулся, поскольку Элизабет снова взяла мужа за руку и направила его пальцы туда же, где они только что побывали. — У меня для тебя есть еще один орнамент.

— Который придаст моему бесстыдству еще больший блеск… — Последовавший за этими словами отрывистый вздох свидетельствовал о том, что Джонни был подлинным мастером в том, что касалось искусства нежных прикосновений, и его умение по достоинству оценено.

После короткой паузы он согласился:

— Да, и это не будет лишним.

— Сегодня в тебе чувствуется особая сила, — прошептала она, лениво потершись о его мускулистую руку.

— А в тебе — желание, — ответил он, одарив ее смеющимся взором голубых глаз.

— И что же? — Эта фраза, произнесенная тихим шепотом, прозвучала как команда.

— То, что через минуту я вернусь к тебе, — прошептал Джонни в ответ и, высвободив пальцы из сладкого плена, поднялся с кушетки.

Она проводила его взглядом. Остановившись перед большим гардеробом с богато инкрустированными дверцами, ее муж нагнулся и выдвинул нижний ящик. Сегодня Джонни был одет просто: его туалет составляли сюртук темно-фиолетового цвета, бриджи и сапоги. Темные волосы, на сей раз не завязанные на затылке, рассыпались по плечам. И все же именно сегодня вечером он казался ей самым совершенным творением Господа — высоким, изящным и настолько красивым, что она не в силах была оторвать взгляда от его утонченных черт, хотя знала каждую из них наизусть.

Быстро перевернув кипу шейных платков, Джонни достал с самого дна небольшую шкатулочку, обтянутую голубым бархатом. Оставив ящик незадвинутым — будучи с детства окруженным целой армией слуг, он так и не научился аккуратности, — человек-полубог вернулся и с нежной улыбкой протянул ей этот маленький футляр.

— Поздравляю тебя с одиннадцатым днем праздника, любимая.

Сев у нее в ногах, он принялся стаскивать сапоги.

Заметив на крышке шкатулки отчеканенный в золоте геральдический значок, который обычно украшал гербовый щит Валуа[18], Элизабет испытала жгучее любопытство. Нетерпеливо откинув крышку, она изумленно распахнула глаза — темно-багровый, почти черный камень буквально ослепил ее своим блеском. Овальный кулон, в центре которого сиял крупный рубин, лежал на подушечке из белого атласа. Гравюра на камне представляла собой вдохновенное изображение Леды и лебедя, обрамленное двумя рядами Драгоценных камней помельче. Первый ряд состоял из бриллиантов, второй — из прекрасно подобранного жемчуга. Три жемчужины неправильной формы, подвешенные снизу, завершали это произведение искусства.

— Просто неподражаемо! — восторженно воскликнула Элизабет, бережно прикоснувшись к темному рубину, мерцающему загадочным светом. Ее пальцы заскользили по контурам запечатленной на камне пылкой мифической сцены.

— Впервые этот подарок был преподнесен Карлом VII[19] Агнессе Сорель. Эту вещицу подыскал мне Робби в Амстердаме, — пояснил Джонни, поворачиваясь к ней лицом. К этому времени он уже успел разуться. — Теперь у тебя есть с чем носить жемчужные серьги.

— Замечательно… — протянула она, мысленно представив себя в столь ослепительном гарнитуре. — Подумать только, его носила Агнесс Сорель… До чего романтично!

— Дарю тебе это в знак любви, — несколько напыщенно произнес Джонни, — прошлой и настоящей. — Вынув кулон из шкатулки, он забрал у нее футляр из-под драгоценности и положил его на пол. — Все зависит от того, как ты захочешь носить эту вещицу, — продолжил щедрый супруг. — Нам может понадобиться золотая цепочка… — Его голос стал вкрадчивым. — Или…

— Или? — Это словечко заинтриговало ее.

Джонни осторожно положил кулон на подушку. Казалось, он не расслышал вопроса — его задумчивый взгляд был прикован к грудям красавицы жены.

— Одно из твоих ожерелий сползло вниз, — озабоченно пробормотал он, наклоняясь к ней. Приподняв на ладони ее правую грудь, Джонни потянул вверх нитку жемчуга, поправляя украшения, дополняющие роскошь обнаженного женского тела. Затем его ладонь коснулась левой груди. Осторожно погладив выступающую из-под жемчуга розовую плоть, которая сама по себе была прекраснее любых сокровищ, он тихонько опустил ее на жемчужное ложе.

— От твоих грудей можно сойти с ума, — признался Джонни, в то время как его палец продолжал описывать круги вокруг вздыбившегося соска.

Ее груди немедленно отреагировали на дразнящее прикосновение. Соски набрякли, став твердыми как камень. Ощутив, как горячая волна окатила все ее тело сверху донизу, Элизабет выгнула спину в предвкушении экстаза.

— Зрелище, что и говорить, впечатляющее, — зашептал Джонни, и подушечки его пальцев еще раз бережно обвели восхитительные полукружья, обрамленные жемчугом. Беременность сделала ее груди еще полнее и соблазнительнее.

— Я знала, что тебе понравится, — блаженно выдохнула она. Тепло, зарождавшееся под его пальцами, растекалось волнами по всему телу, доходя до самого сердца. — Но угождаю тебе только в собственных интересах…

На пестрых вышитых подушках Элизабет лежала перед ним во всей своей бесстыдной красе. На ее теле, казавшемся в скупом освещении ослепительно белым, переливались всеми цветами радуги драгоценные камни. Сейчас она казалась Шехерезадой, созданной для любви.

Джонни, сбросивший сюртук и ощущающий жгучее желание, действовал тем не менее все так же неспешно. Он слегка раздвинул ее ноги, несколько изменил позицию, поскольку бриджи вдруг стали ему тесны, и потянулся за рубиновым кулоном, который нелегко было различить на фоне цветастой вышивки, сплошь покрывающей подушки.

— С этим камнем связана довольно любопытная история, — неторопливо начал он повествование, раздвигая тем временем ее ноги и сгибая их в коленях. Его пальцы, поглаживающие бедра Элизабет с внутренней стороны, постепенно все ближе подбирались к цели жгучего желания.

Буквально впитывая кожей каждое из этих прикосновений, легких и плавных, как полет бабочки, Элизабет зажмурилась от наслаждения. Это ощущение полностью парализовало ее сознание, и она лишилась способности вести диалог.

— Однажды вечером король велел Агнесс Сорель надеть этот рубин на бал… Кстати, тебе не холодно? — заботливо осведомился Джонни, в то время как его пальцы, добравшись наконец до двух пухлых валиков, раздвинули их и обнажили трепетную перламутровую плоть. Затем он осторожно поместил рубин внутрь этих влажных складок. Гладкий овальный камень плотно вошел в ее тело, словно был предназначен для этой цели. Жемчужный ободок нежно щекотал сочную мякоть, ждущую новых услад.

Любуясь завораживающим зрелищем, Джонни кончиком пальца слегка качнул три жемчужины, подвешенные к рубину.

— Время от времени король сам удостоверялся, свободно ли они свешиваются, — пробормотал он. — Ты чувствуешь их? — Этот вопрос был излишним. Ее кожа пламенела от страсти, дыхание участилось, а глаза видели только то, что услужливо рисовало ей разыгравшееся воображение.

Казалось, каждый нерв Элизабет вибрирует от возбуждения, словно это рубин, спрятанный внутри ее, посылает волшебные импульсы. Дикая жажда, казалось, и без того вот-вот испепелит ее, а потому жемчужины, покачивающиеся снаружи, делали это желание почти невыносимым.

— Придворные заключали пари о том, сколько сможет продержаться дама, носящая подобную драгоценность. Прикоснись к нему сама, попробуй, — тихо предложил Джонни и направил ее руку туда, где жарко тлел ярко-красный огонек желания. — Только не очень сильно, — предупредил он, — чтобы камень не погрузился слишком глубоко. — Одной рукой он подводил робкие пальцы Элизабет к рубину, в то же время ощупывая другой нежную кожу, туго натянувшуюся там, где ее распирал жемчужный ободок украшения. Эти осторожные прикосновения еще больше распалили ее, плоть набухла. Ее пальцы коснулись рубина. Кроваво-красная поверхность камня была покрыта перламутровой жидкостью. Увлажнившаяся плоть пульсировала в ожидании.

— Она была похожа на тебя, — продолжал бормотать Джонни, осторожно сдвигая ее колени. Рука Элизабет осталась лежать на драгоценном изделии.

Камень погрузился глубже. Она тихо застонала.

Откликнувшись на этот звук, Джонни тут же поднял голову. Это был стон не боли, но радости, и умелый любовник, на лице которого отразилось удовлетворение, положил ладони на бедра любимой, а затем слегка качнул их из стороны в сторону. Она была близка к исступлению. Все мысли и желания померкли перед одной потребностью — излить накопившиеся в ней соки любви.

— Ее хватило всего на один танец, — словно издалека прозвучал вкрадчивый голос Джонни.

— Откуда у нее взялось столько терпения?.. — простонала Элизабет, удивляясь, как у нее самой хватает сил говорить. Тело женщины корчилось от импульсов мучительного наслаждения, которые посылал во все стороны рубин, согретый ее жаром. Она почти ощущала эти импульсы собственной рукой, которая по-прежнему лежала на камне.

На лице Джонни расцвела улыбка знатока.

— Она не смогла больше танцевать, потому что король сделал вот это… — Положив свою руку на ладонь Элизабет, он заставил ее пальцы скользнуть по гладкой поверхности камня до самой жемчужной каемки. Бугорок на тыльной части подвески мягко надавил на самое чувствительное место. Пальцы Джонни, лежавшие сверху, совершали круговые движения.

Глухой стон был сигналом первого