КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412144 томов
Объем библиотеки - 550 Гб.
Всего авторов - 151057
Пользователей - 93948

Впечатления

кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Последние из легенды (СИ) (Любовная фантастика)

всё-таки приятно читать писателя.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Трикветр (СИ) (Любовная фантастика)

заглянул на страничку автора и растерялся: домоводство, юриспруденция, сделай сам и прочее. читать начал с осторожностью, а оказалось, что автору есть, что рассказать! есть жизненный опыт, есть выруливание из ситуаций, есть и сами ситуации. жизненные, реальные, интересные, красиво уложенные в канву фэнтази-сюжета.
никаких глупостей: шла, споткнулась, упала, встала, шагнула, упала, и так раз семьсот подряд.
или: позавтракала, вышла за дверь, купила корзинку пирожков, пока шла по улице сожрала, а, увидев кофейню - зашла перекусить.
прелесть что за вещица!
мадам зайцева и мадам богатикова сделали мою прошлую неделю. спасибо вам, дамы!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: В темном-темном лесу (СИ) (Любовная фантастика)

очень приятная вещь. и делом люди заняты, и любовных отношений в меру, и разбираются именно так, как полагается: взрослые люди по взрослому. бальзам души какой-то.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Ведьмина деревня (Любовная фантастика)

идеализированная деревенская жизнь, которая никогда такой не бывает. осилил половину. скучно.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (XIX — начало XX в.) (fb2)

- Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (XIX — начало XX в.) 1.39 Мб, 380с. (скачать fb2) - Леонид Ефремович Горизонтов

Настройки текста:



Л. Б. Горизонтов ПАРАДОКСЫ ИМПЕРСКОЙ ПОЛИТИКИ: ПОЛЯКИ В РОССИИ и РУССКИЕ В ПОЛЬШЕ

Российская академия наук Институт славяноведения


Книга издана при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 98–01–16192д)


Исследование выполнено при финансовом содействии:

Российского гуманитарного научного фонда (проект № 96–01–00375)

Research Support Scheme of the Open Society Institute / Higher Education Support Programme (grant № 213/1997)


Ответственный редактор доктор исторических наук И. И.Свирида

Маме с любовью и благодарностью

ВМЕСТО ЭПИГРАФА



В середине 1843 года почти одновременно в Варшаву, где еще живо помнили о недавнем штурме русских войск, прибыли двое путников. Один из них — уроженец Витебской губернии Ян Савинич, долго живший в Центральной России. Впоследствии этот «человек пограничья» станет видным филологом. «Несколько ознакомились с Варшавой, — сообщал он в Москву славянофилу П. В. Киреевскому. — Никакого сходства с русскими городами. Ваша совершенная правда. Сначала было что–то странно и даже неприятно. Все устроено иначе. И ко всему надо привыкать. А все без русской печи скучно и как–то неудобно».

Вторым путником был возвращавшийся на родину после продолжительной службы за рубежом поэт и дипломат Федор Тютчев. Миновав Краков, он назвал древнюю польскую столицу «не более как прекрасным покойником». Иное дело Варшава. «Варшава приятно поразила меня, — писал Тютчев. — Здесь я вновь обрел множество впечатлений, дремавших во мне уже многие годы и пробудившихся словно от толчка, едва я ступил на улицы Варшавы. Ибо как–никак, несмотря ни на что, этот город внешне чем–то родственен Москве, и это особенно бросается в глаза тому, кто едет с Запада»1.


W. Sliwowska. Jan Sulima Sawinicz — pierwszy rusycysta z wyksztaicenia i powotania na ziemiach polskich / Slavia Orientalis, 1992, № 2, s. 70–73, 76; Ф. И.Тютчев. Сочинения в двух томах. М., 1980, т.2, с. 57.

О СУТИ ПРОБЛЕМЫ И СМЫСЛЕ ЕЕ ИЗУЧЕНИЯ


Польский аспект российской истории XIX — начала XX вв. принадлежит к числу тех, недооценка которых не просто обедняет наши представления о прошлом Отечества, но делает принципиально невозможным воссоздание его целостной и жизненно достоверной картины. Среди народов Российской империи поляки занимали особое место как вследствие своей многочисленности, так и в еще большей степени потому, что с их присутствием было связано действие мощных центробежных сил в государстве.

Каждый историк русско–польских отношений неизбежно сталкивается с двумя национальными традициями, дававшими о себе знать даже в условиях господства интернационалистской по форме идеологии и исключительно влиятельными сейчас, после отказа от нее. Слепое следование любой из этих традиций не менее опасно, чем привнесение в достаточно отдаленные исторические эпохи системы ценностей конца XX в.

* Царство Польское — официальное название территории, отошедшей к России в результате победы над Наполеоном. «Царь польский» в краткой титулатуре Романовых следовал сразу за «самодержцем всероссийским», подчеркивая тем самым особую роль одного из последних приобретений Империи. Королевство — польскоязычное, также официально употребляемое соответствие Царства. С 1874 г. наименование этой административной единицы заменяется на «варшавское генерал–губернаторство», а в 80‑е гг. XIX в. в политический лексикон приходит ее новое, еще более национально обезличенное и потому оскорбительное для поляков обозначение — Привислинский край.

Говоря о поляках в России, мы будем иметь в виду не только этнически русскую территорию, но все пространство, в пределах которого они находились в орбите российской государственности: даже на своих исконных землях поляки оставались российскими подданными и управлялись из имперского центра. Иными словами, Россия в книге — это дореволюционная Империя. Говоря о русских в Польше, мы также не станем ограничиваться собственно польскими территориями, держа в поле зрения, по возможности, все отошедшие к России земли Речи По–сполитой, политический курс в отношении которых определялся в первую очередь польским вопросом. Подобная постановка, разумеется, ни в коей мере не несет в себе этно–национальной характеристики этого обширного региона, включавшего Царство (Королевство) Польское* и так называемые западные, белорусско–литовско–малороссийские, губернии. Он может рассматриваться как в соотнесении с остальными частями разделенной Речи Посполитой, свыше 4/5 площади которой составлял, так и с другими национальными окраинами Российской империи, занимая в ряду последних едва ли не самое значительное место. К востоку от черты раздела 1772 г. польское население носило островной характер и определяется принятым в литературе предмета термином Полония.

Предлагаемый угол зрения позволяет наилучшим образом учесть исторические особенности менталитета русских и поляков. Земли, которые в представлении поляков ассоциировались с этническим ядром, воспринимались русскими как западный форпост государства, своего рода внутренняя заграница. В одной национальной традиции они могли выступать в качестве Привислинского края, а в другой — Конституционного Королевства или Конгресувки (напоминание о международных гарантиях Венского конгресса). Концепции «большого русского народа» (великороссы–малороссы–белорусы) противостояла почти зеркальная польская конструкция (поляки–литвины–русины). Польским соответствием западных губерний (Западного края) служили восточные окраины–кресы. Противоположными были проникнутые историческими реминисценциями определения этого региона: «захваченный» (zabrany) край и «возвращенные» губернии. Общественная мысль формулировала непримиримые по сути национально–созидательные программы «органической работы» и «русского дела».

Систематическое изложение материала начинается в книге с 1831 г., хотя, в меру необходимости, делаются экскурсы и в более раннюю эпоху. На 1831 г. как основополагающий рубеж в польской политике самодержавия указывали многие историки. Именно с ним связывал вызревание первого плана правительственной колонизации окраины А. А.Станкевич. «1831 г. — дата рождения обрусительной политики на окраинах, — писал в 1918 г. М. А.Полиевктов. — Западный край — ее первая арена». Эту точку зрения поддержал в 1932 г. К. А.Пушкаре–вич. «До Ноябрьского восстания*, — отмечал В. Бортновский, — в России еще не существовало «польского вопроса», хотя налицо было стремление ограничить полонизацию западных губерний»1. Действительно, можно говорить о заметном ужесточении курса в отношении поляков уже в 20‑е гг. XIX в., однако до восстания коренной поворот не был окончательно предрешен не только в польском вопросе, но и в общей внутриполитической стратегии самодержавия. «После покорения Польши, — писал А. И.Герцен, — лет пять осаживались в России николаевские порядки в угрюмой тишине» 2. Основателем новой польской политики, которая, претерпев ряд метаморфоз, продолжалась вплоть до крушения монархии, являлся Николай I.

Верхняя хронологическая грань в зависимости от решения той или иной исследовательской задачи также подвижна. В начале XX в. несколько существенных для нашей темы исторических рубежей: три революции, начало мировой войны, оккупация западных окраин Империи державами Тройственного союза.

* В польской традиции и научной литературе восстание 1830–1831 гг. принято называть Ноябрьским, а восстание 1863–1864 гг. — Январским.

Большая продолжительность рассматриваемого периода дает автору важные преимущества и вместе с тем порождает серьезные трудности. Появляется возможность отслеживать динамику правительственной мысли, отражение в ней процессов общественного развития, с одной

стороны, и преемственность в политике, устойчивость имперского менталитета, с другой. Неизбежной, однако, становится избирательность — концентрация на определенных аспектах темы, более пристальное внимание к отдельным субрегионам и подпериодам. Настоящая книга не претендует на освещение польского вопроса во всех его аспектах и взаимосвязях (о конкретных задачах и структуре исследования будет сказано ниже). Наиболее широко в ней представлен материал самых конф–ликтогенных зон — Царства Польского и белорусско–литовских губерний (Северо — Западного края, по общепринятой терминологии XIX в.). Своею насыщенностью и, соответственно, удельным весом в работе выделяются 1860‑е гг., отмеченные переплетением регионального национально–политического кризиса с реформированием страны в целом.

Дать исчерпывающую и в то же время достаточно компактную дефиницию «польского вопроса» весьма затруднительно. Разделы Речи Посполитой и наполеоновские войны перевели российско–польские противоречия из разряда внешнеполитических в плоскость внутриполитических проблем Империи. На гибельность для России восстановления Польского государства указывал Н. М.Карамзин. Тем не менее внешний аспект у польского вопроса сохранился. Х. Верешицкий определял его как «влияние стремлений поляков к независимости на международные отношения». В качестве предмета последних польский вопрос обнаруживал известную самостоятельность, присутствуя на мировой арене даже в те периоды (например, в 1880‑е гг.), когда национально–освободительное движение пребывало в упадке 3. Память о международных обязательствах и связанных с ними государственно–правовых прецедентах действительно надолго пережила время, когда те имели реальную силу. Не исчезало сознание возможности разрешить польский вопрос путем внешнеполитических комбинаций, в частности, посредством обмена или даже уступок приграничных территорий. Учитывая все это, не следует, однако, и преувеличивать значения международного фактора для польской политики самодержавия в интересующий нас период.

С точки зрения внутренней политики России, польский вопрос заключался во всеобъемлющей интеграции бывших земель Речи Посполитой в имперский организм, превращении поляков в верноподданных правящей династии. Именно эти установки были центральными в правительственном видении русско–польского сосуществования. Воплощение их в жизнь принимало разные формы — от серьезных уступок во имя обеспечения политической лояльности поляков до не менее серьезных поползновений к ассимиляции миллионов людей 4.

Польский вопрос как фактор внутреннего развития России целиком принадлежит истории. Это счастливый и, надо сказать, редкий пример освобождения государства и общества от тягостного как для первого, так и для второго бремени прошлого. Однако отголоски русско–польского противостояния XIX — начала XX вв. дают о себе знать в отличающейся особой остротой на всем пространстве Центральной и Восточной Европы исторической памяти народов. Это объясняется прямой причастностью затяжного межславянского конфликта к формированию русского национального самосознания, сохранению государственной целостности России, восприятию последней европейским общественным мнением. Польская русофобия существенно повлияла на образ России в глазах Запада 5 и оказала воздействие на национальную идеологию украинского и белорусского движений. Русское полонофобство наложило явственный отпечаток на общую «инородческую» политику самодержавия. Столь фундаментального значения польский вопрос не имел для многонациональной империи Габсбургов — другой участницы разделов Речи Посполитой. В намеченном выше сложнейшем клубке взаимосвязей заключен огромный исторический опыт, к осмыслению которого отнюдь не поздно обратиться на исходе XX столетия.


История исторической науки призвана не только давать ответ на вопрос, как изучались те или иные темы, но также помогать понять, почему некоторые из них привлекали к себе недостаточное внимание, каковы дальнейшие перспективы исследования проблематики. Предлагаемый историографический обзор в этой связи не будет сводиться к классификации литературы, отобранной по узко тематическим критериям. Гораздо важнее показать место интересующей нас проблематики в общем процессе накопления знаний о прошлом, многообразие мотиваций и подходов к ее изучению.

Отечественная историография XIX — начала XX вв., занимаясь близкими по времени пластами русско–польских отношений, не могла не испытывать на себе всей тяжести и остроты польского вопроса. Для ведущих ее течений характерны внимание к национально–государственным интересам России и поиск modus vivendi с поляками. Главная предпосылка для диалога виделась (причем не только приверженцами леворадикальных идей) в «новой Польше», к которой часто добавлялся еще эпитет «демократическая», хотя, понятно, в него мог вкладываться очень разный смысл. Ставились актуальные до сих пор вопросы о цене обладания Польшей для России, с одной стороны, и цене борьбы с Россией для поляков — с другой. Весьма неоднозначно трактовалась славянская принадлежность поляков: одни усматривали в ней залог будущего единения, другие обвиняли поляков в расколе славянского мира. Либеральная историография обычно отличалась от консервативной не только расстановкой политических акцентов, но и методологическим инструментарием, порывавшим с романтико–идеалистическим видением исторического процесса и бравшим на вооружение позитивизм. Дореволюционным исследованиям по польской проблематике, как показал их анализ, были присущи и некоторые специфические черты. Так, вплоть до начала XX в. в изучении истории Польши большую, чем для исторической науки в целом, роль играла славянофильская традиция с присущим ей религиозным толкованием общественных коллизий 6. Далеко не все дореволюционные работы отвечали даже уровню своего времени, о чем следует помнить тем, кто стремится к возрождению «старой» историографии.

Советские исследователи Польши уже на рубеже 20–30‑х гг. продемонстрировали разрыв с научными традициями. С позиций исторического материализма с фронтальной критикой польской историографии выступил М. В.Джервис. Небезынтересные, впоследствии, к сожалению, забытые, наблюдения и публикации источников принадлежат К. А.Пушкаревичу. Книгу о польской политике России начинал писать Н. Знаменский, но, как и Джервис, он не смог реализовать замыслы до конца. Показательной для истории науки фигурой является А. Цвикевич, соединивший в своем творчестве марксистский подход с приверженностью идеям белорусского национального возрождения. По сей день не утратила ценности статья У. А.Шустера о борьбе Москвы с Лодзью, утверждавшая приоритет экономических интересов над интересами национальными 7. Хотя некоторые из перечисленных ученых группировались вокруг ленинградского Института славяноведения АН СССР, это были разрозненные силы; в их публикациях легко прослеживаются следы тогдашней конъюнктуры, производной от политических веяний в стране и изменчивой международной обстановки.

У подлинных истоков советской школы историков Польши стоит незаурядная личность В. И.Пичеты. В семинаре в прошлом репрессированного ученого приобщилась в 1939–1947 гг. к польской теме целая плеяда специалистов. Сформировавшийся как исследователь еще до революции, Пичета принадлежал к числу историков редкостно разносторонних. Его фонд в Архиве РАН хранит на удивление большое количество неопубликованных работ. В контексте наших интересов особенно заслуживает упоминания написанная целиком на основе архивного материала 1830–1840‑х гг. монография «Обзор деятельности Комитета западных губерний». Гораздо лучше своих коллег–современников Пичета умел видеть ценное и конструктивное в работах польских историков.

Однако, не питая иллюзий относительно идейно–политического заказа исторической науке, Пичета умел ориентировать своих учеников вполне прагматично. Об этом свидетельствуют воспоминания В. Д.Ко–ролюка о состоявшемся летом 1946 г. «пичетнике», который был посвящен долгосрочной программе славистических исследований. XIX веку в ней отводилось едва ли не ключевое место. Перед желавшими изучать Польшу через год после окончания войны «стоял выбор: либо проблематика, связанная с социально–экономическими и аграрными реформами, либо проблематика общественной мысли в польском обществе конца XVIII–XIX в.»8. Как показал опыт развернувшейся в конце 1940‑х гг. работы над многотомной «Историей Польши», в изучении реформ историки концентрировались не столько на политической борьбе вокруг путей общественного развития, сколько на месте преобразований в формационных сдвигах, а общественная мысль сводилась преимущественно к программам леворадикального толка.

1950‑е гг., ушедшие на подготовку коллективного колосса в московском Институте славяноведения АН СССР, отвлекли историков от углубленных монографических разработок, но способствовали рас

ширению их кругозора. Лишь на рубеже 50–60‑х гг. предвиденный В. И.Пичетой приоритет утвердился в конкретно–исторических исследованиях отечественных специалистов. Ученика Пичеты И. С.Миллера менее всего можно упрекнуть в недостаточном знании предмета. Он отлично понимал важность того обстоятельства, что в XIX в. поляки не являлись для России «зарубежным народом», что, помимо революционных или, несколько шире, «прогрессивных», в обществе действовали и другие силы, что русско–польское взаимодействие выражалось не только в «дружественных» отношениях. «Именно революционные связи, — утверждал он тем не менее в середине 60‑х гг., — являются ключевой, определяющей линией русско–польских отношений во всех их проявлениях, во всех, включая и самые, на первый взгляд, далекие от политики сферы»9.

Провозгласив революционные связи стержневым моментом совместной истории поляков и россиян, причем моментом для обоих народов заведомо позитивным, исследователи шли в общем русле историографии своего времени. Выбор приоритета был предрешен господством революционной парадигмы, а также характером отношений между правящими в СССР и ПНР партиями. Склоняли к нему и некоторые сугубо научные резоны: при великолепной обеспеченности источниками проблематика революционных связей оставалась слабо изученной, а их освещение в двух национальных историографических традициях не было свободно от тенденциозности. Крупномасштабные научно–публикаторские проекты, в которых основная поисковая и археографическая работа ложилась на плечи советских участников, начались с разработки рубежа 50–60‑х гг. прошлого столетия — периода, по–настоящему переломного в истории как Польши, так и России. Затем под руководством В. А.Дьякова исследователи обратились к эпохе 1830–1850‑х гг. Параллельно велось изучение народнического и, конечно же, пролетарского этапов освободительного движения, причем освещение последнего было ограничено самыми жесткими историко–партийными канонами.

С точки зрения научной целесообразности, учитывая полное запустение других исследовательских областей, революционный приоритет в польской теме практически исчерпал себя к середине 1970‑х гг., когда закончилась подготовка большого обобщающего труда «Очерки революционных связей народов России и Польши, 1815–1917». Этого нельзя сказать об архивных материалах — многое оставалось еще нетронутым, порождая соблазн продолжать прежние занятия. Отмечая в середине 80‑х гг. известное угасание за последние 15–20 лет интереса польских коллег к проблематике революционного сотрудничества, В. А.Дьяков высказывался за «расширение исследования этой важной и все еще не исчерпанной проблематики». Практически нет серьезных заявок на пересмотр приоритетов в историографических обзорах, написанных в 80‑е гг.10. Позднее В. А.Дьяков, самый авторитетный специалист по истории российско–польских отношений XIX — начала XX вв., внес в свои взгляды ряд существенных попра

вок. Обратившись к изучению альтернативности исторического развития, он подверг критике схематичную прямолинейность марксистской историографии. Исследовательские интересы В. А.Дьякова вплотную приблизились к охвату всей российской Полонии, независимо от степени вовлеченности в борьбу с режимом. Поддержан им был и замысел нашей работы 11.

Значительной вехой в развитии отечественной историографии стало сравнительно–историческое изучение Центральной и Юго — Восточной Европы в переходную эпоху конца XVIII — середины XIX вв. Развернутое в начале 1970‑х гг., оно совпало по времени с родственными исследованиями, совершенно независимо проводимыми на Западе, и несколько опередило польскую историческую науку, представители которой привлекались в задуманные советскими коллегами труды. Упоминания же они заслуживают ввиду того, что объективно готовили почву для соотнесения центральноевропейских реалий с российским материалом. Общее в исторических судьбах соседних регионов все менее сегодня замечается, заслоняясь выдвинувшимися на передний план цивили–зационными различиями, культурно–конфессиональной спецификой 12.

В самом начале 80‑х гг. разразился польский кризис, следствием которого для всех писавших о Польше в Советском Союзе стали многочисленные, нередко изощренные, запреты. На несколько лет выпуск научной продукции был практически приостановлен, в печать попадали редкие статьи. Характерно, что свертывание исследовательской и издательской работы в СССР совпало с небывалой популярностью польской тематики на Западе 13. Повторенная с особым нажимом директива изучать лишь то, что объединяет народы, обнаружила полное несоответствие своему официальному предназначению — оказывать воздействие на общественное сознание. То, что в 1960‑е гг. несло в себе героическое начало, двадцать лет спустя воспринималось не более как камуфляж советского контроля над Польшей. Вместе с тем, неизменными остались идеологизированные оценки роли польского национального движения в жизни России и его восприятия современниками.

Лишь под конец 80‑х гг. в области изучения польской истории произошло оживление. В январе 1989 г. в Москве состоялось Всесоюзное совещание историков–полонистов — событие весьма знаменательное не только потому, что первый опыт такого рода остается до сих пор единственным, но и благодаря фиксации им состояния нашей историографии незадолго до распада Союза 14. Из исследований, подготовленных в это переходное время, заслуживает упоминания цикл работ по истории польской общественной мысли. Крайне неровный характер носит коллективная «Краткая история Польши» (М., 1993), тексты которой писались на рубеже 80–90‑х гг.15. 1991‑й год устранил многие препятствия, затруднявшие работу ученых. Но на смену прежним идеологическим пришли трудности материального плана, ослабившие приток новых сил в науку как раз в момент ухода поколения специалистов, определявшего изучение русско–польской проблематики прошлого столетия в 1950–1980‑е гг.

Интерес к польским сюжетам со стороны историков–отечествове–дов в 70–80‑е гг. был минимальным. Для подтверждения этого заключения достаточно обратиться к таким развитым в советской науке направлениям, как история классов и сословий, общественной мысли, политических партий, отдельных регионов. Только в единичных работах присутствует польский материал. В наиболее фундаментальных трудах по истории внутренней политики: монографических — П. А.Зайончковского и Ю. Б.Соловьева, коллективных — «Россия в революционной ситуации на рубеже 1870–1880‑х годов» (М., 1983) и «Кризис самодержавия в России 1895–1917» (Л., 1984) — почти ничего не говорится о польском факторе. Определенное внимание к нему проявляется в исследованиях по истории конституционализма и просвещения в России. Особняком стоят монография В. А.Твардовской и труды об освободительном движении группы М. В.Нечкиной, подготовленные, впрочем, в тесном содружестве с полонистами 16.

В самые последние годы ситуация заметно меняется. Польские аспекты все чаще присутствуют в работах о 1860‑х гг., в особенности поднимающих тему славянофильства 17. Русско–польской теме посвящен специальный номер журнала «Родина» (1994, № 12). Многотомная энциклопедия «Отечественная история» предоставляет (главным образом силами специалистов по истории России) широкий круг сведений о деятелях, учреждениях и регионах, которые раньше не было принято включать в рамки отечествоведения.

Польский материал имеется в новейших опытах обзора национальной политики Российской империи. К числу первопроходцев принадлежал В. С.Дякин, статья которого, извлеченная из архива историка, была опубликована вскоре после его смерти. Материал этого автора вошел также в коллективную монографию, замысел которой, правда, предполагал преимущественное внимание к политике советского периода и современным процессам в области национально–государственного строительства. Полностью имперскому периоду посвящен другой коллективный труд — о системах управления национальными окраинами. Последние нашли отражение и в выходящем с 1996 г. многотомном словаре–справочнике «Государственность России». По информационной насыщенности названные издания значительно превосходят учебные пособия Н. П.Ерошкина и развивают намеченный этим историком компаративный аспект. Однако стремление представить все многообразие регионов Империи не подкреплено пропорциональной проработкой материала по калсдому из них. Применительно к бывшим землям Речи Посполитой это, пожалуй, особенно заметно. Полное незнание польской историографии и фрагментарное знакомство со старой отечественной литературой предмета, а также первоисточниками приводит не только к отдельным фактическим неточностям, но и к более серьезным качественным потерям 18. Польские сюжеты затрагивают специалисты по этнографии и исторической демографии 19.

Еще одной примечательной чертой 90‑х гг. является расширение географии исследований (раньше они концентрировались преимущественно в Москве). Следует отметить благотворную роль Комиссии историков России и Польши, под эгидой которой состоялись две большие конференции в Казани («Польские профессора и студенты в университетах России (19 — начало 20 в.)», 1993 г. и «Польская ссылка в России 19–20 веков: региональные центры», 1997 г.). Упомянем также конференции в Петербурге по истории диаспор в России и Уфе — «Историко–культурные связи Башкортостана, России и Польши» 20. Внимание исследователей из Брянска и Твери привлекла богатая публицистика по польскому вопросу 21.

В нарушении цеховой замкнутости исследований и их децентрализации видятся как положительные, так и тревожные моменты. Не обремененным цеховыми традициями ученым легче обращаться к новым темам, развивать самостоятельную точку зрения. В то же время слабость страноведческой и историографической подготовки не может не снижать профессионального уровня исследований. Приветствуя разработку краеведческих сюжетов, нельзя не сказать о необходимости использования ценного местного материала для решения проблем, лежащих за пределами краеведения. Острая потребность в координации побудила А. Н.Горяинова и автора этих строк подготовить библиографию российских работ на польские темы, увидевших свет в первой половине 90‑х гг.22.

Уже сейчас можно достаточно уверенно прогнозировать, что изучение связанных с Польшей исторических сюжетов будет вестись в нашей стране преимущественно в русле россиеведения, а также украи–нистики и белорусистики — по мере становления последних в качестве особых областей гуманитарного знания. Определенная перекличка с этими тенденциями уловима в современной польской историографии, где собственно «польский XIX век» отошел на второй план, уступая место широкой разработке истории России, Украины, Белоруссии и Литвы.


В изучении национально–освободительного движения между польскими и российскими историками, начиная с 50‑х гг., сложилось самое тесное сотрудничество, имеющее известное продолжение и сегодня, например, в совместном обсуждении проблематики национальных стереотипов. Однако сказать только об этом сотрудничестве — значит почти ничего не сказать о польской историографии как таковой. Ее судьбы сильно отличаются от путей развития отечественной науки. Я. Матерницкий датирует начало научной разработки периода после разделов Речи Посполитой примерно 1900 г., связывая ее с обращением к архивным материалам. Согласно С. Кеневичу, к 1914 г. «научная история… заканчивалась на Ноябрьском восстании», а в канун второй мировой войны приблизилась к Январскому восстанию. Пионерами в деле изучения XIX в. были ученики профессора Львовского университета Ш. Аскенази 23.

Между мировыми войнами, когда в Советском Союзе историки были вынуждены подчиниться тоталитарному диктату, в получившей долгожданную независимость Польше историческая наука переживала свой расцвет. Правда, это было еще и время расцвета антироссийских настроений, олицетворением которых явился Я. Кухажевский. Подобно А. Краусгару и Ю. Качковскому, он получил юридическое образование в Варшаве и там же, занимаясь адвокатской практикой, приступил к разработке погибших впоследствии архивных материалов. В когорте варшавских историков, публиковавших свои исследования в начале XX в. и продолживших научную деятельность в межвоенный период, именно Кухажевскому, пожалуй, принадлежит пальма первенства по степени влияния на национальную и западную историографии. «Некоторые его взгляды обнаруживают сходство с позднейшими работами западноевропейских и американских историков России», — пишет А. Шварц, особо отмечая тезисы о принципиальном отличии русской культуры от европейской, а также извечном русском национализме и экспансионизме. Своей ролью Кухажевский обязан главным образом обширному труду «От белого к красному царизму», в котором видное место отведено политике самодержавия на польских землях 24.

Важное значение в эпоху II Речи Посполитой имела школа М. Хан–дельсмана, ученики которого, в том числе С. Кеневич, развернули свою исследовательскую деятельность уже после 1945 г.

На рубеже 1940–1950‑х гг. терпит неудачу попытка перенесения на почву польской историографии советской модели: сохраняются старые кадры, а вместе с ними и столь существенная для развития науки преемственность, постепенно восстанавливаются контакты с зарубежными коллегами. В этих условиях рецепция марксизма имела свою положительную сторону 25, а советская школа польских исследований, знакомясь с научными достижениями соседней страны, получила возможность хотя бы немного приоткрыть «железный занавес».

Уже со второй половины 50‑х гг. были развернуты изучение исторического развития социальных структур и историко–правовые исследования. В рамках первого из названных направлений долгое время абсолютное предпочтение отдавалось центральным частям Польши, что вообще характерно для польской историографии. Значительно позднее, в 70‑е гг., ученые обратились к австрийскому и прусскому секторам, и лишь затем пришла очередь польского населения восточных провинций Речи Посполитой. Концентрированным итогом историко–правовых исследований интересующего нас периода стали третий и четвертый тома «Истории государства и права Польши», основными авторами которых являются соответственно З. Станкевич и К. Гжибовский (существенные дополнения в российские главы его тома внес Ю. Бардах). В обоих томах особо оговаривается положение поляков в Западном крае. Однако, далеко не все законодательство, связанное с правовым регулированием польского вопроса в Российской империи, нашло отражение в этом исключительно ценном издании и получило подробный комментарий 26.

Успешно изучалась польскими историками также проблематика общественной мысли (А. Валицкий, Р. Людвиковский, Т. Кизвальтер и др.). Специально следует отметить работы А. Шварца, посвященные непопулярному в польской историографии лагерю «угоды»*, и А. Нова–ка — о российской теме у ряда видных представителей противоположной политической ориентации 27.

Особое место принадлежит польским специалистам по российской истории XIX в. Профессионально владея проблематикой истории России, они при этом очень внимательны к ее польским аспектам. В их среде нет единства по вопросу о том, каким образом следует изучать польское присутствие в Империи. Л. Базылев утверждал, отчасти противореча собственной исследовательской практике, что дальнейшее накопление данных о судьбах отдельных людей не привнесет ничего нового в уже сложившееся видение общей картины 28. В. Сливовская стала инициатором исключительно трудоемкого, но обещающего взвешенные обобщения и надежные цифры коллективного проекта — биографического словаря поляков в России. Напомним, что к сходной цели шел в последние годы жизни В. А.Дьяков.

Представители польской исторической науки много сделали для развития различных областей всеобщей истории, региональных и сравнительно–исторических исследований. Высокий профессиональный уровень их трудов получил международное признание. Однако при изучении российско–польской проблематики эпохи разделов роль не только основного, но даже единственного мерила ценностей, как правило, отводится борьбе за национальную независимость. В 80–90‑е гг. предметом особого внимания польских ученых, прежде всего историков литературы и искусства, стали национальные стереотипы, феномены «валленро–дизма» (антигосударственная деятельность поляков–патриотов, именуемая так в память о герое поэмы А. Мицкевича) и «отсутствующих» — nieobecnych (бойкотирование всего русского)29. После снятия цензурных запретов и лавины работ по новейшей истории появилась тенденция к перенесению реалий Гулага в дореволюционный период, не свойственная, кстати, современной российской историографии, питающей скорее склонность к конструированию дореволюционной идиллии. В свою очередь, сугубо мрачный колорит польской сибириады вполне соответствовал широко распространенным в прошлом столетии представлениям. Словом, обратившись к теме стереотипов, польская историческая наука сама отдала им определенную дань, изображая Польшу XIX в. то «сторожевым валом» Европы, то похожей на Древнюю Грецию, побежденную грубой силой Рима, но просветившую своих завоевателей.

* Ugoda по–польски — соглашение, примирение; угодовец — соглашатель, с точки зрения национально–патриотической традиции — изменник, ренегат.

Нет смысла спорить о том, является ли сохранение любой ценой национальной самобытности высшей целью и ценностью. Есть основания, однако, ожидать, что на протяжении целого столетия, коренным образом преобразившего мир духовный и мир материальный, несколько поколений многомиллионного народа не могли находиться в состоянии непрекращающейся борьбы. Не оставаясь в стороне от популярного в мировой историографии изучения элит прошлого, польские историки

явно цока недостаточно занимаются своими соотечественниками, достигшими высокого положения в дореволюционной России. Между тем известно, что, скажем, генералы российской службы составили не менее 40 % высшего командного состава вооруженных сил независимой Польши, а выпускники российских учебных заведений заняли ключевые позиции в рядах ее интеллигенции 30. Многие крупные фигуры, на которых пала тень «ренегатства», обойдены вниманием исследователей. О других, например, В. Спасовиче, до сих пор не прекращаются споры 31.

Налицо также явная ассиметрия в изучении двух частей темы, вынесенной в заглавие книги. Если одна только библиография работ, показывающих вклад поляков в науку и культуру России, может с легкостью заполнить целый том, русское присутствие в Польше остается намеченным схематично и, как правило, трактуется в сугубо традиционном ключе.

Ситуация, однако, продолжает ощутимо меняться. Русской администрации Царства Польского после восстания 1863–1864 гг. посвящены статьи Я. Козловского (Кельце) и Л. Химяка (Гданьск). Этой же темы касается книга А. Хвальбы (Краков)32. Углубленное изучение позволяет преодолеть сугубо мартирологические представления о польской ссылке. Заметно опережая российских ученых, разрабатывают польские коллеги историю своих ближайших восточных соседей. Свидетельство тому — новые журналы «Przegla4 Wschodni. Historia i wspolczesnosc Polakow na Wschodzie*33 и «Lithuania*, многочисленные исследовательские центры и международные конференции.

Историческая наука западных стран не обращалась в системе координат, заданной установками на противостояние или добрососедство, хотя существенную роль в ее развитии играли как русские, так и польские историки–эмигранты, а исследования России и Польши на Западе испытывали заметное влияние соответственно советской и польской ис–ториографий. В то время, когда для последних это было невозможно, за океаном началось систематическое изучение национальных окраин Российской империи (Russia's borderlands), к которому эпизодически подключались польские специалисты 34. Из новейших, наиболее близких нам по замыслу книг назовем монографии американца Т. Викса и француза Д. Бовуа.

Виксу принадлежит заслуга широкой постановки проблематики русско–польских отношений в последние десятилетия существования Империи. В изданной им книге весьма развита теоретическая часть, суммирующая многолетние наработки западной историографии. Автор стремится вписать региональный материал бывших земель Речи Посполитой в общий контекст российской национальной политики. На последней, по его мнению, сказывалось присущее имперскому менталитету архаичное «донациональное» начало, препятствующее восприятию этнической неоднородности общества. Ответственные за правительственный курс деятели разделяли это заблуждение (если не слепоту, то, во всяком случае, дальтонизм, как пишет Вике) с широким спектром общественной мысли. Взаимодействие идейно–политических течений с властными структурами отличалось значительной сложностью: даже близкие режиму правые круги могли блокировать важные правительственные инициативы. В книге задействован обширный архивный материал, а в своих выводах автор склонен руководствоваться принципом историзма. В конкретно–историческом плане Т. Виксом наиболее разработаны проблемы, связанные с политическими коллизиями начала XX в., точнее даже, кануна мировой войны (западные земства, городское самоуправление в Царстве Польском, образование Холм–ской губернии).

Крупное исследование Д. Бовуа о наступлении на польское землевладение в Юго — Западном крае, продолжающее цикл более ранних работ этого автора, концентрируется главным образом на последней трети прошлого столетия. Отмечая, что с конца 1980‑х гг. в Польше набирает силу «прославление прошлого, а также форм польского присутствия» в восточной части Речи Посполитой, Бовуа делает характерный акцент на польско–украинском антагонизме. Не менее примечательно неприятие Виксом крайних суждений авторитетного польского историка Т. Лепковского о национальном гнете в дореволюционной России 35. С распадом СССР изучение окраин Российской империи, на территории которых ныне утвердились самостоятельные государства, получило на Западе новый мощный импульс и обещает надолго потеснить разработку других областей ее внутренней политики 36.

На большом переломе, который переживает сегодня историческая наука, избранная нами тема стала необычайно актуальной, а историографическая ситуация, связанная с ее изучением, отличается редкой сложностью. Плюрализм подходов задан уже самим многообразием действующих «сторон». Вторую жизнь у себя на родине получили труды русских и польских историков–эмигрантов, а также дореволюционная (для Польши — довоенная) литература. В магистральный научный поток включается церковная историография, продолжавшая, хотя и несколько обособленно, развиваться в ПНР и практически сошедшая на нет в Советском Союзе. Изменилось «разделение труда» между национальными историографиями. На наших глазах происходит бурный рост украинской, белорусской, литовской исторической науки с присущими им борьбой с имперским прошлым, поиском и подчеркиванием собственных традиций. Из числа новейших изданий отметим работу киевского исследователя И. Т.Лисевича, написанную с сочувствием к польскому национальному меньшинству на Правобережной Украине и обличительную по тону, когда речь заходит о проводившемся в этом регионе правительственном курсе. В поле зрения автора сразу несколько сфер: история польской книги, функционирование системы просвещения, положение католицизма. Имеются в монографии, естественно, экскурсы в область государственной политики, однако в большинстве случаев они не носят характера специального исследования 37.

Описав за малый срок изрядную дугу (левые радикалы — либералы — консерваторы), историческая мысль России в последнее время все более обнаруживает тяготение к консервативному выбору 38. Особенно плачевными последствиями эта тенденция чревата для изучения истории межнациональных отношений. Рассуждения о русской идее стали также неизменным атрибутом «ученых социалистической ориентации», заявивших о себе в 1994–1995 гг., когда в стране набрало силу коммунистическое движение. Во всем этом калейдоскопе исследователям российско–польских отношений имперского периода предстоит найти свое место 39.


Определяя круг проблем исследования, автор руководствовался научной целесообразностью их постановки. Судьбам поляков в России и русских в Польше посвящены примерно равные объемы. В первом случае предпочтение отдавалось тем направлениям правительственной политики, которые затрагивали жизненные интересы значительной части польских подданных Империи, действительно формировали российско–польские отношения, но при этом до сих пор не становились предметом специального изучения. Таковым прежде всего является дискриминация поляков российским законодательством — нормы, регулировавшие местожительство, замещение должностей, доступ к высшему образованию, приобретение недвижимости и т. д. Специального освещения заслуживает складывание и применение законодательства о «разноверных» браках — использование в качестве инструмента национальной политики вмешательства в дела семьи. Важно показать реакцию на правительственный курс со стороны двух обществ и церквей, его региональные видоизменения. Оценка эффективности антипольских мер предполагает рассмотрение процедуры национальной идентификации в том виде, в каком она сложилась в административной практике и повседневной жизни XIX — начала XX вв. В этом блоке неизбежна постановка проблемы о соотношении курса в польском вопросе с политикой, обращенной к католической религии и костелу.

Во второй части книги центральное место будет принадлежать представлениям правительственных кругов о носителе «русского начала» на отошедших к России в конце XVIII — начале XIX вв. землях Речи Посполитой. Объектами исследования станут проекты и опыты крестьянских переселений, меры по распространению русского помещичьего землевладения, дискуссии о том, какой социальный слой, тип хозяйственной деятельности и набор национальных качеств в наибольшей степени отвечает главным целям колонизационной стратегии и, шире, установке на укоренение русского элемента в конфлик–тогенной части государства. Специальное внимание будет уделено чиновникам и выходцам из духовного сословия, привлекавшимся на западную окраину (последние в качестве преподавателей народных училищ и студентов). Соотнесения с широким кругом источников требуют сложившиеся еще в прошлом столетии стереотипы государственных служащих и семинаристов–поповичей. В этой связи две названные социальные группы предстоит охарактеризовать с точки зрения распространенных в их среде умонастроений, политических тяготений, взаимоотношения с высшими властями и инонациональным окружением.

Поскольку центральное место в монографии отведено разработке и реализации государственного курса, ей присущи черты историко–пра–вового исследования. Для изучения механизма принятия политических решений важным является взаимодействие правительственной и общественной мысли, государства и церкви. Однако исследователю внутренней политики нет нужды в одинаковой мере обращаться ко всем идейным течениям: предпочтение должно отдаваться тем из них, с позицией которых более всего считались власть имущие. Существует также проблема польского влияния на правительственный курс 40.

В совокупности представленные в книге сюжеты позволяют судить о своеобразии российско–польских отношений и призванной их урегулировать политике правительства. Вместе с тем ряд больших исследовательских проблем, требующих отдельной монографической разработки и даже коллективных усилий историков, затрагивался лишь в той мере, в какой это диктовалось нашими ближайшими задачами. К числу таких проблем относится служба поляков в российской армии и дислокация последней на бывших землях Речи Посполитой как фактор русского присутствия, церкви и конфессии (в частности, ликвидация унии), «разбор шляхты», система образования всех ступеней 41, постановка польского вопроса политическими партиями и Государственными Думами, национальные стереотипы. На отборе включенных в книгу сюжетов сказалось и то, что автор надеется в скором времени дополнить ее другой монографией — «Польский вопрос в кругу «роковых» вопросов внутренней политики Российской империи». Речь пойдет о соприкосновении польского вопроса с другими фундаментальными проблемами бытия страны: крестьянским, старообрядческим, еврейским вопросами, противостоянием революционным силам, сохранением единства русского народа. Обеими книгами — настоящей и готовящейся — автор стремится показать возможности научного направления, развитие которого сегодня — дело в высшей степени насущное и продуктивное.


Представляемая на суд читателей работа является не столько обобщением имеющейся литературы (по одним проблемам, как будет показано в главах, весьма обширной, по другим — на редкость скудной), сколько конкретно–историческим исследованием, вводящим в оборот значительный круг источников. Постановку крупных проблем мы стремились сочетать с бережным отношением к историческому факту, биографиям отдельных людей, судьбе документов, конкретным историческим событиям и ситуациям.

Как в большинстве исследований по истории внутренней политики, ядро источниковой базы книги составили неопубликованные документы официального делопроизводства. XX столетие не благоприятствовало сохранности архивов по нашей теме. Переданный Польше согласно условиям Рижского трактата 1921 г. материал практически весь погиб в период второй мировой войны. Описания несуществующих ныне фондов, а также немногочисленные работы, авторы которых успели ими воспользоваться, позволяют оценить тяжесть утраты. Послевоенная практика передачи польской стороне архивных собраний достойна порицания. Например, так называемые «польские фонды» ЦГАОР (ныне Государственный архив Российской Федерации — ГА РФ) разбивались на две части, причем при избрании принципов деления решающее слово, похоже, принадлежало некомпетентным в научном отношении инстанциям 42. Оставленные в Москве фрагменты прежних архивных комплексов, иногда весьма значительные как по своему объему, так и качественному составу, делались труднодоступными для исследователей. Да и к открытым фондам доступ иностранных ученых, как известно, сильно ограничивался запрещением выдавать им описи. Столь ненормальная ситуация сохранялась до рубежа 1980–1990‑х гг., когда материалы особого режима пользования были впервые включены в путеводитель. Что касается переданных в Польшу массивов, то они подолгу не получали надлежащей обработки. Достаточно сказать, что до сих пор ориентироваться в содержании таких основополагающих фондов, как фонды канцелярии варшавского генерал–губернатора и его помощника по полицейской части, можно лишь по «глухой» рукописной картотеке.

Прежде всего архивы хранят служебную переписку, которая, отражая противоречия в правительственных верхах и восприятие ими меняющейся действительности, продолжалась порой не только годами, но и десятилетиями — с затяжными паузами и беспомощным топтанием на месте, доходившим до полной потери руководящей идеи. Таково, например, обсуждение вопроса о «перечислении» жителей Империи в Царство Польское, запечатленное в пухлой подшивке документов: самый ранний из них датирован началом 40‑х гг. XIX в., а последний относится к кануну Январского восстания.

Особое внимание нами обращалось на высочайшие маргиналии — резолюции, комментарии, пометы, писанные на полях официальных бумаг рукою императоров. Часто эмоционально–непосредственные, они являются подлинной квинтэссенцией политического курса самодержавного государства. Не случайно сразу после смерти Николая I образованная для создания истории его царствования комиссия под руководством М. А.Корфа озаботилась выявлением автографов почившего императора в архивах различных ведомств 43. Собранный материал составил несколько десятков рукописных томов, наибольший интерес из которых представляют для нас те, что связаны с деятельностью Комитета министров, Статс–секретариата по делам Царства Польского, Комитета по делам западных губерний. Маргиналии, вышедшие из–под пера Александра Ш, печатались малыми тиражами для узкого круга высших сановников 44. Они широко использовались в юбилейных изданиях начала века, из длинного ряда которых П. А.Зайончковский справедливо выделял многотомный «Исторический обзор деятельности Комитета министров» 45.

До своего расцвета в эпоху Государственной Думы стенографирование прошло в России долгий путь. Уникальна обнаруженная нами в собраниях ГА РФ стенограмма приема Николаем I католического епископата (1848), зафиксировавшая не только каждое слово, но и жестикуляцию самодержца. Ценны стенографические записи заседаний коллегиальных органов, в частности, обсуждения Западным комитетом в 1864 г. вопроса о географии польской ссылки (РГИА).

С точки зрения российско–польской проблематики, архивы стран СНГ использованы весьма неравномерно. Основные усилия до недавнего времени направлялись на разработку фондов карательных, судебных и пенетенциарных органов. В 1960–1970‑е гг. она велась силами многолюдных коллективов. Выявление и введение в научный оборот документов предшественниками — прежде всего такими выдающимися знатоками архивов, как П. А.Зайончковский, Т. Г.Снытко, В. А.Дьяков — служило существенным подспорьем при написании данной книги. В меньшей степени специалисты по истории Польши обращались к рукописному наследию учреждений, в стенах которых готовились политические решения. Тематические предпочтения усугублялись еще и тем, что в Петербурге всегда находилось гораздо меньшее число исследователей, чем в Москве. Систематическое изучение обширного спектра министерских материалов едва ли по силам авторам индивидуальных монографий. Нами использованы находящиеся в РГИА фонды высших секретных комитетов 1830‑х — начала 1880‑х гг. и Министерства внутренних дел.

Не имея возможности просмотреть архивные собрания всех местных органов управления, мы были поставлены перед необходимостью ограничиться несколькими наиболее репрезентативными. На протяжении ряда лет велась работа в варшавском Архиве старых актов (AGAD), где хранятся фонды Статс–секретариата по делам Царства Польского, правительственных комиссий внутренних и духовных дел, а также финансов Царства, упомянутые выше фонды канцелярии варшавского генерал–губернатора и помощника последнего по полицейской части. В Архиве столичного города Варшавы (АР m.st. Warszawy) изучался фонд Императорского Варшавского университета, в первую очередь протоколы его Совета, материалы варшавского губернского жандармского управления и комитета по вопросам образования обществ и объединений.

Находящийся в Гродно Национальный исторический архив Республики Беларусь (НГАРБ) по степени сохранности губернской документации может считаться образцовым. По удельному весу поляков Гродненская губерния занимала первое место в Западном крае. В архиве отложились многие бумаги, исходившие от виленского генерал–губернатора и имевшие касательство не к одной только Гроднен–щине. Значительные пласты регионального материала можно обнаружить и в Москве. Упомянем в этой связи фонд округа пахотных солдат Витебской губернии (РГВИА).

Порой у использованных материалов необычные судьбы. Бумаги министра–статс–секретаря по делам Царства Польского в 1860‑е гг.

В. П.Платонова, человека, посвященного во все тайны политики самодержавия в Польше, были вывезены им после отставки во Францию, а затем проданы его наследниками. Цепочка переуступок привела ценнейшие, практически невостребованные историками документы в США, где они распределились между Гуверовским институтом, Бах–метьевским архивом и Институтом Пилсудского 46. В последних двух расположенных в Нью — Йорке хранилищах мы имели возможность с ними познакомиться.

В книге также использован ряд дел из Архива Российской Академии наук (Петербургское и Московское отделения), Государственного исторического архива г. Москвы, РГАЛИ, рукописного отдела Российской Государственной библиотеки, Национального архива Республики Беларусь в Минске (НАРБ).

В пореформенное время писарские копии постепенно вытесняются размноженными типографским способом. Малотиражные издания, предназначенные для служебного пользования, можно найти не только в архивах, но также в библиотечных собраниях. Часто это не меньшие раритеты, чем рукописные документы. Таковы свод ограничений и запретов, связанных со службой поляков в армии (1888), «Загробные заметки» Н. Х. Бунте (1890‑е), материалы по гражданскому и военному ведомствам о национальной дискриминации (1905–1906), отчет о произведенной в Царстве Польском в 1910 г. сенаторской ревизии.


Питавший склонность к занятиям историей Александр Ш считал, что бумаги Николая I «нельзя печатать позже 1830 г.»47. Таким образом для документов высшего ранга срок давности достигал 60 лет! Существовал контроль за утечкой нежелательной информации. Например, оставшиеся после смерти М. Н.Муравьева материалы были опечатаны специальной комиссией, и царь в описи «соизволил собственноручно отметить против каждой категории бумаг, куда они должны быть переданы»48. Его воспоминания в сопровождении документальных приложений увидели свет в начале 1880‑х гг. с изъятием ряда фрагментов, касавшихся отношений начальника Северо — Западного края с великим князем Константином Николаевичем (утаенное русскими издателями сделали всеобщим достоянием позднейшие польские публикации 49). Враждебные выпады Муравьева в адрес П. А.Валуева были откомментированы редакцией «Русской старины» в пользу бывшего министра внутренних дел. Почти одновременно с муравьевскими и также с документальными приложениями издаются записки виленского генерал–губернатора 40‑х гг. Ф. Я.Мирковича и доведенные до 1860 г. воспоминания Иосифа Семашко. Заботясь о своей посмертной репутации, последний сам отобрал материалы для печати, сложил бумаги в «небольшой дубового дерева сундук» и вместе с «пятитысячным непрерывно–доходным билетом» завещал Академии наук. Как говорится в предисловии к трехтомному их изданию, «Академия выжидала лишь времени, когда обнародование… без всяких изменений и сокращений представится возможным»50. Для придания гласности польской главы воспоминаний М. И.Венюкова, повествующей о событиях середины 60‑х гг., хорошо знавший конъюнктуру издатель «Русской старины» М. И.Семев–ский установил срок в 30 лет. После его смерти эмигрировавший мемуарист напечатал главу в 1895 г. в Амстердаме, «не ожидая никаких сроков, обусловливаемых случайными обстоятельствами и при–норовлением ко вкусам сильных мира сего». В 1892 г. увидела свет переписка Н. А.Милютина и В. А.Черкасского. Отбор материала по польской проблематике дореволюционными историческими журналами заслуживает особого внимания, учитывая немалую долю их публикаций в наличном корпусе источников 51.

Хотя с архивными документами по горячим следам событий работали историки польского движения Н. И.Павлищев и Н. В.Берг, а позднее с ними имел возможность ознакомиться биограф Паскевича А. П.Щербатов, доступ к архивам — привилегия XX в. В числе первых ею воспользовались из русских А. А. Сидоров и А. А. Станкевич, а из поляков‑X. Радзишевский и Ю. Качковский.

После второй мировой войны широко развернулась публикаторская деятельность советских и польских историков, затронувшая прежде массивы документов 1830–1860‑х гг. Ценные для нас сведения содержатся в томах монументальной серии «Польское восстание 1863 г. Материалы и документы», сборниках, изданных белорусскими историками, а также в «Нерчинской каторге»52. Заметно хуже обстоит дело с публикацией источников рубежа столетий: сначала давал о себе знать срок давности, а позднее указанный период не пользовался вниманием публикаторов по причине наступившего после 1864 г. спада польского национально–освободительного движения. Первопроходцем на ниве издания документов по польской политике самодержавия этого времени можно считать Польскую социалистическую партию, которая сделала достоянием общественности похищенные всеподданнейшие доклады варшавского генерал–губернатора А. К. Имеретинского 53. И в дальнейшем польская сторона продолжала доминировать в данной области, подтверждением чему служит издание отчетов варшавских обер–полицмейстеров за 1890–1914 гг., а также ряда записок генерал–губернаторов последних лет XIX в. Подготовка к печати этих записок свидетельствует об острой потребности специалистов в новых источниках, проливающих свет на правительственную политику в отношении к Польше. К изданию жандармских донесений по Царству Польскому 1860–1890‑х гг. приступил С. Вех (Кельце).


Большая, а в источниковом обеспечении ряда глав — первостепенная роль принадлежит законодательству. При выявлении нормативного материала были использованы разного рода тематические путеводители, иногда снабженные ценным комментарием составителей — практикующих юристов 54, однако поисковая работа велась и непосредственно по Полному собранию законов Российской империи (ПСЗ). Не все действовавшие постановления, особенно последней трети XIX в., нашли в нем отражение. С другой стороны, реконструкция правовой базы, при всей важности этой задачи, для исследования по истории внутренней политики недостаточна. Во–первых, крайне желателен анализ процесса законотворчества, позволяющий выявить расстановку политических сил, наличие альтернативных решений, мотивировку тех или иных новелл. В идеале следует изучать предысторию каждого значительного законоположения, но реализовать этот принцип, понятно, удается не всегда. В известной мере неизбежные упущения восполняет подача актового материала в самом ПСЗ, на страницах которого в 1830–1850‑е гг., наряду с конечным продуктом законотворческой деятельности, нередко помещались сведения о предварительных стадиях работы. Во–вторых, исключительно важно иметь представление о функционировании того или иного закона, его практических последствиях и общественном резонансе. В ряде случаев возникала необходимость текстологического разбора правовых норм.

Представляющие наибольший интерес эпистолярные материалы по нашей теме в основном изданы. Переписка монархов с руководителями администрации на окраинах принадлежала к святая святых имперской политики. Николай I хранил свою переписку с И. И.Дибичем, в которой обсуждались варианты решения польского вопроса. Готовясь к отъезду в Варшаву, великий князь Константин Николаевич был ознакомлен с перепиской старшего брата с наместниками Царства Польского 55. Входя в круг «семейного чтения» императорского дома, старые письма продолжали оказывать влияние даже после ухода из жизни своих авторов. К важнейшим нашим источникам относится переписка Николая I и И. Ф.Паскевича в 1831–1855 гг., окрашенная особым колоритом доверительных отношений между грозным монархов и его «отцом–командиром», а также многочисленные депеши Александра II и наместников Царства Польского 1861–1864 гг. Пятилетняя лакуна между этими двумя опубликованными комплексами закрывается материалами ГА РФ. Полезным оказался просмотр переписки К. П. Победоносцева с Александром III.

Следующую важную группу источников составляют мемуары. Все они опубликованы. Однако, во–первых, многие из них основательно забыты и в научном обороте почти не присутствуют, другие же пришли к читателю совсем недавно: последние годы отмечены редким публикаторским подъемом в России. Во–вторых, знакомство с официальным делопроизводством дает возможность нового прочтения даже таких классических памятников, как дневники А. В. Никитенко, П. А.Валуева, Д. А.Милютина, А. С.Суворина, А. А.Половцова, А. В.Богданович, воспоминания Т. Бобровского, Е. М.Феоктистова и С. Ю.Витте. Мемуарные свидетельства должны проверяться и дополняться источниками других видов. Иначе созданная на их основе картина будет грешить односторонностью, как это случилось с биографом последнего наместника Царства Польского Б. Г.Бергом — эмигрировавшим в Америку внучатым племянником фельдмаршала; неопубликованное его сочинение хранится в Бахметьевском архиве. В-третьих, весьма плодотворным является параллельное освоение русской и польской мемуарной традиции, создававшейся усилиями гонителей и гонимых (этот водораздел не всегда определялся национальной принадлежностью авторов). В-четвертых, новацией стало включение в источниковую базу одного исследования воспоминаний и дневников, создатели которых принадлежали к различным эпохам и сферам жизни, проживали в разных частях Империи. Это военнослужащие (В. А. Докудовский, О. Елен–ский, Б. Громбчевский, А. И. Деникин, Ю. Довбор — Мусницкий, Я. Яци–на), гражданские чиновники (А. Я. Стороженко, Ф. Скарбек, А. И.Ко–шелев, И. Н.Захарьин), иерархи церкви и священники (И. Семашко, З. Фелинский, Евлогий, Т. Остоя), юристы (Г. Б. Слиозберг, А. Краус–гар), деятели науки и просвещения (Т. Корзон, Н. И.Кареев), революционеры и ссыльные (Л. Ф.Пантелеев, В. Станишевский). Польский аспект имеют биографии и, соответственно, мемуарное наследие многих, чьи имена прочно вошли в историю российской культуры: В. А.Соллогуба, С. В.Ковалевской, В. Г.Короленко, М. В. Добужинского и других. Выявление мемуарной литературы производилось по специальным справочникам — весьма репрезентативным для русскоязычных публикаций и изрядно отставшим от жизни (последний увидел свет в 1964 г.) для изданий на польском языке.

Во времена Николая I записки служили едва ли не единственным каналом, позволявшим донести голос общественности до власть имущих. Случалось, их составители сетовали, что без ответа остаются многочисленные антироссийские памфлеты польской эмиграции. Общественные настроения оппозиционного характера находили выход в иносказании, хитроумной аллюзии. Событием стала опубликованная в «Северной пчеле» (1847) баллада Е. П.Ростопчиной, представившей в образах своих героев — деспота–барона и его страждущей жены — тогдашние русско–польские отношения. С большим трудом и итоговой монаршей резолюцией: «если он не виноват как поляк, то виноват как дурак!» — издателю газеты Ф. В.Булгарину удалось избежать наказания 56. Для решения задач исследования автор охотно обращался к произведениям художественной литературы.

«В России, — вспоминала об освещении событий 1831 г. Н. И.Голицына, — не пишут или ждут, чтобы прошло полвека, чтобы что–нибудь описывать, так что, например, наши газеты во время польского восстания давали нам сведения о кампании Орлова — Чесменского при Екатеринэ П. Я надеялась, читая эти газеты, что после польского восстания перейдут к описанию походов Наполеона в России». «Мне кажется, — полагал в 1861 г. М. П.Погодин, — вообще полезно было бы разрешить печати рассуждение об отношениях России и Польши между собой… Наши писания не будут обязывать правительство никаким образом: они будут только выражать частные мнения…»57. С допущением гласности в царствование Александра П стремительно возрастает роль прессы. Публицистическая деятельность М. Н.Каткова, составившего свой «первоначальный» политический капитал на антипольских Филиппинах, вызвала в правящем слое потрясение, сопоставимое с проникновением в Россию изданий Герцена, и оказала заметное влияние на принятие политических решений. «При Николае Павловиче, — говорил умудренный опытом долгой службы А. А.Абаза, — редактор «Московских ведомостей» за половину любой из его статей давно был бы в Вятке» 58. К. П. Победоносцев лично рассылал вырезки из правых изданий наиболее влиятельным политическим фигурам, не скупясь на подсказки и своему великовозрастному августейшему воспитаннику 59. Польская тема не исчезла со страниц катковских изданий после смерти их многолетнего руководителя. Самый значительный след в 1890‑е гг. оставил, пожалуй, сотрудничавший в «Русском вестнике» Л. Волков. В связи с полувековым юбилеем этого журнала в 1906 г. специально подчеркивалась актуальность заветов Каткова в польском вопросе. Отклик в верхах имели публикации суворинского «Нового времени», входившего в достаточно узкий круг повседневного чтения Николая II60.

Использование публицистики по польскому вопросу как левой, так и правой ориентации требует большой осторожности. Специальное расследование, проведенное по инициативе сибирских властей в 1866–1867 гг., обнаружило, что под видом корреспонденций с мест редакция «Московских ведомостей» помещала свои собственные материалы. Последние якобы составлялись редакцией на основании «частных писем, полученных в Петербурге некоторыми уважаемыми лицами, написанных не для печати и доставленных ей для поверки слухов и для соображений» 61. В пореформенный период публицистика становится первостепенным источником по истории национальных стереотипов, более, на наш взгляд, важным для их изучения, нежели произведения художественной литературы. Это вовсе не исключает того, что обычный тон освещения русско–польских отношений мог вызывать у современников чувство раздражения. «Должно всемерно стараться, — читаем в начале 90‑х гг., — чтобы прекратилась безусловно эта застарелая, зловредная и недостойная травля поляков в газетах»62. В ряде случаев удалось установить, как правые издания воздействовали на принятие конкретных политических решений, собрать сведения об авторах публикаций, раскрыть псевдонимы.

Еще до революции издавались целые антологии публицистики по польскому вопросу: М. П.Погодина (за 30–60‑е гг.), И. С.Аксакова (60–80‑е гг.) и Н. И.Кареева (80–900‑е гг.). Они позволяют проследить взгляды влиятельных общественных деятелей в динамике. Но интересна также публицистика менее именитых авторов. Один из них, полковник Ф. Ф.Орлов, долгое время, вплоть до 1895 г., служил в Царстве Польском и являлся членом варшавского военно–окружного суда. Его письмо 1898 г. В. В.Комарову, редактору–издателю петербургской националистической газеты «Свет», свидетельствует о живой заинтересованности в пропаганде своих сочинений. «При личном свидании, — напоминал Орлов Комарову, в прошлом состоявшему по особым поручениям при М. Н.Муравьеве и К. П.Кауфмане и писавшему для «Московских ведомостей», — я вручил Вам <изданное> мною…. брошюркою «Русское дело на Висле» и получил от Вас любезное обещание дать… отзыв. В особенности хотел бы знать его… ввиду того внимания, которое вообще уделяет «Свет» нашим окраинам. Если не поздно и Вы не раздумали, будьте добры, скажите о ней словечко»63.

Наши источники, причем не обязательно личного происхождения, богаты свидетельствами, которые можно охарактеризовать как исторические анекдоты. Обычно это описание конкретных ситуаций, действующими лицами в которых могли выступать как крупные для своего времени фигуры, так и личности вполне безвестные. В книге анекдоты выполняют не только иллюстративную функцию. Даже если усомниться в достоверности некоторых из них, их ценность следует признать уже потому, что разнообразные эпизоды органически вписаны в ткань эпохи, соответствуют присущим ей менталитету, поведенческим нормам, стереотипам. Когда случаи из жизни связаны с применением норм законодательства, правомерно говорить не только о функционировании последних, но и о создании прецедентов, способных реально влиять на дальнейший ход законотворчества.

Отметим, что граница между использованными видами источников достаточно условна. Образцом своеобразной чиновничьей публицистики являются воспоминания А. Я.Стороженко. Рассказ Н. С.Лескова «Русский демократ в Польше» имеет мемуарную основу и в то же время явственно перекликается с современной ему публицистикой. Документализм присущ роману Н. Ланской «Обрусители». Художественная стихия не раз вторгалась в публицистику. Автор «Варшавского общества» (предположительно варшавский журналист А. За–леский) создал нечто вроде проникнутых публицистическим пафосом воспоминаний, поданных в виде писем некой баронессы XYZ к ее подруге в Галицию 64.

В весьма ограниченном объеме автор использовал содержащийся в источниках и литературе статистический материал и, как правило, не стремился производить какие–либо самостоятельные подсчеты. Дело в том, что опытов такого рода имеется уже немало, но надежных результатов и точных величин «клиометрия» польского вопроса не принесла из–за неполноты исходных данных и несовершенства применяемых методик. Вовсе не ставя под сомнение усилий коллег, заметим, что для целей настоящей работы вполне достаточно представления о порядке цифр. Так, если речь идет о численности польского населения Империи, то в Царстве оно измерялось несколькими миллионами, в западных губерниях счет шел на сотни тысяч, в крупнейших городских центрах за пределами бывших земель Речи Посполитой — на десятки тысяч, в местах ссылки — многие тысячи.


Автор выражает благодарность тем, чей совет и участие помогли сделать эту книгу лучше: действительному члену Польской Академии наук профессору Ю. Бардаху, профессорам Института истории ПАН Е. Едлицкому, В. Сливовской и Я. Замойскому, профессорам Варшавского университета А. Шварцу и П. Вечоркевичу, профессору Московского Государственного университета Л. Г.Захаровой, кандидатам исторических наук А. Ю. Полунову, М. М. Шевченко и И. В.Карацубе (МГУ), В. Л.Степанову (Институт российской истории РАН), С. Е.Сельверсто–вой (Гродненский университет). Слова искренней признательности за понимание и поддержку сотрудникам и руководителям Института славяноведения РАН, в котором была выполнена настоящая работа.


1М. Полиевктов. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918, с. 141; К. А.Пушкаревич. Из истории польской революции 1830–1831 гг. / Труды Института славяноведения Академии наук СССР, т. 1. Л., 1932, с. 337; W. Bort–nowski. Powstanie listopadowe w oczach Rosjan. Warszawa, 1964, s. 23; А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений на Литве. Вильна, 1909, с. 9.

2АИ. Герцен. 1831–1863 // АНГерцен. Собр. соч. в 8-и томах. М., 1975, т. 8, с. 159.

3Polska XIX wieku: Paristwo — spoteczeristwo — kultura. Warszawa, 1977, s. 123124.

4T. R. Weeks. Defining Us and Them: Poles and Russians in the * Western Provinces*, 1863–1914 / Slavic Review, 1994, № 1, p. 27.

5В. К. Волков, Российская историческая славистика на пороге XXI века: смена исследовательской парадигмы / Славяноведение, 1996, № 6, с. 49–51.

6 Славяноведение в дореволюционной России: Изучение южных и западных славян. М., 1988; В. А. Дьяков. Польская тематика в русской историографии конца XIX — начала XX века (Н. И.Кареев, А. А. Корнилов, А. Л.Погодин, В. А. Францев) / История и историки. 1978. М., 1981; Т. Т.Кручковский. Польская проблематика в русской историографии второй половины XIX века / Наш радавод, кн. 6, ч.2. Гродна, 1994.

7Н. Знаменский. Основные линии политики Николая I в отношении Польши после революции 1830–1831 гг. (годы 1830–1835) / Музей революции Союза ССР. Сборник 3. М., 1932, с. 12–37; У. А. Шустер. Экономическая борьба Москвы с Лодзью. (Из истории русско–польских отношений в 80‑х годах прошлого века) / Исторические записки, т. 5. М., 1939; А. ЦьвЫевЬч. ♦ Западно–руссизм». Нарысы з ricTopbii грамадзкай Mbicbni на Беларуад ^ XIX i пачатку XX в. Менск, 1993 (первое издание — 1929 г.).

8 Славяне в эпоху феодализма. К столетию академика В. И.Пичеты. М., 1978, с. 7, 10.

9И. С.Миллер. Исследования по истории народов Центральной и Восточной Европы XIX в. М., 1980, с. 177–180.

0 С. М.СтецкевиЧу В. А.Якубский. Становление и развитие советской исторической полонистики / Исследования по историографии славяноведения и балканистики. М., 1981; В. А.Дьяков. Изучение истории Польши советскими учеными / Новая и новейшая история, 1985, № 6; Б. С.Попков. Идейно–политическое развитие польского общества. 1832–1862 годы (Советская историография проблемы) / Вопросы истории славян. История зарубежных славян в советской историографии. Воронеж, 1986; Б. Я.Табачников. Советская историческая литература о русско–польских революционных связях конца XIX — начала XX века / Там же; С. М.Фалькович. Разработка совет

сними учеными истории польского освободительного движения и российско–польских революционных связей / Новая и новейшая история, 1990, № 1.

11Л. Е. Горизонтов. Путь историка / Дьяков Владимир Анатольевич (1919–1995).

М., 1996, с. 10–37.

13

14

12 Их перечень см.: Институт славяноведения и балканистики: 50 лет. М., 1996.

Л. Е. Горизонтов. Изучение новой истории Польши в Великобритании (ко-

нец XVIII в. — 1985 г.). Дис…. канд. ист. наук. М., 1995. О динамике дис-

сертационных исследований в интересующей нас области можно судить по:

А. Н. Горяинову Л. Е. Горизонтов. Указатель к советским диссертационным

исследованиям. Южные и западные славяне. New York, 1994.

См.: Актуальные задачи изучения истории Польши, российско–польских и

советско–польских отношений. Калинин, 1989, с. 13–21. Расширенный вари-

ант: Л. Е. Горизонтов. Польская история на Западе и в Советском Союзе:

опыт сопоставительного историографического обзора / Советское славянове-

дение, 1991, № 1, с. 56–66.

15 См.: H. Grala, J. Kancewicz. Dzieje Polski w oczach historyk6w radzieckich

1989–1993 / Przeglad Historyczny, 1996, № 1.

16В. Я.Лаверычев. Крупная буржуазия в пореформенной России 1861–1900. М.,

1974; В. А.Твардовская. Идеология пореформенного самодержавия. (М. Н.Кат-

ков и его издания). М., 1978; А. П.Корелин. Дворянство в пореформенной Рос-

сии 1861–1904 гг. Состав, численность, корпоративная организация. М., 1979;

Н. В.Минаева. Правительственный конституционализм и передовое общест-

венное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982; Р. Г.Эймонтова.

Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России

капиталистической. М., 1985.

17Е. А.Дудзинская. Славянофилы в пореформенной России. М., 1994; В. А.Ки-

таев. Славянофилы после отмены крепостного права. Учебное пособие. Вол-

гоград, 1994; Б. Ф. Егоров. О национализме и панславизме славянофилов /

Славянофильство и современность. Сборник статей. СПб., 1994; О. Р.Айрапетов.

Польское восстание 1863 года и Н. Н.Обручев / Россия и реформы. Сборник ста-

тей. Вып. 2. М., 1993; А. Н. Кострыкин. Формирование новой конфессиональ-

ной политики России в Царстве Польском (середина 60‑х годов XIX века) /

Вестник Московского Университета. Сер. 8, история, 1995, № 4.

18В. С. Дякин. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX в.) /

Вопросы истории, 1995, № 9; Национальная политика России: история и со-

временность. М., 1997; Национальные окраины Российской империи: Станов-

ление и развитие системы управления. М., 1997; Имперский строй России в

региональном измерении (XIX — начало XX века). Сборник научных статей.

М., 1997; Государственное управление: история и современность. Междуна-

родная конференция (29–30 мая 1997 г.). М., 1998.

19 Миграционные процессы в России и СССР, вып. 1. М., 1991; Н. В. Юхнева.

Этнический состав городского населения России в конце XIX в. / Гумани-

тарная наука в России: соросовские лауреаты. История, археология, куль-

турная антропология и этнография. М., 1996; С. Шинкевич, И. Ю. Заринов.

Поляки Российской империи и СССР: историческая справка и характерис-

тика современной ситуации (В серии «Межнациональные отношения в со-

временном мире» Института этнологии и антропологии РАН). Б. м., б. д.

20 Польские профессора и студенты в университетах России (XIX — начало XX в.).

Варшава, 1995.

21А. А. Бачинин. Россия и Польша в историко–политической публицистике

М. П.Погодина / Балканские исследования, вып. 16. М., 1992; С. А. Голубев.

Русско–польские отношения в последней трети XIX — начале XX века. Тверь, 1993; Он же. Польский вопрос в России в годы первой мировой войны. Тверь, 1996. Последние два издания являются конспектами лекционных курсов.

22A. Goriainowt L. Gorizontow. Bibliografia Rosyjska, 1992–1995. Warszawa (в серии

Bibliografia Europy Wschodniej: Polska‑Litwa — Bialorus' — Ukraina — Rosja).

В настоящее время том находится в печати.

23J. Maternicki. Historiografia Polska XX wieku. Cz. I: Lata 1900–1918. Wro-

claw i in., 1982, s.99; S. Kieniewicz. Historyk a s'wiadomos'c narodowa. War-

szawa, 1982, s.233.

24J. Kucharzewski. Epoka paskiewiczowska. Losy os'wiaty. Warszawa, 1914. Idem.

Od bialego caratu do czerwonego, 1.1–7. Warszawa, 1923–1935.

25Л. E. Горизонтов. Польша: Первое послевоенное двадцатилетие / Марксизм и ис-

торическая наука стран Центральной и Юго — Восточной Европы (1870–1965 гг.).

М., 1993; Он же. «Методологический переворот» в польской историографии на

рубеже 1940–1950‑х годов и советские историки / Славяноведение, 1993, № 6.

26J. Jedlicki. Klejnot i bariery spoleczne. Przeobrazenia szlachectwa polskiego w

schylkowym okresie feudalizmu. Warszawa, 1968; Przemiany spoleczne w Kro-

lestwie Polskim 1815–1864. Wroclaw i in., 1979; Historia panstwa i prawa Polski,

t. Ill; IV. Warszawa, 1981; 1982. Книги оснащены богатой библиографией.

27A. Szwarc. Od Wielopolskiego do Stronnictwa Polityki Realnej. Zwolennicy ugody

z Rosjq, ich poglady i pr6by dzialalnosci politycznej (1864–1905). Warszawa,

1990 (второе изд. в 1996 г.); A. Nowak. Miedzy carem a rewolucjq. Studium poli-

tycznej wyobrazni i postaw Wielkiej Emigracji wobec Rosji 1831–1849. Warszawa,

1994; Idem. Jak rozbic Rosyjskie imperium? Idee polskiej polityki wschodniej

(1733–1921). Warszawa, 1995.

28L. Вагу low. Polacy w Petersburgu. Wroclaw i in., 1984, s. 290; Z. Lukawski.

Ludnosc polska w Rosji 1863–1914. Wroclaw i in., 1978; Emigracja z ziem pol-

skich w czasach nowozytnych i najnowszych (XVIII–XIX w.). Warszawa, 1984;

A. Chodubski. Aktywnosc kulturalna Polakow w Azerbejdzanie w XIX i na poc-

zattcu XX wieku. Gdansk, 1986; E. Kaczynska. Syberia: najwieksze wiezienie

s'wiata (1815–1914). Warszawa, 1991; A. Brus, E. Kaczynska, W. Sliwowska.

Zeslanie i katorga na Syberii w dziejach Polakow 1815–1914. Warszawa, 1992;

F. Nowinski. Polacy na Syberii Wschodniej. Zeslaricy polityczne w okresie mi$-

dzypowstaniowym. Gdansk, 1995; Polacy w Kazachstanie. Historia i wspolczesnosc.

Wroclaw, 1996. Обзор работ, посвященных польской ссылке см.: Б. С.Шо-

стакович. Узловые вопросы истории поляков в Сибири (конец XVIII — ко-

нец XIX в.). М., 1997, с. 5–17.

29Z domu niewoli. Sytuacja polityczna i kultura literacka w drugiej polowie XIX

wieku. Wroclaw i in., 1988; M. J anion. Zycie posmiertne Konrada Wallenroda.

Warszawa, 1990; A. Tuszynska. Rosjanie w Warszawie. Paryz, 1990 (книга

издана также в Польше); A. Kepinski. bach i Moskal. Z dziejow stereotypu.

Warszawa; Krakow, 1990; Kultura i polityka. Wptyw polityki rusyfikacyjnej

na kultur$ zachodnich rubiezy imperium Rosyjskiego (1772–1915). Warsza-

wa, 1994.

Oft

Е. Рузевич. Поляки в высших учебных заведениях России до 1918 года. Состояние исследований / Польские профессора и студенты…, с.41, 46–47; P. Sta–wecki. Slownik biograficzny generalow Wojska Polskiego 1918–1939. Warszawa, 1994, s.20.

31 A. Jaszczuk. Czy Wlodzimierz Spasowicz byl zdrajc^ narodu? / Kwartalnik His–toryczny, 1994, № 2; M. Jankowski. Bye liberalem w czasie trudnym. Rzecz о

зз

Wlodzimierzu Spasowiczu. Lodz, 1996. В самое последнее время к теме «антигероев» обратились М. Мичиньская и А. Хвальба. 32 A. Chwalba. Imperium korupcji w Rosji i Krolestwie Polskim w latach 18611917. Krakow, 1995; J. Koztowski. Wyzsi urzednicy gubernialni i powiatowi w Krolestwie Polskim w latach 1867–1875 / Przeglad Historyczny, 1996, № 4; L. Chimiak. Rosyjscy gubernatorzy lubelscy w latach 1863–1915. Szkic do portretu zbiorowego / Miedzy Odrq i Dnieprem. Wyznania i narody. Zbior studiow. Gdansk, 1997.

35

Л. Е. Горизонтов. Поляки на Востоке / Вопросы истории, 1993, № 4. 34 E. C.Thaden. Russia's Western Borderlands, 1710–1870. Princeton, 1984; Finland and Poland in the Russian Empire. A Comparative Study. London, 1995. D. Beauvois. Polacy na Ukrainie 1831–1863. Szlachta polska na Woryniu, Podolu i Kijowszczyznie. Paryz, 1987 (издание на французском языке — 1985 г.); Idem. Walka о ziemi$. Szlachta polska na Ukrainie prawobrzeznej pomiedzy caratem a ludem ukraiiiskim 1863–1914. Sejny, 1996, s. 12 (издание на французском языке — 1993 г.); T. R. Weeks. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb, 1996; Idem. Defining Us and Them…, p. 40. Критический разбор книг Д. Бовуа польскими историками см.: I. Rychlikowa. Deklasacja drobnej szlachty polskiej w Cesarstwie Ro–syjskim. Spor о *pulapk$ na szlachte> Daniela Beauvois / Przeglad Historyczny, 1988, № 1; J. Bardach. Polacy na Prawobrzeznej Ukrainie w XIX wieku w swietle badari Daniela Beauvois / Przeglad Wschodni, 1994, № 2.

36T. Emmons. Russia Then and Now in the Pages of the * American Historical Review*

and Elsewhere: A Few Centennial Notes / The American Historical Review, 1995,

№ 4, p. 1147.

37С. Е.Селъверстова. Историография политики царизма в Белоруссии и нацио-

нальное возрождение белорусов / Славяноведение, 1996, № 5; I. T\Л 1 севич. Ду-

ховно cnparai. (Духовые життя польсько 1 нащонально 1 меншини на Наддш-

прянсыий Украли в 1864–1917 pp.). Кшв, 1997. См. также более раннюю рабо-

ту: СМ. Самбук. Политика царизма в Белоруссии во второй половине XIX в.

Минск, 1980.

38Н. И. Цимбаев. Российский феномен «либеральной бюрократии»/ Вопро-

сы философии, 1995, № 5; ряд статей сборника: Российские консерваторы.

М., 1997.

40 41

30 Более подробный анализ тенденций изучения польской проблематики в России конца 1980‑х — первой половины 90‑х гг. см. в нашем предисловии к изданию: A. Goriainow, L. Gorizontow. Bibliografia Rosyjska, 1992–1995… L. Jaikiewicz. Carat i kwestia polska na poczatku XX wieku / Przeglad Historyczny, 1995, № 1, s. 37–38.

H. Dylqgowa. Kosciol unicki na ziemiach Rzeczypospolitej 1596–1918. Zarys problematyki / Przeglad Wschodni, 1993, № 2; J. Sikorska — Kulesza. Deklasacja drobnej szlachty na Litwie i Bialorusi w XIX w. Warszawa, 1995; L. Zasztowt. Kresy 1832–1864. Szkolnictwo na ziemiach litewskich i ruskich dawnej Rzeczypospolitej. Warszawa, 1997.

42 Ср.: Archiwum Glowne Akt Dawnych w Warszawie. Informator о zasobie. War-

szawa, 1992; Фонды Государственного архива Российской Федерации по ис-

тории России XIX — начала XX вв. Путеводитель. М., 1994.

43 ГА РФ, ф. 728, on. 1, д.2536.

Там же, д.2271; Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 4.

СПб., 1902, с. 117–118.

45П. А.Зайончковский. Российское самодержавие в конце XIX столетия. (По-

литическая реакция 80‑х — начала 90‑х годов). М., 1970, с. 30.

46J. Golos. The Platonov Papers in the Jozef Pilsudski Institute of America / The

Polish Review, 1980, № 2.

47А. А. Половцов. Дневник государственного секретаря. М., 1966, т. 2, с. 19.

48AGAD, Sekretariat Stanu Krolestwa Polskiego (далее SSKP), 1866 г., № 677.

49M. Murawiow. (Wieszatiel). Wspomnienia. Warszawa, 1990.

50 Федор Яковлевич Миркович. Его жизнеописание, составленное по собствен-

ным его запискам. 1789–1866. СПб., 1889; Записки Иосифа, митрополита

Литовского. СПб., 1883, т. 1–3.

51М. И.Венюков. Из воспоминаний. Кн.1: 1832–1867. Амстердам, 1895, с.1 (Пре-

дисловие); Из переписки В. А.Черкасского и Н. А.Милютина по польским де-

лам / Славянское обозрение, 1892, № 1, 3. Об отношении издателя «Русского

архива» П. И. Бартенева к полякам см.: А. А.Половцов. Дневник…, т. 2, с. 265.

52А. П. Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятель-

ность. Приложения к т.5. СПб., 1896; А. Станкевич. Очерк возникновения рус-

ских поселений…; J. Kaczkowski. Donacje w Krolestwie Polskim. Warszawa, 1917;

Восстание 1863 г. Документы и материалы, т. 1–25. 1960–1986; Raporty war-

szawskich oberpolicmajstrow (1892–1913). Wroclaw iin., 1971; Белоруссия в эпо-

ху феодализма. Сборник документов и материалов, т. 4. Минск, 1979; В. Н. Че-

репица. Польское национальное движение в Белоруссии (последняя треть XIX

века): факты — события — комментарии. Гродно, 1996.

53 Тайны нашей государственной политики в Польше. Сборник секретных до-

кументов. Лондон, 1899 (издание русских революционеров–эмигрантов).

55 56 57

54И. А. Никотин. Столетний период (1772–1872) русского законодательства в вос-

соединенных от Польши губерниях и законодательство о евреях (1649–1876).

Вильнэ, 1886; С. Г.Громачевский. Ограничительные Законы по землевладению в

Западном крае с мотивами и разъяснениями. СПб., 1892; С. Ф.Рубинштейн.

Хронологический указатель указов и правительственных распоряжений по гу-

берниям Западной России. Вильна, 1894; Б. Г.Ольшамовский. Права по земле-

владению в Западном крае. СПб., 1899; Я. А.Канторович. Законы о вере и веро-

терпимости. С приложениями свода разъяснений по кассационным решениям

Сената. СПб., 1899.

ГА РФ, ф. 728, on. 1, д.2533, л. 11–11 об; Дневник великого князя Константина Николаевича / Красный архив, 1925, № 3(10), с. 224. В. Киселев. Поэтесса и царь. (Страница истории русской поэзии 40‑х годов) / Русская литература, 1965, № 1, с. 148.

58 59 60

Неизданные воспоминания жены начальника канцелярии великого князя Константина Павловича Н. И.Голицыной о 1830–1831 гг. цитируются по их переводу с французского языка (один из сохранившихся экземпляров — ОР РГБ, ф.632, к. 101, д.1). В настоящее время готовятся к изданию; М. П.Погодин. Польский вопрос. Собрание рассуждений, записок и замечаний. 1831–1867. М., 1867, с. 74.

А. А.Половцов. Дневник…, т. 1, с.464. Там же, с. 381.

61

Н. Я.Стародум. Пятидесятилетие журнала «Русский вестник» / Рурский вестник, 1906, № 1, с.341; А. Богданович. Три последних самодержца. М., 1990, с. 414; В. Grqbczewski. Na shizbie rosyjskiej. Warszawa, 1990, s. 119. Б. С.Шостакович. Дело о неизвестном иркутском корреспонденте «Московских ведомостей» / Славяноведение, 1999, № 1 (в печати).


2 — 700

С.7\ Из Варшавы / Славянское обозрение, 1892, № 10, с.231. Ф. Ф.Орлов. Русское дело на Висле (1795–1895). СПб., 1898; РГВИА, ф.409, on. 1, д.133562, п/с 82185/3; РГАЛИ, ф. 1643, on. 1, д.10, л. 1. Towarzystwo warszawskie. Listy do przyjaciolki przez Baronowq XYZ, 1.1–2. Krakow, 1886–1887. Несколько позже вышло в свет расширенное издание писем. В 1971 г. книга переиздана со вступительной статьей Р. Колодзейчика.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОЛЯКИ В РОССИИ, ИЛИ «СЧАСТЬЕ НАСИЛЬНО»

Их делать надо счастливыми вопреки их самих и как бы насильно…

Из письма Николая I И. Ф.Паскевичу 1833 г.

Глава I ПОЛЬСКИЕ ПОДДАННЫЕ ИМПЕРИИ КАК ОБЪЕКТ АДМИНИСТРАТИВНО-ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ

В девяти западных губерниях… имеется сравнительно весьма ничтожное по численности население польского происхождения…, население это… дает всему краю характер польский…

Из высочайшего указа 10 декабря 1865 г.

Ни в каком случае нельзя с доверием полагаться на католиков–поляков…

Из письма К. П. Победоносцева Александру III1883 г.

Председатель: На каком законе вы основывали соответственные мероприятия?

Щегловитов: Конечно, закона бы я вам не указал…

Из допроса бывшего министра юстиции Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства

В обширной и постоянно пополняемой литературе, посвященной судьбам поляков в дореволюционной России, правительственной стратегии в отношении польских подданных отведено достаточно скромное место. Речь в большинстве случаев идет о репрессивной политике, причем преимущественно на стадии ее реализации. За отсутствием соответствующих разработок, авторы вынуждены либо довольствоваться общими местами, говоря о «дозволенной границе, предусмотренной для католиков»1, либо пользоваться часто недостоверными сведениями старой польской и русской историографии. К тому же экскурсы в эту тему разбросаны по многочисленным публикациям, не выходящим за рамки отдельных периодов и регионов или освещающим различные стороны исторической действительности (политическая ссылка, высшая школа, армия, землевладение и т. д.). Понятно, что при таком положении вещей практически невозможно составить представление о формировании, отличительных чертах и динамике государственного курса. Настоящая глава является опытом специального исследования правительственной концепции размещения поляков на территории Империи, регулирования их присутствия в тех или иных сферах жизни.


Толков о будущности польских подданных Империи было немало уже во время подавления восстания 1830–1831 гг. Один из ближайших друзей автора «Клеветникам России», известный московский барин П. В.Нащокин, в письме к поэту призывал обратиться к

самым жестким мерам. «Поляков я всегда не жаловал, — признавался он, — и для меня радость будет, когда их не будет…, ни одного поляка в Польше, да и только. Оставшихся в высылку в степи». Трудно сказать, какие «степи» имел в виду Нащокин, киргизские или новороссийские, но возникшее в пушкинском кругу (наряду с критикой «шинельных стихов» П. А. Вяземским) намерение разрешить польский вопрос путем депортации целого народа заслуживает внимания. В то время как Николай I склонялся к отказу от части приобретенных по Венскому трактату земель, в северной столице распространялись слухи о ликвидации Царства Польского и вхождении его территории в Империю на общих основаниях 2. Однако ожидания и предположения, связанные с принятием крайних мер, не получили развития в правительственном курсе.

Руководящие принципы этого курса обозначились в распределении личного состава польской армии, прекратившей свое существование после поражения восстания. В 1832–1834 гг. более всего нижних чинов было направлено в подразделения внутренней стражи, разбросанные по всей территории государства (13769 человек), и в отдельный Кавказский корпус (9100 человек). Следующими по популярности были арестантские роты инженерного корпуса, отдельные Оренбургский и Сибирский корпуса (в последних — соответственно 3705 и 3546 человек). На порядок меньшее число лиц вливалось в Действующую армию, дислоцированную на западных рубежах Империи 3. Переписка Николая I с И. Ф.Паскевичем подтверждает, что власти отдавали предпочтение трем названным выше территориальным корпусам 4.

В ходе первого регулярного рекрутского набора в Царстве Польском (1834) абсолютное большинство новобранцев отправилось на Кавказ 5. «В нашей исторической литературе утвердилось мнение о массовой высылке польских рекрутов в отдаленные регионы азиатской России, — указывает собравший данные за 1830–1850‑е гг. Э. Козловский. — Рекруты из Царства направлялись туда, где существовала потребность… В политике дислокации не было элементов дискриминации польских рекрутов». Исследователь пишет лишь о склонности властей высылать новобранцев за пределы Царства Польского и допускает наличие директив из Петербурга на сей счет 6. Предпочтение, отдаваемое Кавказу, объяснимо тем, что воинский контингент в зоне боевых действий наращивался и обновлялся гораздо быстрее, чем в иных регионах 7. Рекрутчина в дореформенный период не являлась мерой сугубо карательного характера, хотя, как известно, была неимоверно тяжким бременем 8.

Приближавший правовое положение шляхты Царства к общеимперским нормам закон 1836 г. сохранил такое существенное отличие, как распространение на польское дворянство воинской повинности. Альтернативой ей была равная по продолжительности (10 лет) гражданская служба. Повинности не несли лица, получившие дворянство по чину, и их потомки 9. Весьма показателен указ от 2 декабря 1836 г. о распределении добровольцев, изъявивших желание пойти в армию. В нем отчетливо прослеживается дифференцированный подход к дворянам и недворянам. Представителей привилегированного сословия надлежало направлять исключительно во 2‑й и 6‑й пехотные корпуса, которые, в отличие от остальных, дислоцировались в основном за пределами бывших земель Речи Посполитой (лишь квартирное расположение входившего в состав Действующей армии 2‑го корпуса захватывало территорию первого раздела). Недворяне могли служить во всех подразделениях Действующей армии, согласно выбору ее главнокомандующего, но с соблюдением максимальных норм по численности: 40 человек в пехотном и 30 в кавалерийском полках, 10 — в артиллерийской бригаде. Эта разнарядка распространялась также на 3‑й округ корпуса жандармов 10. Еще одним распоряжением в духе времени явился установленный в апреле 1844 г. и неоднократно подтверждавшийся впоследствии запрет на службу поляков в крепостях Царства Польского 11.

Сходными соображениями власти руководствовались в сфере просвещения. «Святая истина, и я совершенно с сим согласен», — откликнулся в 1835 г. Николай I на мнение о преждевременности открытия высших учебных заведений в Царстве Польском и желательности получения молодыми поляками образования в России. В начале 40‑х гг. в двух столичных университетах учреждаются стипендии для молодежи из Царства Польского. Император требовал регулярно доставлять ему сведения о поведении поляков, окончивших русские университеты 12.

Параллельно с предписаниями, регулировавшими службу и высшее образование жителей Царства Польского, в чем–то сходные, но далеко не идентичные правила складывались в отношении западных губерний. Набор рекрутов из числа западных граждан и однодворцев составлял отдельную строку в комплектовании армии и проводился по повышенным квотам (в 1849 г. рекордная — 22 человека с каждой тысячи). Предусматривались отдача в рекруты в зачет жителей других губерний и определенные льготы в прохождении службы 13. Однако численность малоимущей шляхты была столь велика, что правительство решило прибегнуть к мере еще более радикальной, нежели чрезвычайные рекрутские наборы, а именно к массовому ее переселению.

Обращение к теме «николаевской депортации» шляхты Западного края — заслуга Д. Бовуа. Опираясь на киевские архивные материалы, французский исследователь показал несостоятельность бытовавшего в польской историографии убеждения в широкомас–штабности высылки шляхтичей на Кавказ. Он справедливо указывал на гуманитарные мотивы как одну из причин, побудивших власти воздержаться от применения насилия и отдать предпочтение добровольным началам. Вместе с тем, говоря о полном крахе замыслов правительства, Бовуа невольно приблизился к другой крайно-Запрет определять уроженцев западных губерний на службу в Петербург без личного соизволения царя действовал уже в 1831 г. и потом неоднократно подтверждался 24. Как следует из позднейшего его разъяснения, одна лишь монаршая воля могла являться препятствием к положительному рассмотрению ходатайств: остальные инстанции не должны были чинить никаких дополнительных затруднений. Первоначально этот особый порядок распространялся на выходцев из Виленской, Гродненской, Минской, Волынской и Подольской губерний, а также Белостокской области. В 1833 г., несмотря на курьезное распоряжение Николая «губернии Витебскую и Могилевскую не считать в числе губерний, возвращенных от Польши», обе они, равно как и Киевская губерния, также попали под высочайший надзор. Разница заключалась в том, что для восточной части Западного края речь шла лишь о католиках и «удостоверения в неприкосновенности к мятежу» требовались не от самих просителей, а, в секретном порядке, от губернского начальства 25. Николай I не уклонялся от взятых на себя обременительных обязанностей, вникая в поступавшие дела. Так, на прошении уроженца Виленской губернии, желавшего занять должность квартального надзирателя в Петербурге, царь начертал: «может искать другого места» .

Указ от 23 января 1837 г. «О поступлении в службу молодых людей из дворян» упорядочивал уже сложившуюся практику, делая ее при этом более жесткой. Имея общий характер, а не какую–либо определенную региональную, национальную или конфессиональную направленность, в целом документ был проникнут духом патерналистской опеки монарха над благородным сословием. Дабы оградить аппарат центральных ведомств от переизбытка кадров, всем без исключения молодым дворянам запрещалось первые три года службы занимать должности в департаментах и канцеляриях министерств и отдельных управлений. Заметим, что это правило вовсе не препятствовало зачислению в менее престижные столичные учреждения. Однако в отношении поляков закон содержал специальную норму: «уроженцев западных губерний, кроме… исповедующих грекороссийскую веру и греко–унитов, для доставления им большей удобности обучаться русскому языку не определять в министерства и главные управления и по присутственным местам С. — Петербургской губернии, доколе они не прослужат пяти лет в губерниях великороссийских». Вводимый для польских подданных особый режим, таким образом, заключался в полном запрете на столичную губернию и большем сроке его действия (5 лет вместо 3).

Указ отменял прежние постановления, обязывавшие казеннокоштных выпускников киевской, виленской и гродненской гимназий, а также университета св. Владимира прослужить несколько лет в Западном крае. Высочайше утвержденным положением Комитета министров от 13 июля 1837 г. отличившихся «в учении и поведении» выпускников местных гимназий было решено отныне направлять на юридические факультеты Московского, Киевского, Харьковского и Казанского университетов (характерно отсутствие в этом списке Петербургского и Дерптского университетов). Одновременно расширялся круг казеннокоштных учащихся западных губерний из числа детей «дворян и чиновников недостаточного состояния». По окончании гимназий или университетов всем облагодетельствованным правительством, за исключением опять–таки православных и униатов, вменялась в обязанность 8-летняя гражданская служба: первые 5 лет в великороссийских губерниях, а остальные 3 года «в тех губерниях, на счет коих они воспитывались»27. Новая формула 5+3 делала правительственный замысел предельно ясным. Помимо желания оградить от наплыва поляков столицу, определенно вырисовывался мотив приобщения шляхетской молодежи к российской жизни с помощью законодательных мер и материальных стимулов. Включение в перечень единственного в Западном крае Киевского университета отступлением от указанного намерения не являлось: его концепция, выработанная в начале 30‑х гт. при личном участии министра народного просвещения С. С.Уварова, специально предусматривала слияние «победителей с побежденными»28.

Когда в 1839 г. Комитет по делам западных губерний нашел принятые правила обременительными и ходатайствовал об отмене, император самым решительным образом высказался против послаблений. «Не отступлю от сей меры по весьма известным причинам, — гласила его резолюция. — Отнюдь не согласен и строго держаться прежнего порядка; там, где горячка, рано считать их здоровыми»29. В 1841 г. Комитет министров предложил снять ограничения с детей служащих в России выходцев кз Западного края. Николай I на это согласился, но только при непременном условии, чтобы молодые люди «получали воспитание в великороссийских губерниях»30. Зато принимаются меры, призванные облегчить поступление на военную и гражданскую службу, принимая во внимание акцию по разбору шляхты. Льготное определение к месту допускалось до решения Герольдией вопроса о дворянском происхождении. Дела поступающих в подчиненные Министерству народного просвещения учебные заведения следовало рассматривать вне очереди 31.

«Политическую цель» находящихся в западных губерниях кадетских корпусов виленский генерал–губернатор Ф. Я.Миркович вполне по–уваровски видел в «перегонке польских чувств в русские». После службы в России их воспитанники вернутся на родину «людьми обруселыми» и будут «рассказывать молодежи не о буйных сеймах старых лет, но уже о Святой Руси, о ее могуществе». В 1845 г. Миркович доносил об успехах избранной тактики среди дворян «второстепенных», среднего состояния, подтверждая свои реляции статистическими данными за последние пять лет. За указанный период в дислоцированные в Западном крае 2‑й и 3‑й пехотные корпуса определилось 440 человек, в Брестский и Полоцкий кадетские корпуса поступило 180 человек, и 505 человек оформили паспорта в Петербург (!) для службы и учебы. Зато среди «богатых владельцев» подобные проявления лояльности к режиму оставались весьма редкими 32.

Правительство всерьез озаботилось выяснением того, сколько поколений в каждом дворянском роду устранялось от несения государственной службы 33. В 1848 г., ознакомившись со списками дворян Киевской, Подольской и Волынской губерний (более 8 тысяч человек), которые в возрасте от 16 до 30 лет не служили, Николай I вынес проблему на обсуждение Комитета министров. Подобно Мирковичу, начальник Юго — Западного края Д. Г.Бибиков обратил внимание на необходимость различать бедных и богатых дворян. Первые в данном случае не вызывали беспокойства высшей бюрократии еще и потому, что неуклонно сближались с окружающим «простым русским народом». Основная озабоченность властей была связана с позицией составлявших меньшинство владельцев крепостных душ.

В 1852 г. при самом деятельном участии самодержца принимается целый пакет нормативных актов, ставших важной вехой в утверждении курса по отношению к польским подданным. В именном указе Сенату от 3 мая 1852 г. излагались мотивы законотворчества. Вопреки высочайшей воле приобщить «дворянство польского происхождения» к военной или гражданской службе, «большая… часть молодых дворян, принадлежащих зажиточным семействам, пребывает в праздности, чуждаясь всякой службы». Объявляя сложившееся положение вещей долее нетерпимым, указ вводил обязательное зачисление в армию сыновей «неправославных помещиков» по достижении ими 18-летнего возраста. Надо заметить, что убеждение в необходимости этого шага зрело в правительственных кругах давно. В 1831 г. нечто подобное предлагал в своей записке флигель–адъютант Опочинин 34. В том же духе, как мы видели, неоднократно высказывались западные генерал–губернаторы.

Действие указа распространялось на 7 западных губерний (без Витебской и Могилевской) и затрагивало семьи, владеющие не менее 100 крестьянами. Определенная таким образом нижняя граница «зажиточности» объединяла помещиков весьма разного достатка: если все они считались способными обеспечить проезд своих сыновей до мест сбора в Сувалках и Кременце, то отнюдь не всякий был в состоянии нести издержки, сопряженные со службой в кавалерии. От службы освобождались единственные сыновья в семействах и физически ущербные, которых ежегодно в течение 7 лет должны были лично (!) осматривать генерал–губернаторы. Поощрялось льготами добровольное вступление в армию в 16–17-летнем возрасте. Добровольцы получали право на выбор места прохождения воен

ной службы, а явившихся по призыву ждало назначение от инспекторского департамента Военного министерства. Географических ограничений на сей счет законодательство не предусматривало: имелись в виду все пехотные и кавалерийские полки, не исключая, следовательно, дислоцированных на западных рубежах Империи; из отдельных корпусов в указе упомянут был только Кавказский. Срок службы составлял: для добровольцев — 5, а для призывников — 10 лет. Набор производился два раза в год. В качестве альтернативы военного поприща допускалось зачисление на гражданскую должность. Учащиеся казенных заведений пользовались отсрочкой до выпуска 35.

«Исправительное» действие армии, по всей видимости, считалось в ту пору абсолютным. «Неужели и наша прекрасная, верная армия также заразится? — вопрошал своего августейшего корреспондента Паскевич под впечатлением от раскрытого заговора Ш. Конарского и сам же решительно отбрасывал сомнения: «это только несколько негодяев» 36. Производивший в 1839 г. ревизию военных поселений Киевской и Подольской губерний свитский генерал Мейендорф подтвердил, что «большая часть окружных и волостных начальников, ныне управляющих поселянами, точно польского происхождения», но не был склонен придавать этому обстоятельству особого значения: «все они русские офицеры»37.

Что же касается искателей чиновничьих мест, то они должны были непременно направляться в великороссийские губернии. В этой связи Комитет министров выразил опасение, что «в некоторых, ближайших к Западному краю, великороссийских губерниях будет весьма значительный прилив изъявивших желание служить там молодых дворян, для которых, может быть, будет даже затруднительно приискать и должности, и занятия». Обеспокоенность министров вызывала также неопределенность срока обязательной службы. Они ожидали, что молодые дворяне «могут по прошествии краткого времени выйти в отставку, возвратиться на родину и быть в праздности». Весьма вероятные сложности с трудоустройством — в стране наблюдался избыток охотников за вакансиями — Николая! нимало не занимали. Царь отверг предложение Комитета установить временные правила о распределении молодых чиновников: «если им места не будет, то обязать поступать в военную службу, а неспособных свидетельствовать, как велено»38.

Однако вопрос о том, где именно целесообразнее приобщать к службе чиновников–поляков, не был праздным, и высочайше утвержденное положение от 14 ноября 1852 г. содержало точное руководство на этот счет. В документе перечислялись 28 губерний, присутственные места которых открыты для польской молодежи. В перечне нет Остзейского края, Бессарабии, Малороссии, Новороссии, Кавказа (в том числе Северного — Ставропольской губернии), Сибири. Таким образом, из граничащих с Западным краем «открытыми» объявлялись только две губернии — Псковская и Смоленская.

В списке отсутствовала также Санкт — Петербургская губерния, но фигурировала Московская. Назывались в нем и некоторые «ссыльные» губернии, часто с высоким удельным весом инородческого населения — Оренбургская, Вятская, Пермская. За исключением Оренбургской губернии, указанные в положении адреса ограничивались европейской частью России 39.

Не связанное с подавлением восстаний законодательство 1852 г. — явление исключительное. Николай I не остановился перед прямым нарушением Жалованной грамоты дворянству. Мало того, нормы 1852 г. не были последним словом этого императора и его окружения. «Они (поляки. — Л. Г.) не менее других могут служить государству с честию и пользою в рядах русского воинства и в числе гражданских чиновников по другим областям, — писал в 1854 г. Иосиф Семашко. — Но в здешней стране они связаны личными соотношениями, связаны общественным мнением, которое указывает не на Россию, а на Польшу» 40. Откликаясь на тревожную записку митрополита Литовского, «почти на смертном одре»41 Николай решает установить единообразный 10-летний срок службы в великороссийских губерниях и допускать последующий перевод в Западный край только «совершенно благонадежных»42.

Одновременно разрабатываются правила относительно службы «бедных дворян» Западного края — слоя, который занимал промежуточное положение между «зажиточными дворянами» и шляхтой, зачисляемой в податные сословия и поощряемой к переселению: Николай I определенно стремился к созданию всеобъемлющей системы предписаний. Поскольку «второстепенные» представители дворянства очень часто сами искали казенного содержания, их прием на военную службу носил сугубо добровольный характер. Допускался выбор полка, но в мундире полагалось пробыть не менее 5 лет 43. Обилие законоположений создавало для местной администрации немалые трудности. В 1853 г. Военное министерство в особом отношении вынуждено было объяснять гродненскому губернатору различия между двумя категориями дворян 44.

Хотя, как мы видели, главным объектом законотворчества в 30–50‑е гг. являлся Западный край, действие принятых в отношении него правил коснулось также Царства Польского. В официальной переписке отмечалось, что положения указа 1837 г. не распространяются на поляков по другую сторону Буга: «в отношении уроженцев Царства Польского ничего о сем положительного не постановлено»45. В 1840 г. последовало распоряжение «не определять на службу по Царству Польскому не служивших в великороссийских губерниях уроженцев западных губерний Империи без особого на то разрешения»46. В Царстве велись специальные списки чиновников из западных уроженцев, каковых в 50‑е гг. насчитывалось до трех сотен человек 47. Без пятилетнего стажа службы в центральных губерниях занимать должности в Западном крае было запрещено также уроженцам Царства Польского 48. Взаимная изоляция двух частей исторической Речи Посполитой была тем более искусственной и обременительной для польского населения, что в 1850 г. состоялась ликвидация таможенной границы между ними. Последнему обстоятельству житель Подолии Т. Падалица (3. Фиш) придавал особое значение. «Лет десять назад, может даже меньше, — писал он во второй половине 50‑х гг., — отношения наши с Варшавой были очень ограничены. Для ищущих развлечений была Одесса, для делающих покупки — Бердичев и Киев, а для литераторов… «Тыгод–ник Петерсбурский». Буг отделял нас вроде китайской стены… Лишь с уничтожением границы… мы вспомнили, что где–то неподалеку от нас Варшава. Принялись о ней разузнавать, искать на карте, затем выяснили дорогу, и несколько сначала Колумбов открыли ее, наконец, ко всеобщему удовольствию!.. Посещение Варшавы сегодня является требованием хорошего тона»49.

Распоряжение о 10-летней службе во внутренней России, это своеобразное завещание основателя новой польской политики, осталось невыполненным. Более того, несмотря на заявления о продолжении дела отца, Александр II в числе коронационных милостей отменил также постановления 1837 и 1852 гг., признав вводимый ими порядок «уже не нужным». Подобный шаг объяснялся ссылкой на возросшее число русских учебных заведений в западных губерниях. Комитет министров рассудил, что «особые меры… не должны иметь силы и действия». «Замечательно, — записал по этому случаю в своем дневнике П. А.Валуев, — что доселе лучшие и важнейшие правительственные меры государя Александра Николаевича заключаются просто в отмене (вышедших в предшествовавшее царствование) законодательных распоряжений»50. По–иному сложилась судьба законодательства о «бедных дзорянах». Первоначально его действие ограничивалось семью «проблемными» западными губерниями, но уже в последние годы николаевского царствования перечень губерний постоянно расширялся, пока, наконец, 17 октября 1855 г. вступивший на престол Александр II не распорядился придать нормам общеимперский характер 51.

Очень скоро, однако, обнаружилось, что изъяны прежней политиков польском вопросе связаны не только с излишней суровостью, но и с недостаточной последовательностью в ее осуществлении. Еще до начала Январского восстания у высшего военного руководства возникла обеспокоенность по поводу концентрации в некоторых частях большого количества поляков. По данным Д. А.Милютина, в 1861 г. в Первой (Действующей) армии 35,5 % офицерского корпуса (около 2 тысяч человек) составляли католики, еще бблыпим был их процент среди унтер–офицеров и рядовых. В какой–то степени повторялась история с расформированным ровно тридцатью годами ранее Литовским корпусом 52.

«До сего времени, — писал Милютин, — ничто еще не дало повода к принятию каких–либо общих мер относительно уменьшения в войсках числа офицеров польского происхождения». Вовсе не были известны министру случаи проявления политической нелояльности со стороны нижних чинов. Тем не менее определенный опыт превентивных шагов к осени 1861 г. уже имелся. Командир корпуса внутренней стражи предложил служившим в Западном крае офицерам–полякам перевод в другие места, «если они не вполне готовы к исполнению с самоотвержением всех распоряжений правительства». За пределы взрывоопасного региона «малыми частями» перемещались нижние чины католического исповедания, чья верность присяге внушала опасения. Д. А.Милютин поддержал начинания корпусного командира. Начальству Первой армии предлагалось прекратить все назначения «туземных уроженцев» на офицерские должности и, «смотря по степени неблагонадежности», переводить или увольнять тех, кто их уже занимал. Этой тактики Военное министерство продолжало придерживаться даже в начале 1863 г., за что его критиковал М. Н.Муравьев. Милютин собирался действовать «исподволь», «обращая всех рекрут из польских и литовских губерний в части войск, внутри Империи расположенные, и так, чтобы ни в одной части не было большого накопления означенных рекрут» 53. Предпринятая в духе николаевского времени, дабы разрядить атмосферу в Царстве Польском, знаменитая январская «бранка» 1863 г. не только спровоцировала повстанческий взрыв, но и, согласно оценке военного министра, наполнила войска мятежниками 54.

Переход офицеров–поляков на сторону повстанцев и сочувствие полякам со стороны части их русских сослуживцев 55 подтолкнули власти к комплексу мер как карательного, так и превентивного характера. Ранее других, в 1864 г., для них была закрыта Академия Генерального штаба. В октябре 1865 г. Д. А.Милютин сделал общий доклад об ограничении числа поляков, служащих по военному ведомству. «Доклад татарский или китайский, — комментировал П. А.Валуев. — Результат, что в военное ведомство не вмешиваться, а в других предоставить начальству действовать по своему усмотрению… Результат только потому недурен, что от крайностей Милютина и другие отшатнулись»56. В гвардейских и армейских пехотных полках устанавливался 20-процентный барьер. Полный запрет вводился для Варшавского военного округа, крепостей Европейской России и Кавказа, преподавательского состава военно–учебных заведений и ряда инженерных частей. Предельно ограничивался доступ к высшему военному образованию, открывавшему, в свою очередь, путь к командным должностям. Так, помимо Академии Генерального штаба, для поляков закрылись двери Военно–юридической академии, а прием в Михайловскую артиллерийскую и Николаевскую инженерную академии сократился до одного человека в год 57. Армия явно перестала восприниматься властями как панацея, надежно обеспечивающая приобщение польских подданных к имперским порядкам.

Как и для военного ведомства, перемены в курсе Министерства народного просвещения обозначились в 1861 г.: ранее М. Д.Горчаков рекомендовал Александру II придерживаться прежней системы, при которой «первоначальное и среднее образование приобретались на месте, а высшее довершалось в университетах Империи». После вступления страны в полосу политической нестабильности комиссия под руководством С. Г. Строганова специально озаботилась вопросом о пребывании поляков в Петербургском, Московском и Киевском университетах. Признавая нежелательность скопления польской молодежи в русских городах, она отклонила предложение генерал–губернатора И. И.Васильчикова ввести ограничения по приему и делала ставкз' на открытие высших учебных заведений в Царстве Польском и Северо — Западном крае. Обсуждалось, в частности, «учреждение университета в Вильне для отвлечения собственно польских студентов от наших университетов». «Общая мера, основанная на одном происхождении лиц и на общем подозрении, была бы весьма несправедливою», — гласило высочайше одобренное заключение комиссии 58.

Шаткость расчетов на «перевоспитание» польских студентов русской средой становилась все очевиднее. «Студенты из поляков, — считал Н. А. Милютин, — живя постоянно в замкнутых кружках, нисколько не выходили из своей национальной исключительности, а скорее в ней утверждались еще более, и вместе с тем имели большею частию вредное влияние на своих русских товарищей. Посему должно, кажется, признать более желательным, чтобы поляки учились в польских учебных заведениях, нежели чтобы они наполняли собою русские»59. Обнаружились и другие отрицательные последствия прежнего курса. Из-з& недостатка образованных людей в виленском генерал–губернаторстве возникли трудности в замещении административных должностей 60. Опыт подтверждал, что «ползпросвещение составляет самую восприимчивую почву для революционных стремлений». Сформировавшаяся после восстания генерация оказалась «невежественнее прежнего поколения и в то же время гораздо хуже его в политическом отношении»61.

В 1864 г. при рассмотрении в Западном комитете предложения о введении в учебных заведениях 10-процентной польской нормы среди его членов обнаружились разногласия. Четверо, включая инициатора обсуждения М. Н.Муравьева, выступили в поддержку этой меры, семеро высказались против, причем персональный состав каждой из образовавшихся группировок не вполне соответствовал традиционной расстановке сил в высшей бюрократии по польскому вопросу. Один из аргументов большинства заключался в том, что «нет… надобности установлять одинаковое… мерило для всех без различия учебных заведений, так как в некоторых из них начальство может без затруднения даже и вовсе не допускать польских воспитанников, тогда как в других доступ, по необходимости, должен быть несколько более свободен». В дискуссии упоминался опыт «прежнего времени», когда в ряде закрытых заведений польская квота ограничивалась одной третью учащихся 62. В том же 1864 г. Министерство народного просвещения ввело процентные нормы, регулирующие численность студентов–поляков в университетах. Для университета св. Владимира она составила 20 %, для остальных университетов Империи 10 % 63. Действие numerus clausus влекло за собой заметное уменьшение для польской молодежи возможности получения университетского образования в таких крупнейших центрах, как Петербург, Москва и Киев. Потребности ее лишь отчасти могли удовлетворить открытая в 1862 г. Главная школа, а позднее созданный на ее основе Варшавский университет.

Однако, помимо приверженцев «сегрегации» в сфере образования, в правительственных кругах подавали голос сторонники совместного обучения. Эта дилемма вставала и в местах ссылки поляков, о чем свидетельствует обмен мнениями между оренбургским генерал–губернатором Н. А. Крыжановским и министром внутренних дел А. Е.Тимашевым в 1869–1870 гг. Крыжановский был полон решимости не допускать на общих основаниях в учебные заведения детей польских ссыльных, «так как они под влиянием своих родителей и родственников неминуемо будут проводит вредные идеи между русским юношеством». Министр полагал иначе. «Сообщество русских детей, наблюдение и руководство русских наставников в заведениях, — писал он, — должно иметь благотворное влияние на польское юношество в смысле обрусения его». Обиженный, но не переубежденный генерал–губернатор отвечал достаточно резко, давая, между прочим, понять, что Петербург не осознает масштабов польского присутствия в Оренбургском крае 64.

При разных обстоятельствах и в различных вариациях два указанных подхода еще не единожды будут сталкиваться между собой в правительственных кругах. С 1873/1874 учебного года Министерство пошло на либерализацию предельных норм, допустив прием во все университеты до 20 % поляков. В 1905 г., когда закрылись высшие учебные заведения в Царстве Польском и ставился вопрос об их упразднении, вновь вспомнили об угрозе, связанной с притоком польских студентов во внутреннюю Россию. Всерьез, с высылкой экспертов на места, обсуждалось предложение основать университет в губернском городе Северо — Западного края — Вильне, Минске или Витебске 65. Рассуждая об ограничении доступа поляков в русскую высшую школу, П. А.Кулаковский заметил, что «эта мера была испробована в 60‑х годах прошлого столетия и ни к чему не привела». «Каждая мера, — писал он, — оправдывается предвидением ее исполнения и возможности применения»66.

Дело заключалось в следующем. Не без влияния политики правительства, претерпевали изменения образовательные приоритеты польской молодежи. Наблюдения современников о том, что поляки, в отличие от евреев, не выбирали сполна отведенной им в университетах квоты 67, находят подтверждение в исследовательской литературе. По данным 3. Лукавского, во второй половине 80‑х гг. лишь в Киевском университете их число достигало предельно допустимой нормы. Зато поистине огромным был наплыв поляков в высшую техническую, медицинскую и в целом профессионально ориентированную школу: в обеих столицах, а также в Риге и Дерпте их удельный вес колебался от 1/6 до почти 1/3 общего контингента учащихся 68. Из дневника А. А.Половцова узнаем о том, как в конце 1883 г. на обеде в Адмиралтействе два министра — путей сообщения К. Н.Посьет и государственных имуществ М. Н.Островский — «рассказывают о придуманной ими мере — принятии в подведомственные им заведения евреев, поляков лишь в процентном отношении, соответствующем цифре всего их населения»69. Полякам это грозило введением 6–7-процентной ограничительной черты, тогда как в подчинявшемся Островскому петербургском Технологическом институте на их долю приходилось свыше 30 % мест 70. Вследствие русификации прибалтийских губерний их учебные заведения утрачивали для поляков былую притягательность центров немецкой культуры. Для Риги А. Карбовяк считал переломным 1889 г.: тогда город начали покидать зажиточные польские семьи, обучавшие там своих детей, и, напротив, в него стали прибывать поляки, рассчитывавшие с помощью русского образования получить доступ к казенным должностям 71.

Не успели все польские ссыльные воспользоваться амнистией 1856 г., как вместе с очередной волной национального движения возобновилась высылка неблагонадежных элементов. Адреса их водворения определялись центральными властями. Из Юго — Западного края, например, в начале 60‑х гг. «неблагонадежных в политическом отношении» предписывалось направлять в Тамбовскую и Вятскую губернии 72. В результате репрессий, последовавших за подавлением восстания, в России оказалось несколько десятков тысяч поляков. Родные места покидали не только уличенные в совершении антигосударственных деяний, но и подозреваемые, а также те, чье удаление производилось превентивно. Наряду с исполнением приговоров суда, широко практиковалась высылка административным порядком. Именно высылка в глубь страны особенно импонировала облеченным проконсульскими полномочиями М. Н.Муравьеву и Ф. Ф.Бергу. Но если, с точки зрения местных властей, выведение из–под их юрисдикции самых беспокойных и подозрительных элементов решало все проблемы, то на уровне центральных ведомств непрерывный поток репрессированных поляков вызвал самую серьезную озабоченность. Целый комплекс соображений — политических, экономических, правовых и гуманитарных — побудил правительство уже весной 1863 г. рассмотреть вопрос о размещении ссыльных в пределах Российской империи.

В конце апреля глава администрации Северо — Западного края В. И.Назимов запросил шефа жандармов, считает ли тот «удобным в настоящее время водворение столь значительного числа лиц, проникнутых социальными идеями, в губернии восточной полосы Империи, где крестьянский вопрос находится еще в весьма колеблющемся положении, и не будет ли более соответственным высылать их на жительство в Оренбургский край либо же в ближайшие сибирские области?»73. Тогда же, 26 апреля, высочайшим повелением была определена география польской ссылки. Однако уже в феврале следующего года преемник Назимова Муравьев сообщил об отсутствии мест в Архангельской, Новгородской, Олонецкой, Пермской и Тамбовской губерниях и малом количестве резервов в Казанской, Костромской, Оренбургской, Воронежской, Нижегородской и Пензенской губерниях. Со своей стороны, Министерство внутренних дел вошло в Комитет министров с мнением, что «рассылка по всему пространству Империи… равняется пропаганде, как бы распространяемой самим правительством в таких местностях, которые до того времени оставались ей чуждыми». Особое беспокойство вызывала восточная полоса Европейской России и средние губернии. Размещение ссыльных предлагалось производить с учетом всех возможных последствий. Эта общая установка министерства получила полную поддержку участников обсуждения, не исключая М. Н.Муравьева, заявившего, что, «подавляя мятеж в Западном крае, не должно жертвовать для того будущим спокойствием внутренних наших областей». Виленский проконсул настаивал на очищении Западного края от наиболее опасных элементов при одновременном ограничении притока поляков в центральные губернии 74.

Ряд регионов были признаны неудобными по политическим мотивам. Это, во–первых, Лифляндская и Эстляндская губернии, близость которых к Западному краю позволила бы обосновавшимся в них сохранять связь с родиной. Во–вторых, из числа желательных, с точки зрения властей, российских адресов поляков исключалась Саратовская губерния, поскольку в ней «проживает много католиков и существует католическая епархия»75. Названные меры предосторожности нельзя считать необоснованными. Уже к концу 60‑х гг. Остзейский край сделался центром притяжения поляков — как возвратившихся из мест высылки, так и стремившихся получить высшее образование. Что касается Поволжья, то оно присутствовало в планах польских конспираторов 76 и порой даже становилось ареной их деятельности.

Возражения вызвали рекомендации Муравьева касательно пригодных для польской ссылки регионов. Особые надежды он возлагал на Печорский край, Вологодскую губернию, северные части Архангельской и Тобольской губерний, Туруханский край, Якутскую область, где в непосредственной близости к Полярному кругу предполагалось сосредоточить польские колонии. Обосновывая свою позицию, генерал–губернатор ссылался на пенитенциарную систему западных стран. «Ни Франция, ни Англия, — заявлял Муравьев, — не размещают политических преступников во внутренних своих провинциях, но отсылают их… в отдаленные колонии. Можно бы и у нас прибегнуть к подобным мерам и, за неимением заморских колоний, высылать польских агитаторов в места более отдаленные и безопасные для общественного спокойствия».

«Местности, указанные генералом от инфантерии Муравьевым для водворения польских поселенцев, — отмечал П. А.Валуев, — принадлежат к самым безлюдным, суровым и неспособным к какой–либо прочной оседлости». Министр внутренних дел решительно выступил против муравьевской апелляции к зарубежным аналогам. «В настоящем деле, — полагал он, — надлежит прежде всего дать себе ясный и точный отчет в том, с какой целью производится то выселение разного звания лиц из западных губерний и Царства, которое привело к предположению об устройстве колоний на Печоре и до Туруханска или Якутска. Если эта цель заключается в разряжении враждебного нам элемента местного населения…, то она очевидно не может быть достигнута, потому что для желательного ослабления этого элемента в несколько ощутительной степени надлежало бы предпринять переселение в таких размерах, которые на практике невозможны». В качестве разумной альтернативы МВД рекомендовало направлять поляков в Западную Сибирь и Енисейскую губернию. При всей вескости доводов Валуева предложения Муравьева получили поддержку А. А. Зеленого и В. А. Долгорукова, последнего — с оговоркой об «устранении последствий, противных человечеству». Большинство государственных мужей смущали главным образом значительные затраты, сопряженные с колонизацией безлюдных территорий. В процессе дискуссии возобладало мнение о нецелесообразности массового выдворения из Царства Польского. Сходного взгляда на высылку с этнически польских территорий — «мера ненужная и не ведущая ни к какой цели» — придерживался Ю. Ф.Самарин 77.

С новыми, отчасти непредвиденными проблемами властям предстояло столкнуться по мере поступления осужденных в места отбывания наказания 78. Официально политическая ссылка в России не преследовала целей хозяйственного освоения и тем более культурного развития азиатских владений. Однако, испытывая острую нехватку в образованных людях, местная администрация сплошь и рядом позволяла ссыльным полякам учительствовать, заниматься врачебной практикой, вести научную деятельность и даже выполнять некоторые чиновничьи обязанности. Широко обратились они и к ремеслам. Всегда были способы обойти «запреты на профессии», в том числе самый жесткий из них, введенный в 1864 г. Причина такого попустительства очевидна: главным потребителем разнообразных услуг политических ссыльных являлись сами военные и гражданские чины. Заслуги поляков в развитии Зауралья* получили признание современников 79. \

Известны и более широкие «проекты местной администрации, задавшейся мыслью — как в интересах края наилучшим образом использовать польскую ссылку». К их числу относилась инициатива иркутского генерал–губернатора М. С.Корсакова по созданию польских земледельческих колоний в малолюдных деревнях Кан–ского и Минусинского округов. В пореформенное время с подобными предложениями выступали также представители частного капитала. Например, владелец графитных разработок в Туруханском крае М. К. Сидоров «усиленно рекомендовал в Петербурге этот край для поселения поляков и, разумеется, не стеснялся рекламировать его с самой выгодной стороны, даже показывал огурцы и редьки, якобы выращенные в Туруханске». Однако «к чести тогдашней петербургской администрации, она не выразила большого сочувствия проектам Сидорова… В Туруханский край лишь в весьма редких случаях временно высылали ссыльных за… провинности на месте причисления»80.

Командированный в Восточную Сибирь «для обозрения и устройства каторжных работ» коллежский советник В. Власов подал министру внутренних дел в начале 1873 г. специальную записку об отбывающих наказание поляках. Чиновник доносил об отсутствии строгости в содержании заключенных и уклонении поляков от тяжелых работ. «Едва ли не единственный прием местной власти употребить преступников на серьезные работы, — вспоминал он о Кругобайкальском восстании 1866 г., — был встречен… возмущением и убийством». В результате наказание «пало» до «низкого состояния». Особое недовольство ревизора вызвало то обстоятельство, что полякам позволялось проживать вместе, составляя слабо контролируемую начальством общину. «Рассеянные, как обыкновенные преступники, совершившие буйство и убийство на работах, по другим пунктам, — рассуждал Власов, — поляки затерялись бы в массе русских преступников, хотя и грешных против общества, но все же любящих родину, и, конечно, не рискнули бы в подобном обществе исповедовать свою неприязнь и ненависть к России и ее правительству»81.

К 80‑м гг. ссылка утратила прежнее значение в судьбах российских поляков. Тем не менее в конце века польское присутствие в Зауралье продолжало занимать и общественность, и правительство. В январе 1886 г. в «Московских ведомостях» была помещена корреспонденция из Томска, возлагавшая на поляков ответственность за возникновение сибирского сепаратизма. «Зачалась проповедь его, — говорилось в газете, — со времен большой ссылки поляков в 1863 году, которые оставили глубокий и очень заметный след своего влияния в нравах, обычаях и даже языке. Поляк, исконный враг России и всего русского, напевал в уши одичалому русачку песенку о «наезде», о порабощении свободной страны варварами русскими и посеял зерно «сибирской национальности»». В пособничестве полякам обвинялись местная пресса и чиновничество. Регулярно штудировавший «Московские ведомости» К. П.Победоносцев вырезал статью, и вскоре она лежала на столе у Александра III. Сделавшись достоянием высшей бюрократии, «информация с мест» повлияла на обсуждение проекта университета в Сибири 82.

Не только позиция крупных сановников оказывала влияние на выработку правительственного курса в польском вопросе. В официальные инстанции стекались различного рода записки, содержавшие rje или иные рецепты решения польского вопроса. С допущением в общественную жизнь России гласности точка зрения частных лиц стала высказываться также печатно. Способы обезвреживания польских мятежников предложил в 1865 г. вышедший из муравьевской школы умиротворения Северо — Западного края Ф. Савич (полностью записка публикуется в Приложении № 1). В первую очередь его беспокоили российские города, армия, государственный аппарат, а также учительская и медицинская профессии. Из Петербурга и Москвы предлагалось удалить всех поляков, не имеющих определенных занятий. Одной их части предстояло переселиться в Царство Польское. Другая высылалась в губернии с большим удельным весом старообрядческого населения. Савич был абсолютно уверен в непоколебимости верноподданнических чувств раскольников и полагал, что последним «поляки могут принести только образование и развитие, столь полезное и необходимое этому трезвящему обществу, свято преданному своему царю и благодетелю». Третья часть столичных поляков направлялась автором записки в Прибалтику. В отличие от членов Западного комитета, Савич рассчитывал на подавление польского элемента немецким «кичливым дворянством».

Чиновников–поляков рекомендовалось для удобства надзора «соединить в одну отрасль администрации, конечно, под главными начальствами русских». В армии, помимо географических запретов, надлежало неукоснительно соблюдать процентные нормы, в том числе и для нижних чинов (не более комплекта одного батальона на полк). Офицеры и солдаты–католики не должны были служить вместе. Это же правило вводилось в отношении учащихся и преподавателей. Наряду с остзейскими и староверческими губерниями, Савич настоятельно советовал направлять поляков — офицеров, рядовых, медиков — на флот. Там, на морской службе, «они, удаленные от общества людей, при близком соединении с природой, в постоянных почти трудах, с вечно враждующей стихией, при беспрерывной перемене мест, очень натурально будут скорее чужды узких взглядов народности и подходить ближе к общечеловеческим понятиям о единстве»83. Интересно отметить, что на флот польские рекруты после Январского восстания не определялись, но перед офицерами–поляками морское ведомство открывало большие возможности, нежели военное 84. Не свободные от внутренних противоречий и не во всем совпадающие с мерами, принятыми к исполнению правительством, прожекты Савича, на наш взгляд, очень верно передают ту атмосферу, которая питала антипольскую политику.

Другая записка поступила на отзыв В. П.Платонова, фактически исполнявшего тогда обязанности министра–статс–секретаря. Ее автор, публицист С. П. Сушков, предлагал сосредоточить все польское население Империи в пределах Царства. Возражения Платонова воспроизводили уже знакомый нам набор аргументов. Массовое перемещение поляков казалось министру «мерою беспримерною в истории просвещенных народов», сопряженной к тому же с «неслыханными издержками»85. Между тем, Сушков был только одним из многих. «Из западных русских губерний, — писал М. П.Погодин, — должны быть выжиты поляки, во что бы то ни стало, выкурены, высланы, выпроважены по казенной надобности, с деньгами, с заемными на нас письмами, с ксендзами, со всем скарбом и трауром, со всем движимым имуществом». Профессор предлагал устроить недостаточную шляхту и мещан на правах колонистов «во внутренних русских губерниях, на Кавказе, на Амуре, в Минусинском округе, в Оренбургской стороне». Из состава Царства Польского рекомендовалось вывести части Люблинской и Августовской губерний 86. В высылке шляхты западных губерний А. В.Никитенко видел «печальную необходимость» и желал, чтобы правительство как можно скорее перешло к практическим действиям 87.

Когда Катков, Савич, Сушков, Погодин и им подобные настаивали на самых крайних мерах, власть имущим приходилось брать на себя роль сдерживающего фактора. Императорская Россия определенно не была готова ни к тотальным этническим чисткам, ни к массовым депортациям. Самой крупной акцией стало законодательное вытеснение польского землевладения по указу 10 декабря 1865 г. в Западном крае, о чем речь пойдет в других главах. Но и одно то обстоятельство, что экстремистские идеи постоянно подбрасывались — конфиденциально либо через печать — во властные структуры, обсуждались там и находили влиятельных сторонников, уже весьма симптоматично. «Хотя не было издано никакого закона о недопущении поляков на государственную службу, — характеризовал итоги царствования Александра II Н. Х.Бунге, — но прием их на коронную службу… фактически почти совершенно прекратился». По оценке многоопытного сановника, в польском вопросе правительство сделало «все, что было только возможно»88.


По приблизительным подсчетам, в середине XIX в. в белорусско–литовских губерниях проживало до полумиллиона поляков, примерно таким же по численности было польское население Юго — Западного края 89. Учитывая гораздо больший удельный вес помещиков и шляхты среди поляков «забранных губерний» по сравнению с обществом Царства Польского, можно говорить о сопоставимости национально–патриотического потенциала бывших восточных земель Речи Посполитой с центральным их массивом. В свою очередь, каждая из разделенных Бугом частей прежнего польско–литовского государства была отмечена более или менее выраженной неоднородностью. Так, у Х. Жевуского хранительнице «отечественных преданий» Литве противостоит «деморализованная» Украина. Имевшие долгую историю региональные особенности в XIX в. под влиянием целого ряда факторов, в том числе правительственной политики, заметно углубились 90.

Еще в канун Ноябрьского восстания Иосиф Семашко доводил до сведения Д. Н.Блудова, что польские патриоты мечтают о том, «чтобы восемь русских губерний были некоторым образом колониями маленького Польского Царства». Тридцать лет спустя о затаившемся на берегах Вислы хищнике был предупрежден Александр П. «Для России ныне кажется важнее Царства Польского, — писал архиерей в мирном 1859 г., — влияние его на западные губернии, а может быть, и далее. Оно запустило сюда глубоко когти и препятствует слитию сих губерний с единокровною Россией)» 91. После 1863 г. Западный край становится для большинства современников сердцевиной польского вопроса. «Многие убеждены и, кажется, не без основания, — сообщал К. П.Победоносцев Д. А.Толстому в 1883 г. со ссылкой на «серьезных русских людей», — что не в Варшаве, а в Вильне истинный центр полыциз–ны и ее деятельности систематически разрастающейся. В Вильне, говорят, важнее чем где–либо, твердое и разумное русское управление». «Волна русификации…, идя с востока, — полагал ксендз Т. Остоя, — прежде чем достигнет Вислы, должна сначала заливать Литву и Белоруссию»92. Однако с превращением к концу века Царства Польского в один из ведущих центров индустриальной мощи Империи и обострением внешнеполитической обстановки именно оно все более воспринимается как главный очаг русско–польского противостояния. Одновременно усиливались региональные различия в пределах границ 1772 г. Выражением дезинтеграции исторической Речи Посполитой стало развитие в Царстве Польском программы автономии, а на кресах — так называемой «краевой» идеологии 93.

Сопоставление условий жизни для поляков в Западном крае и Царстве Польском, с одной стороны, и в остальных частях Империи, с другой, — часто повторяющийся в польской мемуаристике мотив. «Я провел среди русского народа, безвыездно, в самых его центрах, с лишком пятьдесят лет, — вспоминал уроженец Минской губернии О. Еленский, — я не забыл ни своего языка, ни веры, ни своих обычаев, сохранил привязанность к моей родине и в этом направлении воспитал своих детей. Ни мое польское происхождение, которого я никогда не скрывал, ни моя религия, ни мои взгляды… не мешали мне в моих отношениях к русскому обществу… И теперь, на старости лет, вернувшись на родину…, я прихожу в ужас при одной мысли о том, сколько мне пришлось бы выстрадать, если бы это время я провел на родине»94. Близкие по смыслу пассажи находим в воспоминаниях Ю. Довбор — Мус–ницкого и М. Харусевича 95.

В свете сказанного понятно, что далеко не последняя роль в решении польского вопроса отводилась точному определению региона, ответственного за его воспроизводство. Сталкиваясь с непреодолимыми препятствиями в осуществлении массовых перемещений поляков, общественная и правительственная мысль находили выход в изменении конфигурации административных границ. Наиболее известны в этом отношении переподчинение Августовской губернии начальнику Северо — Западного края во время Январского восстания (мера, признававшаяся полезной еще в 30–40‑е гг.) и выделение из состава Царства Польского Холмской губернии в канун первой мировой войны. Однако опыт такого рода начал складываться значительно раньше и был гораздо разнообразнее. После первого раздела Речи Посполитой часть белорусских земель некоторое время входила в состав Псковской губернии. Территории, отошедшие к России по второму разделу, включались в Екатери–нославскую, Черниговскую и Киевскую губернии. До 1856 г. существовали генерал–губернаторства, объединявшие Могилевскую и Витебскую губернии со Смоленской, а Подольскую губернию — с Черниговской и Харьковской. При образовании в 1832 г. нового Киевского учебного округа, по словам М. Ф.Владимирского — Бу–данова, «к юго–западным губерниям весьма благоразумно присоединена и Черниговская губерния»96. В 1850–1863 гг. учебные округа были организованы таким образом, что в состав Петербургского попали Витебская и Могилевская губернии. Вилен–ский и особенно Киевский военные округа также выходили за пределы Западного края 97.

Гораздо больше проектов неосуществленных. Наиболее масштабный из известных нам планов использования территориально–административного деления в целях национальной политики принадлежал И. С.Аксакову, изложившему его печатно по крайней мере дважды — в 1863 и 1867 гг. «Притяните какой–нибудь уезд с дворянами–поляками к административному великорусскому центру»» — советовал он властям. Противовесом Могилеву Аксаков считал Смоленск, Минску — Чернигов, Витебску — Псков, Киеву — Полтаву, Подольску — Херсон и т. д. От границы 1772 г., таким образом, «не должно остаться и следа», ее необходимо «затереть». В том числе не должен служить административной границей днепровский рубеж, напоминающий о временах, когда Украина делилась на русскую и польскую части. Аксаков ожидал обрусения исключенных из западных губерний уездов максимум за четверть века. В своих построениях он опирался на опыт екатерининского царствования, ссылался на известную ему инициативу МВД второй половины 1830‑х гг., учитывал свежие доказательства тяготения поляков Западного края к Царству Польскому. Вместе с

«Московскими ведомостями» Аксаков приветствовал предложение «Киевлянина» произвести прирезку к Киевской губернии смежных малороссийских уездов, т. е. меру, зеркальную по отношению к его собственному проекту. Он настаивал лишь на «верной оценке качественности обеих местностей, взаимного отношения их материальных и нравственных сил»98.

Близкие аксаковским планы вынашивал М. Н.Муравьев, ведший в 1864 г. переговоры с Министерством внутренних дел о «постепенном примежевании некоторых уездов Северо — Западного края к Востоку»99. Те же мысли находим в датированной июлем 1865 г. всеподданнейшей записке А. Л. Потапова. Рассуждая о будущем генерал–губернаторства, последний приходил к заключению, что «общих мер для целого края предложить невозможно, так как меры, пригодные для губернии Ковенской, никак не применимы для Могилевской и обратно». Потапов считал целесообразным «от настоящего состава отделить к Востоку все то, что может без исключительных мер идти к развитию наравне с общим государственным строем». Далее в записке намечалось перераспределение уездов между тремя регионами: Западным краем в новой конфигурации, выведенными из его состава Витебской и Могилевской губерниями и прилегающими к старой границе края территориями. Часть площади Витебской и Могилевской губерний отходила к Псковской, Смоленской и Черниговской губерниям, однако в качестве компенсации им передавались некоторые земли Виленской и Ковенской губерний. Один уезд Минской губернии отходил к Черниговской. Такая сложная реорганизация, по мысли Потапова, позволяла национально обесцветить значительную часть края 100.

Внимание современников привлекало не только возможное уменьшение территории Западного края или Царства Польского. Основанием для недовольства политическим курсом служило и то, что лишь этим регионом ограничивалось действие многих мер, направленных на подавление польского элемента. В поле зрения критиков в первую очередь попадал периметр Западного края — граничащие с ним Бессарабская, Екатеринославская, Полтавская, Черниговская, Смоленская, Псковская, Лифляндская и Курляндская губернии. На польскую угрозу Бессарабии указали в начале 1866 г. «Московские ведомости». Газета доносила о сосредоточении в северной ее части большого числа землевладельцев и арендаторов польского происхождения, поддерживающих тесные связи со своими соотечественниками на Волыни. Бессарабские поляки активно участвовали в восстании, образовав подпольную администрацию и жандармские команды 101. Сигнал кат–ковского издания не остался незамеченным. «Это известие будет новостью для русских, — комментировал в своем дневнике прочитанное генерал В. А. Докудовский. — Теперь наше правительство занимается поляками одних только западных губерний, а бессарабских оставило в совершенном покое, как будто их и не существовало. Неужели бессарабская польская интеллигенция избавится от внимания нашёго правительства?» 102.

В подписанном 8 июля 1868 г. указе о порядке перечисления жителей из России в Царство Польское и обратно полякам Царства запрещалось «впредь до особого распоряжения» переселяться не только в западные губернии, но «равно в прилегающие к ним губернии и область Бессарабскую»103. Правительство явно учитывало перспективу «разрастания» Западного края и, стремясь тому воспрепятствовать, спешило создать между ним и Центральной Россией своеобразный санитарный пояс.

Рост польского населения в пределах пояса, окаймлявшего Западный край с севера, востока и юга, был прямым следствием особенностей карательной политики правительства в последней трети столетия. Контроль за репрессированными в местах отбывания наказаний все более отходил на второй план перед лицом проблем, встававших на повестку дня в связи с амнистиями. Они начались вскоре после подавления восстания и продолжались вплоть до 1883 г.: число ссыльных в азиатских владениях Империи таяло, тогда как в европейской ее части количество бывших инсургентов угрожающе росло. Широко практикуя смягчение приговоров, власти строго следили за тем, чтобы получившие свободу не могли обосноваться в западных губерниях. Царство Польское было для них много доступнее, и, не имея возможности вернуться к домашним очагам, уже во второй половине 60‑х гг. там поселилось до 6 тысяч амнистированных уроженцев Западного края. Кроме того, представители этой категории стремились оседать вдоль границ западных губерний, в особенности в тех районах, которые примыкали к наиболее заселенным поляками территориям 104. Вместе с бывшими участниками восстания, в такие места потянулись поляки, лишенные права приобретать земельную собственность на родине. К середине 80‑х гг. вновь образовавшиеся польские анклавы стали настолько заметным явлением, что на них обратил внимание К. П.Победоносцев.

В январе 1885 г. Победоносцев открыл «едва ли не самое опасное польское гнездо, какое только есть в России». Речь шла о Зель–бургском благочинии Курляндской губернии, длинным клином врезавшемся в территорию Западного края. Именно здесь, по наблюдению обер–прокурора, полякам удалось уйти от надзора властей. «Немец, — сообщалось царю, — сошелся с поляком в стремлении изолироваться от всякого русского влияния, и немцы, с своими особливыми учреждениями, совсем закрыли от правительства поляка с самою усиленною его пропагандой». Административная граница, несмотря на активное участие благочиния в восстании, явилась непреодолимой преградой для всей системы антипольских мер, разработанной Петербургом. «Во дворах польских помещиков свободно проживают и действуют «гости из Литвы и Польши»», а «в Иллуксте собралось на жительство до 40 ксендзов, возвращенных из Сибири»105. В целом по Иллукстскому уезду поляки составляли более четверти населения — явление, единственное в своем роде для Остзейского края 106.

Не прошло и трех лет, как на стол Александру III легла новая реляция Победоносцева на польскую тему. На сей раз он бил тревогу по поводу колонизации Смоленской губернии. Проникновение поляков опять–таки началось с приезда бывших ссыльных, которым запрещалось возвращение в западные губернии. «Поляки двигаются систематически, — предупреждал Победоносцев. — Краснин–ский уезд — лучший в губернии по качеству земель коренной русский помещичий уезд, скоро станет совсем польский. Большинство имений куплено поляками, которые дают уже тон и уездному земству» 107 Надо сказать, что, со своей стороны, русские Смоленщины предпринимали шаги по скупке земли в западных губерниях. «Предполагалось, — сообщает И. Давыдов, — установить постоянную связь между владельцами приобретаемых имений и земством губернии, нечто вроде отношений колоний к метрополии; русское общественное мнение отнеслось весьма одобрительно к проекту подобного общества»108. Беспокойство Победоносцева разделял один из самых видных его оппонентов в правительстве Александра III, Н. Х.Бунге. «Еще вопрос, — замечал он, — не возмещает ли в большей мере польское землевладение свои потери в западных губерниях приобретением недвижимых имуществ в губерниях Херсонской, Бессарабской и др., пограничных с западными»109.

Появление во второй половине 80‑х гг. в переписке Победоносцева с царем двух предостережений о польской опасности за пределами Западного края и Царства Польского имело очевидную политическую подоплеку. Самые неблагонадежные из поляков — мятежники 63‑го года, — пользуясь региональным характером правительственных мероприятий, распространяют сферу польского влияния. Значит, ограничительным законам надлежит придать более широкий размах.


Время для решительных действий пришло на рубеже 80–90‑х гг., когда, вне прямой связи с польским освободительным движением, но зато в широком контексте политической реакции в отношении инородцев и национальных окраин, поднялась новая волна притеснений поляков. 25 мая 1888 г. Александр III утвердил подробнейшую инструкцию о службе инородцев в военном ведомстве (йолно–стью публикуется в Приложении № 2). Из 94 параграфов документа 80 целиком адресованы католикам, что, на наш взгляд, лишний раз отражает значимость польского вопроса для национальной политики имперского правительства. Являясь опытом кодификации всех принятых к тому моменту запретительных и ограничительных норм, инструкция свидетельствует, что именно антипольское законодательство отличалось наибольшей разработанностью. Тем не менее 54 параграфа (т. е. порядка двух третей) вводили новые установления.

За два месяца до высочайшего утверждения этого уникального документа министр путей сообщения проинформировал главу военного ведомства о том, что западные генерал–губернаторы обращаются к нему «с ходатайствами о принятии мер к уменьшению числа лиц католического вероисповедания, служащих на железнодорожных линиях». В этой связи он просил своего коллегу по кабинету поделиться действующими в Военном министерстве правилами, дабы «при рассмотрении этого вопроса сообразоваться»110. Следует заметить, что само железнодорожное ведомство имело долгий опыт борьбы с «полонизмом»: почти сразу после Январского восстания, например, стали собираться сведения о поляках, занятых на Московско — Нижегородской дороге 111.

Помимо Министерства путей сообщения, инструкция от 25 мая была послана «для сведения» директору департамента полиции В. К. Плеве и начальству ряда других учреждений, ответственных за важнейшие отрасли администрации 112. Руководители Военного министерства, которое в милитаризованной Империи занимало особое место, не замыкались в сугубо армейской сфере. Д. А.Милютин писал в своих воспоминаниях о способности поляков «протираться во все части администрации, занимая влиятельные должности, наполняя все специальные технические ведомства, как то учебное, почтовое, телеграфное, железнодорожное и т. д.»113. Бывшие земли Речи Посполитой имели к тому же выдающееся стратегическое значение. Можно поэтому не удивляться, что координирующая роль в разработке антипольских нормативов принадлежала именно военным.

В 1889 г. при Министерстве путей сообщения с участием представителей Военного министерства и МВД было образовано особое совещание для обсуждения вопроса об ограничении числа поляков и евреев, обслуживавших железные дороги и иные средства коммуникации в губерниях западной полосы Империи. Согласно заключению этого совещания, «процентное отношение лиц русского и нерусского происхождения в низших должностях подлежит установлению на каждой отдельной дороге и по каждому роду должностей в зависимости от племенного состава местности, данною дорогою прорезываемой». В октябре 1892 г. по инициативе варшавского генерал–губернатора И. В.Гурко созывается новое совещание с участием военного министра, а также министров внутренних дел и путей сообщения, разработавшее более подробные инструкции 114. Согласно свидетельству вхожего в высшие петербургские сферы Я. Яцины, в рассматриваемый период была установлена ««линия безопасности» в России, призванная защитить от вредной деятельности поляков на государственных должностях и во всяком ином качестве; переступить за эту линию не мог ни один образованный поляк, равно как и рабочий. Начиналась она на Висле и пролегала сначала через Урал, затем сибирские тундры и так до самого Тихого океана; для каждой сферы были определены места, на которые запрещалось принимать поляков»115. Действие секретного законодательства отмечалось многими современниками. По свидетельству жандармского генерала А. И. Спиридовича, дело доходило до преследования «польских бородок». Начинавший службу на юго–западных железных дорогах С. Ю.Витте считал кампанию по удалению поляков с казенных мест «данью безумному политическому направлению» и 6.

Итак, при Александре III политика национальной дискриминации, восторжествовавшая после 1863 г., оформилась в целую систему негласных инструкций. Будучи глубоко дифференцированной по ведомственному и региональному признаку, на практике она допускала отступление от норм как под давлением объективных обстоятельств, так и в силу предрасположенностей отдельных должностных лиц. Вместе с тем в том виде, в котором ее получил в наследство от своих предшественников Николай П, она была трудно искоренима. Очередная смена самодержцев, вопреки ожиданиям поляков, не прекратила дальнейшего уточнения «линии безопасности». Эта работа продолжалась и в начале XX в. Все правила вводились «секретными циркулярами, в изъятие из закона».

Ограничения на «туземные элементы», по признанию руководства военного ведомства, сильно затрудняли мобилизационное развертывание частей, находившихся в непосредственной близости к вероятному театру военных действий. У принятой системы было и другое неудобство. По заслуживающему доверия свидетельству Ф. Ф.Орлова, новобранцы из Царства Польского поступали преимущественно на Кавказ и в Туркестан. «Сколько бы мы ни толковали новобранцам западных губерний, отправляемым на службу в части войск, расположенные в Приамурском крае или Средней Азии, что они посылаются туда стоять на страже «родного очага», — писал Д. А. Милютин, — они все же будут считать, что отбывают государственную повинность и только». Новобранец, «когда его среди глубокого мира отрывают от места родины…, не может смотреть на это иначе, как на акт недоверия к нему»117.

«На практике… предписания не были строго соблюдаемы (может быть, не действовали постоянно), особенно в последние годы перед началом первой мировой войны», — делает заключение Т. Радзиво–нович. Польский исследователь справедливо указывает на то, что в трех военных округах западной полосы Империи в начале века дислоцировалось свыше половины численного состава российской армии. Что же касается дискриминации офицеров–поляков, то, по свидетельству А. И. Деникина, «в военном и товарищеском быту тяготились этими стеснениями, осуждали их и, когда только можно было, обходили их»118.

То же, по всей видимости, можно сказать и о действии ограничений на жительство, введенных указом 1868 г. Предусмотренное им «особое распоряжение» последовало лишь летом 1905 г. и содержало весьма жесткую норму: рассмотрение каждого конкретного случая переселения генерал–губернаторами и губернаторами 119. Другое дело — практическое выполнение предписаний. По данным В. М. и Н. В.Кабузанов, в 1897–1913 гг. польское население Правобережной Украины значительно пополнилось выходцами из Царства 120. Хотя их приток, по всей видимости, усилился после 1905 г., он имел место и в период действия запрета, что, в частности, нашло отражение в публицистике Ф. Ф.Орлова 1880–1890‑х гг.121.

Вытеснение поляков с государственной службы обеспечило их массовый приход в свободные профессии, прежде всего те, что были вызваны к жизни политическими и экономическими переменами в стране, начатыми в эпоху великих реформ. Польское присутствие было весьма ощутимо в конце века в среде присяжных поверенных и адвокатов. «В Польшу поляки на судебные должности не назначались по секретному распоряжению Министерства юстиции, — писал хорошо осведомленный Г. Б. Слиозберг. — В западных губерниях… поляков на государственную службу по судебному ведомству также не назначали. Оканчивающим юридический факультет… полякам оставалось лишь одно: избрать свободную профессию, т. е. вступить в адвокатуру»122. Современники отмечали их концентрацию и в ряде казенных учреждений, не исключая канцелярии Сената 123.

Продолжала ставить под сомнение эффективность принятых мер правая печать. Во второй половине 90‑х гг. на растущую полонизацию Смоленщины вновь указали Л. Волков и Н. Энгельгарт. «Смоленскую губернию прибирают к рукам евреи и поляки, — писал последний. — Польский элемент сильно чувствуется в Смоленске. Польская речь, польские лица, особый характер костюмов, какие–то особые желтые широкие тужурки на «привислинский» лад, дроги и фургоны (польская упряжь в Западном крае была запрещена особым распоряжением. — Л. Г.) — все говорит об усилении поляков в этой вечно боровшейся с ними древней русской области». Наряду со Смоленской, Л. Волков фиксировал рост польского землевладения «не по дням, а по часам» также в Черниговской, Херсонской, Екатеринославской и Бессарабской губерниях, «усиленный наплыв поляков в Псковскую губернию», захват ими «множества должностей», помимо уже названных мест, в Калужской и Казанской губерниях, в Сибири, на Кавказе и, конечно же, в столицах. Повсюду: в канцеляриях, столичных клубах, на заводах и железных дорогах — авторам правых изданий виделись «маленькие царства польские»124.

«Говоря об узаконенном проценте польского элемента в русских учреждениях, — писало суворинское «Новое время», — необходимо отметить тот факт, что этот процент доводится (если пожелают, а то и так молено обойтись) простым набором русских в конторщики, сторожа и пр. и предоставлением других, высших, должностей полякам. Таким образом весьма быстро образуется царство польское»125. Приведенное свидетельство, разумеется, нуждается в критическом к нему отношении. Установлено, однако, что польские предпринимате

ли и инженерно–административный персонал, обосновавшись в России, стремились подбирать рабочих из числа своих соотечественников. Хорошая, как правило, квалификация делала их желанными и на предприятиях, принадлежавших русским владельцам 126.

Когда в 1897 г. в «Новом времени» появились сведения о большой концентрации польских специалистов на строительстве магистралей в восточных частях Империи, дело докладывалось императору. Опечаленный Николай II развел руками: русских кадров было слишком мало, чтобы обеспечить нужды быстрого индустриального развития огромной страны 127. В 1898 г. на страницах «Русского вестника» сообщалось о том, что «постройка Пермско–котласской ж. д. всецело в польских руках, и служащие при постройке этой дороги русские жалуются на притеснение их поляками»128.

С началом массовых крестьянских миграций в последние десятилетия прошлого века особое значение приобрела переселенческая политика. В привлечении части населения окраин во внутренние губернии Н. Х.Бунге видел действенное средство приглушения их национальных особенностей. Однако в проведении этого курса он призывал проявлять максимальную осторожность. В другой версии политического завещания Бунге его позиция изложена с полной определенностью. «Если усиление польского и католического элемента нисколько не желательно в пограничных с Польшею губерниях, то едва ли также можно советовать устройство польских поселений в юго–восточной России и в азиатских владениях. Уместно ли создать польско–католические поселения там, где русской стихии приходится бороться с инородцами и магометанами и где никак нельзя рассчитывать на слитие польско–католического населения с русским православным?…»129. В середине 80‑х гг. администрации Радомской губернии «с большим трудом удалось остановить» местных крестьян, стремившихся перебраться в восточные части Империи 130. Правительство сочло, что, «с точки зрения целесообразности», включение в переселенческое движение жителей Царства Польского «ни в коем случае нельзя приветствовать». Вступившие в силу в 1889 г. нормы регулирования миграционных потоков к Привислинскому краю не применялись вообще. Вопрос оставался открытым и в 90‑е гг.131.

Впрочем, не была чужда правительственным кругам и иная точка зрения, предельно четко выраженная историком и публицистом правого толка Ф. М.Уманцем. «Русские подданные из иностранцев, — считал он, — являются на Востоке такими же представителями европейско–христианской идеи, как и мы…, они в этом положении всегда будут искать опоры в том же русском государственном начале, на которое опираемся и мы… В результате получается тот практический вывод, что немцы, шведы, поляки, норвежцы и т. д. представляются на Уссури, Амуре, в Туркестане и т. д. таким же желательным элементом колонизации, как и уроженцы Тверской, Московской или Курской губернии»132.

Не исключал польскую крестьянскую колонизацию при обсуждении вопроса о Пермско–котласской железной дороге И. Л. Горемы–кин 133. В канун первой российской революции возник проект перемещения в Сибирь 43 тысяч шляхтичей Новгородского уезда Волынской губернии 134. Эта мера, будь она осуществлена, носила бы не карательный, а патерналистско–охранительный характер: ее не исключали и для поддержания терпящих нужду дворян «скудеющего» Центра. После революции на переселении малоземельных крестьян Царства Польского горячо настаивал близкий к П. А. Столыпину сенатор Д. Б. Нейдгарт. По его мнению, поляки вовсе не должны устраняться от несения тягот, связанных с переездом и хозяйственным освоением новых земель. Сенатор не видел никаких трудностей в преодолении ограничений 1889 г. («едва ли это норма, которую не перейти»). Есть основания полагать, что последние к концу революции фактически уже не действовали 135.

Общую ситуацию с секретным законодательством в отношении поляков точно и емко характеризует документ официального происхождения, датированный январем 1905 г. «В некоторых ведомствах, — гласит он, — принятие на службу и повышение по оной поляков или католиков ограничено известными процентами, в других доступ для них совсем закрыт. Закона в этом отношении нет, но существуют инструкции, циркуляры, правила, нигде и никогда не опубликованные, существуют подчас устные запрещения, так что о существовании ограничений и запрещений можно судить лишь по фактическому положению дел»136.

Подготовка в развитие указа от 12 декабря 1904 г. правовых актов, отменяющих национальные ограничения по службе, надолго задержалась в министерских и думских инстанциях. Хотя в действиях правительства и прослеживается боязнь вызвать национальной дискриминацией недовольство общественности, оно явно не спешило порывать с прошлым. «В ряде важных правительственных актов последнего времени проводятся начала равноправия всех элементов населения государства без различия их по племени и вероисповеданию, — читаем в секретной записке военного министра А. Ф.Редигера конца 1906 г. о процентных нормах. — Однако полное практическое осуществление этих начал вероятно станет возможным лишь с наступлением более или менее полного успокоения умов… Такое успокоение едва ли может наступить в сравнительно короткий срок»137.

Большой резонанс получило выступление в Государственной Думе И. Г.Щегловитова, занимавшего в 1906–1915 гг. пост министра юстиции 138. Накаленную атмосферу этого заседания, состоявшегося 2 марта 1909 г., сохранила его стенограмма. «С практической стороны, — говорил министр о судебных должностях Царства Польского, — было бы величайшей ошибкой (Пуришкевич, с места: несчастьем) раскрыть в настоящее время двери суда для лиц польского происхождения… Они засорят это дело своим сепаратистическим

направлением. (Голос слева: молодец министр; голос справа: великолепно; голос слева: ничего великолепного нет, стыдно). Двери суда в других частях Российской империи полякам открыты, ибо мы стоим на почве равноправия… Щиунелис, с места: в Сибири, в Туркестане? Голос из центра: нет, и в Харьковской губ.; Марков 2, с места: слушайте, слушайте)». Щегловитов ссылался на ограничения, введенные после восстания 1863–1864 гг., но, вызвав бурные рукоплескания справа, добавил, что и без правовых санкций «как представитель нынешнего правительства» придерживался бы дискриминационной практики 139. В унисон правому министру черносотенный «Мирный труд» писал в 1909 г. о «поляках, наводнивших у нас целые ведомства»140. Антипольская политика самодержавия вызвала повышенный интерес комиссии Временного правительства, допрашивавшей Щегловитова в 1917 г. На вопрос, «на каком законе вы основывали соответственные мероприятия», последовал ответ экс–министра: «конечно, закона я бы вам не указал…». Членами комиссии Щегловитову были предъявлены факты национальных притеснений за пределами Царства Польского, которым тот в своих показаниях, как и в думском выступлении, стремился ограничить признание проводившейся дискриминации поляков 141.

Сбор министрами и главноуправляющими сведений о существующих ограничениях побудил перейти в наступление местные власти. По отзыву варшавского генерал–губернатора Г. А.Скалона, «замечаемый ныне сильный подъем сепаратических стремлений в польском обществе исключает возможность передачи в настоящее время и в ближайшем будущем лицам польского происхождения руководящей роли по управлению как целым краем, так и отдельными его составными частями»142. Вплоть до самой оккупации немцами Царства Польского в 1915 г. продолжалось начатое еще перед революцией обсуждение вопроса о службе поляков на железных дорогах и в почтово–телеграфных учреждениях. Планку требований к ним власти подняли невиданно высоко: от железнодорожников добивались «не только безусловной преданности России, но и полного самоотвержения»143.

Уже на втором году мировой войны депутат Думы от Виленской губернии Л. С.Путткамер обращал внимание на то, что к западным губерниям применяется «специальная политика по традиции». «Этой политики розни и недоверия, — продолжал он, — не переменила ни война, властно требующая единения, и не оказали на нее влияния исторические акты, говорящие о примирении двух братских народов… В политике Министерства внутренних дел по отношению к нам личность министра играет второстепенную роль. Основа зла лежит всецело в ограничительных законах, которые дают администрации возможность проявлять свое антипольское усердие л бесконечной веренице циркуляров»144.

Два краеугольных камня политики Николая I — рассеяние поляков за пределами исторического ареала их обитания и побуждение их к государственной службе — в связи с новым восстанием дали серьезную трещину. Утверждаются тенденции к сосредоточению польских подданных Империи на бывших землях Речи Посполитой (или одного Царства Польского) и отчуждению их от государственной службы. На место детальному, стремившемуся все предусмотреть и в точности регламентировать законодательству приходит инициатива отдельных ведомств и рвение местных властей. Курс на «затирание» границы 1772 г. и борьба с ее нарушениями со стороны поляков — вот тот круг, в котором вращалась правительственная мысль последней трети XIX в.

Этот круг идей не мог не реагировать на перемены в реальной жизни, объективные процессы социального, демографического и хозяйственного развития. Особое значение для политики в польском вопросе имело разложение многочисленного шляхетского сословия. Стремление избежать социальной деградации побуждало выходцев из шляхты к получению образования и часто к поступлению на государственную службу. Это определило массовость притока поляков именно в те сферы, которые правительство желало от них оградить. Ограничения антипольского законодательства, наряду с характерным для переходного периода отставанием спроса на работников умственного труда, приводили к тому, что невостребованными оставались лица с высоким образовательным цензом. Е. Едлицкий писал в этой связи о перепроизводстве интеллигенции, фиксируя качественный рост напряженности в Царстве Польском около 1870 г.145. Важная роль принадлежала также динамичному промышленному развитию польских земель.

В сущности, в конце XIX в. как в европейской, так и в азиатской частях Империи власти пожинали плоды собственных усилий по дискриминации поляков в Царстве Польском и Западном крае. Каждый «успех» там сторонников жесткой линии рано или поздно оборачивался неблагоприятными, с точки зрения самих же властей, последствиями за сотни и тысячи верст от Варшавы и Вильны, делая необходимой борьбу с «польским засилием» практически на всей территории государства.

В разное время против ущемления прав поляков выступил целый ряд крупных государственных деятелей России. П. А.Валуев высказывался за их широкое привлечение на государственную службу и до конца своей политической карьеры преследовался лагерем Победоносцева как изменник «русскому делу». С возвышением С. Ю.Витте продолжатели Каткова связывали польскую экспансию 90‑х гг.146. Вразрез с преобладавшим в высшей бюрократии мнением, вызывая яростную критику справа, П. Д.Святополк — Мир–ский считал, что «поляк, идущий… на дело, руководимое русским правительством, так или иначе отторгается от той сферы польского общества, которая желает оставаться оппозиционною»147. В 1905 г. Комитет министров указал на вредность закрытия должностей для поляков, «прошедших курс русской школы»: в чем же тогда ее интеграционная миссия?148. Известно противостояние большинству членов кабинета в польском вопросе министра иностранных дел С. Д.Сазонова 149. Однако разраставшийся революционный пожар был на руку приверженцам дискриминационных мер, и решительного отказа от наследия XIX в. так и не произошло.





1С. Шинкевич, И. Ю.Заринов. Поляки Российской империи и СССР…, с. 8.

2А. С.Пушкин. Поли. собр. соч. в 16-ти томах, т. 14. М.; Л., 1941, с. 179; Pamiet–niki Fryderyka hrabiego Skarbka. Poznari, 1878, s. 176–177; W. Bortnowski. Pow–stanie listopadowe w oczach Rosjan; А. П. Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич… СПб., 1894, т.4, с. 174–175.

3 Столетие Военного министерства. 1802–1902. Главный штаб. Исторический очерк. Комплектование войск в царствование Николая I, т. 4, часть II, книга I, отдел И. СПб., 1907. Приложения № 2–4.

4А. П. Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич… Приложения к т. 5, с. 9.

5 Столетие Военного министерства…, с. 70.

6Przemiany spoleczne w Krolestwie Polskim…, s. 226.

7 См.: A. Chodubski. Aktywnosc kulturalna Polakow w Azerbejdzanie…, s. 91.

8Emigracja z ziem polskich…, s. 85.

9J. Jedlicki. Klejnot i bariery spoleczne…

п

12

10 ПСЗ. 2‑е собрание, т. XI, отд. 2, 2.12.1836, № 9752. СПб., 1837, с. 242–243; Росписание сухопутных войск. Исправлено на 25 апреля 1837 г., часть I. СПб., 1837.

13

14 15

Русско–польские революционные связи, т. 1. М., 1963, с. 379. ГА РФ, ф.728, оп.1, д.2271, раздел XXXII, л.47 об‑48, 108; Ю. Бардах. Курсы польского права в Санкт — Петербургском и Московском университетах в 18401860 годах / Польские профессора и студенты…

Столетие Военного министерства…, с. 144; L. Zasztowt. Koniec przywilejow— de–gradacja drobnej szlachty polskiej na Litwie historycznej i Prawobrzeznej Ukrainie w latach 1831–1868 / Przeglad Wschodni, 1991, № 3, s. 629–631. D. Beauvois. Polacy na Ukrainie 1831–1863…, s. 94–101; L. Zasztowt. Koniec przywilejow…, s.632–634.

20

21 22 23

16 17 18 19

ПСЗ. 2‑е собрание, t. XVI, отд.1, 2.06.1841, № 14601. СПб., 1842, с.428; Извлечение из отчета министра государственных имуществ за 1843 год. СПб., 1844, с. 30; Белоруссия в эпоху феодализма…, т. 4, с. 133. Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 2, часть 1, с. 233–235. И. А.Гончаров. На родине/Собр. соч. в 8-и томах, т. 7. М., 1954, с.278. W. Staniszewski. Pamietniki wieznia stanu i zestanca. Warszawa, 1994, s. 282. См., например: Г. С. Сапаргалиев, В. А. Дьяков. Общественно–политическая деятельность ссыльных поляков в дореволюционном Казахстане. Алма — Ата, 1971, с. 137.

А. П. Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич… Приложения к т. 5, с. 13–14; Pamietniki Fryderyka hrabiego Skarbka, s. 175. Белоруссия в эпоху феодализма…, т. 4, с. 86. Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 1, с. 599. ГА РФ, ф. 728, on. 1, д.2271, раздел IV, л. 13.

24 РГВИА, ф.801, оп.64/5. 1831 г., связка 6, д.2, л.1; ГА РФ, ф. 728, оп.1,

д. 2271, раздел III, т.1, л. 129 об‑130, 150.

25 РГВИА, ф.801, оп.64/5. 1831 г., связка 6, д.2, л. З-4 об.

26 ГА РФ, ф.728, оп.1, д.2271, раздел III, т. III, л. 49.

27 ПСЗ. 2‑е собрание, т. ХИ, отд.1, 23.01.1837, № 9894; 13.07.1837, № 10452.

СПб., 1838, с. 59–60, 648–649.

28 М. Ф. Владимирский — Буданов. История императорского университета св. Вла-

димира, т. 1. Киев, 1884, с. 77.

29 ГА рф ф 728, оп> it д.2271, раздел IV, л. 35 об‑36.

30 ПСЗ. 2‑е собрание, т. XVI, отд.1, 11.01.1841, № 14182. СПб., 1842, с. 51–52;

ГА РФ, ф. 728, оп.1, д.2271, раздел III, т. III, л. 117 об.

32

зз

34

31 ПСЗ. 2‑е собрание, т. XV, отд. 1, 4.01.1840, № 13047. СПб., 1841, с.3–4; т. XVI,

отд.1, 12.08.1841, № 14802. СПб., 1842.

Федор Яковлевич Миркович… Приложения, с. 115; [Основной текст], с. 282. Обозрение Киевской, Подольской и Волынской губернии с 1838 по 1850 год / Русский архив. 1884, № 5, с. 39.

Исторический очерк деятельности Комитета министров, т. 2, ч.1, с. 240241; Белоруссия в эпоху феодализма…, т. 4, с. 86.

35 ПСЗ. 2‑е собрание, t. XXVII, отд.1, 3.05.1852, № 26190; № 26340. СПб.,

1853, с. 285–286, 389–391.

36А. П. Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич… Приложения к т. 5,

с. 390.

37 РГВИА, ф. 405, оп. 10, д.1772, л. 19 об.

38 ПСЗ. 2‑е собрание, t. XXVII, отд. 1, 10.06.1852, № 26360. СПб., 1853, с. 401-

404.

39 Там же, 14.11.1852, № 26776, с. 667–669.

40 Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 2, с. 543–547.

41 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 3, ч. 1, с. 160.

42 ГА рф ф.728, оп.1, д.2271, раздел III, т. IV, л. 77 об‑79 об.

43 ПСЗ. 2‑е собрание, t. XXVII, отд.1, 20.08.1852, № 26538. СПб., 1853, с.530.

44 НГАРБ, ф. 1, воп. 22, спр. 220, арк. 100.

45 ГА рф ф 728j оп> lf д.2271, раздел XXXII, л.81–81 об.

46 РГИА, ф.1170, д.49, л. 420.

47 РГИА, ф. 1270, on. 1, д.1488.

48 РГИА, ф.1409, оп.2, д.6829, 4.621, л. 5–6.

49T. Padalica. Listy z podrozy, 1.1. Wilno, 1859, s. 84–85.

50 Московские ведомости, 30.08.1856 (№ 104), c.910; П. А.Валуев. Дневник / Рус-

ская старина. 1891, № 6, с.611–612; НГАРБ, ф.1, воп.22, спр.801, арк.1 ад;

Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. З, ч.1, с. 161.

51 НГАРБ, ф. 1, воп. 22, спр. 220, арк. 135, 263, 296.

52W. Bortnowski. Powstanie listopadowe w oczach Rosjan, s. 11, 18, 53, 115, 156.

53 РГВИА, ВУА, д.1302, л. 2–7.

54OP РГБ, ф. 169, к. 14, д.2, л. 60.

55М. И.Венюков. Из воспоминаний, с.340–342; В. А.Дьяков, И. С.Миллер. Рево-

люционное движение в русской армии и восстание 1863 г. М., 1964.

56П. А.Валуев. Дневник министра внутренних дел. М., 1961, т.2, с.69–70.

Ср.: Г. С.Сапаргалиев, В. А.Дьяков. Общественно–политическая деятельность

ссыльных поляков…, с. 170.

58 ГА РФ, ф. 728, on. 1, д.2499, л. 65; Я. Я. Родзевич. Отставка Е. П. Ковалевского.

(По документам архива департамента народного просвещения) / Исторический

вестник, 1905, № 1, с. 122–124; П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.97.

59 Славянское обозрение. 1892, № 7–8, с. 318.

60 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 3, ч. 1, с. 171.

61 Славянское обозрение. 1892, № 7–8, с. 303.

62 Русская старина. 1884, № 6, с. 578–581.

63F. Nowinski. Polacy na Uniwersytecie Petersburskim w latach 1832–1884. Wro-

claw iin., 1986, s. 192–193; I. T.JIiceeu4. Духовно cnparai…, c.47.

64Г. С.Сапаргалиев, В. А.Дьяков. Общественно–политическая деятельность

ссыльных поляков…, с. 173–176.

65А. Е.Иванов. Варшавский университет в конце XIX — начале XX века / Поль-

ские профессора и студенты…, с. 201–202.

66

П. Кулаковский. По вопросу о Варшавском университете / Новое время, 29.02.1908 (№ 11482).

67В. В.Шульгин. «Что нам в них не нравится…». Об антисемитизме в России.

М., 1992, с. 166.

68Z. Lukawski. Ludnosc polska w Rosji…, s. 123.

69А. А. Половцов. Дневник…, т.1, с. 143.

70 Обзор деятельности Министерства народного просвещения за время царст-

вования императора Александра III. СПб., 1901, с. 451.

71A. Karbowiak. Dzieje edukacyjne Polakow na obczyznie. Lwow, 1910, s. 194.

72 ГА рф> ф 109, on 36 x эксп, 1861 г, д 252, л. 22 об.

73 Восстание в Литве и Белоруссии 1863–1864 гг. М., 1965, с. 18.

74 РГИА, ф. 1267, оп.1, д.25, л. 37 об‑38 об, 46 об‑47 об, 50; Русская старина.

1884, № 6, с. 578.

75 РГИА, ф. 1267, on. 1, д.25, л. 47–47 об.

76Т. Ф. Федосова. Польские революционные организации в Москве. 60‑е годы

XIX века. М., 1974, с. 126.

77 РГИА, ф.1267, оп.1, д.25, л. 49, 50 об‑51, 58–60, 63, ббоб, 83 об‑84 об, 103,

112 об, 114–114 об; Из дневных записок Владимира Алексеевича Муханова /

Русский архив. 1897, № 1, с. 77.

78Л. С.Клер, Б. С.Шостакович. Второе комендантское управление на Нерчинских

заводах (1864–1874) / Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. — февраль

1917 г.), вып. 10. Иркутск, 1987.

79W. Djakow. Polacy na Syberii — do 1918 roku. Stan badari i perspektywy /

Przeglad Wschodni, 1993, № 4, s. 835–836.

80Л. Ф.Пантелеев. Воспоминания. M., 1958, с. 565, 570–571.

81 Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга, т.1. Новосибирск,

1993, с. 226–228.

83 84

82Я. Т. О. Из Томска / Московские ведомости, 25.01.1886 (№ 25), с. 3; А. А. Полов-

цов. Дневник…, т.1, с. 380–382.

ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 2, д.586.

J. Jacyna. 30 lat w stolicy Rosji (1888–1918). Wspomnienia. Warszawa, 1926, s.8; Idem. Zagtada caratu. Warszawa, 1930, s. 180.

Л. E. Горизонтов. Славянофильство и политика самодержавия в Польше в первой половине 60‑х гг. XIX в. / Россия и славяне: политика и дипломатия. (Балканские исследования. Вып. 15.) М., 1992. В основу публикации положены материалы фонда В. П. Платонова в Бахметьевском архиве (Нью — Йорк).

86М. П.Погодин. Польский вопрос…, с.40, 57, 101, 159.

87А. В.Никитенко. Дневник…, т.1. М., 1955, с. 380–381.

88 1881–1894 гг. Записка, найденная в бумагах Н. Х.Бунге. Б. м., б. д., с. 48.

89Historia paristwa i prawa Polski, t. Ill, s.835; N. iW. Kabuzanowie. liczebnosc i

rozsiedlenie Polakow w Imperium Rosyjskim w XIX i poczatkach XX wieku / Studia

z dziejow ZSSR i Europy £rodkowej, t. XXII. Wroclaw i in., 1986; J. Bdziewicz.

Polsko–rosyjskie powiazania naukowe (1725–1918). Wroclaw i in., 1984, s. 236.

90S. Slisz. Henryk Rzewuski. Zycie i poglady. Warszawa, 1986, s.24; R. Wapinski.

Polska i mate ojczyzny Polakow. Z dziejow ksztattowania si$ swiadomosci naro-

dowej w XIX i XX wieku po wybuch II wojny swiatowej. Wroclaw i in., 1994.

91 Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 1, с. 573; т. 2, с. 561.

92К. П.Победоносцев. Письма и записки, т.1. М.; Пг., 1923, с.314; T. Ostoja. Garsc*

wspomnien о niedawnej walki о wolnosc sumienia w Rosji. Warszawa, 1916, s.46.

93 См.: Л. Волков. Экономическая борьба Привислинья. (К вопросу о центре и

окраинах) / Русский вестник. 1899, № 10; А. Ф. Смоленчук. Историческое

сознание и идеология поляков Белоруссии и Литвы в начале XX века / Сла-

вяноведение, 1997, № 3.

94О. Еленский. Мысли и воспоминания поляка / Русская старина, 1906, № 9, с. 675.

96

95J. Dowbor Musnicki. Moje wspomnienia. Warszawa, 1935, s.21, 68; M. Harusewicz.

Za carskich czasow i po wyzwoleniu. Jan Harusewicz. Wspomnienia — dokumenty,

1975, s. 394; A. Zaleski. Towarzystwo Warszawskie. Listy do przyjaciolki przez Bar-

onowq XYZ. Warszawa, 1971, s.464; T. Ostoja. Garsc wspomnien…, s.43; М. В.До-

бужинский. Воспоминания. M., 1987, с. 58–59.

97

Исторические данные об образовании губерний, областей, градоначальств и других частей внутреннего управления империи с указанием высших чинов этого управления в хронологическом порядке по 1 ноября 1902 г. СПб., 1902, с. 20, 23; М. Ф. Владимирский — Буданов. История императорского университета св. Владимира, т. 1, с. 59–60.

98 99

С. В.Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения 1802–1902. СПб., 1902, т.1, с. 308, 463; T. Radziwonowicz. Polacy w armii rosyjskiej (1874–1914) / Studia i materiary do historii wojskowosci, t. XXX, 1988, s.210.

И. С.Аксаков. Поли. собр. соч., т. З. М., 1886, с. 260–271, 433–436. Русская старина. 1884, № 6, с. 578.

100В. Н.Черепица. Польское национальное движение в Белоруссии…, с.6–7;

Архив РАН, ф. 1548, д.72 {В. И.Пичета. Обзор деятельности I Западного

комитета), л. 208–209.

101 Московские ведомости, 27.01.1866 (№ 21), с. 2.

102 Дневник генерал–майора Василия Абрамовича Докудовского. Рязань, 1903,

с. 199–200.

103 Дневник законов Царства Польского, т. 68. Варшава, 1868, с. 422.

104T. Korzon. Moj pamietnik przedhistoryczny. Krakow, 1912, s. 137; I. Balinski.

Wspomnienia о Warszawie. Edinburgh, 1946, s.32.

105К. П. Победоносцев. Великая ложь нашего времени. М., 1993, с. 406–409.

106N. iW. Kabuzanowie. Liczebnosc i rozsiedlenie Polakow…, s. 37.

107К. П. Победоносцев. Великая ложь нашего времени, с. 507.

108И. Давыдов. Русское землевладение в привислинском крае / Русский вестник.

1871, № 8, с. 425–426.

Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 4, с. 222.

110 РГВИА, ф.400, оп.9, д.25737, л.29–29 об.

111 Государственный исторический архив г. Москвы, ф. 46, on. 1, д.750.

112 РГВИА, ф. 400, оп. 9, д.25737, л. 30.

из ОР РГБ, ф. 169, к. 13, д.4, л.26.

114 РГИА, ф.1284, оп.190, д.88, л. 157; AGAD, Kancelaria warszawskiego general

gubernatora, № 5076, k. 6.

115J. Jacyna. 30 lat w stolicy Rosji…, s. 53. Унификацию антипольского законо-

дательства Я. Яцина связывал с работой комиссии под председательством

«генерала Петрова». В описываемый период только два генерала с такой фа-

милией, согласно Списку генералам на 1890 г., могли быть причастны к по-

добной акции: Н. П.Петров (1836–1920), в декабре 1888–1892 гг. — председа-

тель Временного управления казенных железных дорог, затем товарищ ми-

нистра путей сообщения, и Н. И. Петров (род. 1841), с 1884 г. — начальник

штаба отдельного корпуса жандармов, в 90‑е гг. — его командир, директор

департамента полиции и товарищ министра внутренних дел. Вероятнее все-

го, Яцина имел в виду «старшего» Петрова и несколько преувеличивал в от-

ношении «линии безопасности»: по имеющимся у нас сведениям, ужесточе-

ние правил коснулось в основном железнодорожного, почтово–телеграфного

и военного ведомств, т. е. сфер стратегического значения.

116А. Спиридович. Записки жандарма. М., 1991, с.25; С. Ю.Витте. Воспоми-

нания, т.1. М., 1960, с. 144.

117T. Radziwonowicz. Polacy w armii rosyjskiej…, s.213, 218–220; А. И.Деникин. Путь

русского офицера, с. 210. Ср.: Historia paristwa i prawa Polski, t. IV, s. 148, где гово-

рится о запрете офицерам–полякам служить в Царстве Польском и Западном крае.

118 О норме инородческих и иноверческих элементов в войсках по составам во-

енного времени. Б. м., 1906, с. 1; Ф. Ф.Орлов. Русское дело на Висле…, с. 13;

Т. А. Филиппова. Дмитрий Алексеевич Милютин / Российские реформато-

ры XIX — начала XX в. М., 1995, с. 138.

119 Законодательные акты переходного времени. 1904–1908. СПб., 1909, с. 66.

120N. i W. Kabuzanowie. Liczebnosc i rozsiedlenie Polakow…, s. 41.

121 ф ф Орлов. Русское дело на Висле…, с. 22.

122Г. Б.Слиозберг. Дела минувших дней. Записки русского еврея, т. 1. Париж,

1933, с. 208.

123. А. А.Игнатьев. Пятьдесят лет в строю, т.1. Новосибирск, 1959, с.20; Л. Волков. Итоги польско–русского примирения. М., 1898, с. 17.

124Л. Волков. Итоги польско–русского примирения, с. 16–18. О поляках Черни-

говской губернии в начале XX в. см.: В.1. Павл 1 енко. Поляки Черничвщини

на початку XX столггтя / IcTopin та культура. Швобережжя Украши. Кшв;

Шжин, 1997.

125Б. А. К польскому вопросу / Новое время, 15(27).05.1897 (№ 7619), с. 2.

126В. Г.Короленко. История моего современника / Собр. соч. в 10-и томах, т. 7. М.,

1955, с. 147; Z. Lukawski. Ludnosc polska w Rosji…, s.63–64.

127A. C.Суворин. Дневник. M., 1992, с. 199.

128Л. Волков. Итоги польско–русского примирения, с. 17.

129Н. Х.Бунге. Загробные заметки / Река времени. Книга первая: Государь. Го-

сударство. Государственная служба. М., 1995, с. 211; 1881–1894 гг. Записка,

найденная в бумагах Н. X. Бунге, с. 49–50.

130А. Н. Пыпин. Тенденциозная этнография / Вестник Европы. 1887, № 1, с. 311.

131AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 8866, k. 29–31; Emigra-

cja z ziem polskich…, s. 223.

132Ф. М.Уманец. Колонизация свободных земель России. СПб., 1884, с. 229–230.

133 хайны нашей государственной политики в Польше…, с. 75.

134Д. Бовуа. «Борьба за землю на Правобережной Украине с 1863 по 1914

год»: новая книга об украинско–польско–русских отношениях / Украина —

Россия: история взаимоотношений. М., 1997, с. 178.

135 Всеподданнейший отчет о произведенной в 1910 году по высочайшему по-

велению гофмейстером двора ё. и. в. сенатором Нейдгартом ревизии прави-

тельственных и общих установлений Привислинского края и Варшавского во-

енного округа. [СПб., 1911], с. 110, 112–113; AGAD, Kancelaria warszawskiego

general gubernatora, № 8866, k. 29.

136 По применению 7‑го пункта высочайшего указа от 12‑го декабря 1904 г. к

жителям губерний Царства Польского. СПб., 1905, с. 5–6; Национальная

политика России…, с. 69.

137 О норме инородческих и иноверческих элементов…, с. 5.

138А. М.Ону. Загадки русского сфинкса. М., 1995, с. 46.

139 Государственная Дума. Третий созыв. Стенографические отчеты 1909 г.,

сессия вторая, часть И. СПб., 1909, ст. 2923–2924.

140L. Bazylow. Ostatnie lata Rosji carskiej. Rzady Storypina. Warszawa, 1972, s. 343.

141 Падение царского режима, т. 2. М.; Л., 1925, с. 369–370.

142 РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.88, л. 178–181 об, 198.

143AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 5076; I. T.JIiceeun. Ду-

ховно спрагль… с. 220–223.

144 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты 1916 г.,

сессия четвертая. Пг., 1916, ст. 3018. Иного мнения придерживался в своих

мемуарах П. Г.Курлов, утверждавший, что «отношение к польскому вопро-

су зависело в центральных учреждениях от личности и направления их

главы» (П. Г.Курлов. Гибель императорской России. М., 1992, с.67).

145J. Jedlicki. Kwestia nadprodukcji inteligencji w Krolestwie Polskim po powstaniu

styczniowym / Inteligencja polska pod zaborami. Studia. Warszawa, 1978.

146 Письма Победоносцева к Александру III, т. 1. М., 1925, с. 209; Б. А. К польскому

вопросу, с. 2.

147 РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.88, л. 117; А. Богданович. Три последних само-

держца, с. 311–312.

148 РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.88, л. 183.

149С. Д.Сазонов. Воспоминания. М., 1991, с.372–373.

Глава II ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО О «РАЗНОВЕРНЫХ» БРАКАХ В ИСТОРИИ РУССКО-ПОЛЬСКИХ ОТНОШЕНИЙ

И тот не наш, кто с девой вашей Кольцом заветным сопряжен… И наша дева молодая, Привлекши сердце поляка, Отвергнет, гордостью пылая, Любовь народного врага.

А, С. Пушкин. Графу Олизару, 1824 г.

В брак вступали только политически безответственные женщины…

X. Верченьский, польский мемуарист

Протесты… бывали в единичных случаях, но вызывались не столько религиозными, сколько национальными соображениями…

В. К.Саблер, товарищ обер–прокурора Синода, 1905 г.

Специальных исследований этой проблемы, за исключением фрагментов книги Х. Коница и статьи С. Ковальской — Гликман, основанных на материале Царства Польского, а также экскурсов в работах по истории польской ссылки, не существует 1. Между тем смешанные («разноверные») браки многократно становились предметом обсуждения на правительственном уровне, оставили заметный след в законодательстве и источниках личного происхождения, на протяжении всего рассматриваемого периода занимали умы современников. Сами отношения между Польшей и Россией не однажды изображались посредством аллегории супружеского союза, как это, например, сделала в своем «Насильном браке» Е. П.Ростопчина.


Восходившее к вселенским соборам каноническое право православной церкви требовало принадлежности к ее пастве обоих вступающих в брак лиц. Таким образом, с точки зрения сугубо церковной, брачный союз становился возможным лишь при условии крещения неправославного по «греко–российскому» обряду. Отступление от древнего порядка было вызвано инициативами самодержавия, взявшего верх над властью духовной. Превращение России в империю, соседство в ней разноплеменных подданных, оживление связей с зарубежными странами поставили на повестку дня более гибкое регулирование браков между представителями различных конфессий. В 1721 г. вновь созданный Петром Великим Синод удовлетворил просьбу пленных шведов разрешить им брать в жены православных, поставив обязательным условием венчание в православном храме и воспитание потомства в лоне государственной церкви. Включенная в «Духовный регламент», эта норма легла в основу всего последующего российского законодательства о «разноверных» браках 2.

Первая существенная ее корректировка явилась следствием непростых отношений России с Речью Посполитой. В 1768 г. в связи с так называемым диссидентским вопросом два соседних государства пришли к компромиссному соглашению. Браки православных с католиками отныне заключались священнослужителем исповедания невесты, а дети при крещении наследовали: мальчики — веру своих отцов, девочки — матерей. Надо сказать, что сходные правила были еще в первой половине XVIII в. установлены, вопреки воле Ватикана, в прусских владениях 3. Кроме того, для дворян допускалось заключение брачного контракта, определяющего конфессиональную принадлежность будущего потомства в соответствии с обоюдным волеизъявлением сторон 4.

После первого раздела Речи Посполитой Россия взяла на себя обязательство распространить данный порядок на своих новых подданных и позже неоднократно подтверждала его юридическую силу. До конца XVIII в. уточнялись лишь отдельные процедурные моменты. Так, в случае отказа ксендза благословить брачный союз такое право получал православный (протестантский) служитель культа: «если же бы священник невесты римской веры брака благословить не хотел, то и диссидентский священник имеет вольность оное учинить». Роль церкви, не участвовавшей в обряде, ограничивалась предоставлением сведений о несостоянии в браке выходца из ее паствы, допустимой степени родства врачующихся, времени, когда соответствующим каноническим правом разрешено совершение таинства 5. «После отделения Белоруссии в 1772 г., — отмечал четверть века спустя в беседе с папским нунцием католический митрополит С. Богуш — Сестренцевич, — я получил право продолжать в этом отношении прежнюю практику, что спасает нам некоторых из нашей паствы»6.

В 1803 г. правила несколько упростились, не утратив при этом заложенного в них паритетного начала: дети обоего пола должны были креститься и воспитываться в вере своего отца. Законодатель объяснял перемену стремлением избежать «семейственного расстройства», «неприятных последствий для той и другой религии», а также ущемления свобод «природных» польских жителей. На приехавших же в Западный край служить распространялось действие нормы 1721 г., поскольку бывали случаи, когда, возвратившись в Россию, те отказывались признавать своих жен законными и требовали развода на том основании, что их венчал неправославный священник. Отметим, что определение исповедания детей по вере отца также в 1803 г. ввел для своих подданных прусский король Фридрих Вильгельм III, а несколько позднее этот порядок был принят для вошедшей в состав России Финляндии 7. Имеются, однако, основания считать, что в Западном крае нововведению 1803 г. не суждено было утвердиться, и там не прекращали своего действия положения трактата XVIII в.

В канун Ноябрьского восстания Государственный совет вновь вернулся к вопросу «о браках лиц разных вер в возвращенных от Польши губерниях», который на сей раз готовил заведовавший духовными делами иностранных исповеданий Д. Н.Блудов. Совет подтвердил нормы 1768 г., но существенно ограничил свободу брачных контрактов, запретив соглашения, «по коим бы все дети могли быть воспитываемы в иной христианской вере, кроме греко–российской». 30 сентября 1830 г. мнение Государственного совета удостоилось высочайшего утверждения 8.

Ужесточение политики в отношении униатов, в целом, и брачного законодательства, в частности, вызывало болезненную реакцию католиков. В начале 1831 г. дворянин Витебской губернии Пржевальский должен был засвидетельствовать в православном духовном правлении брак неграмотных крестьян (жених — униат, невеста — православная). Когда священник объявил, что будущим детям этой пары предстоит стать православными, известие не встретило никаких возражений у крестьян, но вызвало бурный протест дворянина, апеллировавшего к римскому папе и прокламации инсургентов. Лишь демонстрация указа заставила его подписаться. Пржевальский называл правительственное распоряжение «притеснением и насилием». «Что это за новость? — возмущался он. — Один государь постановляет законы, а другой отменяет?». Смутьян был препровожден в Оренбургскую губернию для несения гражданской службы 9.

С образованием Царства Польского его сейм неоднократно обращался к вопросам брачного законодательства. Однако вплоть до 1830 г. дебаты велись на национально нейтральной почве, главным образом о том, в чьей юрисдикции должны находиться браки — светской или церковной. В «кульминационный период польско–русского сближения»10 «польский выбор» сделали такие видные фигуры, как цесаревич Константин Павлович в 1820 и престарелый министр народного просвещения А. С.Шишков в 1826 г. Шаг брата императора потребовал особых поправок к законодательству об императорской фамилии и престолонаследии: род И. Грудзинской не принадлежал к числу владетельных домов. Неудивительно, что Константин поддерживал сближение двух народов посредством брачных союзов 11. О настороженном отношении к родству с поляками красноречиво свидетельствует история графа Г. Олизара, который после долгих колебаний решился просить руки русской девушки и получил отказ ее отца, героя 1812 г. генерала Н. Н.Раевского, мотивированный существованием «ипеЬагпёге insurmontable entre nous»\ В то же самое время заключали браки с польками осевшие в Царстве русские купцы, и их дети обычно исповедовали католическую веру 12.

Подавление восстания перевело законотворческую работу не только в другие инстанции, но и в принципиально иную политическую плоскость. Правда, первая попытка пересмотра прежних правовых норм успеха не имела. Предложение могилевского, позднее гродненского, губернатора М. Н.Муравьева определять исповедание потомства православно–католических пар согласно «Духовному регламенту» не встретило понимания ни у Блудова, представившего свои соображения по муравьевской записке, ни в Комитете по делам западных губерний, который специально обсудил ее на своем заседании. Отклоняя проект Муравьева, во всеподданнейшем докладе от 28 ноября 1831 г. Комитет ссылался на то, что «сим положится совершенная преграда в заключении брачных союзов между русскими и поляками и еще отдалится желаемое слияние сих двух племен». Документ подписали один из столпов предыдущего царствования А. Н.Голицын и вышедшие из окружения Н. М.Карамзина «молодые министры» Д. Н.Блудов и Д. В.Дашков 13. В результате Свод законов 1832 г. закрепил норму, соответствующую решению Государственного совета двухлетней давности 14.

В июне 1832 г. Синод рассмотрел представление обер–священни–ка армий и флотов, весьма остро ставившего вопрос об участии военных священников в заключении разноверных браков. В последние вступали как офицеры, так и солдаты, причем не только в Царстве Польском и западных губерниях, но и за их пределами. По сведепиям обер–священника, римское и униатское духовенство нарушало прерогативы православной церкви. Венчание по католическому обряду давало повод в нем же крестить и новорожденных, распространяя тем самым «между природными россиянами иновер–чество». Решение Синода, утвержденное затем императором, свидетельствует о том, что церковное ведомство активно участвовало в формировании польской политики самодержавия. Сила трактата 1768 г. в связи с прекращением «политического существования» Речи Посполитой объявлялась утраченной, и в Западном крае вводилась норма петровских времен. Что касается Царства Польского, то прежний порядок сохранял там свое значение лишь для браков между коренными жителями, в число которых личный состав воинских частей не включался. «Иначе, — рассудил Синод, — сии места сделались бы убежищем для желающих нарушить общий закон Государства Всероссийского»15.

* Непреодолимая преграда между нами (франц.).

Последнее уточнение представляется вполне логичным: в то время именно военные преобладали среди русского населения польских воеводств. И русское общественное мнение, и власть имущие опасались обольстительных и коварных полек. «Об управлении в Царстве Польском, — указывалось в отчете А. Х.Бенкендорфа за 1832 г., — высшее наблюдение имеет невыгодные сведения. Говорят, что женщины, коих влияние всегда в Польше сильно, совершенно овладели главными правителями и успели в том, что большая часть должностей… заняты людьми, принимавшими ревностное участие в мятеже». Намек на «главных правителей» был для Николая I предельно ясен: в его переписке с И. Ф. Паскевичем не раз обсуждалось поведение жены варшавского военного губернатора И. О.Витта, польки по национальности 16.

Принятые в 1832 г. правила в дальнейшем уточнялись, а сфера их применения расширялась. В 1834 г. последовал указ, разрешавший польским пленным вступать в браки с крестьянками и свободного состояния русскими подданными, «согласно с общими государственными постановлениями»/В том же году в связи с затруднениями, возникшими в Гродненской и Подольской губерниях, было установлено, что заключенные до 1832 г. брачные союзы продолжают регулироваться нормами соглашения с Речью Посполитой. Однако и эта уступка Петербурга сопровождалась комментарием, свидетельствовавшим о необратимости антипольского курса. «Что же касается до случаев, — говорилось в указе, — в которых один пол детей, по прежнему правилу, должен быть воспитан в господствующем вероисповедании непременно, а другой может, по воле иноверных родителей, быть воспитан в их вероисповедании, а может, по их согласию, и к господствующему быть присоединен: в сих случаях Святейший Синод предоставляет православному духовенству силою убеждения достигать того, чтобы все дети воспитываемы были в православии»17.

В первой половине 30‑х гг. развернулась подготовка общего закона «о союзах брачных» для Царства Польского, который вступил в силу в марте 1836 г. В то самое время, когда прусское правительство пошло по пути заключения тайного соглашения с частью католического епископата, вызвав жесточайшую конфронтацию Берлина и Ватикана 18, в Царстве Польском нарушение канонического права облекалось в форму юридической нормы. В основу статей о браках католиков и протестантов был положен компромиссный параграф старого трактата. Более того, допущенный к обсуждению проекта польский епископат сумел даже добиться некоторых уступок в пользу костела в этой части закона. Николай I решительно отверг институт гражданского брака, который являлся краеугольным камнем брачного законодательства действовавшего в Царстве Кодекса Наполеона. Надо сказать, что такая позиция властей, вполне отвечавшая устремлениям католического клира, оставалась неизменной и в дальнейшем, став к концу века явным анахронизмом. В вопросе о разноверных союзах, в которых один из супругов исповедовал православие, император не допустил никаких послаблений. Именно высочайшая редакция закона сделала преимущества православной церкви абсолютными 19. Нормы 1832 и 1836 гг. получили уголовно–процессуальное толкование в общеимперском Уложении о наказаниях (1845), остававшемся главным руководством при рассмотрении дел о смешанных браках до конца XIX в.

Итак, если один из супругов исповедовал православие, рожденные от такого брака дети должны были непременно последовать по его стопам. В противном случае, родителям грозило тюремное заключение сроком от одного до двух лет, а дети передавались на воспитание православным родственникам либо, за их отсутствием, назначенным правительством опекунам. Еще более суровая кара (лишение прав состояния, ссылка, телесные наказания) предназначалась инославному супругу, если тот «совратил» в свою веру православных членов семьи. Хотя заключение разноверного брака католическим или протестантским священнослужителями допускалось, он признавался государством лишь после совершения подобающего обряда также в православном храме. От православной церкви зависело и разрешение на развод. Духовенству «иностранных христианских исповеданий» под страхом различных санкций запрещалось преподавать катехизис малолетним православным, совершать требы и т. д.20. Ликвидируя еще одно упущение, правительство сделало непременным условием вступления в брак гражданских чиновников Царства Польского разрешение начальства. «Весьма справедливо, — откликнулся Николай I на соответствующее представление в 1840 г., — и удивляет, что правило сие раньше не введено»21.

Первоначально католичество и различные течения протестантизма ставились в равные условия как по отношению друг к другу, так и к государственному православию. В дальнейшем это равенство было нарушено. Протестанты сохранили ряд привилегий, облегчающих заключение смешанных браков. Во втором десятилетии XIX в. принимаются «особенные законы» для Финляндии и Остзейского края 22. Католическая же религия в правительственных сферах России рассматривалась сквозь призму польского вопроса. Чтобы убедиться в национально–политической природе конфессиональной стратегии самодержавия, необходим пространный экскурс в область представлений о различных исповеданиях.

По замыслу законодателя, последние выстраивались в своеобразную иерархическую пирамиду, место в которой определяло их права и взаимные отношения. Вершину ее венчало православие, в наибольшей степени поддерживаемое средствами государственного бюджета, пользовавшееся особым покровительством законов, располагавшее практически полной монополией на миссионерскую деятельность. «Царь православный» упоминался в тексте государственного гимна, православие являлось неотъемлемым атрибутом Императорского дома. Ступенью ниже располагались «инославные» или «иностранные» христианские исповедания, к которым принадлежали католицизм и разновидности протестантизма. В данном случаегосударственная опека ограничивалась преследованием возникших на их почве «изуверных» сект и запретом перехода инославных в нехристианские конфессии. Согласно официальной статистике, на католиков приходился довольно незначительный процент преступлений против веры. Известны случаи участия поляков в мистических течениях, но в целом сектантство в России имело протестантскую родословную и втягивало в свою орбиту главным образом православное население страны 23. Еще ниже в конфессиональной «табели о рангах» располагались «терпимые иноверческие исповедания» — иудаизм, ислам, буддизм. Руководствуясь в своей политике иерархическим принципом, самодержавие сохраняло за собой максимальную свободу маневра. Как емко обобщил знаток вопроса К. П.Победоносцев, отношение государства к неправославным исповеданиям «практически выражается… в неодинаковой форме, со множеством разнообразных оттенков, и от непризнания и осуждения доходит до преследования» 24.

Из числа инославных конфессий католицизм стоял ближе других к православию, как с точки зрения догматики, так и по созвучности тому общественно–политическому строю, в сохранении которого видела свою миссию правящая династия. В 40‑е гг. XIX в. на самом высоком уровне велась переписка о «невнимании и равнодушии к исполнению христианских обязанностей… между жителями Царства Польского». Полагая, что за небрежением к делам веры кроется «вредный образ мыслей», власти были всерьез озабочены упрочением религиозных чувств в среде католиков 25. Распоряжения того же времени по округу пахотных солдат Витебской губернии показывают, что его начальство стремилось опереться не только на православное, но и католическое духовенство 26.

Особенно четко позиция правительства формулировалась после европейских потрясений середины XIX в. Сохранилась уникальная стенографическая запись аудиенции, данной Николаем I католическому епископату в 1848 г. (полностью публикуется в Приложении № 3). «Все… смуты, — говорил император иерархам церкви, — происходят от недостатка религии. Я не фанатик, но верую твердо. Знаю, что человек умом всего постигнуть не может, что есть такие предметы, которых разбирать невозможно; нужно возложить упование на Промысел и верить; отсюда упадок протестантизма, ибо он основывал все на разуме человеческом». Иное дело католицизм. «Я не хочу новой веры, — продолжал Николай, — знаю старую католическую и желаю утвержденья ее как безопасной для государства». Не исключено, что на позицию монарха оказали влияние его беседы с министром статс–секретарем по делам Царства Польского И. Туркулом, не однажды выступавшим в роли толкователя вопросов, связанных с католицизмом. Прагматизм Николая полностью разделял будущий наместник Царства Польского протестант Ф. Ф.Берг. «Католическая религия, — заметил он в 1851 г. в частной беседе, — иногда очень полезна правительствам, потому что она помогает им удержать народ в узде»27. Хотя третья четверть XIX в. была отмечена нарастанием догматических разногласий между католицизмом и православием, их близость не переставала отмечаться современниками, а старокатолическое движение открывало определенные возможности для диалога 28.

В то же время непримиримо враждебной католическая вера продолжала оставаться в глазах господствующей в России церкви. Духом вековой борьбы с «латинством» веяло от процветавшей под покровительством Святейшего Синода антикатолической публицистики. С огромным трудом самодержавная Россия находила общий язык с папским престолом. И все же главной детер–минантой правительственной линии в отношении католицизма выступал, как правило, польский фактор. На это прямо указывают разного рода инициативы по «располячению католицизма»: предпочтение, оказываемое католическим священнослужителям–неполякам, устранение польского языка из богослужения и т. д. Показательно, что после восстания 1863–1864 гг. Д. А.Толстой уже «не считал необходимым заботиться о чистоте католицизма» 29.

Несмотря на всю жесткость правовой регламентации, «разноверные» браки получили значительное распространение. «Всем очень памятны, — доносил Синоду Иосиф Семашко в 1845 г., — неприязненные толки о сем законе в западных губерниях и, между прочим, предсказание, что после оного смешанные браки прекратятся. Между тем, слава Богу, со времени воссоединения униатов к православной церкви браков сих было: по епархии Литовской 1927, по Могилевской 301, по Минской 825, по Полоцкой 204. Да замечательно и постепенное увеличение тех браков по Литовской епархии за каждый год в следующей прогрессии: 7, 71, 162, 278, 482 и, наконец, в истекшем году 760. Это показывает, с одной стороны, спасительное сближение духом иноверцев с православными, а с другой, удостоверяет, что народ более понимает пользу закона, нежели партии, увлекаемые иногда побуждениями, не совсем похвальными». В последующее десятилетие количество «разноверных» браков по Литовской епархии (Виленская, Гродненская и Ко–венская губернии) стабилизировалось на уровне около 700 в год, а всего их было заключено в 1839–1859 гг. до 15 тысяч. «Это столько же будущих семейств, приобретенных православной церковью», — с удовлетворением констатировал Семашко 30. Таким образом, только в одной епархии николаевское законодательство коснулось нескольких десятков тысяч человек.

Надо полагать, что приводимые архиереем цифры фиксировали главным образом браки простолюдинов–католиков с недавними униатами. Из епархий Западного края Литовская выделялась многочисленным крестьянским населением католического исповедания. Да и едва ли не главную озабоченность у Семашко вызывали ксендзы, препятствовавшие заключению смешанных браков в крестьянской среде 31. «Множество римско–католических семей, связанных узами родства с униатами, — писал уроженец Минской губернии Т. Корзон, — неожиданно увидело их в великорусском облачении… На протяжении нескольких десятков лет сохранялись прежние личные контакты между группами соплеменников, разделенными религиозным обрядом»32. В высшем сословии готовность поляков к вступлению в брак с русскими во многом зависела от семейных традиций 33. Большая толерантность наблюдалась там, где присутствовали космополитические или уго–довые настроения. Нередко такая атмосфера была характерна для польских аристократических родов.

В первое десятилетие царствования Александра II вопрос о смешанных браках многократно поднимался в связи с необходимостью урегулирования отношений России с Ватиканом. Как минимум четыре комитета — под председательством К. В.Нессельроде в 1856 г., Комитет министров в 1859–1860 гг., руководимой Д. Н.Блудовым в 1862 г. и Комитет по делам Царства Польского в 1864 г. — один за другим обсуждали возможности его новой постановки. За образец бралось заключение браков в присутствии священнослужителей обоих исповеданий, допускавшееся апостольским престолом в ряде поликонфессиональных регионов Европы — Баварии, Венгрии, Рейнской провинции. Высшие петербургские сановники и сам император определенно склонялись к отмене ограничительных норм николаевского законодательства 34. Зная, по всей видимости, о веяниях в верхах, польская сторона также проявляла в этот период повышенную активность. В 1859 г. подольское дворянство включило в свой всеподданнейший адрес просьбу об уравнении католиков в правах с православными. Конфессиональную принадлежность потомков «разноверных» пар предлагалось определять в соответствии с правилами 1768 г.35. В последние дни 1861 г. на заседании Совета министров обсуждалась записка П. А.Валуева о смешанных браках. Автор был уверен в успехе и просчитался. «Решили, — записал великий князь Константин Николаевич в своем дневнике, — в теперешнюю минуту вопроса о смешанных браках не трогать ради польских дел и чтоб не возбудить неудовольствия в нашем духовенстве и подавать теперь же разные другие более мелкие облегчения церквам» 36. Таким образом, целый комплекс обстоятельств («польские дела», однако, на первом месте) препятствовал отказу от законодательства 30–40‑х гг.

Следует отметить, что церковные реформы 60‑х гг. были начаты и протекали под прямым воздействием положения на западных окраинах 37. Сторонники ревизии правовой системы пытались подготовить ее мерами частного характера. Став наместником Царства Польского, Константин Николаевич в конце 1862 — начале 1863 гг. по меньшей мере дважды обращался к Александру II с просьбой о позволении, в нарушение буквы закона, не требовать со вступающей в брак православно–католической пары подписки о воспитании будущего потомства в лоне государственной религии. Свои ходатайства великий князь аргументировал тем, что, «по местным обстоятельствам, весьма желательно, чтобы в случае намерения лица римско–католического вероисповедания вступить в брак с лицом, принадлежащим к православной вере, не были делаемы никакие затруднения». Иными словами, Константин стремился обратить смешанные браки в инструмент русско–польского сближения. Александр II шел навстречу пожеланиям брата и, наконец, уполномочил его решать подобные вопросы самостоятельно. Однако, когда весной 1864 г. сменивший великого князя Ф. Ф.Берг попытался получить те же полномочия, из Петербурга последовал отрицательный ответ. На западных рубежах Империи догорало польское восстание. В условиях ухудшения отношений с Ватиканом любые уступки могли быть истолкованы как проявление слабости России 38. В столице «обстоятельства постоянно отбрасывали дело назад» вплоть до весны 1865 г., когда, несмотря на отчаянное сопротивление обер–прокурора Синода, все же состоялось решение об отмене подписок для Остзейского края, сохранявшее силу в течение двух десятилетий. «Вне этих губерний оказалось невозможным», — писал Валуев А. Г.Тройницкому 39. Реальный шанс общего пересмотра законодательства был упущен, и притом очень надолго.

Более того, предпринимались шаги по расширению сферы его применения. В начале 70‑х гг., когда в Царстве Польском, по инициативе православного духовенства, был поднят вопрос о дополнении закона 1836 г. регламентацией браков католиков с униатами, выбор делался между правовыми моделями католически–протестантских и православно–католических союзов. «Определенно неясно, — гласит документ того времени, — в каком отношении в деле смешанных браков должно находиться греко–униатское исповедание к римско–католическому и следует ли разуметь… под другими христианскими исповеданиями и униатов или исключать их отсюда». Ввиду общей предрешенности судьбы униатства окончательный вердикт законодателя был очевиден. Еще в начале 60‑х гг. Александр II распорядился считать, что «гре–ко–униаты только признают верховную власть папы, а все прочие догматы и обряды остались те же, что в православной церкви». Смешанные браки прямо назывались главной причиной «совращения» униатов в католичество: «русская народность и греко–униатское исповедание… много от смешанных браков потеряли»40.

Установлением «законного» вероисповедания в восточных губерниях Царства Польского занимались специальные комиссии, в составе которых преобладал русско–православный элемент. «Если любой из супругов был униатского обряда, — свидетельствует современник, — детей считают православными, вопреки очевидной правовой норме, так как закон 1836 года о смешанных браках… никогда не применялся по отношению к бракам между латинянами и униатами». Православными также объявлялись все некогда крещенные униатскими священниками лица, даже в том случае, если оба их родителя принадлежали к римско–католической конфессии. «Воссоединение униатов с православием, — писал О. Елен–ский, — дало право православному духовенству требовать, чтобы дети тех католических родителей, которые были крещены униатскими священниками, хотя бы даже задолго до акта воссоединения, числились бы православными, а таких было очень много… Я знавал много таких польских семей, где все дети были католики и только один, потому что его крестил униатский священник, должен быть, волею–неволею, православным… Вследствие этого, выходила в семьях путаница и религиозная, и национальная, тем более неприятная, что давала право вмешиваться в дело семьи и духовенству, и полиции… Очень часто бывали случаи, что родители уклонялись исполнять требования духовенства и полиции, и за сим следовала ссылка или тюрьма»41.

Ограничения в отношении конфессионально неоднородных супружеских пар касались не только вероисповедания детей. Например, в середине 60‑х гг. в Комитете министров обсуждался вопрос о том, могут ли православные и лютеране, состоящие в браке с католиками, приобретать землю в Западном крае. Как утверждали сторонники новой запретительной меры, «русские, женатые на польках, подчинялись их влиянию до такой степени, что даже политическая благонадежность их становилась сомнительною»42. Брак государственного служащего с католичкой открывал простор для всякого рода инсинуаций, приобретавших в периоды обострения русско–польского противостояния подлинно маниакальный характер. Так, пропольское якобы направление министра внутренних дел П. А.Валуева некоторые современники склонны были связывать с его женой–полькой 43. Рассказ лично знавшей последнюю М. А.Милютиной позволяет серьезно усомниться в этом мнении. «После смерти первой жены (рожденной Вяземской), будучи губернатором в Митаве, он, — пишет о Валуеве Милютина, — пленил дочь местного полицмейстера Вакульского (католика и поляка) и женился на этой девице… М-me Валуева оказалась… совершенно немецкого свойства (она по матери немка–лютеранка, хотя ее сестра и брат католики)»44. В распространении смешанных браков виделась одна из причин недееспособности русских чиновников Царства Польского и Западного края. В «Наставлении русскому своему сыну перед отправлением его на службу в западные русские области» (см. Приложение № 5) А. Востоков буквально заклинал молодых чиновников сторониться опасных полек 45. В бумагах варшавского генерал–губернатора И. В.Гурко, относящихся к середине 80‑х гг., находим тревожное сообщение о том, что польские жены русских должностных лиц «конверты распечатывают»46. П. А.Шувалов не получил в 1889 г. высокого назначения в Киев из–за польского происхождения своей матери. Публикуемая нами в Приложении № 2 армейская сводка ограничений по национально–религиозному признаку (1888) ставила знак равенства между католиками и состоящими в браке с католичками. Как писал в своем дневнике А. А. Половцов, Александр III «запретил назначать батальонных и чуть ли не ротных командиров из женатых на католичках офицеров» 47. Любопытно, что ужесточение «брачно–служебных обычаев» в этот период происходило на фоне затяжного скандала, разразившегося в самой императорской фамилии вокруг сочетания ее членов с неправославными.

Отдавая дань очарованию польских женщин, русское общественное мнение отводило им совершенно определенную роль в противоборстве двух народов. «В польских семьях, — формулировал это поистине всеобщее убеждение Ю. Ф. Самарин, — ежедневно повторяется в своеобразной форме библейское сказание…: злой дух Польши в образе ксендза–духовника запускает свое жало в сердце жены, а жена, в свою очередь, мутит воображение и совесть мужа». Эта схема была воспринята и представителями власти 48. Сходное наблюдение, в иной, разумеется, тональности и уже прямо относящееся к смешанным бракам, находим у польского мемуариста. «Мы были как бы орудием в руках женщины, черпавшей свою моральную силу… в учении церкви, — писал Ю. Довбор — Мусницкий. — Если нам известны… люди польского происхождения, отрицающие свою национальную принадлежность, то только потому, что их матери не были польками. Роль мужчин в этой борьбе с утратой национальности в определенной степени бы/;а второстепенной»49.

Национально–культурный климат в семьях, основанных на смешанных браках, отличался большим разнообразием. В каждом конкретном случае для ассимиляции требовался сугубо индивидуальный, иногда продолжительностью в несколько поколений, срок. В этом отношении показательна история семьи, поведанная в воспоминаниях В. А.Соллогуба. Его дед в числе прочих польских магнатов прибыл ко двору Екатерины II и впоследствии женился на русской. Также женатый на русской, отец мемуариста был католиком, причем человеком весьма религиозным, но лишь «немного» говорил по–польски. «Отец мой, — резюмировал рассказчик, — от одного берега отстал, а к другому не пристал». Сам В. А.Соллогуб известен уже как русский литератор пушкинского круга 50.

Иная ситуация описана в «литовских» воспоминаниях С. В.Ковалевской, дочери генерала В. В.Корвин — Круковского и Е. Шуберт. Ее бабка по отцу была русской, и «сам он по своим склонностям был наполовину русским, тем более что… большую часть своей жизни провел в России и с ранней молодости служил в царской армии». Несмотря на то, что оба родителя старались соблюдать нейтралитет в национальных вопросах, в семье, вырастившей выдающегося математика, «как… в большинстве семейств, живущих у границы, существовали две противоположные и враждебные партии — русская и польская». Горячей приверженкой «польской партии» стала воспитанная в греко–католической вере С. В. Ковалевская 51.

Еще один пример — жившая в Минской губернии семья В. Д. Спа–совича: отец — православный поляк, полностью сохранивший национальное самосознание («психологические черты первых неофитов николаевского православия, типичные, всеобщие» 52), мать — полька–католичка. «Этот бедный человек, — писал об обосновавшемся в Петербурге В. Д. Спасовиче ксендз Т. Остоя, — сын бывшего униата, православный по закону, а в душе настоящий поляк, не мог найти выхода из внутреннего разлада иначе как в объятиях религиозного безразличия…, утратил связь с верой предков». Женись он, на русской, уже следующее поколение, по прогнозам Остои, окончательно оторвалось бы от национальной почвы 53. Сестра Спасовича, согласно свидетельству Н. И.Костомарова, «даже не знала ни слова по–русски, несмотря на то, что крещена в православной вере»54.


Громкую известность получила история примкнувшей к польским повстанцам 1863 г. Анны Пустовойтовой, но лишь недавно, благодаря изысканиям Р. Бендера, документально раскрыты некоторые ее правовые аспекты. Усвоенная историографией традиция прошлого столетия гласила, что дочь православного офицера и польки–католички была крещена в православии и лишь много позднее, чтобы избежать заключения в православный монастырь, объявила себя католичкой, указав неверную дату рождения (1832 г. вместо 1838)55 На самом деле и сама Анна Хенрыка, и ее младший брат (вероятнее всего также младшая сестра Юлия, подобно матери, вышедшая замуж за русского офицера) приняли крещение в католическом храме. На нарушавшем закон обряде в деревенском костеле под Люблином присутствовал отец 56. Такие сельские крестины, впрочем, не были единичным случаем 57. Надо полагать, что противоправное действие сохранялось в тайне, хотя Анну воспитывала ревностная в делах веры бабка по матери, а начальное образование она получила у люблинских визиток.

Найденные нами архивные данные вносят ряд существенных уточнений в историю Пустовойтовой, позволяющих понять логику поведения властей. Первоначально Анну действительно считали православной, и монастырь ей грозил как мера пресечения антиправительственных демаршей. Православными значились все дети подполковника Т. П.Пустовойтова в его послужном списке за 1851 г.58. Очень скоро, однако, у властей появились сведения о переходе девушки в католичество, и тогда заключение в обитель, в соответствии с Уложением о наказаниях, стало трактоваться как способ «увещания к возвращению к православию». Тем временем, по просьбе матери Анны, епископ луцко–житомирский К. Боровский представил копию метрического акта, подтверждавшего изначальную принадлежность подозреваемой к католической церкви. Согласно объяснению прелата, брак родителей Анны был заключен до введения новых правил 1832 г., под действие которых Пустовойтов–отец подпадал, не являясь коренным жителем Царства Польского. В этом же духе дело излагалось и в прошении матери Анны на имя императрицы. «Она (дочь. — Л. Г.), — говорилось в прошении, — быв окрещена по обряду римско–католической церкви, хранила только твердо веру, данную ей святым крещением, и ни в каком случае отступницею от православной церкви почитаема быть не может».

Однако, лично изучив представленный епископом документ, киевский генерал–губернатор И. И.Васильчиков обнаружил вопиющее противоречие: запись в нем гласила, что в 1838 г., когда родилась Анна, ее матери было 17 лет. «Останавливаясь вниманием на летах последней, — делился Васильчиков своим открытием с шефом жандармов, — трудно предположить, чтобы она вступила в брак прежде издания закона 1832 года о браках… Следовало бы в таком случае считать…, что она вступила в брак имея 11‑ть лет от роду, но брак в таком возрасте не мог быть допущен ни по законам гражданским, ни церковным. Поэтому я думаю, что мать Анны Пустовойтовой вступила в брак позднее издания закона 1832 года, и дочь ее, о которой идет дело, по закону, должна принадлежать к православной пастве». Дальнейший ход расследования прервал побег Анны весной 1862 г. за границу 59.

Таким образом, реконструкция Р. Бен дера нуждается в нескольких коррективах. Фальсифицировалась не дата рождения девушки, а время вступления в брак ее родителей (в действительности они поженились в 1837 г.), т. е. надежды возлагались на известное нам разъяснение 1834 г. Спасительным рубежом был не 1836, а 1832 г. Это, собственно, и сделало обман слишком явным. Подложные же метрики в архивном деле не упоминаются вообще.


Оригинальный выход избрал для себя получивший русское воспитание и не знавший с детства польского языка шестидесятник П. И. Огородников. «Я не поляк (мой отец был русским), я не русский (моя мать — полька), — читаем в его дневнике. — Я славянин (в моих жилах течет славянская кровь)»60. В конце 60‑х гг. в качестве эмиссара польской эмиграции был выслан в Россию А. Крыловский, отец которого являлся православным, а мать — католичкой 61.

Показателен пример В. Г. Короленко, детство которого, проведенное на Волыни, пришлось на драматические для тех мест 60‑е гг., когда игра ребят «в поляков и русских» заменила все другие, когда обнаружились разногласия в семье (отец — русский, мать — полька), когда встал мучительный вопрос: «кто я?». В житомирский период в душе будущего писателя возобладали «те чувства, мысли, впечатления, какие она получала от языка, литературы и вообще культурных влияний родины… матери». Это тем более примечательный факт, что с оживлением польского национального движения общение внутри семьи, по настоянию отца, перешло с польского языка на русский. Вопрос о «национальности» Короленко оставался в «неопределенном положении» до тех пор, пока его не разрешили привязанность к русской литературе и приобщение к «общерусскому освободительному движению» 62.

На рубеже 80–90‑х гг. в своих «Записках отшельника» К. Н.Леонтьев рассказал о выпускнике Московского университета, избравшем для себя стезю православного священника. «В семье его были этому серьезные препятствия: отец его православный, но мать — католичка, и она приходила в ужас от мысли, что сын ее будет схизматическим священником. Она тревожила совесть религиозного сына угрозой, что ей перед смертью ксендзы не дадут причастия». Молодой человек все же своей цели добился, став священником в одном из значительных городов Западного края, откуда, видимо, и сам был родом 63.

Выходцем из русско–польской семьи был А. И.Деникин, детство которого прошло в Царстве Польском. «Отец, — вспоминал он, — прослужив в Польше 43 года, относясь к полякам и к языку их без всякого предубеждения, все понимал, но не говорил вовсе по–польски. Мать впоследствии старалась изучить русский язык, много читала русских авторов, но до конца своей жизни говорила по–русски плохо… В доме у нас отец говорил всегда по–русски, мать — по–польски, я же — не по чьему–либо внушению, а по собственной интуиции — с отцом — по–русски, с матерью — по–польски»64.

П. О. Добужинский, дед известного художника и потомок древнего польско–литовского рода, всю жизнь прослужил в Петербурге, сохраняя польское самосознание. «Хотя он, будучи католиком, был два раза женат на православных, и все дети по закону того времени были православными, — вспоминал Добужинский–внук, — в нашей семье по фамильной традиции держались некоторые польские обычаи… Со своими детьми он всегда говорил по–русски и лишь изредка с моим отцом говорил по–польски». Примечательно, что католические обычаи чтились и в семье православного отца художника 65. Роль в ассимиляции нерусских семей конфессионального начала вообще и смешанных браков в особенности отмечал в своих мемуарах другой корифей «Мира искусства» А. Н.Бенуа 66.

Обязательное обращение детей в православие многих вообще отталкивало от заключения «разноверного» союза. Отрицательно относились в 40‑е гг. к бракам с русскими поляки — студенты Московского университета 67. Сходных правил придерживался представитель военной среды Ю. Довбор — Мусницкий, считая, что, женившись на православных, его соотечественники «теряют свое имя для Польши»68. Потомки же смешанных браков активно пополняли ряды так называемых «мнимо–православных», официальная принадлежность которых к государственной церкви скрывала либо их тайную приверженность католицизму, либо религиозную индифферентность. Весьма частое соединение брачными узами таких «мнимо–православных» с католиками приводило к созданию семей с определенно польским обликом 69. Так что вместо ожидаемого обрусения поляков могла наблюдаться реполониза–ция: православный супруг начинал говорить в семейном кругу по–польски и даже тайно переходил в католическую веру. Многочисленные примеры подобной эволюции дает московская Полония 80‑х гг., причем в большинстве выявленных В. Дзвонковским случаев это семьи, состоявшие из католиков–мужей и православных жен. Ограничимся ссылкой на биографию А. Ледницкого. Известный московский адвокат венчался с православной невестой в католическом храме по фальшивой метрике и, не без риска навлечь на себя судебное преследование, также в костеле крестил своего сына от этого брака. Примечательно, что оба раза обряд совершался за пределами Москвы: в первом случае в Нарве, во втором — в Твери 70.

В зонах компактного расселения поляков (Царство Польское и западные губернии) национально–политический кризис 60‑х тт. породил упорный бойкот всего русского. «В царствование Александра I, — пишет польский мемуарист, — отдавали руку русским польские аристократки, при Николае I — уже одни обедневшие шлях–тянки, порой убогие учительницы, видевшие в этом замужестве единственный способ обеспечить себе собственный угол и семейное тепло; после последнего перелома, за исключением немногочисленных «последних жертв», питавших заблуждение, что, выйдя за представителя русской власти, они смогут смягчить наносимые народу удары, браки заключали исключительно политически безответственные женщины»71. «Известно, — сообщает другой хорошо информированный современник, — что после польского восстания 1831 года в Литве много овдовевших полек повыходили замуж за молодых русских офицеров. Такого явления после восстания 1863 года в Вильне не было; напротив, оставались без замужества много польских барышень молодых и красивых». Аналогичную перемену зафиксировал на материале Юго — Западного края польский исследователь Т. Эпштейн 72. «Подрастающим барышням говорилось: «Помни, что существуют три категории мужчин, которые для тебя не должны быть мужчинами: женатый человек, ксендз… и, естественно, москаль»», — так образно описывает сложившуюся обстановку С. Кеневич 73.

В Западном крае и в еще большей степени — в Царстве Польском русское присутствие было персонифицировано прежде всего служилым военно–чиновничьим элементом. В демографическом плане это обстоятельство обеспечивало среди русских значительное численное преобладание мужчин над женщинами. Понятно, почему в 30–50‑е гг. свыше половины зарегистрированных в варшавских православных приходах браков относились к категории «разноверных». Хотя в дальнейшем диспропорция несколько сгладилась, даже в 1902–1911 гг. в Варшаве было заключено 1936 браков православных мужчин с католичками и всего лишь 109 браков католиков с женщинами православного исповедания 74. Частная жизнь военных и гражданских служащих, а также членов их семей в наибольшей степени зависела от воли правительства, с недоверием относившегося к породнению своих представителей с поляками.

Вместе с тем три последние царствования были отмечены невиданным ранее проникновением поляков в русскую и русских в польскую среду. Рост численности поляков за пределами территории их исторического расселения имел двоякие последствия. С одной стороны, увеличилась возможность заключения браков внутри своей, польской, общины, с другой — неизбежно множились смешанные браки. Последняя тенденция усиливалась также возросшей в пореформенную эпоху мобильностью простолюдинов. Выходцы из нижних этажей польского общества, попадавшие в Россию как добровольно, так и не по своей воле, были гораздо более подвержены ассимиляции (в частности через смешанные браки), нежели их, благородные сородичи. Наконец, с середины века начало вступать в брачный возраст поколение, чья конфессиональная Принадлежность определялась на основании законодательства 30‑х гг.

С порождаемыми «разноверными» браками проблемами была хорошо знакома и русская провинция. Весомое тому подтверждение — воспоминания Л. М. Савелова о жизни в далекой от польских земель Воронежской губернии рубежа столетий, сочинение, в котором мемуарное начало удачно сочетается с профессиональными разысканиями по генеалогии. Один из Героев Савелова «женился, вопреки, конечно, воле родителей, бывших заядлыми поляками, хотя его мать была не полькой, а немкой». В другом «чувствовалось что–то фальшивое, полученное, видимо, от матери–польки». В третьем случае рассказывается о польском семействе врача, жена которого «много напортила мужу и детям своей нетерпимостью к русским», воспрепятствовав счастливому браку дочери, а мужа и сыновей послав на службу и учебу в Царство, где они так и не смогли прижиться (один из сыновей впоследствии женился на дочери русского купца)75.

Особым укладом отличалась жизнь в местах ссылки польских повстанцев и конспираторов. Оторванность от национально–культурной среды вызывала как тягу к обособлению во имя сохранения собственного «я», так и потребность в приспособлении к новой реальности, в контактах с местным населением. Столь противоречивая ситуация, являясь источником присущего ссыльным душевного разлада, служила питательной почвой для диаметрально противоположных взглядов на браки с православными. «Одной из тяжких провинностей, оскорбляющих достоинство нашего положения, почти за политическое преступление, — писал в своих воспоминаниях В. Станишевский, приговоренный в 1849 г. к службе рядовым в отдельном Оренбургском корпусе, — почитали мы соединение узами брака с москевками. На самом деле такой подход не был излишне суровым. Женатый на москевке, втянутый в соответствующие имущественные и семейные отношения, привязывал себя к месту изгнания, забывал о возвращении на родную землю, практически отрекался и от своей прежней семьи, и от родного языка. До свадьбы не–веста–москевка обычно играла в польскую дудку; училась щебетать по–польски, ходила в наш костел, мечтала о Варшаве и т. п. После свадьбы все шло иначе. В доме такого отступника ты уже не услышишь польской речи; муж должен был сопровождать жену в церковь, а в свой костел ходил украдкой. А дети? Сыновья польской крови обращались в москалей, ненавидящих племя отца своего». За десятилетие, проведенное мемуаристом на чужбине, по его свидетельству, из нескольких сотен «соизгнанников» лишь единицы женились на русских. «Такого рода воздержанность, — заключал Ста–нишевский, — можно почитать за высшую добродетель»76. Перед сложным выбором оказывались семейные ссыльные после амнистии. «Возвращаться, навлекая на себя, жену, а позднее детей остракизм… со стороны польского окружения, или остаться, решившись на медленную ассимиляцию», — так формулирует эту дилемму современный исследователь З. Опацкий 77. Вопрос о «разноверных» союзах сохранил свою остроту и после 1863 г., причем, как и прежде, преобладающим было отрицательное отношение к бракам с сибирячками 78.

Итак, определенно не права С. Ковальская — Гликман, полагая, что в местах ссылки смешанные браки «не вызывали никакого противодействия»79. В то же время было бы ошибочным целиком полагаться на только что приведенное свидетельство Станишевского. Даже в сибирских условиях соединение поляков семейными узами с православными не вело однозначно к денационализации осужденных. Свое отношение к «отступникам» сообщество ссыльных определяло прежде всего по языку общения в их семьях, где нередко в обиходе был не русский, а польский 80. Давая правильную, на наш взгляд, оценку национальному изоляционизму, иркутский исследователь Б. С.Шостакович излишне прямолинейно связывает его со «сторонниками консервативных националистических взглядов»81. Не следует также забывать, что ссыльным зачастую были доступны только партии с женщинами более низкого общественного положения, а шляхтичам, даже после лишения их прав состояния, мезальянс мог казаться неприемлемым по соображениям сословного характера. С демократизацией социального состава и идейных позиций участников польского национального движения это предубеждение играло все меньшую роль.

«Разноверные» союзы в кругу самих ссыльных порождали порой весьма оригинальные подходы к национальному воспитанию детей. Находясь в 80‑е гт. в Сибири, с одним из них имел случай познакомиться В. Г.Короленко. «Шиманские, — такую фамилию носило семейство, о котором поведал писатель, — развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу… У него будет пока два отечества… Поэтому они будут жить… то в России, то в Польше. Таким образом мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину»82.

В том, что архаичное законодательство о смешанных браках отличалось необычайной долговечностью, велико участие русской православной церкви. Даже в 1916 г. изданный Харьковской епархией «Православный антикатолический катихизис» отрицал — совсем в допетровском духе, со ссылкой на VI Вселенский собор, — возможность брачных союзов православных с католиками, в том случае если «еретики» не согласятся на смену вероисповедания 83. Свое исключительное право на детей от смешанных браков православная церковь рассматривала в качестве компенсации за отступление от канонических предписаний 84.

Не меньшая жесткость, впрочем, была присуща позиции костела, также охотно апеллировавшего к букве канонического права. Когда в конце 80‑х гг. директор одной из петербургских гимназий попросил состоявшего в ее штате ксендза перевести пассажи канонического права, толкующие об отношении католиков к православию, тот предупредил, что в тексте будут фигурировать «схизматики» и «еретики». «Мы люди образованные, — звучал ответ директора, — я для вас, а вы для меня еретик»85. Несмотря на суровые карательные санкции, достаточно распространенным явлением был отказ ксендза исповедовать своего состоящего в браке с православным прихожанина. В таком положении оказалась, например, мать А. И.Деникина. Вождь белого движения подробно рассказывает в своих воспоминаниях о том, как она пыталась сохранить в тайне решение ксендза, требовавшего воспитания сына «в католичестве и в польскости», как о конфликте стало известно отцу, русскому офицеру, как тот ходил объясняться к священнику, и, идя на попятную, последний умолял не предавать дело огласке 86. В 1891 г. католическое духовенство во всей Империи было практически отстранено от процедуры заключения браков с участием православных, и его место заняла… полиция, выдавая свидетельства о внебрачном состоянии и правоспособности католиков 87.

Нет ничего удивительного в том, что указ «Об укреплении начал веротерпимости», работа над которым развернулась в преддверии первой российской революции, стал полной неожиданностью для общества 88. Между тем принятие этого основополагающего документа не означало полного разрыва с прошлым. Допустив свободный переход из православия в другие христианские конфессии, указ 17 апреля 1905 г. лишь косвенным образом ослаблял действие старых юридических норм. Он не вводил новых правил, регулирующих порядок заключения «разноверных» браков и определения конфессиональной принадлежности рожденных в них детей. На стадии подготовки закона важной вновь оказалась позиция государственной церкви, представители которой утверждгши, что существующее законодательство воспринимается населением как должное, и запугивали министров опасными последствиями его отмены. По словам митрополита Санкт — Петербургского и Ладожского Антония, оно «обычно не вызывает на себя особых нареканий и признается на практике тягостным собственно в тех случаях, когда под действие… подпадают браки между иноверцами и мнимо–православными из упорствующих и отпавших». После отказа от законодательного регулирования вероисповедания детей «есть полное основание опасаться, что православное духовенство, подобно католическому в настоящее время, будет по мере сил противиться заключению смешанных браков». Не преминул архиерей предостеречь и от неизбежного, по его мнению, «семейного разлада». Товарищ обер–прокурора Синода

2. К. Саблер также утверждал, что «протесты против этого постановления бывали в единичных случаях, но вызывались не столько религиозными, сколько национальными соображениями». Долголетнее применение законодательства, напоминал ближайший сподвижник Победоносцева, «способствовало умножению чад православной церкви». Кроме того, отмена его затруднила бы разрешение браков православных со старообрядцами, которые в юридическом отношении предполагалось приравнять к «разноверным» союзам 88.

Хотя в процессе упомянутой дискуссии высказывалось опасение, что нежелание перемен только стимулирует исход из православия, вопрос так и не получил разрешения в указе 17 апреля и был похоронен в особом совещании под председательством реакционера А. П.Игнатьева, в прошлом, кстати, киевского генерал–губернатора 90. Было отвергнуто и предложение о ненаказуемости инославных священнослужителей за бракосочетание «разноверной» пары 91. Лишь по достижении 14-летия («возраст религиозного самоопределения») дозволялась — именно в этом революционный смысл указа о веротерпимости — перемена исповедания.

Указ привел в движение население российско–польского погра–ничья и вызвал замешательство в рядах чиновничества. ««Упорствующие» (их было около 100000), — писал Евлогий о бывших униатах, — хлынули в костелы, увлекая за собой смешанные по вероисповеданиям семьи». И. Корвин — Милевский рассказывает случай, когда католическую веру приняли, с согласия отца, православного священника, две его дочери, опасавшиеся, что иначе не смогут выйти замуж: в их расположенном в западных губерниях селении, где до 1905 г. не было и 5 % католиков, за какую–то неделю вовсе не осталось православных. Прибывшие в Петербург в сопровождении игуменьи местного монастыря мужики из Седлец–кой губернии были допущены к царю и спросили растерянного Николая II, «правда ли, что он принимает католическую веру», — подобный слух довольно широко распространился не без участия польских помещиков и ксендзов 92.

После обнародования указа о веротерпимости, когда действующее законодательство должно было приводиться в соответствие со вновь провозглашенными принципами, появилась обширная юридическая литература, в которой скрупулезно систематизировались все правовые нормы и давались рекомендации по их изменению. Тон этой литературы весьма критичный. «Никакой обязанности воспитывать малолетнего в той, а не в иной вере, — считал 3. В. Познышев, — закон на родителей возлагать не должен»93. Было убедительно показано, что отмена уголовного преследования за религиозные преступления невозможна без коренной корректировки Устава духовных дел иностранного исповедания, т. е., по сути, разрушения традиционной иерархии конфессий 94. Этого, как известно, не произошло. «Всякие коллизии, возникающие между вероисповеданиями по поводу смешанных браков и рождающихся от таковых детей, — констатировал в 1916 г. Н. С.Тимашев, — решаются безусловно в пользу господствующей церкви». Для периода между двумя революциями это подтверждается как судеб–но–полицейскими материалами, так и документами, исходившими от Ватикана 95. «Наша веротерпимость в своих основаниях, — делал вывод В. Н.Ширяев, — глубоко проникнута соображениями национальной политики»96.


Д. Н.Блудов в 30‑е гг. и великий князь Константин Николаевич в 60‑е не являлись, конечно, единственными сторонниками заключения смешанных браков. О пользе семейных уз с православными в деле обрусения поляков высказывался А. Л.Потапов, имя которого, впрочем, традиция связала с изменой «русскому делу» в Северо — Западном крае 97. Сходных взглядов могли придерживаться представители администрации на восточных окраинах Империи 98. Однако в целом отношение светской власти к смешанным бракам было, как правило, отрицательным. Этот факт обнаруживает внутреннее противоречие правительственного курса. С одной стороны, придав «разноверным» союзам выраженную антикатолическую направленность, законодатели тем самым четко определили условие сближения русских и поляков. С другой стороны, широко признавалась их малая эффективность в урегулировании польского вопроса и даже прямая опасность для общества и государства.

В течение длительного периода своего действия правовая регламентация браков самым болезненным образом вторгалась в судьбы нескольких поколений поляков и россиян, получая особый резонанс в зависимости от эпохи, региона, социального слоя. Хотя в нашем распоряжении нет надежной статистики, можно без колебаний утверждать, что потомки смешанных браков составляли абсолютное большинство православных поляков Империи, превосходя по численности добровольно перешедших в православие католиков.

При всей огромной значимости вероисповедной принадлежности для национального самоопределения следует иметь в виду, что последнее обуславливалось также целой совокупностью жизненных обстоятельств — местом жительства, характером образования, профессиональной средой, климатом в семье и т. д. Складываясь благоприятно для формирования польского самосознания, они вполне могли нейтрализовать ассимилирующий потенциал православного исповедания. И, наоборот, принадлежность к католической церкви не обеспечивала автоматически польского самосознания. Подобно русским немцам («русским» не в плане подданства, но

прежде всего с точки зрения национально–культурной ориентации), жизнь в Империи, безусловно, формировала и русских поляков. Во многих случаях национальные корни переставали оказывать определяющее влияние на образ мыслей. Полузабытая традиция, впрочем, при известных обстоятельствах обретала второе дыхание, как это было, например, в переломные 1917–1918 гг.





1 На важность и неразработанность темы указывал недавно З. Опацкий: Przeglad Historyczny, 1997, № 2, s. 360.

2 Российское законодательство Х-ХХ веков, т. 6: Законодательство первой половины XIX века. М., 1988, с. 333; С. С. Клокоцкий. Брак / Энциклопедический словарь Брокгауз и Ефрон, т. IVa. СПб., 1891, с. 570.

3Historia Kos'ciola w Polsce, t. 2, cz. 1: 1764–1918. Poznari; Warszawa, 1979, s. 549–550.

4 ПСЗ. l-есобрание, t. XVIII, 13(24).02.1768, № 13071. СПб., 1830, с.456–457.

5 ПСЗ. 1‑е собрание, т. ХХ, 7.06.1776, № 14477. СПб., 1830, с. 392–393; № 15088, 20.11.1780, с. 1016.

6С. Сестренцевич — Богуш. Дневник Сестренцевича, первого митрополита всех римско–католических церквей в России, ч.1. СПб., 1913, с.91.

7 ПСЗ. 1‑е собрание, t. XXVII, 16.10.1803, № 20987. СПб., 1830, с.932; Historia Kosciota w Polsce, t. 2, cz. 1, s. 550.

8 ПСЗ. 2‑е собрание, t. V. Отделение 2. 30.09.1830, № 3969. СПб., 1831, с. 89.

9 ГА РФ, ф. 109, оп. 6, 1 эксп., 1831 г., д.158, л. 1–1 об, 2 об, 8.

10S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane w Krolestwie Polskim. Problemy asymi-

lacji i integracji spolecznej / Kwartalnik Historyczny, 1977, № 2, s. 320. Ср.:

R. W. Woloszynski. Polacy w Rosji 1801–1830. Warszawa, 1984.

11 Русский биографический словарь. [Т.9]. СПб., 1903, ст. 190–192; W. Bort-

nowski. Powstanie listopadowe w oczach Rosjan, s. 25.

12S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…, s. 321–322.

13 Белоруссия в эпоху феодализма…, т. 4, с. 103.

14С. Ф.Рубинштейн. Хронологический указатель указов…, с. 382.

15 ПСЗ. 2‑е собрание, т. VII. 23.11.1832, № 5767. СПб., 1833, с.855–858.

16 Граф А. X. Бенкендорф о России в 1831–1832 гг. / Красный архив, т.3, 1931,

с. 149; А. П.Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич…, т.4, приложе-

ния, с. 41.

17 ПСЗ. 2‑е собрание, тЛХ, отд.1, 22.05.1834, № 7113. СПб., 1835, с. 395;

21.08.1834, № 7355, с. 829–831.

18Н. Dylqgowa. Pokorni czy niepokorni? — Z zyciorysow biskupow polskich /

Losy Polakow w XIX–XX wieku. Warszawa, 1987.

19H. Konic. Dzieje prawa malzeriskiego w Krolestwie Polskim (1818–1836). Krakow,

1903, s. 135–141, 252–253, 258–259, 276–277; Historia paristwa i prawa Pol-

ski, t.oi, s. 499; Ю. С.Гамбаров. Брак / Энциклопедический словарь Русского

библиографического института Гранат, т. 6. Б. м., б. д., с. 456–457.

20Historia paristwa i prawa Polski, t.3, s. 511–514; Российское законодательство

Х-ХХ веков, т.6, с. 214–217; Я. А.Канторович. Законы о вере и веротер-

пимости…, с. 72–82.

21 ГА РФ, ф. 728, on. 1, д.2271, раздел XXXII, л. 75.

22 Уголовное уложение 22 марта 1903 г. Глава вторая «О нарушении ограждаю-

щих веру постановлений» с мотивами и добавлениями по закону 17 апреля

1905 г. / Изд. Н. С.Таганцева. СПб., 1906, с. 136.

23Е. Тарковский. Религиозные преступления в России / Вестник права, 1899,

№ 4, с. 22–23.

24К. П.Победоносцев. Московский сборник. М., 1896, с. 14.

25AGAD, SSKP, № 46, к. 66–67.

26 РГВИА, ф. 744, on. 1, д.35, л. 52, 53, 80.

28

27 ГА рф ф 72gf оп> 1, д.2271, раздел 32, л. 138–140 об; Драгоценное воспоми-

нание / Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1870, № 1,

с. 251–252; О. А.Пржецлавский. Воспоминания / Русская старина, 1875, № 12,

с. 690–691; В. С.Печерин. Замогильные записки / Русское общество 30‑х годов

XIX в.: Люди и идеи. Мемуары современников. М., 1989, с. 289.

Н. Я.Данилевский. Россия и Европа. М., 1991, с. 199; И. В.Чуркина. К во-

просу о попытке объединения старокатолической церкви с православной

(70–90‑е годы XIX в.) / Церковь в истории славянских народов. (Балкан-

ские исследования. Вып. 17.) М., 1997.

29 Русская старина, 1893, № 3, с. 573.

30 Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 2, с. 297, 625, 635.

31 Там же, с. 646–649.

32T. Korzon. Moj pamietnik przedhistoryczny, s. 5–6.

33T. J.Epsztein. Malzeristwa szlachty posesorskiej na Wolyniu, Podolu i Ukrainie w

latach 1815–1880 / Spoleczeristwo polskie XVIII i XIX wieku, t. IX. War-

szawa, 1991, s.237.

34AGAD, SSKP, 1862 г., № 659, k. 16–21.

35Z. Starorypinski, K. Borowski. Miedzy Kamiencem i Archangielskiem. Dwa pa-

mietniki powstaricow z 1863 roku. Warszawa, 1986, s. 103–104; T. Bobrowski.

Pamietnik mojego zycia, t.2. Warszawa, 1979, s.355.

36 1857–1861. Переписка императора Александра II с великим князем Кон-

стантином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаеви-

ча. М., 1994, с.353. Ср.: П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с. 136–137.

37С. В. Римский. Церковная реформа 60–70‑х годов XIX века / Отечественная

история, 1995, № 2, с. 170, 173.

38AGAD, SSKP, 1862 г., № 659.

39П. А.Валуев. Дневник министра…, т.2, с.26–29, 63; П. А.Валуев и А. Г.Трой-

ницкий / Русская старина, 1899, № 9, с. 696; А. В.Никитенко. Дневник, т. 2,

с. 510–511; А. Ф.Кони. На жизненном пути. М., 1914, т.1, с.650.

40 РГИА, ф. 1270, д.983; AGAD, SSKP, 1862 г., № 614, к. 3–4.

41A. Zaleski. Towarzystwo warszawskie…, s.455; О. Еленский. Мысли и воспомина-

ния поляка, с.691. Ср.: Т. Барсов. Сборник действующих и руководственных

церковных и церковно–гражданских постановлений по ведомству православно-

го вероисповедания. СПб., 1885, т.1, с. 204.

42 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т.3, ч. 1, с. 199; РГИА,

ф. 1284, оп. 190, д.85, л. 9.

43 Из воспоминаний М. И. Венюкова…, с. 377.

44 Из записок Марии Аггеевны Милютиной / Русская старина, 1899, № 1, с. 60.

45А. ЦьвЫевгч. «Западно–руссизм»…, с. 72.

46AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 1773, k.2.


4–700

47А. А. Половцов. Дневник…, т. 2, с. 202, 452. *

48Ю. Ф.Самарин. Современный объем польского вопроса / Сочинения, т.1.

М., 1877, с. 337; В. Н. Черепица. Польское национальное движение в Бело-

руссии…, с. 62.

49J. Dowbor Muinicki. Moje wspomnienia, s.24. Ср.: Z. S.Felinski. Pamietniki. War-

szawa, 1986, s. 139.

50В. А. Соллогуб. Петербургские страницы воспоминаний графа Соллогуба. СПб.,

1993, с. 22–26.

52 53

51С. В.Ковалевская. Воспоминания. Повести. М., 1986, с.359–362, 386.

T. Korzon. Moj pamietnik przedhistoryczny, s. 5.

T. Ostoja. Garsc wspomnien…, s.20–22. Ср.: Z. Starorypinski, K. Borowski. Miedzy Kamiencem i Archangielskiem…, s. 122.

54H. И. Костомаров. Исторические произведения. Автобиография. Киев, 1990,

с. 570.

55В. Б.Арендт. Из воспоминаний участника польского восстания 1863 г. Анна Те-

офиловна Пустовойтова / Каторга и ссылка, 1924, № 13, с. 98; S. Kieniewicz.

Anna Henryka Pustowojtow / Polski Slownik Biograficzny, t. XXIX, zeszyt 3(122).

Krakow, 1986, s.432.

56R. Bender. Henryka Pustowojtow w manifestacjach przedpowstaniowych 1861 r. /

Losy Polakow…, s. 577–579, 593.

57S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…, s.323.

58 РГВИА, ф.395, on. 43, 1851 г., отд.1, д.720, л. 18. В послужном списке 1855 г.

вероисповедание детей не указано, а год рождения Анны там — 1844! (ф. 395,

оп.47, д.1005, л.4 об).

59 ГА рф ф.109, оп.36, 1 эксп., 1861 г., д.252, л.2 об, 8 об, 16, 19, 27 об‑28, 32.

60P. Ogorodnikow. Dziennik wiez'nia 1862–1863. Warszawa, 1986, s.6.

61B. H. Черепица. Польское национальное движение в Белоруссии…, с. 14.

62В. Г.Короленко. История моего современника, т.6. М., 1954, с. 116; т. 7, с. 141.

63К. Леонтьев. Избранное. М., 1993, с. 268.

64А. И.Деникин. Путь русского офицера, с. 12.

65М. В.Добужинский. Воспоминания, с. 55–58.

66А. Н.Бенуа. Мои воспоминания, т.1. М., 1993, с. 27.

67Z. S. Felinski. Pamietniki, s. 148–149.

68J. Dowbor Muinicki. Moje wspomnienia, s. 45.

69 Уголовное уложение 22 марта 1903 г…., с. 136.

70W. Dzwonkowski. Rosja a Polska. Warszawa, 1991, s. 152–154, 159.

71S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…, s.322.

72А. Гене. Виленские воспоминания / Русская старина, 1914, № 5, с. 420; T. J.Ep-

sztein. Malzeristwa szlachty…, s. 236.

73S. Kieniewicz. Jak bye Polakiem pod zaborami. (Tezy podstawowe) / Oblicza

polskosci. Warszawa, 1990, s. 105.

74 ГА РФ, ф. 728, on. 1, д.1857, л. 40; S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…,

s.322–323; A. Tuszynska. Rosjanie w Warszawie, s.82.

75Л. М.Савелов. Из воспоминаний 1892–1903. Воронеж, 1996, с.30, 31, 35–36.

76W. Staniszewski. Pamietniki wieznia stanu…, s. 278–279.

77Przeglad Historyczny, 1997, № 2, s.360.

78A. Brus, E. Kaczynska, W. Sliwowska. Zeslanie i katorga na Syberii…, s. 142;

Б. С.Шостакович. Формирование в XIX веке польского стереотипа воспри–ятия Сибири и сибиряков. (На материалах польской мемуарной литературы) / Поляки в Сибири. Научно–информационный бюллетень гуманитарного общественно–научного центра. Иркутск, март 1995, с. 25.

79S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…, s.322.

80F. Nowinski. Polacy na Syberii Wschodniej…, s.320–321; W. Staniszewski. Pa-

mietniki wieznia stanu…, s. 211.

81Б. С. Шостакович. История поляков в Сибири (XVIII–XIX вв.). Иркутск, 1995,

с. 93–94.

82В. Г.Короленко. История моего современника, т. 7, с. 365.

83 Православный противокатолический катихизис. Харьков, 1916, с. 34–36.

84 Особый журнал Комитета министров 25 января, 1 и 8 февраля и 15 марта

1905 г. о порядке выполнения пункта шестого именного высочайшего указа

12 декабря 1904 года. СПб., 1904, с. 17.

85T. Ostoja. Garsc wspomnieri…, s.4.

86А. И.Деникин. Путь русского офицера, с. 13. Ср.: A. Zaleski. Towarzystwo war-

szawskie…, s.45. О сопротивлении ксендзов см.: P. Kubicki. Bojownicy kaptani za

spraw§ Kos'cioia i Ojczyzny w latach 1861–1915. Sandomierz, t.1–10, 1933–1939.

87 ПСЗ. 3‑е собрание, t. IX, 11.05.1891, № 7682. СПб., 1894; Исторический об-

зор деятельности Комитета министров, т. З, с. 456–457; Я. А.Канторович.

Законы о вере и веротерпимости…, с. 76.

88Т. Ostoja. Gars'c wspomnieri…, s. 28–30.

89 Особый журнал Комитета министров…, с. 17–19.

90С. Ю.Витте. Воспоминания, т.2, с.362.

91Н. С. Тимашев. Религиозные преступления по действующему русскому праву.

Пг., 1916, с. 10.

93

92Н.Korwin‑Milewski. Siedemdziesiat lat wspomnieri (1855–1925). Warszawa, 1993,

s. 143; M. Wankowicz. Szczeniecie lata. Krakow, 1974, s. 77–78; А. Богданович.

Три последних самодержца, с. 347–348; Путь моей жизни. Воспоминания

митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Ма-

нухиной. М., 1994, с. 140–147.

С. В.Познышев. Религиозные преступления с точки зрения религиозной свободы. К реформе нашего законодательства о религиозных преступлениях. М., 1906, с. 278.

94В. Н.Ширяев. Уголовно–правовая охрана религиозной свободы. СПб., 1907, с. 13;

Н. С.Тимашев. Религиозные преступления по действующему русскому праву,

с. 4, 69.

95Н. С.Тимашев. Религиозные преступления по действующему русскому пра-

ву, с. 15; I. T.JIiceeu4. Духовно спрагль… с. 198–200; Э. Винтер. Папство и

царизм. М., 1964, с. 513.

96В. Н.Ширяев. Уголовно–правовая охрана…, с.9.

97 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 3, с. 199.

98Л. Ф.Пантелеев. Воспоминания, с. 571.

Глава III КАК НАЙТИ ПОЛЯКА? ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА НАЦИОНАЛЬНОЙ ДИСКРИМИНАЦИИ

Вы православный?… Таких–то нам и нужно! Фамилия ваша звучит совсем по–польски…

Великий князь Константин Николаевич в 1863 г.

История областей, от Польши возвращенных, неопровержимо доказала, что в них поляк и католик — одно и то же; что поляк–некатолик — не поляк; что, напротив того, русский, немец, еврей–католик — не русский, не немец, не еврей, а поляк. Это аксиома. Тут нет спора, нет сомнения.

Н. И.Сушков, публицист, 1865 г.

Как установить грань между проповедью католицизма и пропагандою полонизма?

Вопрос, поставленный Николаем II перед министрами в 1905 г.

Как и в предыдущей главе, мы вновь имеем дело с проблемой, обделенной вниманием историков, хотя ее разработка представляет несомненный научный интерес и может быть основана на обширной источниковой базе, использовании междисциплинарного подхода. Лишь в последние годы соответствующие сюжеты затронули в своих исследованиях В. М. и Н. В.Кабузаны, Д. Бовуа и Т. Вике. В данном случае искомую источниковую информацию содержат не столько сами нормативные акты, сколько их толкование в официальном делопроизводстве и публицистике, а также различного рода свидетельства о функционировании права в реальной жизни.

В Российской империи за поляками закрепилась репутация непримиримо враждебных государственному порядку элементов. Убеждение это крепло от одного польского заговора и восстания к другому, достигнув своего апогея в 60‑е гг. XIX в. «Все поляки одинаково ненадежны… На поляка никогда и ни в каком случае рассчитывать нельзя», — выражал очень распространенное как в общественных, так и правительственных кругах мнение Е. М.Феоктистов 1. Ограничение в правах лиц польской национальности стало лейтмотивом длинной череды законодательных актов. Однако чтобы применить те или иные дискриминационные санкции, проявить предписанную свыше бдительность, следовало сперва выявить носителя польского начала, найти поляка. Задача эта оказалась отнюдь непростой в силу незавершенности этнических процессов на российско–польском пограничье и ассимилирующего влияния многонациональной державы 2. В ее решении в полной мере отразились особенности мышления политической элиты Империи.

Законодательство николаевской поры по Западному краю (в частности, известные нам указы 1837 и 1852 гт.) ставило знак тождества между польским происхождением и неправославным исповеданием, вынося, как правило, в заглавие юридических актов понятие «неправославные помещики». Покуда в этом регионе существовало униатство, последнее приравнивалось законодателем к православию. В 1830‑е гг. М. П.Погодин склонялся к тому, чтобы различать течения в христианстве по отразившемуся в них национальному характеру. Правда, католицизм у него ассоциировался с итальянским «народным духом», но для нас важен сам принцип классификации, который казался правильным общественному деятелю, причастному к разработке официальной доктрины 3.

В наиболее важном антипольском акте времен Александра II, каковым, безусловно, являлся указ от 10 декабря 1865 г., запретительные санкции направлены уже прямо против «лиц польского происхождения». Согласно разъяснению особой комиссии, готовившей законоположение, это понятие подразумевало не католиков, «а только поляков и тех западных уроженцев, которые усвоили себе польскую национальность». «Хотя в юридическом отношении, — заявляли толкователи закона, — выражение это может показаться неточным, но на практике, в применении к лицам, оно не возбуждало доселе никаких сомнений; между тем, выражением этим устраняется вполне вопрос о вероисповедании, так как было бы совершенно несправедливо делать различие… не по политическим, а по религиозным соображениям»4. Близкая точка зрения излагалась в комментариях к указу, опубликованных в начале января 1866 г. чМосковскими ведомостями». «Весьма естественно, — писала газета, — что в высочайшем повелении 10‑го декабря не упомянуто о римском католицизме как о признаке лиц польского происхождения». В противном случае, неизбежным стал бы «лицемерный переход» многих в православие. Применению санкций также не должна препятствовать принадлежность к русскому по своим корням, но ополяченному впоследствии дворянскому роду. Смысл основного критерия указа очевиден, тогда как выводы «на основании наружных, формально определенных признаков, нередко скрывающих за собой действительность, нисколько не соответствующую главному правилу», несостоятельны. «Московские ведомости» полагали, что «нельзя не причислить к лицам польского происхождения всех людей польского языка, от каких бы предков они не происходили и к какому бы исповеданию не принадлежали»5. «Слова: русский и р. — католик, — писал виленский «Вестник Западной России», — суть слова несоединяемые между собою, равно как и «железное дерево», «огненный лед» или «добрейший злодей». Русский и православный: это синонимы… Неужели поляк и папист такие же синонимы, как русский и православный? Ничуть не бывало! В России есть католики–немцы, католики–французы»6. К последнему наблюдению журнала следует добавить, что среди поляков было немалое число протестантов.

Логике разведения национального и конфессионального начал — «располячения католицизма» — следовал на исходе 60‑х гг. министр государственных имуществ, инструктируя виленского генерал–губернатора о том, что «принятие лицом польского происхождения православной веры не может служить законным поводом к изъятию его из действия закона». Даже дополняемая полной политической благонадежностью, новая вера не способна нейтрализовать влияния национальности: «действительная перемена национальности не может быть непосредственным и мгновенным последствием перемены исповедания». «Для действительного достижения… перемены национальности, — полагал А. А. Зеленой, — нужно немало времени, по прошествии коего лица эти (даже не сами неофиты, а их потомки. — Л. Г.), будучи русскими на самом деле и окончательно отрешившись от польских взглядов, и тенденций, и самого языка, перестанут считаться людьми польского происхождения». В своих рассуждениях министр опирался на исторический опыт постепенной полонизации дворянства Великого княжества Литовского 7.

Не прошло и двух месяцев после принятия указа, как министры юстиции и государственных имуществ обратились к императору за разъяснениями относительно способа установления национальности покупателей имений. В результате появилась весьма примечательная по своему содержанию инструкция, предусматривавшая три варианта освидетельствования. Первый из них состоял в подтверждении Министерством государственных имуществ того, что проситель имеет право на льготы и преимущества при покупке имений в западных губерниях. Таковые, согласно положению от 5 марта 1864 г., на которое ссылалась инструкция, предоставлялись «уроженцам непольского происхождения всех губерний империи и всех сословий, кроме евреев». Сообщать же в министерство о праве на льготы вменялось в обязанность местным генерал–губернаторам. Второй вариант допускал совершение купчей под ответственность чиновников присутственного места в тех случаях, когда им «достоверно известно» о национальной принадлежности просителя. Наконец, в соответствии с третьим сценарием, достаточной признавалась резолюция генерал–губернатора, в юрисдикции которого находится покупаемое имение, о том, что в приобретении недвижимости «не оказывается препятствий»8. Круг замыкался. Полностью полагаясь на разумение местных властей, правительство фактически устранялось от выработки руководящих указаний.

Изданные в развитие указа 1865 г. положения не внесли ничего нового в плане определения объекта дискриминации. Все они — ив 1884, и в 1891 гг. — ограничивались ссылкой на лиц, о которых шла речь в этом центральном акте антипольского законодательства 9. Вопреки оптимистическим прогнозам, процедура определения национальной принадлежности, переданная в ведение местной администрации, становилась казуистически сложной и весьма далекой от объективности. В начале XX в. при решении вопросов, связанных с приобретением земли, учитывалось место воспитания просителя, язык общения в его семье, вероисповедание родителей, супругов и детей, национальная среда, которая их окружает. Например, преимуществом для ходатая считалось то обстоятельство, что его отец–поляк проживает в Петербурге, «находясь вне общения с лицами польского происхождения на почве проведения или сочувствия польским тенденциям». Для православных требовался отзыв Синода об исполнении ими установленных церковью обрядов 10. В целом власти склонялись к расширительному толкованию юридических норм. «Такова уже судьба всех ограничительных законов, построенных на различии в происхождении лиц, к коим сии законы должны относиться», — писал по этому поводу Б. Г.Олыпамов–ский 11. Центральные инстанции зачастую бывали более благосклонны к просителям, чем местные.

Несовершенство законодательной базы приводило к тяжбам, получавшим порой скандальную известность благодаря вниманию прессы. Примером может служить дело Россетеров — Корфов. По завещанию своей жены (1890), генерал–майор Ф. Россетер должен был унаследовать ее имение в Витебской губернии, но завещание так и не обрело юридической силы из–за отсутствия свидетельства о непольском происхождении наследника. Уже после смерти генерала его приемный сын, получив от местного губернатора бумагу с подтверждением английских корней покойного, сумел вступить во владение недвижимостью. Однако родственники завещательницы Кор–фы, также претендовавшие на имение, направили апелляцию в Петербург, сообщая, что предок Россетера обосновался в Речи Посполитой еще до разделов, был офицером польских войск и, следовательно, ополячился. На этом основании делалось заключение о нарушении указа от 10 декабря 1865 г. Не добившись желаемых результатов с помощью исторических разысканий, Корфы представили свидетелей, готовых удостоверить, что Ф. Россетер «усвоил польские «тенденции» и польскую национальность». Однако и на этот раз усилия ябедников оказались тщетными: для столичных инстанций, в точном соответствии с буквой закона, имела значение только позиция местных властей. «Убеждения данной особы и ее образ мыслей, — комментировала исход дела «Варшавска газета сондо–ва», — не определяют ее принадлежности к той или иной народности…, не могут быть доказаны посредством показаний свидетелей… Ограничение права приобретения недвижимости в Западном крае основано исключительно на признаке происхождения, но не религии, а потому не имеет связи с убеждениями и образом мыслей»12.

В 1911 г. на заседании комиссии Государственной Думы по законодательным предположениям один из ее членов «в подтверждение высказанного им мнения об отсутствии твердых оснований для определения национальных принадлежностей указал, что минским губернским начальством два родных брата Герлови–чи признаны были: первый — русского происхождения (точнее белорусского. — Л. Г.), второй — польского»13.


Отвергаемое часто в теории, в практической административно–судебной деятельности отождествление национальной принадлежности с вероисповеданием оказывалось очень удобным, поскольку позволяло пренебречь многими трудно уловимыми нюансами. По существу линия эта была намечена уже в тексте указа 1865 г.: «лица польского происхождения», исповедание которых не уточнялось, противопоставлялись в нем «лицам русского происхождения, православного и протестантского вероисповеданий». Последняя формулировка не оставляла сомнений в том, что запретительные меры должны применяться именно к католикам, и вполне отвечала широко распространенному стереотипу.

Вскоре после приведенного нами выше комментария «Московских ведомостей» газета предложила другие, отличные по сути, разъяснения. «Польское происхождение, — писала она, — не было бы достаточно определительным признаком, потому что большинство землевладельцев западного края ведут свое происхождение вовсе не от поляков. Для точнейшего определения необходимо было обратиться к тому печальному и опасному факту, что римская церковь в западных губерниях стала символом полонизма». «История областей, от Польши возвращенных, — утверждал в середине 60‑х гг. Н. И. Сушков, — неопровержимо доказала, что в них поляк и католик — одно и то же; что поляк–некатолик — не поляк; что, напротив того, русский, немец, еврей–католик — не русский, не немец, не еврей, а поляк. Это аксиома. Тут нет спора, нет сомнения»14.

В этом же духе высказывался полковник Р. Ф. Эркерт. Давая свою интерпретацию декабрьскому указу, И. С. Аксаков отмечал, что «вероисповедание признается в нем, — и справедливо, — единственным условием, под которым возможно осуществление предполагаемых и государственных, и социальных, и экономических целей». Он полемизировал с «Виленским вестником», придававшим основополагающее значение языку: «газета увлеклась тем мнением довольно распространенным, что для понятия о народности достаточно, если при нем останется одно представление о народном языке»15.

Мнение о том, что язык не может служить надежным основанием для национальной идентификации и вытекающих из нее выводов политического характера, разделялось многими. Овладение польскими подданными русским языком, потребовавшее стольких усилий властей, с точки зрения стратегических целей правительства, дает весьма мало. «Опыт показал, — писал в 1864 г. Н. А.Милютин, — что за превосходнейшим знанием русского языка и даже полным наружным обрусением весьма часто скрывается непримиримая вражда к России». Эту же мысль развивал в печати

Н. И. Сушков, разоблачая заблуждения «безбожников–космополитов», придающих языку большее значение, чем вероисповедной принадлежности. «Опыт у нас на глазах, — отмечал он, — громады поляков на службе гражданской, военной, ученой и т. д. вполне владеют русским языком и, однако ж, не стали от того русскими, а все–таки остались теми же поляками»16.

Пореформенная государственная идеология определенно предпочитала трактовать инородческие вопросы в категориях инославия и иноверия. Деление населения по национальной принадлежности с большим трудом и очень поздно получило официальное признание в императорской России. Даже в 80‑е гт. XIX в. К. П.Победоносцев находил «странными» рассуждения о разноплеменности подданных Государства Российского: «австрийский император может говорить о своих народах, а у нас народ один». Единственная до революции всеобщая перепись населения 1897 г., как известно, не предусматривала вопроса о национальности, хотя и не ограничивалась указанием конфессиональной принадлежности респондентов, включая сведения о родном языке. Страх русификаторов перед лицом «народных различий» с блеском высмеял А. К.Толстой в «Песне о Каткове, о Черкасском, о Самарине, о Маркевиче и о арапах»17.

В отличие от подлежавших распубликованию законов, в негласные ведомственные предписания закладывался именно вероисповедный признак. Особенно это было свойственно военному ведомству и другим «режимным» организациям, вроде служб железных дорог, почт и телеграфов 18. Согласно разъяснению Военного министерства 1888 г. касательно ограничений поляков по службе, в «норму католиков должны входить все лица католического исповедания, имеющие по своему происхождению какие бы то ни было связи с привислянскими, а также с западными и юго–западными губерниями империи, не принимая в расчет места их рождения»19. «Для иных исповеданий, кроме иудаизма, — вспоминал Ю. Довбор — Мусницкий, — секретные циркуляры не создавали никаьшх преград. Правительство полагало, что только католицизм не служит гарантией от искушений измены»20.

Снимая одни сложности, подмена национального конфессиональным неминуемо порождала другие. Дискриминация католиков, направленная против польского движения, распространялась на значительный круг лиц, с этим движением не связанных. Нередко в орбите антисепаратистского по своему основному замыслу законодательства оказывались немцы, французы, итальянцы, а также те поляки, чья лояльность вовсе не вызывала сомнений властей. В каждом конкретном случае изъятие из общих правил требовало санкции императора. Если при Александре II подобных прецедентов было достаточно много 21, то в первые же годы следующего царствования принимаются меры по восстановлению авторитета закона. Отступления от него в интересах наиболее влиятельных просителей, по оценке А. А. Абазы, нанесли ущерб политическому курсу, и Д. А.Толстой взял на себя обязательство впредь не утруждать монарха ходатайствами такого рода 22. Когда в начале 90‑х гг. заслуженный генерал Б. Громбчевский хлопотал о вступлении в наследство имениями в Ковенской губернии, переходившими не по прямой линии, высокопоставленные доброжелатели посоветовали ему принять православие, что позволяло обойти закон в порядке высочайшей милости 23.

Ситуация, в которой приходилось действовать правительству, еще более усложнится, если принять во внимание позднее формирование национального самосознания низов, характерное для простолюдинов отождествление костела с «польской религией», а также наличие массы «мнимо–православных» и «упорствующих» среди бывших униатов, этноконфессиональная ориентация которых в различное время оценивалась властями по–разному. «Народ, — свидетельствовал в 1876 г. витебский губернатор, — до того усвоил себе этот, в сущности извращенный взгляд, что никаким образом не может представить, чтобы католик, русский подданный, мог быть не поляком, хотя родословная, не далее как от деда, ясно доказывает, что род этого лица был чисто русский или литовский, самый преданный православию… Всякий католик в здешнем крае, какого бы происхождения ни был, считает себя поляком, да и друзья смотрят на него точно так же»24.

«В своих распоряжениях, — писал минский губернатор начала XX в. П. Г.Курлов, — правительство исходило из неправильного положения, что все лица римско–католического вероисповедания — поляки, тогда как среди католиков была масса белорусов, ничего общего с поляками не имевших»25. К сходному заключению пришел в период своего генерал–губернаторства в Вильне П. Д. Свято–полк–Мирский 26. Точку зрения названных представителей власти разделял и такой знаток Белоруссии, как нечуждый западнору–сизма октябрист А. П.Сапунов. «Особенно досадно и важно по своим последствиям, — писал он, — смешение слов поляк и католик. Ведь это же нелепость: не все ведь поляки — католики, а тем более не все католики — поляки… Мелкая шляхта и крестьяне–католики… почти ничем не отличаются от своих собратий — православных белорусов. Зачислять в число поляков этих белорусов только потому, что они католики, это уж прямо этнографический грабеж, если позволительно так выразиться»27.

Среди католиков Западного края действительно находилось значительное число крестьян — представителей того сословия, в котором самодержавие видело свою опору в борьбе с польским влиянием. Уже во второй половине 60‑х гг. очевидное противоречие двух политических установок потребовало вмешательства Комитета министров. Если К. П.Кауфман отказывался видеть в крестьянах «лиц польского происхождения», то его преемники на посту виленского генерал–губернатора Э. Т.Баранов и особенно А. Л.Потапов были склонны распространять на них действие указа 1865 г. Ссылаясь на опыт восстания, видная роль в котором принадлежала католическому духовенству, Потапов полагал, что в условиях Западного края главное значение в определении политической благонадежности имеет конфессиональная, а не социальная принадлежность. Однако в Комитете министров глава местной администрации остался в меньшинстве: члены правительства опасались противопоставления одной части крестьянского сословия другой 28.

Двадцать лет спустя виленский губернатор заявлял о том, что «белорус–католик, сделавшись собственником «поместья», превращается по духу и обычаю в шляхтича–поляка». Тем не менее положение 1885 г. «О недопущении лиц польского происхождения к содержанию казенных оброчных статей Западного края» не применялось к «местным крестьянам католического исповедания» 29. Лишь в начале XX в. перспектива превращеция некоторых крестьян–католиков в крупных землевладельцев заставила правительство установить для них ограничение в 60 десятин: отныне с превышением данного ценза вступали в силу антипольские законы. Новшество получило отражение в особой графе бланка, заполняемого в связи с каждым ходатайством о приобретении земельной собственности. В графу заносились сведения о том, «живут ли проситель и члены его семейства в условиях крестьянского быта или, усвоив в известной степени обычаи, нравы и политические воззрения местных помещиков польской национальности, выделяются из среды коренного крестьянского населения края» 30. Таким образом, в систему координат национальное — конфессиональное вводился еще и социальный компонент.

С развитием украинского, литовского и белорусского движений, усиливших традиционные региональные отличия, у части дворянства западных губерний происходило разрушение польской идентичности. В этой связи упомянутый выше казус с братьями Герловича–ми мог быть не только следствием несовершенства бюрократической процедуры, но и отражением сложности формирования национального самосознания. Классической иллюстрацией является судьба уроженцев Северо — Западного края братьев Ивановских, сформировавшихся в Варшаве и Петербурге и осознавших себя на рубеже веков один — поляком, другой — литовцем, а третий — белорусом 31.

В борьбу с порядком, при котором «вероисповедной принадлежностью человека измерялась его политическая благонадежность», включился в конце XIX в. С. М.Волконский, связанный с католицизмом своей семейной традицией. «Ведь это из двух разных областей, — убеждал он, — это все равно что связать существительное, из ботаники с прилагательным из зоологии…, это то же самое, что «весом совершенно зеленый», «цветом совершенно квадратный»». Главенство национального самоопределения индивидуума отстаивал публицист либерально–демократического направления В. В. Водовозов: «Если человек считает себя поляком, значит — он поляк, хотя бы он не был католиком, хотя бы он был оторван от польской территории и хотя бы даже он забыл свой язык (в этом последнем случае, однако, он по большей части себя поляком считать не будет). Если человек, происходящий от польских родителей, отказывается от наименования поляка, то, хотя бы он был католиком, хотя бы он жил в Польше, его все же не следует признавать за поляка. Таков единственный рациональный принцип, которого следовало бы держаться… В действительности, однако, в большинстве случаев государства ищут признаков объективных»32.

Попытки решать польский вопрос средствами конфессиональной политики приводили лишь к его обострению, внося дополнительную путаницу в управление огромной многонациональной державой. Растерянность ответственных за польскую политику лиц, быть может, лучше других выразил Ф. Ф.Орлов. «Еще вопрос, в сущности, — писал он в конце века, — кто ближе к нам, кто более полезен для общего русского дела, обруселый ли поляк–католик или поляк, принявший православие и не забывающий своего языка?»33. Не только трезво мыслящие представители общественности и науки, но также дальновидные государственные деятели России настаивали на разграничении национальной, политической и религиозной сфер. «Мы раздражаем и отвращаем от себя и немцев, и поляков, и жидов, и малороссов, и магометан, — читаем в дневнике А. А.Половцова, — говоря им, не довольно быть русскими подданными, надо отречься от веры, от всего личного и пересоздать себя по образу какого–нибудь протопопа одного из московских соборов». Государственный секретарь солидаризировался с мнением западных генерал–губернаторов о том, что «польский вопрос отдельно и римское католичество отдельно не представляют для русского правительства никакой опасности, но соединенные воедино они представляют значительную и опасно враждебную силу» 34.

В 1905 г. Николай II вновь поставил перед Комитетом министров вопрос, «как установить грань между проповедью католицизма и проповедью полонизма». Коллективный ответ высших сановников оставлял полную свободу губительному для межнациональных отношений административному произволу 35. В условиях новой волны реакции после первой российской революции наметившееся было освобождение от политического балласта прошлого затормозилось. Сделанному П. А.Столыпиным в феврале 1907 г. представлению Государственной Думе «об отмене содержащихся в действующем законодательстве ограничений, политических и гражданских, находящихся в зависимости от принадлежности к ино–славным и иноверным исповеданиям», пришлось долго курсировать по различным инстанциям. Самодержавие так и не сумело «снять с католицизма тот характер национальный, который он имеет в Польше, и тот характер противогосударственный, который он имеет в России». До последних дней Империи «политические недоразумения продолжали вредно отражаться в области вопросов чисто религиозных»36.

Существовал еще один признак, который, никогда не фигурируя в нормативных документах, в действительности играл важную роль в «выявлении» поляков и порождал, пожалуй, наибольшее число курьезов. Речь пойдет о звучании фамилий и имен — ведь именно с них начиналось общение в повседневной жизни, разбор дел в официальных инстанциях. На польское происхождение, согласно распространенному в XIX — начале XX вв. убеждению, указывал прежде всего суффикс — ский (-цкий) в фамилиях. Оказанное ему внимание вряд ли можно считать случайным: в польском обществе фамилии этого типа, образованные некогда от названий населенных пунктов, традиционно связывались со шляхетской родословной, а, как известно, главный враг России виделся именно в шляхте. Социальный статус фамилий на — ович (-евич) расценивался ниже, хотя их обладатели принадлежали не только к мещанству, но и шляхте, особенно на кресах. Воспроизводящие прозвища бессуффиксальные фамилии были характерны для польских простолюдинов. Правда, ближе к началу XX в. фамилии в значительной степени утратили свою сословную окраску 37.

В период восстания 1863–1864 гг. в поступавших к московскому градоначальнику списках приезжих специально отмечались лица, «имеющие польские фамилии». О польском звучании фамилий могли судить самые мелкие чиновники уровня станционных смотрителей. В списках, как правило, отсутствовали личные имена, а занесенные в них фамилий отнюдь не всегда имели выраженный польский характер 38. Играя на различиях фонетического строя польского и русского языков, авторы антинигилистических романов 60–70‑х гг. нередко давали своим «антигероям» утрированно польские фамилии. Так на страницах русской прозы возникали явно рассчитанные на комический эффект Лжгмпиковские, Пшен–дышкевичи, Бзекшешинские и Гжибы — Загжимбайлы 39.

Во время русско–турецкой войны 1877–1878 гг. приехавшему в главную квартиру генералу Р. А.Фадееву представляли штабное окружение великого князя Николая Николаевича. «Оказалось, что все были польские фамшщи: Непокойчицкий, Кульчицкий, Левицкий и т. ц. Фадеев, услышав все эти имена, воскликнул: «Точно штаб пана Собеского»». Немного времени спустя некий офицер Зма–чинский рассказывает подробности покушения А. К. Соловьева на Александра И, роняющие достоинство августейшей особы. Рассказывает и получает замечание, что не следует «распускать таких слухов, особенно ему, фамилия которого оканчивается на «ский»»40.

В 1905 г. появился «литературный псевдоним» Струмилин. «Полиции из моей фамилии Струмилло — Петрашкевич, — вспоминал впоследствии видный советский экономист, — известна была по документам только вторая половина. И, изменив слегка первую, я, не посягая на чье–либо чужое добро, обрел вполне пригодную форму для своих писаний». Помимо чисто конспиративных соображений, такое решение, несомненно, было сопряжено с национальным самосознанием С. Г.Струмилина, в формировании которого, по его собственному признанию, ведущая роль принадлежала русской культуре 41.

Способ определения национальности по фамилии отличался очевидным несовершенством и давал частые сбои. Например, варшавский военный генерал–губернатор в 1861 г. Н. А.Крыжановский, которого во внимательном к звучанию фамилий Петербурге того времени многие принимали за поляка, таковым не являлся. А. Веле–польский даже употреблял его фамилию в нарицательной форме, подразумевая под «крыжановщиной» антипольские настроения русской бюрократии. Став позднее оренбургским генерал–губернатором, Крыжановский стяжал репутацию притеснителя ссыльных повстанцев. Уже в отставке, собираясь написать историю последнего восстания, он взялся за изучение польского языка 42.

Суффикс — ский имели многие русские дворянские, в том числе аристократические фамилии. На — ский также часто оканчивались искусственно образованные фамилии православного духовенства, которые <?го представители получали в духовных семинариях. Про одну связанную с этим ошибку рассказывает в своих воспоминаниях С. Ю.Витте. В 80‑е гг. начальник железнодорожной станции в Одессе Катульский «был уволен как поляк, потому что его фамилия кончается на «ский»», после чего выяснилось, «что он сын священника, а потому и не может быть поляком». Характерно, что полоно–фобски настроенное министерство не пожелало исправить этого недоразумения, «легкомысленно… увольняя служащих только на основании того или другого созвучия в фамилиях»43. Семинарские фамилии вводят в заблуждение и современных историков. Так, исследователь Сибири, уроженец Минской губернии Константин Адамович Волосович долгое время считался поляком, пока не обнаружилось, что он сын православного священника, сам выпускник духовной семинарии и т. д.44.

Опыт научной критики привычки судить о национальности людей по их фамилиям принадлежит известному писателю и специалисту в области генеалогии Е. П.Карновичу. «У нас, — указывал он в 1886 г., — обыкновенно считают фамилии на «ский», «цкий» и «ич» польскими, но это ошибочно». Карнович обратил внимание на тенденцию к сближению польских и непольских фамилий посредством прибавления в первых «й» на конце и твердого написания мягкого «п», а во вторых — замены исторических — ской (-цкой) на — ский (-цкий) и переноса ударения с последнего слога на предпоследний. Точное воспроизведение всех отличительных признаков фамилий различного происхождения, по мнению ученого, позволило бы устранить путаницу в определении национальной принадлежности их носителей 45.


Во избежание ошибки признак имени обычно «проверялся» конфессиональным признаком и наоборот, а заключение делалось по их совокупности. На практике такого рода верификация могла приносить самые неожиданные результаты. В 1846–1847 гг. разбиралось дело бухгалтера лидского уездного казначейства Петра Власьева Образцова, сына начальника местной инвалидной команды. Заявление бухгалтера о том, что его покойный родитель был католиком, вызвало самый решительный протест Иосифа Семашко. «Явная неосновательность показания его, — писал архиерей генерал–губернатору Ф. Я.Мирковичу, — будто отец его, Власий Образцов, исповедовал римскую веру, когда имя и самое название (фамилия. — Л. Г.) доказывают, что он был русский православный… Русский офицер по службе, русский по имени и фамилии, Власий Образцов не мог быть римско–католической веры, и сын его не мог быть крещен в сей вере, а если был крещен, то противозаконно»46.

В 1863 г. решался вопрос о назначении могилевского вице–губернатора Михаила Андреевича Буцковского на должность люблинского губернатора. «Вы православный? — спросил его великий князь Константин Николаевич. — Да, ваше высочество. — Таких–то нам и нужно! Фамилия ваша звучит совсем по–польски…»47. М. Н.Муравьев не отличался присущей царскому брату доверчивостью. Однажды к нему явился проситель — перешедший в православие поляк. «Какой же вы русский, когда вы Фердинанд!» — вскричал умудренный опытом администратор, и судьба прошения была решена. Интересно, что, по аттестации того же Муравьева, его преемник на генерал–губернаторском посту фон Кауфман был, хотя и немец родом, настоящим русским и православным 48.

В дневнике А. В.Никитенко за 1864 г. читаем о двух расстрелянных в Симбирске поджигателях. «У них русские фамилии, — сообщает мемуарист, — хотя один из них уроженец Витебской губернии и католик»49. Подобные сочетания встречались и в Царстве Польском, в частности, среди потомков русских купцов, осевших там еще до 1831 г. Позднее эти Кочетовы, Емельяновы и Петровы католического исповедания могли менять русские фамилии на польские, беря, например, за основу имена своих отцов (Грегорович, Иваньский, Ванькович)50. Происхождение названных и подобных им фамилий бывало гораздо более древним, однако и в этом случае в польской среде они имели репутацию\ «подозрительных». Уроженец Украины, известный польский мемуарист А. Иваньский–млад–ший пытался решить давно волновавший его вопрос с помощью профессионального лингвиста. «Профессор Хенрык Улашин, — вспоминал он, — к которому я когда–то обратился с просьбой определить, происходит ли моя фамилия от Ивана или же от ивы, сказал: «Совершенно определенно Иван. Но если вам доведется встретить какого–нибудь Ваньковича, можете на него смотреть свысока, поскольку вы полноценный Иван, а он всего лишь Ванька»»51.

Желая поступить в закрытую для поляков Академию Генерального штаба, Ю. Довбор — Мусницкий объявил в 1890 г. о своей принадлежности к протестантской церкви и перестал употреблять компрометирующую его вторую часть фамилии. Расчет оказался верным, но сделанный офицером шаг вызвал немалый переполох: вопрос, почему Довбор не перешел в православие, приобрел особую пикантность в связи с тем, что все его начальство, начиная с корпусного командира, состояло из протестантов 52.

Властям приходилось сталкиваться с еще более неожиданными случаями, когда люди с выраженным польским самосознанием носили чисто русские фамилии и значились православными. Как правило, они являлись потомками смешанных браков и своими национальными привязанностями были обязаны матерям–полькам. При закрытии Виленской медико–хирургической академии (1842) занимавшаяся устройством судьбы ее слушателей комиссия столкнулась со студентом по фамилии Евдокимов, который, невзирая на возможные последствия, настаивал на том, что он поляк. Поляком считал себя тесть лидера московской Полонии А. Ледницкого Владимир Кривоносое, как и Евдокимов, православный. «Горячим приверженцем всего польского» был сын русского и польки адвокат Борщов 53.

В тех регионах, где поляки жили в рассеянии, давала о себе знать ассимиляция. Разыскивая благотворителей, организаторы польских студенческих балов нередко обнаруживали в Москве 80‑х гг. обладателей явно польских фамилий, ни слова по–польски не знавших 54. «Польская ссылка в Сибирь, — читаем у Л. Ф.Пантелеева, — оставила след в фамилиях крестьян, между которыми встречаются Конфедератовы, Лисовские, Чарнецкие и т. п., православные и совсем забывшие, откуда происходили их предки»55. Ю. Довбор — Мусницкий указывал, что среди оренбургского и забайкальского казачества много потомков повстанцев, носящих фамилию Поляков 56.

Огромные трудности с национальной идентификацией имеют место на украинско– и белорусско–польском пограничье. «Между польской, украинской и белорусской этническими группами, — писал крупнейший знаток вопроса Б. О.Унбегаун, — постоянно происходил взаимообмен фамилиями, так что теперь порой трудно и даже невозможно четко разграничить их происхождение, особенно когда мы сталкиваемся с фамилиями на — ский и на — ович». Унбе–гаун охарактеризовал основные механизмы этого взаимообмена и выявил несколько «отличительных признаков польских фамилий», позволяющих не путать последние с их украинскими, белорусскими и русскими аналогами. Вместе с тем ученый отмечал, что при отсутствии «явно польских признаков задача этнической идентификации фамилии может оказаться неразрешимой даже для современной лингвистики»57.

И. Н.Захарьину принадлежит описание ситуации в Северо — Западном крае в середине 1860‑х гг. «Большинство чиновников в Могилевской губернии, — свидетельствует он, — состояло все еще из поляков, между которыми была масса лиц, числящихся православными; это были местные уроженцы — «белорусы», как они стали называть себя после усмиренного восстания. В сущности же, это были истые поляки, рожденные от смешанных браков, носившие даже польские фамилии, предпочитавшие для молитвы костелы церквам и вспоминавшие о своем православии лишь случайно — то есть тогда, когда это сделалось выгодным» 58.

Мы уже останавливались на авторитетных суждениях Карнови–ча о русификации польских фамилий (кстати, многие из старых правил их передачи на русский язык перешли в ныне действующие нормативы транслитерации 59). Еще сильнее деформировались, часто вообще утрачивая изначальную национальную окраску, польские личные имена. Интересные наблюдения в этой связи сделал В. А.Дьяков, изучивший большой массив биографического материала 50–60‑х гг. прошлого столетия. «Выяснилось, например, — пишет он, — что Юзефа в документах могли называть не только Иосифом или Осипом, но и Иваном, Вильгельма называли то Владимиром, то Василием, а Томаша именовали либо Фомой, либо Матвеем, либо Тимофеем»60. К тому же русское именование в обязательном порядке вводило чуждые польской традиции отчества. В результате Теодор, сын Яна, превращался в Федора Ивановича, вполне приемлемого для русского слуха, но уже никак не обнаруживавшего своих польских корней.

Транслитерация польских имен оставалась неупорядоченной очень долго, до начала XX в., когда была сделана попытка ввести ее жесткий, научно мотивированный стандарт. Летом 1909 г. в ответ на запрос Варшавского учебного округа департамент духовных дел иностранных исповеданий МВД прислал переводную таблицу «всех имеющихся в обиходе у римско–католиков крестных имен» (полностью воспроизведена в Приложении № 4). Составлением этого предназначенного «для гражданских надобностей» пособия занималась Римско–католическая духовная коллегия, а его редакцией, «согласно требованиям русского языка», — Отделение русского языка и словесности Императорской Академии наук. Суть принятых нормативов сводилась к следующему. Русскими именами в метрических записях надлежало ограничиваться лишь в случае их несомненного тождества с польскими аналогами (Виктор, Павел, Петр и т. п.). При передаче имен латинского происхождения предписывалось следовать их оригинальному звучанию, а не отдаленным соответствиям русских святцев (Бенедикт, Бонифаций и т. п.). В остальных случаях фиксировалась как приблизительная передача польского имени по–русски, так и его «подлинное изображение»\Таблица позволяла избежать разночтений. Прилагавшаяся к ней инструкция вводила некоторые общие правила транслитерации, не всегда, кстати, совпадающие с современным стандартом 61.

Трудно судить, сколь широкое распространение успела получить унификация польских имен в официальном обиходе Российской империи. Очевидно, однако, что и переводная таблица имен немногим облегчала процедуру выявления поляков. Чиновники продолжали поступать по своему разумению. Так, незадолго до мировой войны присланный в Юго — Западный край из Петербурга чиновник Зайончковский был убежден в том, что в тех местах фамилии на — ский и — вин являются в большинстве случаев «чисто русскими», а имена Василий, София и Екатерина избегаются поляками и, следовательно, тоже могут служить признаком русской национальности. Тем болезненней воспринималось столичным посланцем католическое вероисповедание обладателей подобных имен и фамилий 62.

Обострение отношений России с Германией дало новую постановку вопроса о немецком присутствии в стране. Особое беспокойство вызывала немецкая колонизация западных приграничных рубежей Империи, где переселенцы зачастую попадали в польское окружение. Кроме того, наряду с немцами, в колонизационный поток оказывались вовлеченными польские подданные Германии и Австро — Венгрии, менее опасные в глазах тогдашнего российского руководства. В этой ситуации властям предстояло научиться отличать покупающего землю иностранца–поляка от немца. Вновь одним из ориентиров сделались имена и фамилии, и вновь данная метода принесла разочарование. Дело в том, что распространенным явлением была полонизация немецких имен и фамилий, когда Карл, к примеру, становился Каролем, а орфография его фамилии приводилась в соответствие с фонетическим строем польского языка. Вполне по–польски могли также звучать фамилии потомков давно германизированных славян 63. «Судить… по именам, отчествам и фамилиям покупателей, — формулировал вывод старший председатель варшавской судебной палаты в 1908 г., — представляется весьма затруднительным, так как иногда лица немецкой национальности носят чисто польские фамилии и, наоборот, среди коренных поляков встречается множество лиц с немецкими фамилиями»64.

Проблема приобрела общегосударственное значение. По едкому замечанию Витте, Столыпин отстаивал «своеобразный принцип русского национализма, в силу которого, чтобы быть верным сыном… великой Российской империи и верноподданным государя, нужно иметь фамилию, оканчивающуюся на «ов», быть православным и родиться в центре России»65. Правая пресса выступила с нападками на «засилие иноплеменников» в командном составе армии, отвечая на которые, «Русский Инвалид» писал, что «русский — не тот, кто носит русскую фамилию, а тот, кто любит Россию и считает ее своим отечеством»66. Этот порыв официоза Военного министерства не являлся, как мы могли убедиться, вполне искренним в отношении поляков, хотя, надо признать, что их положение в армии накануне мировой войны заметно улучшилось.

Война усилила уже давно существовавшие в русском обществе антигерманские настроения. Хотя предубеждения против поляков полностью не исчезли, возведенная в ранг государственной политики борьба с «немецким засилием» отодвинула их на второй план. Как заметил один из польских очевидцев, в царской армии «половина генералов носила немецкие фамилии, так что, читая скупые сводки с театра военных действий, трудно было понять, о каком корпусе — русском или немецком — идет речь»67. В печати и с трибуны Государственной Думы открыто стало высказываться сожаление по поводу многолетних притеснений поляков. «Теперь едва ли найдутся сомневающиеся, — читаем в «Историческом вестнике» за 1916 г., — кто наш враг, кто помощник: немец ли, которому власти верили, или поляк, в ком они сомневались»68.

Перемены в общественном климате сказались и на восприятии имевших «инородческое» звучание фамилий. В 1915 г. семидесятилетний обер–прокурор Синода В. К.Саблер, одна из наиболее одиозных фигур последнего царствования, изменил свою немецкую фамилию на вторую часть двойной фамилии жены Заблоцкой — Деся–товской 69. При этом его, видимо, нимало не смущала фамилия на — ский, правда, издавно связанная с Левобережной Украиной и привычная для столичной бюрократии. Тогда же товарищ министра иностранных дел В. А. Арцимович, поляк по происхождению, выступил в Государственной Думе в защиту лиц с нерусскими фамилиями (таковых в аппарате МИДа оказалось почти 30 %), призвав не становиться «на точку зрения национальной подозрительности»70. Новые тенденции национальной мимикрии прослеживались и в конфессиональной сфере. Так, крупный промыглленник немецкого происхождения А. Ф.Кельх, чей отец в конце 60‑х гг., в самый разгар антипольской кампании, сменил католическое исповедание на протестантское, после начала войны с Германией перешел в православие 71.

После прихода к власти большевиков и превращения Варшавы в столицу независимого государства польская фамилия стала давать шанс на смену подданства. «В это время, — свидетельствует Г. Н.Михайловский, — русские люди могли превращаться и в украинцев, и в поляков с быстротой и легкостью необыкновенной»72. Польское происхождение или даже просто допускавшая польские аллюзии фамилия из оснований для дискриминации сделались очевидным преимуществом. Еще большим преимуществом стало католическое вероисповедание. В межвоенной Польше многочисленных пришельцев с востока, далеко не всегда свободно владевших польским языком, так и называли «католиками».

Вопрос о способах национальной идентификации вовсе не исчез вместе с императорской Россией. В частности, с нй^ постоянно сталкиваются историки, имеющие дело с проблематикой этнокультурного пограничья 73. Даже в советский период на этой почве случалось немало недоразумений 74. Число спорных исторических фигур умножается по мере развития национальных историографий Украины, Белоруссии и Литвы. Опыт «дня позавчерашнего», фрагмент которого был нами представлен, учит осторожности и взвешенности — в противном случае, исторические курьезы неизбежно повторятся в новейших научных исследованиях.

Е. М.Феоктистов. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. М., 1991, с. 157, 319. 2 S. Kieniewicz. Jak bye Polakiem pod zaborami…, s. 101.

Тайны истории. М. П.Погодин, Н. И.Костомаров, С. М.Соловьев, В. О.Ключевский о пользе исторических знаний. М., 1994, с. 28. НГАРБ, ф. 1, воп. 13, спр. 1393, арк. 108 ад‑109.

Московские ведомости. 4.01.1866 (№ 2). Ср.: Б. Г. Олъшамовский. Права по землевладению в Западном крае, с. 42–43.

7

Русский. Несколько слов к уроженцам и жителям юго–западной и северо–западной России, называющих себя поляками / Вестник Западной России, 1865–1866, т. 4, кн. Х, отд. III, с. 5. НГАРБ, ф. 1, воп. 13, спр. 1393, арк. 109 ад.

8 ПСЗ. 2‑е собрание, т. XLI. Отд.1, 4.02.1866, № 42971. СПб., 1868, с. 7879; AGAD, SSKP, 1866 г., № 850, к. 2.

9 ПСЗ. 3‑е собрание, t. IV. 27.12.1884, № 2633. СПб., 1887, с.602–603; т. XI. 2.02.1891, № 7422. СПб., 1894, с. 41.

12 13

10 РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.28; д.46, л. 2–2 об.

11Б. Г.Олъшамовский. Права по землевладению в Западном крае, с.37–38, 95.

K. N. Kto jest osoba^ pochodzenia polskiego? / Gazeta Sadowa Warszawska.

4(17).08.1901 (№ 33), s. 522–525.

РГИА, ф. 1284, on. 190, д.85, л. 23.

14 Московские ведомости. 22.01.1866 (№ 17); Н. И. Сушков. Обрусение поля-

ков и евреев / Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1866,

кн. З, с. 228.

15 Взгляд на историю и этнографию западных губерний России. СПб., 1864, с.6;

И. С.Аксаков. Поли. собр. соч., т.3. М., 1886, с.417–424, 444, 449, 463–466.

16 Славянское обозрение, 1892, № 7–8, с. 318; Н. И. Сушков. Обрусение поля-

ков и евреев…, с. 232.

17К. П.Победоносцев. Великая ложь нашего времени, с.354; А. К.Толстой. Собр.

соч. в 4‑х томах, т.1. М., 1980, с.276–278.

18В. А.Дьяков, И. С.Миллер. Революционное движение в русской армии…, с. 17.

19 РГВИА, ф. 400, оп. 9, д.25737, л. 51–51 об, 70–70 об, 74.

20J. Dowbor Muinicki. Moje wspomnienia, s.44.

21AGAD, SSKP, 1866 г., № 844; Б. Г.Олъшамовский. Права по землевладе-

нию в Западном крае, с. 46–50.

22 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 4, с. 214–215.

23B. Grqbczewski. Na shizbie rosyjskiej, s. 66–70.

24B. H. Черепица. Польское национальное движение в Белоруссии…, с.62.

25П. Г.Курлов. Гибель императорской России, с.65–66.

26Т. R. Weeks. Definding Us and Them…, p. 38.

27Л. В. Хмельницкая. Эволюция взглядов А. П. Сапунова на проблему самоопреде-

ления белорусов / Русь — Литва — Беларусь. Проблемы национального само-

сознания в историографии и культурологии. М., 1997, с. 125.

28 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 3, ч. 1, с. 198–199.

зо

29А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с. 100; ПСЗ. 3‑е

собрание, t. V, 27.08.1885, № 3173. СПб., 1887, с.404.

РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.28, л. 8 об.

31 J. Turonek. Waclaw Iwanowski i odrodzenie Bialorusi. Warszawa, 1992, s. 16–22.

зз

34

32С. Волконский. Мои воспоминания, т.2. М., 1992, с.55, 100; Формы на-

ционального движения в современных государствах. Австро — Венгрия. Рос-

сия. Германия. СПб., 1910, с. 732.

Ф. Ф. Орлов. Русское дело на Висле…, с. 18.

А. А. Половцов. Дневник…, т.1, с. 386, 412.

35 Уголовное уложение 22 марта 1903 г…., с. 188.

36С. Волконский. Мои воспоминания, т. 2, с. 136; С. Д.Сазонов. Воспомина-

ния, с. 8.

37В. А. Никонов. Поляки / Системы личных имен у народов мира. М., 1989,

с. 256–257; К. Rymut. Nazwiska Polakow. Wroclaw i in., 1991, s. 49–53.

38 Государственный исторический архив г. Москвы, ф. 46, оп. 11, д.8.

39Z. Baranski. Powstanie styczniowe w literaturze rosyjskiej / Dziedzictwo literackie

powstania styczniowego. Warszawa, 1964, s.528. 40. А. В.Богданович. Три по-

следних самодержца, с. 29, 283.

41С. Г.Струмилин. Из пережитого. 1897–1917 гг. М., 1957, с. 171, 11.

43

42A. Skalkowski. Aleksander Wielopolski w swietle archiwow rodzinnych, t. Ill:

(1861–1877). Poznari, 1947, s.110, 299; T. Korzon. Moj pamietnik przedhisto-

ryczny, s. 122; Русский биографический словарь, [т. 9]. СПб., 1903, с. 469.

С. Ю.Витте. Воспоминания, т.1, с. 142–143.

44Z. Lukawski. Polscy badacze i odkrywcy w Rosji w drugiej potowie XIX w. / Slo-

wiariszczyzna i dzieje powszechne. Warszawa, 1985, s. 269–270.

45Е. П. Карпович. Родовые прозвания и титулы в России и слияние ино-

земцев с русскими. М., 1991, с. 39–43.

48 49

46 Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 2, с. 410–411.

47 Из воспоминаний М. И. Венюкова…, с. 393.

О. Еленский. Мысли и воспоминания поляка / Русская старина, 1906, № 9,

с. 692; M. Murawiow (Wieszatiel). Wspomnienia, s.86.

А. В.Никитенко. Дневник, т. 2, с. 464.

50S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…, s.321, 323.

52 53

51A. Iwanski (senior). Pamietniki, 1832–1876. A. Iwanski (junior). Wspomnienia,

1881–1939. Warszawa, 1968, s.266.

A.А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю, т.1, с. 129; J. Dowbor Musnicki.

Moje wspomnienia, s. 44.

Z. S.Felinski. Pamietniki, s. 139–140; W. Dzwonkowski. Rosja a Polska, s. 158; Н. И.Костомаров. Исторические произведения. Автобиография, с. 570.

54W. Dzwonkowski. Rosja a Polska, s. 153; S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mie-

szane…, s.321, 323, 326.

56 57 58 59

60

55Л. Ф.Пантелеев. Воспоминания, с. 561.

J. Dowbor Musnicki. Moje wspomnienia, s.41. ч

Б. О.Унбегаун. Русские фамилии. М., 1989, с. 245–250. ^

И. Н. Захарьин. Тени прошлого. Рассказы о былых делах. СПб., 1885, с. 253.

Р. С. Гиляревский, Б. А.Старостин. Иностранные имена и названия в рус-

ском тексте. Справочник. М., 1985, с. 187.

B.А. Дьяков. Деятели русского и польского освободительного движения в цар-

ской армии 1856–1865 годов. (Биобиблиографический словарь). М., 1967, с. 11.

Циркуляр по Варшавскому учебному округу, 1910, № 1–2. Приложение, с. 1-

13; Р. С. Гиляревский, Б. А.Старостин. Иностранные имена…, с. 192; В. А.Ни-

конов. Поляки, с. 255–256.

62I. T. JIiceeuu. Духовно спрагль… с. 211–212.

64

63T. Stegner. Ewangelicy warszawscy, 1815–1918. Warszawa, 1993, s.128, 141;

S. Kowalska — Glikman. Malzeristwa mieszane…, s.330.

AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 8737, k. 97.

65С. Ю.Витте. Воспоминания, т. З, с.215–216.

66А. И.Деникин. Путь русского офицера, с. 210.

67I. Balinski. Wspomnienia о Warszawie, s. 152.

68 Исторический вестник, 1916, № 7, с. 131.

69 Энциклопедический словарь Брокгауз и Ефрон. Биографии, т. 5. М., 1994,

с. 148–149.

70 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты 1915 г.,

сессия четвертая. Пг., 1915, ст.438; Г. Н.Михайловский. Записки. Из ис-

тории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920, кн. 1. М.,

1993, с. 54–56.

71 РГИА, ф. 1102, оп. 2, д.559, л. боб, 11.0 метаморфозах с фамилией и вероиспо-

веданием В. К. Плеве см.: Российские консерваторы, с. 290.

72Г. Н.Михайловский. Записки…, кн.2, с. 113.

73Т. Г.Снытко. Русское народничество и польское общественное движение

1865–1881 гг. М., 1969, с. 141–142.

74 Об этом см.: W. Djakow. Polacy na Syberii…, s. 830.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РУССКИЕ В ПОЛЬШЕ, ИЛИ «СИСТЕМА ЭТНОГРАФИЧЕСКОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ»

Необходимо в некоторых случаях… установить систему этнографического воздействия на тот или другой пограничный район. Отсюда вытекает необходимость оставления известных пространств наших свободных земель южной и западной окраины исключительно для выходцев из коренных русских губерний.

Ф. М.Уманец, историк и публицист, 1884 г.

Глава I ПОМЕЩИК ИЛИ МУЖИК? РУССКОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ В СТРАТЕГИИ РЕШЕНИЯ ПОЛЬСКОГО ВОПРОСА

Когда на двадцати пяти тысячах мест станут двадцать пять тысяч русских помещичьих домиков, да в них перед окнами и на балкончиках задымятся двадцать пять тысяч самоваров…, так это будет уже не Литва и не Велико — Полыпа, а Россия…

Н. С.Лесков, 1880 г.

Этот торговец… на Висле до сих пор самый преданный доброволец русского дела, самый естественный и потому особенно влиятельный его служитель и споспешник.

Полковник Ф. Ф. Орлов, публицист, 1896 г.

Это глаза, которыми Россия будет вдумчиво вглядываться в жизнь и тревоги своей окраины, это — сдерживающая рука, которой суждено, быть может, вовремя остановить от вольного или невольного порыва страну.

Сенатор–ревизор Д. Б. Нейдгарт, 1910 г.

«Система этнографического воздействия» 1 на национальную периферию Империи, каковой в XIX — начале XX вв. виделась русская колонизация, неизменно входила в арсенал методов, с помощью которых самодержавие пыталось осуществлять контроль над окраинами, воздействуя на угрожавшие целостности государства процессы. Привлечение «русского элемента» для уст‑1 ройства земледельческих хозяйств являлось важнейшим (хотя и не единственным) направлением колонизационной политики как в представлениях правительственных и общественных кругов, так и объективно — с точки зрения обеспечения необратимости обрусения «инородческих» областей Империи. Только располагая надежными форпостами среди коренного сельского населения, можно было рассчитывать на изменение национального облика все еще аграрного по преимуществу общества.

Гораздо меньшим оказывалось значение сдвигов в этническом составе городского населения. Хотя роль городов как узловых пунктов хозяйственной жизни в эпоху модернизации неуклонно возрастала, присущие им ассимилирующие механизмы, не в последнюю очередь определяемые постоянным притоком новых сил из деревни, несли в себе угрозу национальным меньшинствам.

«Население второстепенных городов, — не без основания полагали в Министерстве внутренних дел в начале 70‑х гг., — находится в прямой зависимости от состава населения в губернии и уезде…, искусственное привлечение лиц той или другой национальности к подобного рода городам… нисколько не повлияет на усиление и укрепление русского землевладения в Западном крае»2. «Русское «я» теряется, — говорилось в материалах сенаторской ревизии Царства Польского 1910 г. — Природные костромич и ярославец нивелируются под общий облик поляка–гражданина гор. Варшавы»3. Нахождение в административных центрах крупных воинских контин–гентов в силу их обособленности и периодической сменяемости также не могло существенно влиять на ситуацию.

Тема имеет значительную литературу. После господства публицистики (1860–1880‑е гг.), часто, впрочем, не лишенной аналитического начала, наступил этап собственно исследовательской работы (1890‑е — 1917 гг.), в которой усилиям авторов по выявлению и обобщению источникового материала продолжали сопутствовать тенденции той или иной национальной и мировоззренческой природы. Историю майоратного землевладения в Царстве Польском исследовали Д. Г.Анучин и — с позиций представителя угнетаемой нации — Ю. Качковский. Русскому крестьянскому землевладению в Северо — Западном крае, главным образом в наиболее «проблемной» для Петербурга Ковенской губернии, посвятил свою работу А. А.Станкевич. По количеству наименований вся эта литература несравнимо беднее библиографии колонизации восточных территорий России. Не случайно практически отсутствуют данные по нашему региону у М. К. Любавского, капитальный труд которого, завершенный в 1930‑е гг., но включенный в научный оборот совсем недавно, подвел итог дореволюционным исследованиям колонизационной проблематики. Во многом похожая на удел книги Любавского судьба у недавно переизданной в Минске монографии

4. Цвикевича о западнорусизме, отразившей позицию долгое время хранившей безмолвие «третьей стороны» — представителей Белоруссии, Украины и Литвы. Занимая официальные должности, Анучин и Станкевич имели доступ к архивным материалам и проводили специальные «полевые» исследования с использованием методик устной истории. Насыщенность архивным материалом присуща и другим упомянутым публикациям, за исключением Цвикевича, базировавшегося на журнальной публицистике, которую привлекал также Качковский. В послевоенный период интересующие нас сюжеты затрагивались преимущественно специалистами по аграрной истории, в числе которых следует выделить

5. И. Неупокоева, занимавшегося Литвой второй трети прошлого столетия, а также исследователей реформы 1864 г. И. И.Костюшко и К. Гроневского. Событием стала книга Д. Бовуа о вытеснении крупного польского землевладения на Правобережной Украине после восстания 1863 г. Тесным образом связана с рассматриваемой проблематикой наша работа о старообрядцах, осевших на западных рубежах Империи 4.

Настоящая глава является первым опытом обобщающего исследования, содержащего сведения сразу о трех исторических эпохах (дореформенной 1830–1850‑х гг., Великих реформ 1860–70‑х гг. и массовых переселенческих движений рубежа веков), всех отошедших к России землях Речи Посполитой, а также основных типах землевладения.


Хотя пожалования бывших земель Речи Посполитой получали не одни только приближенные к трону вельможи, большая часть угодий в последней трети XVIII в. пошла на устройство латифундий. Особенно много их было роздано на территории позднейших Могилевской и Витебской губерний, отошедшей к России по первому разделу. Так, по весьма, правда, приблизительным подсчетам П. Г.Козловского, в конце 1850‑х гг. русские помещики составляли здесь 14,7 % землевладельцев, тогда как в белорусских уездах Виленской губернии их было почти на порядок меньше. Оценка намерений правительства звучит у Козловского довольно противоречиво. Однако, как нам кажется, исследователь склонялся к заключению, что при Екатерине и Павле «царизм еще не ставил перед собой задачи коренным образом изменить национальный состав землевладения»5.

Дальнейшая помещичья и крестьянская колонизация западных рубежей Империи теснейшим образом связана с репрессивной политикой, проводимой на этих землях после подавления восстания 1830–1831 гг. Планы раздачи имений на майоратном праве начали оформляться в правительственных сферах одновременно с конфискацией поместий повстанцез. Уже в 18311832 гг. состоялся обмен мнениями о предпочтительной форме русского землевладения в Западном крае. Предложение М. Н.Му/ равьева об аренде встретило возражения Комитета по делам западных губерний, считавшего этот путь гибельным и для хозяйства, и для крестьян. Комитет отдавал предпочтение традиционным пожалованиям на вотчинном праве. Вслед за флигель–адъютантом Опочининым, представившим свои соображения несколько раньше Муравьева, Николай I настаивал на соблюдении интересов крестьян: «при отдаче имений в потомственную собственность не произойдет ли того важного неудобства, что крестьяне сделаются крепостными русских помещиков». Желая гарантировать неизменность повинностей и надела, царь склонялся к 100-летней аренде. В столкновении различных точек зрения в правительстве оформилась идея майоратов — неотчуждаемых и неделимых владений, переходящих в порядке прямого наследования. Хотя царь собственноручно снял верхнюю ограничительную планку в 800 душ, законодатели достаточно единодушно выступали за хозяйства средних размеров 6. И по избранной юридической форме, и по размерам пожалования новый курс порывал с практикой екатерининского времени. Однако, в Западном крае и Царстве Польском судьбы майоратного землевладения сложились по–разному.

В белорусско–литовских и украинских губерниях размер пожалования исчислялся в крестьянских душах. Первоначально нижняя его граница была определена в 100 душ, позднее этот показатель в три раза увеличился. Проектные характеристики майоратов определялись тогдашними представлениями о хозяйстве, способном приносить стабильный доход и обеспечивать своего владельца. Поскольку большая часть конфискованных имений этому требованию не отвечала, правительство приняло решение об их укрупнении путем покупки казной прилегающих частных владений. Планы устройства майоратов не ограничивались одними конфискованными имениями. В своих крайних редакциях они распространялись на всю государственную деревню западных губерний и предусматривали скупку казной польских имений. Наибольшую известность получили предложения, с которыми выступали в 1839–1841 гг. киевский и виленский генерал–губернаторы Д. Г. Бибиков и Ф. Я. Миркович, а в 1845–1846 гг. минский губернатор А. В.Семенов и снова Миркович 7.

Особым размахом отличались прожекты Мирковича, выражавшего готовность пустить в ход в четырех северо–западных губерниях 840 казенных имений с населением 236 767 душ. Правда, более чем половина из них не отвечала даже минимальному, 100-душному, цензу. Миркович намеревался варьировать различные формы передачи имений, дабы те попали в руки русским дворянам «частию посредством продажи, частию дарственно от монарших щедрот, в наследственное владение майоратами, пожизненными владениями или на эмфитетических правилах…, или взамен пенсий». «Введение в сей край тысячи или более русских фамилий, — писал генерал–губернатор, — непременно бы произвело значительный нравственный переворот в пользу правительства, основало бы русскую народность и составило бы центр, к которому благомыслящие туземные владельцы стали бы присоединяться»8. Миркович предостерегал от повторения ошибок времен Екатерины и Павла, когда дарованные русской аристократии поместья были затем либо проданы, либо сданы в аренду «местным уроженцам». Новым владельцам вменялось в обязанность проживать в них или, по крайней мере, поручать ведение дел русским управляющим. Дворянской колонизации Миркович отдавал безусловное предпочтение перед использованием в обрусительных целях всех других сословий. Знаменательно, что свои проекты 40‑х гг. как не потерявшие злободневности Миркович двадцать лет спустя передал М. Н.Муравьеву и получил сочувственный отзыв последнего 9.

Радикальные намерения местной администрации находили поддержку в Комитете по делам западных губерний, но не получали дальнейшего развития из–за упорного сопротивления ряда министров, сначала Е. Ф.Канкрина, а позднее П. Д.Киселева. Комитет добивался разрешения для владельцев майоратов переводить в последние крестьян из других своих имений, мотивируя эту меру необходимостью «укрепления русского элемента», а также увеличения числа обязанных крестьян, что являлось одним из приоритетов аграрной политики. Как глава финансового ведомства Канкрин решительно возражал против создания новых вотчин, считая более пригодными для государственной деревни арендные отношения. Приводился и чисто политический аргумент, состоявший в том, что для Западного края важнее «привязать массу тамошних жителей к России…, нежели некоторое умножение русских владельцев». В конце 30‑х гг. этот довод был по сути повторен Киселевым, заявившим, что, испытав казенное управление, крестьяне ни под каким видом не смирятся с переходом в руки частных владельцев. Сопоставляя численность польских землевладельцев в западных губерниях (19872) с предусмотренным одним из проектов количеством новых русских помещиков (420), Киселев ставил под сомнение целесообразность акции как таковой. Министр государственных имуществ указывал на сложности устройства русских помещиков на новых местах, напоминая о том, что «дворян колонизовать вдруг невозможно». Поначалу допускавший компромиссы, П. Д.Киселев с каждым годом все настойчивее противодействовал созданию майоратов, считая крайне опасным наступление на государственную деревню, эту главную арену реформ николаевского царствования.

Возвращение ко «временам очаковским» оказалось во второй четверти XIX в. немыслимым ввиду вполне серьезных намерений Николая I в крестьянском вопросе. В конечном счете удалось не только отстоять казенные имения Западного края, но и в 1846 г. включить в их состав большую часть конфискованных имений повстанцев. Практические результаты многолетней дискуссии свелись к созданию двух майоратов братьев Васильчиковых. Правительство пошло в этой части Империи не к майоратному землевладению, а к введению инвентарных правил 10.

Во второй половине 50‑х гг. обсуждение колонизационных планов возобновилось. Оба западных генерал–губернатора того времени, И. И.Васильчиков и В. И.Назимов, выступили с проектами привлечения поземельными выгодами русских чиновников. Назимов вновь предложил выделить казенные земли для образования майоратов. В очередной раз Министерство государственных имуществ, во главе которого находился сменивший Киселева М. Н. Муравьев, дало отрицательный отзыв и получило поддержку Комитета министров. В Петербурге хорошо помнили неудачные начинания 30‑х гг. К тому же в период, когда полным ходом шла подготовка крестьянской реформы, новые эксперименты с майоратами выглядели особенно неуместными. Склонявшийся к примирению с поляками Александр II не проявлял настойчивости в данном вопросе. Наконец, подсчет стоимости проекта Назимова показал, что заявленная им сумма нуждается в более чем стократном (!) увеличении. «Усиление русского элемента в крае, — заключал С. М. Середонин, — не вышло из области предположения»11.

По–иному обстояло дело с майоратами по другую сторону Буга, где эта форма землевладения широко культивировалась в период существования Герцогства Варшавского Наполеоном. На основании закона 1835 г. в Царстве Польском в течение десяти последующих лет было объявлено о 138 пожалованиях. Разделенные в зависимости от приносимого годового дохода на шесть разрядов, майораты в основном достались военным, участникам кампании 1831 г. Награжденные майоратами гражданские чиновники являлись служащими как центральных ведомств Империи, так и администрации Царства Польского 12. За очень редкими исключениями, майораты учреждались не на конфискованных, а казенных землях 13. В отличие от планов в отношении Западного края, предусматривавших создание компактных земельных массивов посредством прирезки окрестных угодий, в Царстве Польском власти пошли по более простому пути, формируя каждый майорат из нескольких фольварков, нередко находящихся на весьма значительном расстоянии друг от друга. В Царстве запрещалось отдавать майораты в залог под кредит, тогда как в Западном крае, согласно правилам 1836 г., это допускалось. Николай I рассчитывал, что русское майоратное землевладение явится для поляков «ужасным ударом»14. Раздача майоратов имела большой резонанс в русском обществе. «При рассказах о пожаловании многим генералам в Польше земель, — доносили московские жандармы, — находят сию милость, кроме милости, истинно царским распоряжением, и дворянство в сей милости видит особенную поддержку своего сословия от царя»15. Однако хотя при оценке доходности имений их действительная стоимость сильно занижалась, новые владельцы нередко обращались к властям с претензиями. Довольно типичным можно считать разочарование, испытанное К. Толем, воображение которого под влиянием слухов рисовало сказочное богатство польских майоратов. «Я полагал, — писал он в 1837 г., — что если и половина [их] заслуживала бы уважения, то и тогда уже я мог быть вполне довольным». Личный осмотр имения слухов не подтвердил: опытный помещик отметил болотистые и песчаные почвы, ветхость строений, отсутствие фольварочного инвентаря, бедность крестьян, споры с соседями по поводу лесов и т. д.16.

Согласно букве закона, новые землевладельцы должны были сами исповедовать православие и передавать свои майораты только православным наследникам, но практика знала исключения из этого правила. Среди инославных преобладали протестанты. Между прочим, остзейское дворянство уже тогда присутствовало также в планах в отношении Западного края. В 1857 г. Ф. Ф.Бергу, в то время финляндскому генерал–губернатору, было позволено завещать майорат племяннику с освобождением последнего от «обязанности переменить свое нынешнее евангелическое исповедание». Несколько месяцев спустя еще один протестант, капитан Баранов, получил разрешение наследовать майорат отца при условии «в случае женитьбы воспитывать своих детей в православной вере»11.

«Досель весьма немного примеров, — информировал И. Ф. Паскевич Николая I в 1840 г., — что майораты пожалованы католикам, но и эти лица суть русские подданные» (т. е. не коренные жители Царства Польского). Когда в 1837–1838 гг. с владельцев майоратов собирались подписки о знакомстве с условиями пожалования, генерал–лейтенант А. Л. Пенхержевский попросил разъяснения, как следует поступить ему, католику, если его жена и взрослые дети также принадлежат к этому вероисповеданию. «Должно ли непременно, — терялся в предположениях генерал, — дабы не лишить наследия, обратить их в греко–российское исповедание, или только они будут обязаны воспитывать в греко–российской вере уже детей своих». Главный директор правительственной комиссии финансов Царства Польского Р. Ф. Фурман, отвечавший за сбор подписей, настаивал на буквальном прочтении указа и не дал хода запросу владельца майората 18. После 1845 г. — знаменательный в общем контексте аграрной политики самодержавия рубеж — раздача майоратов в Царстве Польском была приостановлена и не возобновлялась почти два десятилетия.


Параллельно с попытками утверждения русского землевладения помещичьего типа в николаевскую эпоху проводятся также опыты крестьянской колонизации. Их отличительные черты: военизированный характер, использование в качестве переселенцев государственных крестьян, преобладание принудительных средств «водворения». Зарекомендовавшие себя мятежными в 1831 г. и приграничные уезды Северо — Западного края намечалось заселить государственными крестьянами из Псковской, Смоленской, Курской, Орловской и Калужской губерний. Для этой цели отводились земли, либо конфискованные у шляхты и костела, либо «освободившиеся» в результате принудительного перемещения местных государственных крестьян в глубь России. Предпринятые в 30‑е гг. практические шаги в данном направлении вовсе не соответствовали масштабным планам, над которыми напряженно работала правительственная мысль. Уже в 1838 г., «ввиду многих неудобств», переселенческая акция была приостановлена, но царь требовал от П. Д.Киселева ее продолжения 19. Интересна в этой связи позиция Ф. Я.Мирковича. «Поселение русских крестьян, — рассуждал он, — сколько, с одной стороны, представляло бы надежное средство к предупреждению всяких злоумышленных на границе покушений в политическом отношении, столько, с другой, было бы тщетным к искоренению… контрабанды». Свойственная русским предприимчивость, обычно высоко ценимая в колонизационных планах, оборачивалась для правительства новым злом 20.

Западный край привлек к себе внимание также в связи с предстоящим расширением сети военных поселений. 1831 г. — важнейшая веха не только в польском вопросе, но и в политике милитаризации государственной деревни. Крупные волнения поселян заставили критически взглянуть на аракчеевское детище. В том, что идея поселений присутствовала в правительственной программе еще четверть века, определенную роль, на наш взгляд, могло сыграть намерение использовать их для колонизации национальных окраин. До 1831 г. военные поселения концентрировались преимущественно на Новгородчине, Левобережной Украине и в Новороссии. Западные губернии, за исключением Могилевской и Витебской, для их устройства задействованы не были. В 30‑е гг. ставится задача размещения новых квартир во всех частях края. Мотивировалась она двояко. Хотя на территории Царства Польского, киевского и виленского генерал–губернаторств дислоцировалась Действующая армия — главная боевая сила России, — формирование военной инфраструктуры считалось здесь еще незавершенным. Поселян планировалось использовать для укрепления инвалидных, этапных и крепостных команд. Однако на передний план все более выступала иная цель. Влияние русских солдат на местное крестьянское, в частности литовское, население рассматривалось под углом зрения умножения верных престолу сил. По мере того, как обнаруживалась нехватка свободных казенных земель, зрело решение о выселении коренных жителей в глубь страны.

Расширение географии поселений вызывало живую заинтересованность Военного министерства, которое, при благоприятном для него развитии событий, могло рассчитывать на переход в свое ведение многих десятков тысяч казенных крестьян. В то же время это самым чувствительным образом задевало интересы Министерства государственных имуществ, которому вновь удалось одержать победу в межведомственной борьбе. Под предлогом устройства майоратов (!) оно вернуло под свою юрисдикцию часть крестьян Правобережной Украины, уже переданных военным 21.

Местные власти относились к идее поселений по–разному. В одних случаях они играли инициативную роль (Н. А.Долгоруков), в других — вели себя сдержанно и настороженно (Ф. Я.Миркович). Скептицизм последнего явился следствием столкновения кабинетных расчетов с реальной жизнью. Сразу после вступления в должность генерал–губернатора Мирковичу пришлось заниматься выполнением полученного еще Долгоруковым высочайшего повеления о «произведении опыта водворения пахотных солдат и устройства полкового штаба Виленской губернии, Телыпевского уезда, в конфискованном имении Шкудах». После наделения землей местных крестьян в этом «одном из обширнейших» имений губернии свободным осталось довольно скромное количество угодий (5737 десятин), притом чересполосных и худого качества. Сведение их в один массив потребовало бы переселения целых деревень. Такая перспектива должна была воскресить в памяти власть имущих отвод земель под военные поселения в Херсонской и Могилевской губерниях, производившийся в царствование Александра I и признанный неудачным 22.

Исходя из нормы 15 десятин на семью, наличных площадей хватило бы лишь на 382 пахотных солдата, т. е. неполный поселенный батальон. Основываясь на этом прогнозе, Миркович в письме от 15 мая 1841 г. предупреждал П. А.Клейнмихеля, что ведение поселенческого дела в таких масштабах «отклоняет всякую возможность достижения цели правительства». Основное препятствие генерал–губернатор усматривал в малоземелий живущих в казенных имениях крестьян. Кроме того, вразрез с ожиданиями большинства государственных людей, он опасался взаимного влияния поселенцев–великороссов и коренных жителей. Пришлые могли подвергнуться ассимиляции. «Целому народу, имеющему посреди себя посторонних людей другого происхождения, — считал Миркович, — свойственно иметь влияние на малое в сравнении с ним число их». Соседство же с солдатами аборигенов, чуждых, как показал опыт 1831 г., «воинского духа», способно произвести нежелательные перемены в настроениях последних.

Николая I удалось убедить в бессмысленности предприятия. В целом в 1830–1850‑е гг. программа колонизации Западного края, по оценке ее позднейших проводников, «сделалась жертвой бюрократической переписки, растворилась в канцелярской стихии: проект русского землевладения в западных губерниях разрешился устройством двух майоратов (Юрбург и Тауроген), колонизация крестьян дала 158 семейств, поселенных в северо–западных губерниях»23.

Укрепляя западный оборонительный рубеж Империи, во второй половине 30‑х гг. правительство осуществило опыт переселения псковских государственных крестьян в район самой мощной в Царстве Польском Новогеоргиевской крепости. Предполагалось создать «кольцо русских поселений вокруг крепости, предохранив ее от соседства с местным польским населением». По всей вероятности, в этом контексте должен быть прочитан и отрывок из письма Николая I Паскевичу от 12 (24) ноября 1836 г.: «Ты хорошо сделал, что купил поместье близ Новогеоргиевска; теперь подумать надо, кем и как заселять»24. После трех лет согласований и подготовительных работ (труднее всего было изыскать необходимые средства) началось переселение намеченных по плану 118 семей. Прибывшие на место водворения поздней осенью 1839 г. несколько десятков семейств псковичей оказались без теплой одежды. Было решено «вместо назначенных к переселению из Псковской губернии остальных 58 семейств пригласить к водворению в окрестностях Новогеоргиевска 58 хозяев зажиточных и хорошего поведения из числа приходящих ежегодно из России для работ в Новогеоргиевской крепости казенных крестьян или мещан»25. Администрация Царства Польского придавала мероприятию большое значение, видя в нем начало широкомасштабной акции по привлечению русских. Однако уже в 1840 г. царь был вынужден приостановить начатое дело «ввиду малых результа(та). И это притом, что на деньги власти не скупились: водворение 57 семейств (более 250 человек) на новом месте обошлось казне в 159891 рубль серебром. Одна из причин неудачи состояла в сложности процедуры перечисления российских жителей в Царство Польское 26.

Впоследствии шансы на успех переселений в польские губернии времен Николая I оценивались скептически. «Трудная задача для слабо заселенного и лишенного свободных капиталов государства, в которое бы следовало принимать пришельцев из–за границы, а не из него в чужие края эмигрантов посылать», — писал Ф. Скарбек о русской колонизации в бесцензурном издании. По мнению Д. Г.Анучина, «самая мысль о водворении прочного русского и православного элемента в Царстве Польском была в 1830‑х годах совершенно несвоевременною… Русские люди попадали тогда в Привислинский край только в составе войск, а между постоянными жителями их безусловно не было»27.

Обращение правительства в дореформенный период к государственным крестьянам вполне понятно: в своих миграционных планах ему не приходилось рассчитывать на крепостных людей. Перемещение последних в Царство Польское, где действовал Кодекс Наполеона, прямо запрещалось законом 1836 г. Подтверждающим общее правило исключением может служить следующий казус середины 40‑х гг. Некий Э. Добек, владелец поместий в Варшавской и Волынской губерниях, привез в Царство Польское двух своих украинских крепостных. Освоившись в новых для себя условиях, они сочли неприемлемым трудиться без вознаграждения, самовольно ушли от помещика и обратились к уездному военному начальнику с просьбой позволить им работать по найму или вернуть на родину. Началась переписка о «крепостных крестьянах Империи в Царстве Польском», обнаруживавшая «полное отсутствие общих норм, которые бы могли стать руководством при разборе подобных случаев». В конце концов губернское правление усмотрело «самое подходящее средство» в высылке непокорных обратно на Волынь 28.

Прямым следствием новогеоргиевской истории явилось решение И. Ф.Паскевича распространить на Царство Польское действие указа от 24 декабря 1841 г. о льготах «людям свободного состояния», желающим приписаться к городским сословиям западных губерний для «распространения торговли и промышленности». Однако проектируемое наместником законоположение существенно отличалось от своего прототипа. Если применительно к Западному краю намерения законодателей ограничивались городами и местечками, в которые предполагалось привлекать лиц христианского исповедания, то в редакции наместника указ приобретал универсальный характер и вполне определенную обрусительную тенденцию. Паскевич имел в виду «устранение затруднений в заселении русских колоний вблизи Новогеоргиевской крепости устроенных и поощрение коренных русских жителей к переселению вообще в Царство Польское». Русский элемент считалось полезным усиливать «не в одних только городах, а вообще как в казенных, так и частных селениях — в последних с согласия их владельцев, в особенности же на землях казенного ведомства, отдельными колониями — судя по тому, где переселенцы предпочтут избрать жительство, для производства ли торговли и промышленности или для сельского хозяйства»29.

Поступив в 1844 г. на обсуждение в департамент по делам Царства Польского Государственного совета, проект нового указа вызвал критику со стороны министра финансов Ф. П.Вронченко и П. Д.Киселева. Возражения высказывались по поводу привлечения в Царство казенных крестьян, входивших в круг «людей свободного состояния», о которых шла речь в указе 1841 г. для западных губерний. Согласно Киселеву, Западный край известен «поселянам внутренних губерний», поскольку там они издавна занимаются торговлей и промыслами. Если им не удастся устроиться в городах, то всегда можно присоединиться к местным государственным крестьянам — свободной земли для этого предостаточно. «Напротив, Царство Польское, — полагал Киселев, — не представляет этих удобств, ибо, во‑1‑х, положение тамошней промышленности для наших крестьян вовсе неизвестно и, во‑2‑х, в случае невозможности водвориться в городском состоянии они при известном недостатке там земель не могут устроиться в земледельческом состоянии; поселение же на землях владельческих, поставляя их в зависимость польского дворянства, не соответствовало бы цели правительства распространить там русские начала». Вторя Киселеву, Вронченко опасался, что крестьяне–переселенцы «поставят в затруднение как себя в снискивании способов к существованию, так и правительство к устройству их быта».

Примечательно, что оба министра считали предусмотренные проектом указа привилегии — льготы в платеже податей и освобождение от рекрутской повинности на 15 лет — достаточными, чтобы вызвать массовое переселенческое движение в российской государственной деревне. Сановный Петербург панически боялся стихийных, неуправляемых процессов. Поэтому акцию Киселев рекомендовал осуществлять постепенно, по мере изыскания свободных земель и «без всяких публикаций, могущих возбудить в поселянах ложные надежды и движение…, отдельными распоряжениями, как это недавно было сделано с переселением крестьян в Царство из Псковской губернии». Грозя возможными беспорядками, «начальник штаба по крестьянскому делу» прибег к самому верному способу заставить прислушаться к своему мнению 30. В конечном счете позиция Киселева определялась его несогласием с превращением государственной деревни в орудие обрусительной политики, что поставило бы под удар концепцию двуединой крестьянской реформы, с таким трудом внушенную им секретным комитетам 1830–1840‑х гг.31. Упорное противодействие министра как учреждению майоратов в Западном крае, так и переселению великорусских крестьян в Царство Польское существенным образом сказалось на дореформенной колонизационной политике. Это заключение обретает еще большую значимость ввиду того, что именно Киселев руководил беспрецедентными по масштабу (за 1837–1859 гг. — до 189 тысяч ревизских душ) перемещениями государственных крестьян из районов с избыточным населением в губернии черноземной полосы, Поволжье, Сибирь, а также на Северный Кавказ и Южный Урал. Киселевская колонизация, приостановленная со вступлением на пост министра государственных имуществ М. Н.Муравьева, получила высокую оценку дореволюционных исследователей 32.

Если Киселев предлагал ограничить действие указа купечеством, мещанами и цеховыми ремесленниками, то Вронченко, проявив даже еще большую осторожность, выступал против предоставления купцам–переселенцам привилегии беспошлинной торговли в России. Он опасался, что приписка к городам западных губерний примет массовый характер, нанося ущерб финансам и промышленности государства. В ходе обсуждения проекта прозвучало пожелание в интересах скорейшего слияния Царства Польского с другими частями Империи предоставить зеркальные права его жителям, готовым ехать на восток.

Согласившись с доводами Вронченко и Киселева, департамент по делам Царства Польского направил указ на доработку в Министерство финансов 33. Министерство, однако, не спешило с окончательной редакцией документа. Возможно, его целесообразность была поставлена под сомнение вследствие ничтожных практических результатов указа от 24 декабря 1841 г. «Последствия этой меры не показали удовлетворительного успеха, — сообщал в своем всеподданнейшем донесении Ф. Я. Миркович. — На основании этого указа по 1 января 1845 г. приписалось по вверенным мне губерниям из других только: по Виленской — купцов 3 и мещан 1 душа; по Минской — купцов 23 и мещан 9 душ; по Ковенской мещан 2 души…; в Гродненскую же губернию никого переселяющихся не было»34. Работа над указом тормозилась в связи с предстоящим упразднением таможенной границы между Царством Польским и Империей (1850 г.), поскольку возникла необходимость в согласовании его положений с новыми реалиями. В 1853 г. дело вновь вернулось в варшавские инстанции. Началась Крымская война.

В сентябре 1855 г. министр статс–секретарь И. Туркул справился у наместника о состоянии работ над проектом. 26 октября (7 ноября) Административный совет Царства Польского поручил их ведение правительственной комиссии внутренних и духовных дел. Уже после смерти Паскевича готовый текст был передан на экспертизу другим правительственным комиссиям Царства Польского 35. В своем пространном отзыве, датированном апрелем 1857 г., главный директор правительственной комиссии юстиции Ф. Скарбек, приводя юридическую и экономическую аргументацию, решительно выступил против самой идеи привлечения русских в Царство Польское. Приток мигрантов отнюдь не окажет благотворного влияния на местную торговлю и промышленность. Напротив, вызванный искусственно, он только породит безработицу: вновь прибывшие не найдут себе применения ни на фабриках, число которых невелико, ни в сельском хозяйстве из–за нехватки свободных земель.

Главный директор правительственной комиссии финансов А. Ленский пришел к заключению о необходимости дальнейшей доработки документа, В особенности его беспокоила тенденция проекта к изоляции Царства Польского от Западного края. «Предоставление переселяющимся жителям… преимуществ, — отмечал Ленский, — хотя недостаточно оправданное, не представляло бы само по себе важнейших неудобств, если б преимущества эти предоставлены были не одним исключительно жителям великороссийских губерний с упущением из виду других частей Империи. Разрознение подданных Империи в правах и преимуществах по уважению мест жительства не соответствует, кажется, ныне видам правительства, коль скоро по изданным в прошлом (1856. — Л. Г.) году всемилостивейшим манифестам вполне прощено все прошедшее»36.

Критическим отзывам директоров–поляков противостояли рабочие документы правительственной комиссии внутренних и духовных дел, возглавляемой, по традиции, русским, П. А.Мухано–вым. Самые ранние из этих бумаг были составлены отделениями комиссии еще в начале 1856 г. В них, в частности, предлагалось специально поощрять тех фабрикантов, которые «используют на своих предприятиях русских рабочих и способствуют их переселению в Царство». В более поздней записке содержится разбор замечаний Скарбека и Ленского. Муханов давал понять, что обсуждение целесообразности переселенческого законодательства, в том числе его установки на форсирование великорусской колонизации, выходит за пределы компетенции правительственных комиссий. Учитывая в следующей редакции закона соображения критиков, ведомство внутренних дел всячески оберегало общую его концепцию. В проекте использовались нормы действовавшего законодательства об иностранных переселенцах. Положение о русских рабочих было сохранено 37.

Несколько позднее, по всей видимости в 1859 г., «в соответствии с конфиденциальным распоряжением высшей власти, предмет этот был на время отложен»38. С отставкой Муханова и приходом к власти маркиза А. Велепольского расстановка сил в высшей варшавской бюрократии существенно изменилась. Используя отзыв Скарбека, польская теперь по своему составу правительственная комиссия внутренних дел вновь подняла вопрос о цели закона. «После всестороннего рассмотрения всех обстоятельств, — говорилось в документе января 1862 г., — складывается убеждение, что возбуждать сейчас данный предмет несвоевременно и что… мысль о придании такому проекту характера закона, возникшая более 20 лет тому назад, сегодня сама собой должна исчезнуть»39. В апреле Александр II распорядился изъять постоянно вызывавшую дискуссии новеллу об обязательном приобретении переселенцами недвижимости в Царстве Польском. Когда в сентябре был готов очередной проект, Велепольский приказал отложить его рассмотрение 40. В отличие от отзывов 1857 г., оставивших без комментария обрусительную тенденцию проектируемого закона, в бумагах кануна восстания она прямо называлась и осуждалась 41.

Во время восстания идея вызвать миграционное движение вновь становится популярной в русской среде. Так, в записке И. Д.Пономарева рекомендовалось поощрять к переселению русское купечество 42. В официальном делопроизводстве злосчастный проект восстает из небытия в марте 1864 г., после всеподданнейшего доклада Н. А.Милютина о «невыполненных высочайших указах и повелениях по Царству Польскому». Характерно, что в паре с ним называлось распоряжение об инвентаризации государственных имуществ 43. Однако и Милютин не дождался завершения подготовки закона. В конце 1867 г., когда проект обсуждался на заседании Учредительного комитета, этот милютинский по своей родословной орган уже вовсе не стремился придать ему наступательный характер. Комитет «не находил вообще нужным установление каких–либо льгот при переселении, не имея в виду необходимости поощрения самого переселения из одной части Империи в другую». Высшая варшавская бюрократия не хотела создавать «повода к бесполезному передвижению… с единственной целью уклониться от рекрутства»44.

8 июля 1868 г. указ, наконец, получил высочайшее одобрение. Никаких сословных, конфессиональных или географических ограничений он не содержал, за исключением запрета переселяться из Царства Польского в Западный край и смежные с ним губернии — опасения А. Ленского все же сбылись. Вводились идентичные условия взаимного перечисления жителей Империи и польских губерний 45. В окончательной редакции закона изначальный мотив его разработки был полностью утрачен. Закон не мог вызвать широкого переселенческого движения, которое, впрочем, в то время и не входило в ближайшие планы властей.

Майораты вновь привлекли к себе внимание в связи с аграрной реформой 1864 г. — в большей степени ориентированной на нужды крестьян и последовательной, чем начатая Манифестом 19 февраля в России. Коренным образом изменив структуру земельной собственности и правовой статус крестьянства, реформа резко снизила доходность крупных хозяйств в Царстве Польском. Прислушиваясь к жалобам несущих убытки владельцев майоратов, правительство пошло на увеличение их площадей и улучшение качественного состава земель 46.

Однако обладатели майоратов «первой серии», за очень редкими исключениями в своих польских имениях не жившие, хотели большего. Ссылаясь, несмотря на получение значительных ликвидационных сумм, на острую нехватку капиталов, они добивались права сдавать майораты в аренду. В конце 1866 г. десять проживавших в столице владельцев подали всеподданнейшую записку с такой просьбой. Глядя на имена этих представителей военно–бюрократической элиты Империи, можно вслед за П. К. Щебальским усомниться в плачевном состоянии их кошельков. «Владельцы майоратов первого пожалования, — писал упомянутый автор, — почти все имели поместья во внутренних губерниях и в Остзейском крае…, все они занимали видные места на государственной службе…, следовательно, у каждого из них было более чем достаточно средств для хозяйственного обзаведения в пожалованных им имениях»47. Тем не менее наместник Ф. Ф.Берг был всерьез озабочен приисканием способа помочь просителям. Сначала он предлагал использовать наложенные на политических преступников штрафы, а затем капиталы ликвидируемых монастырей. Однако у Петербурга имелись свои виды на собранную наместником контрибуцию, и правительство постановило вместо денежного пособия допустить все же сдачу имений в аренду. Правительственные комиссии юстиции и финансов принялись за составление проекта указа и работали над ним вплоть до своего упразднения, после чего документация поступила в 1874 г. в Министерство финансов. Закон затерялся в «коридорах власти», и аренда майоратов продолжала носить нелегальный характер под нотариальной формулой «поручительной администрации»48. Что же касается компенсации награжденным майоратами в 30–40‑е гг., то она послужила прелюдией к новой серии майоратных пожалований.

В середине 60‑х гг. правительство оказалось перед очень непростым выбором. Земля одновременно потребовалась и для оседлости многочисленных неимущих селян Царства Польского, и под майораты, и на нужды русской крестьянской, прежде всего старообрядческой, колонизации, и на продажу, благодаря которой в казну ожидалось поступление необходимых для ликвидационной операции сумм. Конкуренция всех этих стратегических по сути задач была абсолютно неизбежной. Началась скрупулезная инвентаризация государственных имуществ, с проведением которой, как выяснилось, власти Царства Польского медлили с 1821 г.!

Члена Учредительного комитета Я. А.Соловьева беспокоило, в чьи руки попадет продаваемая с торгов земля. Предрекая, что «русских покупателей… здесь, без особых поощрений, вовсе не будет», он проявлял заботу прежде всего о крестьянах, «как туземных, так русского и немецкого происхождения». Участки среднего размера, будучи для них недоступными, неизбежно попадут в руки польских чиновников, арендаторов, небогатых шляхтичей, то есть «людей, которые принимали деятельное участие в революции». Соловьев ратовал за продажу мелких участков, тем более что, обеспечивая наибольшее число покупателей, она позволит увеличить цену земли 49. Такое решение вполне соответствовало и составу намеченного к продаже земельного фонда, почти лишенного крупных массивов. Чтобы предоставить участникам торгов некоторую свободу выбора, заведовавший финансовой частью Царства Польского В. М.Маркус допускал «покупку в одни руки мелких имений до общего пространства по крайней мере 750 десятин». Несмотря на все эти меры, ведомости о целевом использовании наличных земель дали основание Комитету по делам Царства Польского в августе 1866 г. критически отозваться о деятельности варшавских реформаторов. Отмечалось, что «в надел безземельных крестьян обращается лишь незначительная часть свободных земель». Петербург потребовал незамедлительно исправить сложившееся положение вещей 50. Между устройством русских поселенцев и реализацией положений аграрной реформы пришлось выбирать и властям Северо — Западного края 51.

В конце 1869 г. Министерство финансов предписало казенным палатам Царства Польского произвести раздел подуховных имений на три разряда. Чересполосные с крестьянскими наделами участки предназначались для безземельных. Чересполосные же, но с помещичьими фольварками, а также небольшие компактные имения выставлялись на продажу с публичных торгов, круг участников которых не ограничивался. От реализации именно этой категории земель ожидался коммерческий успех. Наконец, самые лакомые кусочки — отдельные фольварки с более или менее ценными строениями — покупали «на особых условиях» лица русского происхождения 52. Последующие уточнения уменьшили размеры участков, подлежавших продаже на общих основаниях.

Известны факты соперничества иностранных претендентов на землю в Царстве Польском. Представитель английской компании, например, сообщал властям довольно маловероятные сведения, дискредитирующие ее бельгийского конкурента. Тот, оказывается, поддерживает связь с ультрамонтанскими силами, виновными в Январском восстании. Англичане же имеют самые благие намерения. Улучшив землю, они готовы предоставлять ее не только своим соотечественникам, но также русским, пруссакам и полякам, причем непременно «только лицам, рекомендованным правительством». Особые надежды связывались с немцами. «Уступая земельные участки желающим немецким колонистам, — гласила записка английских предпринимателей, — наше общество увеличит число верных императору подданных, ибо за время последнего восстания ни один немецкий колонист не перешел на сторону бунтовщиков». Хотя условиями приобретения земли интересовались многие, не исключая американского консула, наибольшим оказалось число именно прусских переселенцев 53.

В конечном счете в Царстве Польском предпочтение снова было отдано майоратному землевладению. И по числу пожалований (130 майоратов), и по разобщенности вошедших в них фольварков, и по составу владельцев новая «серия» Берга имела много общего с «серией» Паскевича. Большая часть пожалований была распределена варшавскими властями, и лишь последние 54 майората нашли своих хозяев в Петербурге. 5 марта 1871 г. в зале совета Министерства финансов состоялась церемония выбора имений. Этим актом завершилось «обращение в частные руки последних государственных имуществ края, некогда весьма обширных и ценных». В ход уже шли, как правило, мелкие и разбросанные по всему Царству Польскому участки 54. Важнейший резерв для колонизационных начинаний самодержавия оказался здесь исчерпанным.

В оценке современниками майоратной кампании на берегах Вислы значительную роль играло крепнувшее понимание того, что методы политики в Царстве Польском и Западном крае различны. Генерал В. А. Докудовский, сам владелец небольшого майората, ставил под сомнение идею раздачи фольварков в Царстве как таковую. В западных губерниях, по его мнению, это мероприятие «было бы полезно и ослабило бы польский элемент, а здесь раздача… не достигает и не достигнет своей цели»55.

Показателем настроений правительственных кругов в отношении крестьянских переселений явилось обсуждение в начале 70‑х гг. вопроса о приобретении земледельцами из Империи участков в Царстве Польском. С формальной точки зрения, его постановка была связана со введением в 1868 г. нового порядка «перечисления», по сути же речь шла о судьбе более важных преобразований. Главной заботой правительства выступало соблюдение положений реформы 1864 г., направленных на сохранение земельной собственности в руках крестьян. Поскольку переход надела от польского крестьянина к русскому этого принципа не нарушал, законодатели не видели других препятствий к принятию соответствующей разрешительной нормы, кроме временнообязанного состояния. Однако, повторяя заключение Учредительного Комитета, председатель Комитета по делам Царства Польского К. В.Чевкин весьма скептически оценил создание юридических предпосылок для переселения русских крестьян. «В делах…, относящихся хотя бы косвенно до переселения, — гласила его карандашная помета на журнале с изложением вопроса, — необходимо быть сугубо умеренным и осмотрительным». Чевкин опасался, что принятие нового закона послужит «напрасным вызовом на переселение или передвижение, пока нежелаемое». Гораздо дальновиднее ограничиться негласным рас–смотренизм частных случаев по мере их возникновения 66. Нельзя не отметить поразительного сходства позиции Чевкина с позицией П. Д.Киселева, заявленной им почти 30 годами ранее, перекличку взглядов до- и пореформенной бюрократии.

Во второй половине 70‑х гг. встречаем новую трактовку условий покупки крестьянской земли в Царстве Польском. Говорилось уже о переселении «всех лиц русского происхождения, без различия званий и состояний, но с тем, чтобы лица, не принадлежащие к числу крестьян, не имели права приобретать более одной усадьбы». Заинтересованность в привлечении «всех неоседлых пришельцев из коренных русских губерний» объяснялась стремлением уменьшить социальную напряженность в центральной части страны, обеспечить приток в западные земли большего количества поселенцев и сохранить соотношение мелкого и крупного землевладения, отвечающее замыслу крестьянской реформы.


С 60‑х гг. среди жителей Царства Польского возникает стремление к приобретению земли за его пределами. Такой шанс представился в связи с обещанной правительством помощью пострадавшим от восстания. В Петербург потянулись немецкие колонисты, искавшие «возможности уйти из столь неблагодарной страны». О своем желании приобрести по льготным ценам имения в Западном крае заявили в прошениях на имя Н. А.Милютина несколько крестьянских комиссаров 57. Многие держатели майоратов ходатайствовали о замене их на земли в Империи, в том числе принадлежавшие полякам 58. Учитывая разницу в ценах на землю и в ее качестве, подобная операция сулила довольно значительные материальные выгоды, не говоря об устранении неудобств, связанных с тягостной миссией «форпоста». По политическим соображениям идея обмена находила поддержку как в публицистике, так и в правительственных кругах. «Всего бы лучше, — еще в 1856 г. писал М. П.Погодин, — удовлетворить польских помещиков западных губерний свободными землями в Царстве Польском». В последующие годы позиция историка становилась все более жесткой, но мысль о «мене» его не оставляла 59. Когда в апреле 1864 г. соответствующее представление сделал А. А.Зеленой, он нашел противника в лице Н. А.Милютина. Не останавливаясь перед явным преувеличением, главный архитектор крестьянских реформ утверждал, что русское майоратное землевладение всегда служило положительным примером для польских помещиков. В итоге Западный комитет не нашел «никаких уважительных оснований к уничтожению ныне в Царстве Польском тех слабых начатков русского элемента, которые уже туда внесены»60. В 1867 г. вопрос об обмене вновь возбудил Э. Т.Баранов. Последний увидел в инициативе владельцев майоратов «одно из верных средств для привлечения русских сельни–ков в Западный край, а вместе с тем и… возможность для лиц польского происхождения сбыть свои собственности в западных губерниях»61.

По сравнению с Царством Польским, цели правительства в Западном крае в 60‑е гг. были куда более масштабными, а их осуществление отличалось достаточной последовательностью. Планы майоратных пожалований для данного региона всерьез не обсуждались. Безусловным предпочтением здесь пользовалась льготная продажа земли в руки непольских покупателей. Законодательное обеспечение, ход и результаты этой акции хорошо изучены в литературе. Конфискованные имения, особенно в Юго — Западном крае, где восстание не получило большого размаха, не обеспечивали притока значительного числа новых землевладельцев. Основная роль отводилась экономическому и правовому давлению на помещиков–поляков, методы которого не прекращали совершенствоваться вплоть до самого конца XIX в. Рост в западных губерниях русского землевладения очень скоро обернулся подлинно всероссийским скандалом. «Как доказывает опыт продажи земских имений в Западном крае, — писал в 1870 г. В. М.Маркус, — [она] может иметь последствием привлечение… таких личностей, которые вместо пользы делу принесут оному положительный вред» 62.

По наблюдениям А. Цвикевича, М. Н.Муравьев и министр государственных имуществ А. А. Зеленой не придавали принципиального значения характеру русского землевладения, одинаково поощряя как мелкую, так и крупную собственность. А. А.Станкевич, однако, показал, что Муравьев определенно склонялся в пользу крупного землевладения, кстати, расходясь в этом с собственным сыном, ковенским губернатором, предлагавшим парцелляцию конфискованных имений. Преемник Муравьева–сына уже отдавал в 1867 г. предпочтение помещикам, заявляя, что усиление русского элемента «несколькими лицами русского происхождения принесет более пользы, чем образование… стольких же мелких, крестьянских поселений». Аналогичного мнения придерживались К. П.Кауфман и Э. Т.Баранов, которых не устраивало, что казенный земельный фонд Северо — Западного края расходуется в основном на создание мелких хозяйств 63. В 1868 г. А. Л.Потапов заявил, что «едва ли имеется в виду надлежащее число русских покупщиков из крестьянского сословия». Хотя еще год спустя Министерство финансов устранило одно из препятствий к переселению, разрешив списание казенных недоимок по прежнему месту проживания колонистов 64, активных поборников миграций крестьян на запад среди высшей бюрократии того времени не оказалось. «Недолог был медовый месяц переселенческого дела, — вспоминал житель Ковенской губернии А. Круковский. — Русские села в 500–600 чел. сохранились в числе четырех, пяти для всей губернии; и теперь они играют роль русских оазов среди остальных жалких единиц поселенчества». «Этнографическим атомизмом» назвал он результаты этого зашедшего в тупик предприятия 65.

Особое место в заботах властей занимали участки, предоставляемые отставным нижним чинам. Во всеподданнейшей записке от 14 мая 1864 г. М. Н.Муравьев указывал на необходимость «образовать колонии из отставных солдат, которых помещики оставляют без приюта, изгоняя из селений». Царя информировали об уже сделанных «в виде опыта» распоряжениях об устройстве ветеранов в Могилевской и Гродненской губерниях 66. К 1865 г. прошения о предоставлении земли в Северо — Западном крае подало «огромное число отставных воинских чинов», и Министерство государственных имуществ озаботилось составлением специальных правил. В 1872 г. виленский генерал–губернатор рекомендовал Министерству внутренних дел впредь воздержаться от содействия этой категории поселенцев, поскольку среди них многие местные уроженцы «вполне усвоили польскую национальность». Еще одной причиной, которая давала повод возражать против отвода земли отставным нижним чинам, была чуждость им сельскохозяйственных занятий. Со своей стороны, министр не усматривал особой опасности в обзаведении отставников хозяйствами, ссылаясь на то, что земельная собственность этого рода не подпадает под действие ограничительного законодательства, регламентирующего приобретение недвижимости в Западном крае 67.

В 1865–1866 гг. на фоне колебаний в рядах высшей бюрократии в печати развернулась дискуссия о социальном обличье русской колонизации этого региона. «Вестник Западной России» К. А. Говорского доказывал, что, с точки зрения перспектив обрусения края, предпочтительнее опереться на мелкое землевладение, за которым после реформы будущее. Только в этом случае русские могут рассчитывать на симпатии местного крестьянства, окажутся маловосприимчивыми к польскому влиянию и крепко свяжут себя с хозяйством. При ближайшем знакомстве с позицией «Вестника» выясняется, что, агитируя за мелкую собственность и даже «мужичка» как основу колонизационной политики, виленский официоз вовсе не имел в виду крестьянского хозяйства. Развитие русского землевладения Говорский связывал с купечеством и, в особенности, чиновничеством, как служащим, так и отставным.

Столичные оппоненты «Вестника» делали упор на то, что противовесом крупному польскому землевладению, определяющему «народный» характер Западного края, может стать только крупное русское землевладение. Говорского обвиняли в пропаганде радикальных взглядов, подобно тому как в Учредительном комитете Царства Польского критиковал своих коллег–крестьянофилов

А. И.Кошелев. Но, апеллируя к социальным устоям самодержавия, Кошелев брал под свою защиту польских помещиков, а применительно к западным губерниям спор шел о лучшем носителе русского начала 68. В петербургской прессе звучал голос и сторонников мелкой собственности. «При сравнении между собою двух мер: поддержки крупного русского землевладения и развития переселения крестьянского сословия, по нашему мнению, — писал «Голос» И. С.Аксакова, — перевес будет на стороне последней»69.

Вопрос о характере колонизации Западного края послужил причиной острого столкновения внутри радикального лагеря русской эмиграции. «Колокол» выступил против привлечения новых помещиков. «Где и когда, — вопрошала газета, — русская шляхта — помещичество было спасителем какой–нибудь местности, руководителем ее развития?… Русский прогресс шел не по воле помещичества, а вопреки ей, через людей, которые становились бессословны». Руководствуясь интересами крестьянского социализма, издатели «Колокола» делали ставку на создание «новых многоземельных общин», хотя вовсе не были уверены, что поддержка таковых придется «по вкусу демократической империи». Согласно прогнозу газеты, «малоземельное население, которому… легче идти на восток — пошло бы на восток; а которое больше соединено с Западным краем железными дорогами — пошло бы на запад». В качестве вероятных поставщиков переселенцев назывались Орловская и Курская губернии, а размер душевого надела определялся в 3 десятины. Западные губернии характеризовались как многоземельные, с избытком удовлетворяющие потребности своих обитателей. Позиция «Колокола» встретила резкую критику А. А.Серно — Соловьевича, напомнившего об антипольской направленности колонизационного предприятия. «Русская шляхта, особенно та, которая пойдет скупать польские имения, неминуемо потонет в польском элементе, — предрекал он. — Ну, а вот если русское правительство схватится за проект «Колокола» и наводнит Польшу русскими крестьянами…, тогда действительно настанет Finis Poloniae». Как следует из приведенного отрывка, Западный край для Серно — Соловьевича также являлся Польшей 70.


В первой половине 80‑х гг. после длительного затишья наблюдается новая волна инициатив по упрочению русского элемента. Колонизационная проблематика постепенно обретала в России общегосударственное значение. Следуя за стихийными и зачастую самовольными переселениями крестьян в Казахстан и Сибирь, правительственная и общественная мысль были заняты преимущественно восточным направлением миграций. У западных генерал–губернаторов появились новые, притом весьма хлопотные обязанности, связанные со сдерживанием немецкой колонизации и контролем за массовым переселением за океан. Все это затрудняло решение крупных интеграционных задач на западных рубежах Империи и одновременно побуждало громче заявлять о своей позиции тех, кто придавал ему большое значение.

Мысль о насаждении на окраине русского помещичьего землевладения получила неожиданного сторонника в лице Н. С.Лескова. В 1880 г. в цикле «Праведники» писатель опубликовал рассказ под названием «Русский демократ в Польше». В качестве его героев выведены исторические фигуры — И. Ф. Паскевич и чиновники его военной канцелярии во главе с И. Ф.Самбурским. Известно, что в основу произведения легла стенограмма устного сообщения участника событий — «старого кадета» Г. Д.Похитонова, находившегося в начале 30‑х гг. среди сотрудников Самбурского.


Сюжет лесковского повествования прост. Действительный статский советник Иван Фомич Самбурский, предаваясь вскоре после подавления восстания 1830–1831 гг. размышлениям о решении польского вопроса, пришел к выводу, что нет способа лучше, чем предоставление казенных и конфискованных земель заслуженным отставным офицерам. По его подсчетам, угодий «на Литве и в Польше» хватит, чтобы «накрошить двадцать пять тысяч небольших помещичьих имений, из которых каждое может приносить от пяти до десяти тысяч годового дохода». Землю ветеранам предполагалось продавать на льготных условиях, через специальное кредитное учреждение.

Воображению Самбурского (и Лескова) рисовались идиллические картины. «Когда на двадцати пяти тысячах мест станут двадцать пять тысяч русских помещичьих домиков, да в них перед окнами и на балкончиках задымятся двадцать пять тысяч самоваров, и поедет сосед к соседу с семейством на тройках, заложенных по–русски, с валдайским колокольчиком под дугою да с бубенцами, а на козлах отставной денщик в тверском шлыке с павлиньими перьями заведет: «Не одну в поле дороженьку», так это будет уже не Литва и не Велико — Полына, а Россия. Единоверное нам крестьянское население как заслышит пыхтенье наших веселых тульских толстопузиков и расстилающийся от них дым отечества — сразу поймет, кто здесь настоящие хозяева, да и поляки увидят, что это не шутка и не «збуйство и здрай–ство», как они называют наши нынешние военные нашествия и стоянки, а это тихое, хозяйственное заселение на всегдашние времена, и дело с восстаниями будет покончено».

Чиновники канцелярии с энтузиазмом поддержали своего начальника, а благоволивший к нему Паскевич дал ход «гениальному по своей простоте предложению». Однако из очередной своей поездки в Петербург фельдмаршал привез не высочайшее утверждение плана Самбурского, а указ о майоратах в Царстве Польском. В изложении Лескова, владельцы майоратов получали имения с доходностью до 60 тысяч злотых (около 10 тысяч рублей). Посему «вместо многих маленьких русских оседлых помещиков будет только очень немного крупных, и притом таких, которые никогда в своих деревнях не сидят, — самоваров на стол не ставят и за чаем по–русски не говорят». Разочарованный Самбурский («эта игра не стоит свеч») выходит в отставку, и таким образом реформаторский почин этого, как характеризует его Лесков, «предтечи» В. А.Черкасского, остается без последствий.

Журнальная версия рассказа и его редакция в более позднем прижизненном собрании сочинений писателя имеют ряд небольших, но знаменательных отличий. Первоначально герой Лескова настаивал на том, что «мы от своей роли в Польше отказаться не можем». 9 годами спустя появилась авторская ремарка иного содержания: «Самбурский, — ошибался он или нет, — был того мнения, что Польша нам не нужна и составляет для нас вопрос только, пока не упрочены, как надо, юго–западный край и Литва. Поэтому он и проектировал все свои меры для этой окраины». Что же касается Царства Польского, то в будущем ему предстояло быть поглощенным немцами 71. На самом деле максимальный майорат, если не считать особого пожалования Паскевичу, имел доходность в 4,5 тысяч рублей, т. е. существенно меньшую, чем 5–10 тысяч, предлагавшиеся Самбурским, а наибольшее число майоратов раздавалось из расчета 750 рублей годовых. Правда, как уже было отмечено выше, их реальная доходность значительно превосходила номинальную. В редакции 1889 г. прежние 5–10 тысяч Лесков исправил на 5–6 тысяч.

В найденном нами формулярном списке И. Ф. Самбурского (ок. 1776–1854) фигурирует работа над законодательством о военных поселениях под началом сперва А. А.Аракчеева, а затем М. М.Сперанского, высоко ценившего деловые качества чиновника. После службы в Варшаве ему нашлось применение в столице в качестве председателя Комитета по делам имений, конфискованных у польских мятежников и поступивших в военное управление. Комитет был образован в 1836 г. и действовал в структуре Военного министерства вплоть до 1843 г. Служба Самбурского в департаменте военных поселений продолжалась до самой его смерти. В 1855 г. И. Ф. Паскевич поддержал ходатайство оставшейся без средств вдовы тайного советника о предоставлении ей материальной помощи 72.

В отказавшемся от предложенного Паскевичем майората бессребренике Самбуроком есть отголосок биографии самого Лескова, который также не польстился на имение под Вильной и впоследствии вспоминал явление дьявола–искусителя «в образе М. Н.Муравьева». В то же время важно отметить, что, сам сильно бедствовавший, литератор всерьез рассматривал варианты устройства на службу в Варшаву. В круг общения писателя входил ряд лиц, живших в Царстве (в том числе П. К. Щебальский) или занимавшихся польской проблематикой (прежде всего будущий автор богато документированной официальной биографии Паскевича А. П.Щербатов)73.


Перенесение центра тяжести борьбы с «полонизмом» в западные губернии, предпочтение продажи имений их майоратному пожалованию, обращение к институту кредитования — достаточно общие для последней трети XIX в. элементы колонизационных проектов. Наибольший интерес представляет сочувствие Лескова созданию некрупных помещичьих хозяйств и оценка им в этой связи Самбурского как «демократа». «Нельзя без аристократии. Есть такой взгляд, но я его не разделяю, — рассуждал лесковский герой. — В русской истории никакого места аристократизму вовсе не нахожу, ибо строй нашей монархии демократический. В другие начала я не верю и служить им не могу». Несмотря на характерную для документальной манеры Лескова историчность персонажей, мы склонны рассматривать рассказ не столько как свидетельство о событиях первой половины 30‑х, сколько как отражение умонастроений 80‑х гг., в которых «повторение пройденного» сочеталось с попытками использования вновь открывавшихся возможностей.

В 1885 г. старую идею обмена майоратов в очередной раз выдвинули виленский генерал–губернатор И. С.Каханов и И. В.Гурко, с той лишь разницей, что главный начальник Привислинского края призывал сосредоточить русских землевладельцев в его восточной части. «Едва ли она осуществима», — написал о мысли Гурко Александр III74. Тем не менее поиск решения проблемы был продолжен.

В 1883–1884 гг. на страницах столичной и варшавской периодики увидели свет статьи П. К.Щебальского. Близкий к властям Царства Польского историк и публицист исходил из полного фиаско майоратной политики и отсутствия резервов казенной земли, по поводу которых, как человек осведомленный, он не питал ни малейших иллюзий. Однако, в отличие от Д. Г. Анучина, лишь констатировавшего провал правительственных расчетов, Щебаль–ский находил выход в парцелляции майоратов с последующей раздачей участков крестьянским колонистам из России. Его планы в основном ограничивались Седлецкой и Люблинской губерниями — областью впоследствии более известной как Холмщина. Ориентируясь на среднее для тех мест хозяйство в 4–5 десятин, Щебальский собирался нарезать до 15 тысяч наделов, способных обеспечить существование 75-тысячного населения. Кроме того, колонизационный фонд планировалось увеличить за счет скупки земли желающих перебраться на Волынь немцев и попавших в затруднительное положение польских помещиков.

Ввиду устремленности переселенческого движения на восток Щебальский делал ставку на самую серьезную государственную поддержку русской колонизации Царства Польского. «Операция сложная, трудная, дорогостоящая, но и действует она радикально, — убеждал он власть имущих. — Неужели интересы России здесь менее серьезны, чем на берегах Сыр– и Аму — Дарьи? А препроводить переселенцев на Буг несравненно легче и удобнее, чем на берега Тихого океана или даже в Среднюю Азию». Ссылаясь за традиционный уход русского населения «за литовский рубеж», Щебальский доказывал, что не одну только колонизацию восточных окраин можно считать «естественной». В качестве пригодных к переселению на запад он рассматривал жителей малоземельных Черниговской и Полтавской губерний. «Полагать можно, — писал Щебальский, — что и крестьяне Воронежской и Курской губерний, откуда народ тоже прет на восток, поймут, что им легче и дешевле добраться до Буга, чем до Уссури, Амура и даже Иртыша».

Выступая против майоратов, Щебальский вовсе не был принципиальным противником крупного и среднего русского землевладения. Крестьянскую колонизацию предполагалось сочетать с землеустройством дворянства. Первая давала стойкую к ассимиляции «консервативную» силу, в лице второго Царство Польское получало силу «экспансивную». «Нужны все элементы общественной организации, представители всех сословий», — заключал автор. Землевладельцев–дворян Щебальский собирался рекрутировать из выходящих в отставку военных и гражданских чиновников (прежде всего Царства Польского), в среде которых идея обзаведения недвижимостью находила полное сочувствие. Надо сказать, что определенное число отставных военных, обычно небольших чинов, действительно постоянно проживали в своих польских имениях. Щебальский мечтал о том миге, когда «помещик–пенсионер и крестьянин–переселенец встретятся, как земляки на чужбине»75.

В своей книге «Колонизация свободных земель России» (1884) Ф. М.Уманец лишь мимоходом вспоминает об интересующем нас регионе. Польские восстания, по его мнению, стали бы невозможными, «если бы в свое время колонизировали свободные земли этого края русскими переселенцами (раздача имений заслуженным и незаслуженным чиновникам не имеет ничего общего с колонизацией)». Имея в виду национальные окраины в целом, Уманец указывал на необходимость «параллельно с системой самоуправления установить систему этнографического воздействия на тот или другой пограничный район». В этой связи рекомендовалось резервировать часть «свободных земель южной и западной окраины исключительно для выходцев из коренных русских губерний». Осудив майоратное землевладение, автор не уточнил, откуда будут браться свободные земли, и каким образом направить на них поток переселенцев. Будущее «западной» колонизации оставалось в изложении Уманца тем более неясным, что он выступал решительным противником «бюрократической рутины» в переселенческом деле 76.

В 1890 г. свой план парцелляции майоратов и использования переселенческого движения для русской колонизации Царства Польского обнародовал В. В.Ярмонкин — плодовитый публицист, выступавший по разнообразным политическим и экономическим вопросам. Согласно его проекту, владельцам майоратов предоставлялась возможность продать их в Крестьянский поземельный банк, а тот, в свою очередь, осуществлял контроль за сословным и конфессиональным составом покупателей. Ярмонкин призывал «сообщить всем губернаторам, дабы они направляли в этот край уже существующие переселенческие движения»77. Повернуть поток переселенцев на Запад призывал в «Русском вестнике» Н. Емельянов, считавший пустой филантропией государственную поддержку политически бесперспективной, с его точки зрения, вольной колонизации. «Заселятся ли тарские урманы, мариинская тайга и Туринский уезд сейчас или через два–три столетия, никому от этого ни выгод, ни убытка не будет, — заявлял он в 1899 г. — Если уж остановиться на мысли колонизовать лесные пространства, если на это дело необходимо затрачивать более или менее значительные средства, то не лучше ли вместо пустынных лесов Сибири направить переселения в Западное Полесье, где усиление русского элемента, несомненно, имеет крупное политическое значение, да и земледелие сопряжено с меньшим риском, чем в тайге и урманах?»78.

О несостоятельности подобных взглядов писал Б. Г.Олыпамов–ский. «Такая цель, — утверждал он, — столкнулась с экономическим законом о том, что эмиграция, при естественном ходе таковой, идет с запада на восток, из местности более населенной и более культурной в сельскохозяйственном отношении в местность менее населенную и менее в этом отношении культурную». Идея патриотизма в ее воинствующем звучании не может вызвать массового движения: «патриотизм такого характера свойственен только правительствам и отдельным лицам, но не народу как таковому» 79.

К тому же разочарования приносили не одни только эксперименты с майоратным землевладением. Противопоставляемая им крестьянская колонизация также давала пищу для горьких размышлений. Чем дальше, тем более очевидными становились негативные последствия новогеоргиевского опыта с псковскими крестьянами. Псковичей щедро наделили землей, предоставили им различные льготы. Соседство крепости с многотысячным гарнизоном обеспечивало их дополнительными заработками. Несмотря на все это, колонисты отнюдь не процветали. «Лениво и примитивно вели они свои хозяйства, не проявив ни в чем даже попыток подняться до сельскохозяйственной культуры, и тогда стоявшей здесь много выше, чем в родной Псковской губернии», — писал один из русских чиновников Царства Польского. Близкую оценку находим у Ф. Скарбека. «Дорогостоящая поцытка основания русской колонии возле Модлинской крепости (польское соответствие Новогеоргиевска. — Л. Г.) и под защитой ее пушек, — свидетельствовал он, — в скором времени доказала, что это переселение — лишь пустая трата казенных средств, которая никакого вовсе результата не принесет». Следствием неблагополучного положения поселенцев стала продажа ими своих наделов, значительная часть которых перешла к нерусским владельцам. В 1875 г. высочайшим повелением последним было предписано в 20-летний срок переуступить землю лицам православного вероисповедания 80. Проводившаяся в Царстве Польском общая инвентаризации русского землевладения (1892, 1898, 1908) показала, что многие купленные ранее имения находятся в руках нерусских управляющих и арендаторов 81.


В 1870 г., высказываясь о перспективе открытия земств в западных губерниях, Александр II назвал в качестве непременного условия сосредоточение там в русских руках половины имений и двух третей всей площади крупной земельной собственности. Со

гласно завышенным данным официальной статистики, к началу 80‑х гг. по общей занимаемой поверхности русские поместья относились к польским в Юго — Западном крае как 2:3, а в Северо — Западном крае — как 1:3. Соотношение числа русских и польских землевладельцев в Северо — Западном крае составило 4:25. В 1884 г. Комитет министров пришел к заключению, что вытеснение поляков не сопровождается пропорциональным ростом русского присутствия. Тем не менее основания для пессимизма были и у помещиков–поляков. Описывая свои впечатления от поездки по Юго — Западному краю в начале 80‑х гг., польский мемуарист В. Матлаковский сокрушался о том, что земли в восточной части Речи Посполитой сосредоточились в руках немногих магнатов. Будь на них посажена «вся шляхетская братия», сопротивление польского элемента было бы куда более мощным. Увы, русификаторы «вместо леса нашли одинокие могучие стволы»82.

По данным Д. Бовуа, на Правобережной Украине лишь к 1896 г. совокупная площадь русских имений превысила 50-процентную отметку, и то не во всех губерниях. На рубеже веков рост их количества остановился, а после 1905 г., когда были отменены запреты на покупку земли поляками, наблюдается увеличение удельного веса польского землевладения. Еще меньше надежд на исполнение заветов царя-Освободителя оставляла ситуация в Северо — Западном крае, где польские имения были многочисленнее, а отпор правительственному курсу — сильнее. К этому следует добавить, что баланс крестьянского и помещичьего землевладения в Западном крае менялся очень незначительно. Комментируя в самом конце века данный феномен, С. Ю.Витте связывал его с преобладанием польских помещиков. Нетипичная для пореформенной России, эта устойчивость крупного землевладения была тем более показательной, что Царство Польское и западные губернии являлись единственными регионами Империи, в которых правительство поощряло перераспределение собственности в пользу крестьян 83.

Предпочтительным объектом крестьянской колонизации в Западном крае продолжали оставаться области с малым процентом православного, белорусского и малороссийского, населения. Согласно официальному взгляду, оно считалось русским и в качестве такового наделялось землей: благо, среди православных, равно как и старообрядцев, проживавших в пределах Западного края, недостатка в нуждающихся не было. Несколько раз — ив 60–70‑е гг. XIX в., и в начале XX в. — ставился вопрос о переносе центра тяжести правительственной поддержки именно на этот местный контингент и, соответственно, прекращении привлечения «русских сил» извне 84. Однако раскольники, эти главные нарушители церковного единства русского народа, и говорившие на местных наречиях бывшие униаты не вполне отвечали представлениям об идеальном переселенце. К тому же ставка на них не обеспечивала количественного роста русского элемента на окраине. Поэтому периодически власти западных губерний обращались в другие регионы Империи с просьбой о присылке переселенцев 85.

Из руководителей местной администрации рубежа веков наращиванию русских сил уделял внимание виленский генерал–губернатор В. Н.Троцкий. В 1899 г. принимается решение об изъятии переселенческих участков, перешедших в руки католиков. В начале века в поддержку крестьянской колонизации высказался преемник Троцкого и будущий министр внутренних дел П. Д. Святополк — Мир–ский. Особенно неотложным делом он считал усиление русского элемента в Ковенской губернии, где наметилась явная тенденция к уменьшению и без того скромной его численности в 2129 семейств. Источники прежних неудач виделись в неправильном подборе переселенцев, размещении их на больших расстояниях друг от друга, недостаточной материальной поддержке со стороны государства, традиционной устремленности русского крестьянства не на запад, а на восток. Непосредственной причиной оттока колонистов было, однако, их малоземелье. Святополк — Мирский распорядился о том, чтобы нуждающиеся русские крестьяне наделялись землей на месте и лишь в крайних случаях отпускались в Сибирь. По соглашению с Министерством земледелия и государственных имуществ, генерал–губернатор взял под свой личный контроль всю продажу казенных земель. Центральная роль отводилась Крестьянскому банку, приобретавшему угодья для последующей перепродажи русским крестьянам. В 1904 г. к разделу в Ковенской губернии были намечены два имения общей площадью 4 тысячи десятин: одно предназначалось для малоземельных из соседней Виленской губернии, другое — для заселения выходцами из внутренней России. Святополк — Мирский возлагал надежды на граничащие с Западным краем Псковскую, Смоленскую, Черниговскую и Полтавскую губернии, а также допускал переселение крестьян из менее «проблемных» частей Западного края (Киевская, Минская, Могилевская губернии) в более в национально–политическом плане неблагополучные 86. Горячим поборником землеустройства местного русского элемента показал себя управляющий канцелярией ви–ленского генерал–губернатора А. А.Станкевич.

В Петербурге идея крестьянской колонизации нашла поддержку П. А.Столыпина. Занимаясь вопросом о западном земстве, председатель Совета министров, сам владелец имения в Ковенской губернии, скептически отнесся в 1910 г. к перспективе опереться на русских помещиков–выборщиков («где же их взять?»). Он возлагал надежды на скупку поместий Крестьянским банком с последующим их дроблением и заселением «известным количеством русских крестьян». Иными словами, брался курс на формирование крупного колонизационного фонда, наличным же резервам казенных земель отводилась не ведущая, а вспомогательная роль. Существенных изменений в национальном составе земледельческого сословия премьер рассчитывал добиться всего за 3 года 87.

Данная точка зрения Столыпина проявилась и в его политике по отношению к Царству Польскому. Многолетние усилия держателей майоратов по снятию ограничений, сопряженных с этой формой землевладения, в октябре 1906 г. увенчались здесь частичным успехом. Совет министров дал согласие на продажу майоратных земель местным крестьянам, имевшим смежные с ними наделы. Однако эта мера, принятая в революционное время для облегчения положения малоземельных, уже через два года стала казаться в Петербурге ошибочной. Поставив вопрос о возможности раздела имений между русскими переселенцами, Столыпин обратился за разъяснениями к варшавскому генерал–губернатору Г. А.Скалону. Сформулированная в ответном послании позиция начальника края отличалась крайней жесткостью. Скалой не находил возможным использовать майоратные земли для нужд русской крестьянской колонизации. Во–первых, это способно подорвать доверие польских крестьян к правительству, столь важное для успеха «русского дела» в Польше. Во–вторых, в отличие от своих польских собратьев, выходцы из внутренней России подвержены бунтовщическим настроениям. В-третьих, им едва ли удастся наладить на новом месте прочное хозяйство 88.

Все приводимые генерал–губернатором резоны, надо сказать, не были беспочвенными. Русские политики издавна видели в польских крестьянах важнейшую составляющую социальной базы самодержавия. Хотя к началу XX в. национальные тяготения крестьянства определились уже достаточно явно, расчет на его вражду с крупными землевладельцами–соотечественниками продолжал присутствовать в программных установках правительства. Что касается русского крестьянина, то революция 1905–1907 гг., как известно, заставила увидеть его в совершенно новом свете. Накопленный же опыт переселенческой политики был богат примерами того, как, принося с собой навык экстенсивного хозяйства, он хищнически использовал природные ресурсы.

С развернутой критикой доводов Скалона выступил шурин Столыпина Д. Б.Нейдгарт, посланный в 1910 г. в Царство Польское для проведения сенаторской ревизии. Сенатор–ревизор не решился подвергать сомнению ориентацию на польского крестьянина как таковую, но полагал, что она вовсе не должна препятствовать разделу майоратов между русскими земледельцами. «Не слишком ли высокою ценою, — спрашивал он в своем отчете, — собирается местная власть оплатить лояльность польских крестьян?» Заимствуя количественные данные у своего оппонента, Нейдгарт исходил из возможности разместить в Царстве Польском 57816 семейств, отводя каждому из них по 15 десятин. Майоратные угодья все равно не способны обеспечить полуторамиллионную армию безземельных крестьян, образовавшуюся после реформы 1864 г. Их будущее сенатор связывал со включением в общеимперские переселенческие потоки и запретом на продажу польских помещичьих земель немцам.

«Пикеты русской государственности», по мнению Нейдгарта, остро необходимы как ввиду нарастания германской опасности, так и в целях предотвращения нового выступления поляков. «Что же касается характеристики русского крестьянина, — писал Нейд–гарт, — то в ней упущено, что русский народ–землепашец создал одну из величайших империй, несет на своих плечах бремя содержания огромных окраин государства и поддержания в них порядка и тысячелетней историей доказал свое право на большее доверие к себе и большее уважение… Это глаза, которыми Россия будет вдумчиво вглядываться в жизнь и тревоги своей окраины, это — сдерживающая рука, которой суждено, быть может, вовремя остановить от вольного или невольного порыва страну». Однако патриотический гимн во славу русского крестьянина в исполнении шурина Столыпина не означал отрицания политической роли помещичьих хозяйств. «Если мелкое землевладение нельзя считать иначе как оплотом русской государственности, — писал он, — то сила этого оплота, при сохранении в части и крупных хозяйств, увеличится вдвое, а солдаты мирной армии найдут своих офицеров»89.

Несомненна преемственность — трудно сказать, обусловлена ли она прямым заимствованием или только типологическим сходством — между воззрениями Д. Б. Нейдгарта и П. К.Щебальского. Идея смешанной помещичье–крестьянской колонизации плохо соотносилась с практикой великого переселения на восток. В ходе последнего все попытки представителей благородного сословия стать «офицерами» переселенческих партий (наиболее известна инициатива саратовских дворян) оканчивались «жалкою неудачей»90. (Русское дворянство имело определенные виды и на Западный край, называя его наряду с Сибирью в ходатайствах конца XIX в.91.) Ориентации на мелких земельных собственников, кроме того, учил опыт немецкой колонизации польских земель Германии, весьма высоко ценимый и специально изучавшийся в Петербурге как во времена П. Д.Киселева, так и на заре сибирской эпопеи 92.

Отчет о сенаторской ревизии Нейдгарта был напечатан в год гибели Столыпина. Скалон же занимал генерал–губернаторский пост вплоть до своей смерти в 1914 г. Посягательства на майораты, ценность которых сильно выросла вместе со стоимостью земли, вызвали выступления в их защиту. В 1911 г., явно в ответ на проект Нейдгарта, распространяется брошюра И. П.Шабельского. Автор, сам долгие годы проживший в своем польском майорате, сетовал на неблагоприятные условия, в которых оказались получившие пожалования. «Вместо того, чтобы дать русскому элементу в чуждом краю возможность поддержать престиж русской национальности, — писал он, — эту последнюю поставили в то нелестное положение, при котором русская собственность является обидно некультурною среди общей культурности края». Шабель–ский снимал всякую ответственность с самих владельцев. «Крушение правительственной идеи мобилизовать русского помещика в Царстве Польском, — с жаром доказывал он, — никоим образом не может идти в вину одаренных лиц, поставленных, в силу закона, в положение исключительно безвыходное!»93. К брошюре 1911 г. примыкает более краткая «Записка по вопросу о пожалованных имениях (майоратах)», изданная в типографии канцелярии варшавского генерал–губернатора без указания автора и даты. В записке говорится о возрастании «политической роли» майоратов в деле слияния Привислинья с Империей. «Правительство, — читаем в ней, — нуждается теперь более, чем прежде, в неслужащем классе лиц коренного русского происхождения, с достаточно высоким умственным и материальным цензом, осевших на постоянное жительство в крае»94.

Настроенные вести мировую войну до победного конца, русские политики загодя размышляли о первоочередных задачах, которые предстоит решать после ее завершения. «Мы надеемся, — говорил от их имени с думской трибуны депутат–националист из Подольской губернии Д. Н.Чихачев, — что в скором времени… будем свидетелями радостного явления… — возвращения русских беженцев в западнорусские губернии… Во многих местностях русское население ушло поголовно. Все православное население Холмщины ушло из Холмского края, то же самое случилось и в губернии Гродненской… Мы должны позаботиться о том, чтобы вековые усилия государства в деле обеспечения преобладания русской национальности в коренных русских землях не пропали даром». Чихачев намеревался не только восстановить довоенное соотношение сил, но и развивать успех дальше за счет немецкого землевладения. Имея в виду хозяйства немцев, ровно за год до падения самодержавия депутат призывал к тому, «чтобы эти культурные гнезда перешли в полной неприкосновенности в руки новых русских хозяев»95.

Интерес к проблеме майоратов не только сохранялся вплоть до революций, но и не исчез после переломных событий 1917‑го. В этом нет ничего удивительного: ведь речь шла о больших материальных ценностях. В июне 1917 г. под эгидой Министерства внутренних дел состоялось собрание владельцев майоратов в Царстве Польском. В августе 1918 г. на заседании юридической секции представительства Регентского совета Царства Польского в России обсуждался доклад бывшего сенатора Н. М. Рейнке о майоратных пожалованиях. Концепция докладчика, видевшего в них попытку утвердить русское землевладение, вызвала принципиальные возражения Б. Здановича, присутствовавшего на заседании в качестве эксперта. Подобно автору вышедшей в том же году капитальной книги о майоратах Ю. Качковскому, Зданович настаивал на том, что русское правительство только использовало майоратные имения для получения дохода. «Следует сделать вывод, — заключал он, — прямо противоположный тому, к которому пришел в своем докладе сенатор Николай Рейнке. Майораты являются собственностью не частных владельцев, а государства, ныне Польского государства». В ходе дальнейшей дискуссии мнения участников разделились. Тем не менее в отправленном в Варшаву отчете выражалось единодушное пожелание, чтобы польская казна выкупила майораты, определяя размер возмещения владельцам путем капитализации дохода, который российское правительство официально установило в момент пожалования 96. Непростые судьбы русских в межвоенной Польше, однако, выходят за рамки нашего исследования.


Итак, занимаясь на протяжении длительного исторического периода своеобразной прививкой русского элемента к западным землям Империи, самодержавие было поставлено перед чрезвычайно сложным выбором. В процессе поиска оптимальных юридических форм правительственная мысль обращалась к пожалованиям (на правах условного держания или в собственность) и льготной продаже, принудительному и добровольному переселению. Ей требовалось определить региональные предпочтения: Царство Польское или Западный край, а также — точнее — какие именно части первого и второго. Различными могли быть источники формирования колонизационного земельного фонда. Значение социально–экономического облика колонизации обусловило помещение в заглавие двух носителей «русского начала» — помещика и крестьянина. Именно в выборе между ними и соответствующими типами хозяйства, как в фокусе, отразился общий ход российской истории.

Все эти распутья колонизационной политики, в свою очередь, «монтировались» в сложное плетение демографических, этнокон–фессиональных и политических альтернатив. В западном или восточном направлении следует поощрять миграционные потоки? Русская колонизация либо перемещение польских подданных в глубь страны? Обрусение города или деревни? Привлечение сил из внутренней России либо опора на местные людские ресурсы (польских крестьян, коренное восточнославянское и литовское население, старожилов–раскольников и немецких колонистов)?

Пореформенная эпоха создала совершенно новые общественные условия, которые приходилось учитывать правительству в его колонизационной стратегии. Безвозвратно минуло время, когда в полном распоряжении властей находились миллионы государственных крестьян, служивших благодатным материалом для многообразных экономических, политических, сельскохозяйственных и даже военных (военные поселения) экспериментов. С другой стороны, после отмены крепостного права гигантски возросла и с каждым десятилетием все более набирала силу мобильность населения. Воспитанные в дореформенной России государственные мужи с трудом учились использовать произошедшие в стране перемены для достижения целей национальной политики. Самым действенным средством продолжало казаться «водворение Калуги в Киеве и Вологды в Вильно… элементарными насилиями»97, а стихийные движения и общественные инициативы вызывали у высшей бюрократии неподдельный страх.

Неудача политики «этнографического воздействия» — неоднократно декларированной, подкрепленной законотворческими и организационными усилиями, финансовыми вложениями — весьма знаменательна для судеб Империи. Характерные черты этой политики: ее неспешность и непоследовательность, сочетание целей стратегических (ассимиляция «инородцев», упрочение социальной базы режима) и ситуационных (фискальных, поощрительно–наградных, военно–оборонительных), зависимость от нерешенности проблем Центра (что не исключало использования остроты последних в интересах окраинной стратегии). Русское землевладение на рассмотренных нами территориях не стало тем каркасом, который бы мог, по образцу Зауралья, связать их с имперским ядром.





1Ф. М.Уманец. Колонизация свободных земель России…, с. 231.

2 НГАРБ, ф. 1, воп. 13, спр. 1393, арк. 137–137 ад.

3 Всеподданнейший отчет о произведенной в 1910 году… ревизии, с. 159. О национальном облике городов Царства Польского и Западного края см.: Н. В.Юхне–ва. Этнический состав городского населения России в конце XIX в., с.402–408.

4М. К.Любавский. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века. M., 1996; Д. Г.Анучин. Граф Федор Федорович Берг, наместник в Царстве Польском (1863–1874) / Русская старина, 1893, № 4; И. И.Костюшко. Крестьянская реформа 1864 года в Царстве Польском. M., 1962; K. Groniowski. Realizacja reformy uwlaszczeniowej 1864 roku. Warszawa, 1963; В. И. Hey покоев. Крестьянский вопрос в Литве во второй трети XIX веке… M., 1976; Л. Е. Горизонтов. Раскольничий клин. Польский вопрос и старообрядцы в имперской стратегии / Славянский альманах 1997. M., 1998.

5П. Г. Козловский. Землевладение и землепользование в Белоруссии в конце XVIII — первой половине XIX века. Минск, 1982, с. 113, 118. Ср.: D. Beauvois. Walka о ziemie…, s. 19.

6 Белоруссия в эпоху феодализма…, т. 4, с. 85, 105–106, 111–112.

7В. И.Неупокоев. Крестьянский вопрос в Литве…, с. 60–63, 66, 70–71.

8 Федор Яковлевич Миркович…, Приложения, с. 142.

9 Там же, с. 182.

0В. И.Неупокоев. Крестьянский вопрос в Литве…, с.61, 65, 71–72; Он же. Позиция П. Д. Киселева в вопросе создания майоратов в западных губерниях // Из истории экономической и общественной жизни России. M., 1976, с. 68, 70–71.

1 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 3, ч. 1, с. 170173, 284.

2M. Senkowska — Gluck. Donacje napoleoriskie w Ksiestwie Warszawskim. Wroclaw, 1968; Д. Г.Анучин. Граф Федор Федорович Берг…

3J. Kaczkowski. Donacje w Krolestwie Polskim, s. VII.

4А. П.Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич…., Приложения к т. 5, с. 261.

15ГА РФ, ф. 109, Секретный архив, оп. 2, д.222.

16AGAD, Komisja Rzadowa Przychodow i Skarbu (далее — KRPiS), № 2430, k.46.

17В. И. Hey покоев. Позиция П. Д. Киселева…, с. 67; AGAD, Protokofy Rady Admini-

stracyjnej Krolestwa Polskiego, № 124, s. 98–99, 403.

18 Архив внешней политики Российской империи, ф. 333, оп.576, д.37, л. 2;

AGAD, KRPiS, № 2430, k. 109–110.

гО 21

22

19Т. А.Конюхова. Государственная деревня Литвы и реформа П. Д.Киселева 1840-

1857 гг. (Виленская и Ковенская губернии). М., 1975, с. 22–23; ГА РФ, ф. 728,

on. 1, д.2271, раздел IV, л.34–34 об.

Федор Яковлевич Миркович…, [Основной текст], с. 268.

К. М.Ячменихин. Военные поселения в России (история социально–эконо-

мического эксперимента). Уфа, 1994, с. 27–29, 115.

Е. И.Дружинина. Южная Украина в 1800–1825 гг. М., 1970, с. 158–161.

23 Федор Яковлевич Миркович…, Приложения, с. 107–109; А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с. 9.

24

26

А. Б. Эпизод из воспоминаний о Новогеоргиевской крепости / Исторический вестник, 1916, № 7, с. 123–124; А. П. Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич…, Приложения к т. 5, с. 315. 25 РГВИА, ф. 14016, оп.1, д.94, л. 16–18, 26–26 об, 35 об; Материалы и черты к биографии императора Николая I и к истории его царствования / Сборник императорского Русского исторического общества, т.98. СПб., 1896, с.602. AGAD, Komisja Rzadowa Spraw Wewnetrznych i Duchownych (далее — KRSWiD), № 6664, k.214.

27F. Skarbek. Dzieje Polski, cz. III: Krolestwo Polskie po rewolucyi Listopadowej.

Poznari, 1877, s.89; Д. Г.Анучин. Граф Федор Федорович Берг…, с. 151.

28 ПСЗ. 2‑е собрание, т. Х 1, отд.1, 27.05.1836, № 9227. СПб., 1837, с.609; AGAD,

KRSWiD, № 7928.

29 ПСЗ. 2‑е собрание, т. XVI, отд. 2, 24.12.1841, СПб., 1842, с. 132–133; AGAD,

KRSWiD, № 6664, k. 20–21.

30Ibid., k. 81–86.

31 С. В. Мироненко. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая ис-

тория России первой половины XIX столетия. М., 1990.

32А. А.Кауфман. Переселение и колонизация. СПб., 1905, с. 13–16.

33AGAD, KRSWiD, № 6664, k.82, 88–90.

34 Федор Яковлевич Миркович…, [Основной текст], с. 295.

35AGAD, KRSWiD, № 6664, k. 78–79, 94, 159, 176; KRPiS, № 1423, k.60.

36AGAD, KRSWiD, № 6664, k. 159–175.

37AGAD, KRSWiD, № 6664, k. 110–111, 176–185, 192.

38Ibid., k. 227.

39AGAD, KRSWiD, № 6664, k. 223.

40AGAD, KRPiS, № 1423, k. 60–61.

41AGAD, KRSWiD, № 6664, k. 228–231.

42Bakhmeteff Archive, Platonov Manuscript Collection, box 2 [Переписка по по-

воду заметок Пономарева], л. 2 об‑3.

43AGAD, KRPiS, № 1423, k. 59.

44AGAD, Komitet Urzadzacy Krolestwa Polskiego, № 43, k. 28–29.

45Dziennik praw Krolestwa Polskiego, t.68. Warszawa, 1868, s. 420–424.

46Д. Г.Анучин. Граф Федор Федорович Берг…, с. 165.

47AGAD, SSKP, 1861 г., № 672, к. 53–56; Варшавский дневник, 1884, № 198.

48AGAD, SSKP, 1861 г., № 672, к. 41, 47, 50–51, 60, 62.

49AGAD, SSKP, 1865 г., № 581, к. 54, 66–67, 74.

50Ibid., к.237–239; AGAD, KRPiS, № 3239, к.29; Б. Г.Олъшамовский. Права по

землевладению в Западном крае, с. 87.

51А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с. 20–21.

52AGAD, KRPiS, № 3042, k. 1–3.

53AGAD, SSKP, 1864 г., № 494; 1865 г., № 220; J. Kaczkowski. Donacje w Krole-

stwie Polskim, s. 227.

54Д. Г.Анучин. Граф Федор Федорович Берг…, с. 171–173.

55 Дневник генерал–майора Василия Абрамовича Докудовского, с. 211–212.

56 РГИА, ф. 1270, д.780, л. 4–5 об, 9–9 об.

57AGAD, SSKP, 1866 г., № 691; № 951, к. 30–43.

58Ibid., 1861 г., № 672, к.6.

59М. П.Погодин. Польский вопрос…, с.40, 58, 159.

60AGAD, SSKP, 1861 г., № 672, к. 5а-6.

61Ibid., к. 32.

62D. Beauvois. Walka о ziemie…, s. 40; AGAD, KRPiS, № 3239, к. 17.

63А. ЦъвЫевъч. «Западно–руссизм»…, с.76; D. Beauvois. Walka о ziemi^…, s.27;

А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с. 17–18, 20, 33–34, 36.

64 НГАРБ, ф. 1, воп. 13, спр. 1393, арк. 71 ад, 90–90 ад.

65А. Круковский. Один из людей Иосифа Семашко. (К истории возникновения

русских поселений в Ковенской губернии) / Русская старина, 1911, № 7.

Ср.: Виленский временник, книга IV. Вильна, 1909.

66С. Шолкович. Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению

к Западной России, вып. 2. Вильна, 1887, с. 315.

67 НГАРБ, ф. 1, воп. 6, спр. 383, арк. 53; воп. 13, спр. 1393, арк. 133–133 ад, 141 ад-

144; А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с.91, 95.

68 Записки А. И.Кошелева (Русское общество 40–50‑х годов XIX в. 4.1). М.,1991,

с. 131, 140.

69 Голос, 1866, № 146, с.1.

70 Продажа имений в Западном крае / Колокол. Факсимильное издание, вып. IX.

М., 1964, л. 1872–1875; А. И.Герцен. Собр. соч. в 30-и томах, t. XIX. М., 1960,

с. 25, 425–427; Литературное наследство, т. 67. М., 1959, с. 710; Е. Л.Руд-

ницкая. Н. П.Огарев в русском революционном движении. М., 1969, с. 361-

362.

71 Исторический вестник, 1880, № 3, с.538; Н. С.Лесков. Собр. соч., т.2. СПб.,

1889, с. 112–113.

72 РГВИА, ф. 1, оп.1, т. 7, д.22093; ф.405, оп. 10, д.487; К. М.Ячменихин.

Военные поселения в России…, с. 15–16, 31.

73T. Szyszko. Mikolaj Leskow i jego zwiazki z Polsk$ (Instytut rusycystyki Uniwer-

sytetu Warszawskiego. Studia Rossica IV). Warszawa, 1996; Н. С.Лесков. Собр.

соч. в 11-и томах, т. 11. М., 1958, с. 385.

74 Исторический обзор деятельности Комитета Министров, т. 4, с. 220–221.

75П. К. Щебальский. Русская область в Царстве Польском / Русский вестник,

1883, № 6, с. 505–513.

76Ф. М.Уманец. Колонизация свободных земель России…, с. 231–232.

77В. Ярмонкин. Русское землевладение в Царстве Польском. СПб., 1890, с. 4.

78


79 80

81

Н. Емельянов. Организация переселений / Русский вестник, 1899, № 10, с. 820–821.

Б. Г.Олъшамовский. Права по землевладению в Западном крае…, с.80, 117–118. А. Б. Эпизод из воспоминаний…, с. 124–125; F. Skarbek. Dzieje Polski, cz. III…, s.91.

83

АР m.st. Warszawy, Warszawski gubernialny zarzad zandarmerii, № 137. 82 D. Beauvois. Walka о ziemi?…, s. 42; Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 4, с. 213–215, 218; W. Mattakowski. Wspomnienia z zycia przesziego i terazniejszego (1850–1895). Wroclaw i in., 1991, s. 330–331. D. Beauvois. Walka о ziemi?…, s.64, 66–70; Б. Г.Олъшамовский. Права по землевладению в Западном крае…, с. 113–114; Ю. Б.Соловьев. Самодержавие и дворянство в конце XIX века, с. 214–215, 231.

84А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с.51, 71, 76, 89,

98, 113, 128.

85 Там же, с. 31–32, 35, 43.

86 РГИА, ф. 1284, оп. 194, д.136, л.29–39; А. Станкевич. Очерк возникновения

русских поселений…, с. 114–115.

87P. Wieczorkiewicz. Stolypin, Polacy i ziemstwa zachodnie / Slowiaiiszczyzna i

dzieje powszechne, s. 136; М. П.Бок. П. А.Столыпин. Воспоминания о моем

отце. М., 1992, с. 323–324.

88 Всеподданнейший отчет о произведенной в 1910 году… ревизии, с. 109–111.

89 Там же, с. 112–116.

90А. А. Кауфман. Переселение и колонизация, с. 131; Н. Н. Государственное зем-

левладение и «мужицкое царство» / Русский вестник, 1899, № 10, с. 848.

91А. П.Корелин. Дворянство в пореформенной России…, с. 277.

93

92 Германская колонизация польских провинций Пруссии по закону 26 апреля

1886 г. СПб., 1894; D. Beauvois. Walka о ziemie…, s.65.

И. П. Шабелъский. Майораты в Царстве Польском. Радом, 1911, с. 8–9, 11.

94 Записка по вопросу о пожалованных имениях (майоратах). Б. м., б. д., с. 2.

Эта и предыдущая записки хранятся в Бахметьевском архиве — Koz'ulkin

Manuscript Collection.

95 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты 1916 г.,

сессия четвертая. Пг., 1916, ст. 2448–2449.

96 ГА РФ, ф. 1546, on. 1, д.541, л. 19 об‑21, 26–26 об.

97П. А.Валуев. Дневник министра…, т. 2, с.81.

Глава II ИСТОРИЯ «ШЛИ». ПРИЗВАНИЕ РУССКИХ ЧИНОВНИКОВ

Они считались… при (по–польски — пши) различных канцеляриях и присутственных местах… Ви–ленские чиновные поляки и окрестили их поэтому весьма характерным названием, состоящим всего из трех букв: ♦пши».

Мемуары И. Н. Захарьина

Да будут благословенны те, кто… внес животворящее начало и в судьбы Польши, и в деятельность нас, русских, там находившихся и доселе являвшихся почти исключительно представителями задушения.

М. И. Венюков. Из воспоминаний

Первый транспорт «деятелей» состоял из фанатиков, доктринеров, апостолов… Позднее этих целителей от полонизма и католицизма заменяли все более заурядными ветеринарами и фельдшерами.

Письма баронессы XYZ

Сравнительно немногочисленные работы отечественных авторов о чиновничестве Российской империи, в том числе самая значительная из них пера П. А.Зайончковского 1, практически не затрагивают национальных окраин. Исследования автора этих строк по данной проблематике на русском языке не издавались. Польская историография ограничивала свой интерес чиновниками–поляками, притом рассматривая их обычно не специально, а в связи с формированием интеллигенции (Р. Чепулис — Растенис) либо национально–освободительным движением. С точки зрения системы управления интересующим нас регионом, более всего исследователей привлекало непродолжительное пребывание у власти А. Веле–польского (А. Скалковский, И. Кобердова, З. Станкевич)2.

Внимание историков к русским чиновникам, служившим на западе от границы 1772 г., — явление самых последних лет. До недавнего времени не была отражена в публикациях защищенная в конце 1980‑х гг. в Москве диссертация Я. Козловского. С середины 90‑х гг. в разработку темы также включились Л. Химяк, взявшийся за создание коллективного портрета губернаторов Царства Польского 1863–1915 гг., и С. Вех, изучающий историю жандармерии последней трети XIX в. Исследование о русских чиновниках Царства Польского подготовил к печати А. Хвальба 3. Таким образом, очень скоро можно ожидать существенного пополнения литературы предмета.

До штурма Варшавы в 1831 г. русские, в особенности гражданские служащие, считались в Царстве Польском на единицы. Одни из них (П. А.Вяземский) сумели завоевать симпатии поляков, другие (Н. Н.Новосильцев) стали им ненавистны. Даже в столь скромном масштабе русское присутствие вызвало недовольство влиятельного А. Чарторыского 4, и как таковая проблема русского чиновника на западной окраине правительством еще не ставилась.

Борьба поляков за независимость являлась исходной точкой и постоянной питательной почвой для системы И. Ф.Паскевича — наместника Царства Польского в 1832–1856 гг. Документально ус–тановима связь между экспедицией Ю. Заливского и решением не вводить в действие Органический статут 1832 г. в полном объеме, игнорируя те его новеллы, которые содержали отголоски конституционного строя. Вместе с тем Паскевич стоял на страже особого порядка управления Царством Польским, восходившего ко временам Герцогства Варшавского и обеспечивавшего наместнику обширные полномочия. Объявляя себя сторонником распространения на Польшу «общего русского правления», Паскевич спешил показать невозможность достижения этой цели ввиду того, что на польских землях всегда будет необходима «власть исключительная, т. е. изъятия из закона и отступления от форм, законом установленных». По его наблюдениям, включенные в Империю на общих основаниях западные губернии не стали от этого русскими. Наместник сетовал, что управление Финляндией и Кавказом «гораздо в меньшей зависимости от министров», нежели управление Царством Польским 5.

Система управления Царством отличалась высокой степенью милитаризации, предоставлявшей ей огромные карательные возможности. Наряду с гражданской, функционировала особая военная администрация, дублируемая, в свою очередь, многочисленными полицейскими структурами; властными полномочиями располагали также командиры армейских подразделений 6. Хотя в Петербурге делами Царства Польского и Западного края ведали различные высшие комитеты, по должности главнокомандующего Действующей армией великий князь Константин Павлович, а затем Паскевич имели определенную власть над западными губерниями, в которых она размещалась.

«Отец–командир» и «слава царствования» Николая I, И. Ф.Паскевич при жизни находился вне критики и имел все основания написать: «ныне многое основано на доверенности ко мне»7. «Интересуясь знать, какое вообще имеют мнение здесь на счет управления в Царстве Польском, — доносил Е. А. Головин Паскевичу из столицы в начале 1838 г., — я имею достаточные причины заключить, что общий голос совершенно в пользу настоящего там порядка вещей, бдительности вашей приписываемого»8. Тем большую ценность имеют «Впечатления» А. Я.Стороженко, основной пафос которых состоит в критическом разборе кадровой политики фельдмаршала. Примечательно, что опубликованные в отрывках в 1873 г. эти воспоминания жандармского генерала вызвали положительный отклик другого близкого сотрудника Паскевича П. К.Менькова 9.

Значительная административная обособленность Царства Польского и получившие чрезвычайное развитие в управлении им карательные функции — два этих центральных принципа системы Паскевича — сосуществовали с польским по составу и оппозиционно настроенным корпусом государственных служащих. Сразу после подавления восстания М. Н.Муравьев рекомендовал замещать административные должности в Царстве Польском и Западном крае «коренными русскими». «Предоставя сим чиновникам выгоду в чинах и содержании, сделать вызов благонамеренных лиц в России, вследствие которого, вероятно, молодые люди из самых лучших фамилий примут на себя означенные обязанности», — предлагалось во всеподданнейшей записке. Пометы Николая I — «трудно», «хорошо бы было, но сомневаюсь», «сомневаюсь» — позволяют думать, что император отнюдь не разделял оптимизма будущего виленского генерал–губернатора 10. Правда, ожидаемая коренная реорганизация управления Царством Польским побудила многих хлопотать о получении мест. Одни претендовали на высокие посты, другие, как, например, раненный при штурме Варшавы капитан А. Васильев, были готовы довольствоваться малым. Новые руководители администрации оказывали протекцию некоторым из желающих определиться к должности на западной окраине, в первую очередь своим собственным знакомым и прежним сослуживцам 11. Однако ни в 30‑е гг., ни в последующие два десятилетия сколь–нибудь значительных изменений в национальном составе чиновничества Царства Польского не произошло.

В 1844 г. по одной только финансовой части в Царстве состояло 130 «российских дворян», большинство из которых, однако, были уроженцами западных губерний, а значит, русскими скорее всего не являлись 12. Даже в военной администрации, специально создававшейся как оплот русской власти, достаточно высокую долю составляли поляки 13. Вопрос об обрусении административного аппарата поднимался постоянно — и в многолетней доверительной корреспонденции Николая I с Паскевичем, и в записках А. Я.Стороженко, и в реляциях виленского генерал–губернатора Ф. Я.Мирковича. Желание видеть в качестве обрусителей благонадежных в политическом и нравственном отношении чиновников, таких, чтобы «каждый был слепым исполнителем не только явных приказов, но и тайных намерений правительства»14, чрезвычайно усложняло достижение цели. В самом центре ощущалась острая нехватка образцовых служащих. В своих «Впечатлениях» Стороженко дал безжалостные характеристики большинству русских, занимавших ключевые посты в аппарате Царства Польского 30–40‑х гг. «Потребность в привлечении в Царство на службу русских уроженцев ощущалась издавна, — с полным основанием резюмировал Ф. Ф.Берг. — Но принятые с этой целью меры, по своей крайней ограниченности, не имели успеха». Единственными чисто русскими учреждениями времен И. Ф.Паскевича и М. Д.Горчакова он считал канцелярии наместника (в одной из них служили уже знакомые нам герои лесков–ского рассказа) и варшавского военного генерал–губернатора 15.

Хотя Ф. Скарбек всерьез опасался складывания объединенной общими корпоративными интересами русско–польской чиновничьей среды 16, для второй трети XIX в. гораздо более типичным было ополячивание тех немногих русских, которые приезжали служить в наместничество. Этому в значительной степени способствовала ситуация с языком делопроизводства. Начинания главного директора правительственной комиссии внутренних и духовных дел конца 1830‑х гг. «дикого генерал–адъютанта Шилова» (А. И.Герцен) продолжения не получили, свидетельства о знании русского языка сделались предметом купли–продажи, а в середине 50‑х гг. на это требование вовсе закрывают глаза. Новая когорта русских чиновников, прибывшая в Царство во время Январского восстания, обнаружила знание русского языка лишь у польских чиновников старшего поколения 17. Низшие чиновники–поляки и многочисленные соискатели штатных мест — аппли–канты — составили едва ли не самую большую группу среди участников конспирации 30–50‑х гг.18. «Масса канцелярских чиновников, — отмечал Н. А.Милютин, — при крайне ограниченном содержании, недовольная своим положением, представляет готовый состав для революционной организации». По его наблюдениям, «польская административная среда… явно и глубоко пропитана духом отчуждения и даже ненависти к русской власти»19.

Западный край отличался гораздо меньшей степенью обособленности, чем Царство Польское, однако и здесь не обходилось без противоречий между министрами и генерал–губернаторами. Усиление местной власти в этом обширном регионе также происходило в связи с польским движением, достигнув высшей точки в период Январского восстания. «Западные генерал–губернаторы, — свидетельствовал П. А.Валуев, — постоянно стремились не только к относительной самостоятельности, но к полной независимости от Министерства… Они считали полное самовластие коренным условием исполнения возложенных на них обязанностей»20. Эта тенденция давала о себе знать на протяжении всей последней трети XIX в.: «наибольшим влиянием пользовались генерал–губернаторы на западной нашей окраине; к их голосу прислушивались с особенным уважением»21.

И на правом берегу Буга в 30–50‑е гг. административные посты по преимуществу находились в руках поляков. Крайне неутешительными были данные о государственных служащих Виленской и Гродненской губерний, сообщенные в Петербург Иосифом Семашко в 1854 г. Среди старших чиновников православные, в число которых попадали также недавние униаты, составляли менее шестой части (140 человек), а «в низшем слое чиноначалия» их доля оказалась и того меньше 22.


Новые веяния в управлении бывшими землями Речи Посполитой дали о себе знать уже во второй половине 50‑х гг., когда были упразднены должности военных начальников и введен запрет для русских чиновников начинать службу в Царстве Польском 23. Заявления Александра II о верности курсу на обрусение бюрократии западных губерний 24 не подкреплялись практическими действиями. Когда в самом начале 1860 г. Совет министров рассматривал записку витебского губернатора П. Н. Клушина, «пропитанную желчью и предубеждением против католиков и поляков», сановники «решили не обращать на это внимание и продолжать систему терпимости». Достаточно рано западный форпост Империи попал в поле зрения набиравших силу петербургских реформаторов. В феврале 1860 г. великий князь Константин Николаевич отправил М. Д.Горчакову свои распоряжения по Морскому министерству, бывшему тогда полигоном для испытания всякого рода новшеств, на случай, если наместник сочтет их применимыми в управлении Царством Польским 25. Со своей стороны, «константиновцы» обнаружили интерес к существующим в Царстве порядкам. Так, при обсуждении нового Свода законов, полемизируя с одним из авторов Органического статута 1832 г. Д. Н.Блудо–вым, Д. А.Оболенский предлагал «ввести в Империи свод польский (т. е. Кодекс Наполеона. — Л. Г.) вместе с тамошним судопроизводством». При этом он ссылался на пример соседней державы Габсбургов, заимствовавшей законодательство из входящей в ее состав Трансильвании 26. С началом в Варшаве патриотических манифестаций, приведших к власти маркиза Велепольского, Константин Николаевич объявил себя «защитником системы благоразумных уступок»27. Придерживаться ее великий князь намеревался, принимая назначение на пост наместника Царства Польского в 1862 г.

Система Велепольского — Константина, просуществовавшая с середины 1861 по середину 1863 г., ввела в действие ряд забытых положений Органического статута, придав управлению Царством Польским известную сословно–представительную окраску. Живо дискутировался вопрос о разделении гражданского и военного управления. Надо сказать, что в условиях крайней политической нестабильности на польских землях оба этих начала проводились в жизнь весьма непоследовательно. Признавая ключевое значение кадровой политики, Константин Николаевич фактически передал ее в руки Велепольского. За короткое время тонкий слой русского чиновничества Царства поредел еще больше.

Ориентированная на шляхту и «туземную» бюрократию система, олицетворением которой являлся тандем русского великого князя и польского маркиза, была крайне непопулярна в России.

После вспышки нового восстания она окончательно утратила под собой почву и должна была сойти со сцены, тем более что в соседнем Северо — Западном крае уже формировался режим М. Н.Муравьева, пошедшего на открытую конфронтацию с неудачливым наместником 28. «Недоброжелатели его в Петербурге и Москве, — вспоминал А. В.Головнин, — старались обвинять его во всех наших неудачах в Польше… По непонятной снисходительности высшего цензурного управления… помянутые обвинения являлись в печати». Чуткий к общественному мнению великий князь обвинил цензурное ведомство, состоявшее тогда под началом министра внутренних дел, в том, что оно препятствует публикациям в его поддержку. «Велено было спросить у цензоров и редакторов газет, — записал в своем дневнике А. В. Никитенко, — было ли что–нибудь не пропускаемо в защиту управления в Царстве Польском? Ответ был совершенно отрицательный, а некоторые из редакторов отвечали, что они желали этого, посылали даже корреспондентов в Варшаву, но никто не представлял в редакции их ни одной строчки в пользу этого управления»29. Попытка в 1864 г. восстановить пошатнувшийся авторитет с помощью изданной за границей и широко распространенной в России брошюры Ф. И.Фиркса (Д. К.Шедо — Ферроти) обернулась громким скандалом, который нанес удар по позициям не только самого экс–наместника, но также виднейшего представителя «константиновцев» в правительстве — министра народного просвещения А. В.Головнина 30.

Провал примирительной миссии царского брата был обусловлен не только экстремальными условиями, в которых ему пришлось действовать в Польше, но и огромной инерцией прежней системы управления. Как в Варшаве, так и в Петербурге за «системой Паскевича после Паскевича» стояли реальные силы. Последний генерал–губернатор, вышедший из окружения «отца–командира», П. Е.Коцебу, занимал свой пост вплоть до 1880 г. Таким образом, целых четверть века после смерти Паскевича его воспитанники сохраняли прямое влияние на управление Царством Польским. Существовали также каналы косвенного на него воздействия через высшие и центральные государственные органы.

Решительным сторонником жесткой линии покойного фельдмаршала, позволявшей даже в эпоху больших европейских потрясений поддерживать спокойствие, предстает в своей датированной апрелем 1861 г. записке С. Ф.Панютин. Автор в 1842–1856 гт. был чиновником для особых поручений при наместнике, служил в канцелярии, ведавшей вопросами военного положения в Царстве Польском, в муравьевский период занимал пост виленского губернатора. «Постоянный надзор, никакого послабления, предусмотрительность и предупредительные меры осторожности», — неукоснительное следование этим принципам, по мнению Панютина, открывало возможность использования польских чиновников. При Паскевиче, утверждал, отклоняясь от истины, Панютин, оци «вели себя как нельзя лучше, исполняли свои обязанности как нельзя усерднее; они были настоящими русскими чиновниками с русскими чинами. В самые трудные времена: после мятежа 1831 года, в 1846, 1848 и в 1849 годах чиновники действовали совершенно в духе правительства». Любой раздел власти с обществом чреват выходом ситуации из–под контроля, и тогда становятся неизбежными либо дальнейшие «постыдные уступки», либо все те же «жесткие меры»31.

Почти одновременно с Панютиным (май 1861 г.) свои соображения поспешил представить также С. П. Шипов. При Паскеви–че, полагал его старый сотрудник, «правление Царства устроено было на лучших противу прежнего началах», но даже фельдмаршалу не хватило твердости в проведении курса. Ослабление власти продолжалось при М. Д.Горчакове, когда «многие очень достойные русские чиновники из Польши удалились». «Царство Польское по многим своим от Российской империи особенностям должно управляться по системе отдельной, т. е. иметь свой правительственный организм, свои особые законы и свой центр правления, иначе сказать, должно иметь свою административную самостоятельность (self gouvernement), — писал Шипов. — Эта правительственная самостоятельность должна таким образом быть устроена, чтобы твердое соединение Польши с Россиею было благонадежным образом упрочено, удовлетворяя и местным потребностям сего края». Шипов рекомендовал сохранить французское законодательство. Более того. Не без влияния славянофильских идей он предлагал даровать Царству Польскому «народное представительство», но не олигархическое, как это было по конституции 1815 г., а всесословное, для чего надлежало «разделить народ на состояния». Представительство проектировалось многоступенчатым: на уровне уезда, губернии и, наконец, всего края. После рассмотрения в Царстве Польском законы должны поступать в Государственный совет Империи. Ярый обруситель в бытность свою в Варшаве, двадцать лет спустя «дикий генерал–адъютант» демонстрировал готовность сохранить польский язык в судебных и правительственных учреждениях. В то же время он настаивал на «введении в состав служебный Царства значительного числа русских, хорошо образованных чиновников», делая специальную ставку на привлечение «пособиями от правительства» молодежи 32. Шиповский проект отличался эклектичностью, соединяя проповедь сильной власти и увеличения численности русских чиновников с намерением открыть органы местного самоуправления для широких слоев польского общества.


В связи со сменой систем управления показательна судьба «русского старожила в Польше» И. Д.Пономарева. Участник кампании 1831 г., член многих следственных комиссий, чиновник по особым поручениям при Паскевиче, Пономарев играл заметную роль в униатском вопросе. Дослужившись до генеральского чина действительного статского советника и поста исполняющего обязанности

плоцкого гражданского губернатора, к лету 1*863 г. он оказался за штатом. Из–за «грубого отказа» в июне 1863 г. участвовать в разбирательстве по делу о хищении повстанцами денег варшавского казначейства Пономарев попадает в немилость. Дерзкое поведение высокопоставленного чиновника по отношению к великому князю Константину Николаевичу и Ф. Ф.Бергу вызвало гнев царя, заподозрившего в Пономареве источник распространяемых в обеих столицах суждений о несостоятельности управления Царством Польским. Сожалея о том, «что и между русскими есть такие подлецы», Александр II намеревался предать высланного из Варшавы с жандармами чиновника военному суду «для примера». Однако даже столь сильный удар не сломил Пономарева. * Царством Польским, — заявлял он в своей записке, — невозможно управлять иначе, как посредством русских. Последние горькие опыты вновь подтвердили это» 33.

Пономареву удалось добиться благосклонности Н. А.Милютина. Вновь направляя его в сентябре 1864 г. в Варшаву, тот снабдил «старожила» рекомендательными письмами к членам Учредительного комитета, в которых подчеркивалось, что Пономарев — «одна из ярких жертв Велепольского», «был в гонении от партии Велепольского». «Он знает хорошо польский язык и прежние дела и потому нам может очень пригодиться», — сообщалось В. А.Черкасскому и Я. А.Соловьеву. Прося варшавских единомышленников «приласкать» своего протеже, Милютин стремился нейтрализовать возможное противодействие со стороны наместника: «Граф Берг считает своею обязанностию преследовать Пономарева из угодливости… Но сам NN (конечно, великий князь Константин Николаевич! — Л. Г.) давно прекратил свои преследования, а потому пора бы кончить и Бергу…»34.

Тем же днем, что и милютинские письма в Варшаву, датируется очередная записка Пономарева, поданная им новому покровителю. Фактически Милютину предлагалось восстановить ряд элементов системы Паскевича. «Пономарев остается тем же неукротимым порицателем правительства, каким был и прежде, — читаем дневниковую запись В. А. Докудовского за март 1866 г., — по его словам, все идет скверно; напустился на гр. Берга»35.



«Живым воплощением системы времен Паскевича» общественное мнение считало главного директора правительственной комиссии внутренних и духовных дел и народного просвещения П. А. Муханова 36, изгнание которого из Варшавы в 1861 г. собственно и открыло путь к высшим административным постам маркизу Велепольскому. В столице Муханов получил почетное повышение, став членом Государственного совета, и вместе со своим сослуживцем по правительственной комиссии сенатором С. А.Старынкевичем помогал В. А.Черкасскому подбирать кадры для службы в Царстве Польском 37. «Последствия показали, что он смотрел на события в Царстве Польском вернее с русской точки зрения», — писал в некрологе Муханова, не только чиновника, но также видного библиофила и археографа, М. П.Погодин 38.

Служивший в Варшаве с 1831 по 1870 гг. тайный советник Н. И.Павлищев опубликовал в 1869 г. в Петербурге записку о своей деятельности, в которой именовал себя «врагом польской автономии, но вместе сторонником разумной, систематической реформы». Действительно, в первый же месяц восстания он сделал вывод: «Конституция 15‑го года завершилась восстанием 30‑го; конституционные реформы 61‑го года принесли нынешний плод. Великодушие в политике есть синоним слабости». «Необходимо, — советовал Павлищев, — прежде всего сменить польских губернаторов и посадить русских: эти подберут себе уездных начальников»39.

Согласно наблюдению П. А.Валуева, под влиянием «30-летней системы управления» «все русские варшавские делатели как–то смотрят на польские дела сквозь очки тридцатых годов»40. Прежние сослуживцы Паскевича обычно видели в правлении Горчакова отход от системы фельдмаршала, и потому, в их представлении, она просуществовала на 5 лет меньше, чем это следует из высказывания Валуева. Были, однако, и нюансы. Если С. Ф.Паню–тин возлагал всю полноту ответственности на преемника Паскевича, то С. П.Шипов фиксировал кризисные явления еще до 1856 г.41.

Подобно своим ближайшим предшественникам, М. Д.Горчакову, Н. О.Сухозанету и А. Н.Лидерсу, долгое время бывший подчиненным Паскевича Ф. Ф.Берг высоко ценил заслуги «старожилов». Вплоть до самой смерти он добивался распространения на них льгот по службе. «Если новые русские деятели в тамошнем крае заслуживают поощрения, — писал Берг в 1872 г. К. В.Чевки–ну, — то еще более заслуживают его те из их предшественников, которые десятки лет провели в борьбе с враждебными правительству стремлениями и происками или же, быв вызваны туда на службу в 1862 и 1863 годах, не взирая ни на какие местные влияния, остались безукоризненно преданы своему делу, верны своему долгу и с отличием продолжают трудиться на служебном поприще… Устранение от… преимуществ наиболее тяжко и неблаговидно отражается на тех из служащих в Царстве с давнего времени русских, которые, перенеся всевозможные лишения и преследования, продолжают свою полезную деятельность доныне и все–таки считаются как бы чужими в среде отечественных деятелей». В качестве примера Берг приводил тайного советника Г. И.Честилина, состоявшего в канцеляриях варшавского военного губернатора и наместника с 1833 г. Страшась роста затрат на администрацию, Комитет по делам Царства Польского отклонил ходатайство Берга, сделав исключение лишь для высших чинов Временной военно–следственной комиссии в Варшаве генералов Н. Тухолки и Ф. Гришина 42. Интересно, что Честилин и Ту–холка также входили в состав той комиссии, отказ от участия в которой стоил карьеры Пономареву. Честилин пользовался расположением Константина Николаевича и привлекался милютинцами для проверки переводов на польский язык 43.

В целом, однако, «новым русским» в администрации Царства был чужд пиетет по отношению к ветеранам: «Старые чиновники из служивших в крае во времена князя Паскевича, ополяченные в особенности балетничками и обществом кутил из высшего польского круга…, брюзжали, сколько могли, называя себя консерваторами. При том нельзя было им совершенно забыть и простить князю Черкасскому, попавшему из отставного титулярного советника прямо в министры!»44. Иную интерпретацию предлагал А. А. Сидоров, обратившийся к интересующему нас предмету в самом конце столетия. «Часто и много говорилось о малообразованности русских офицеров и чиновников в Царстве эпохи Паскевича, — писал он, — но немало было и образованных людей, понимавших необходимость изучения Привислинья, польской истории и литературы» 45.

Не одна только чиновная когорта, прошедшая школу Паскевича, соединяла два царствования. В Западном крае подобная связующая роль принадлежала М. Н.Муравьеву, который занимал высокие посты в белорусско–литовских губерниях в первой половине 30‑х гг. и уже тогда, как мы видели, принимал самое активное участие в разработке общих мер по решению польского вопроса. В своих воспоминаниях Муравьев остро критиковал администраторов николаевской поры за бездеятельность, поименно называя тех генерал–губернаторов, которые, по его мнению, несут ответственность за усиление польского влияния в 30–50‑е гг. Этот список, как и перечень Стороженко применительно к Царству Польскому, включает практически всех главных начальственных лиц Северо — Западного края: Н. Н.Хованского, П. Н.Дьякова, А. М.Голицына, Н. А.Долгорукова, И. Г.Бибикова, В. И.Назимова. Из числа руководителей Юго — Западного края Муравьев критически отозвался о Н. Н.Анненкове 46.

Вокруг деятельности близкого Александру II Назимова долго не затихали споры. Прямым откликом на записки Муравьева явились, в частности, воспоминания сотрудника Назимова А. С. Павлова 47. Единственный и характерный пропуск в обличительном перечне Муравьева — Ф. Я. Миркович. В бытность на генерал–губернаторском посту Муравьев обменялся письмами со своим находившимся не у дел предшественником и получил полную поддержку последнего. Миркович прислал усмирителю восстания копию своего программного всеподданнейшего доклада 1841 г., обратив внимание на нереализованность ряда давних предложений 48.

Еще одна видная фигура эпохи Николая I, продолжавшая, в отличие от Мирковича, свою служебную деятельность в 60‑е гг., получила сочувственную оценку в муравьевских воспоминаниях. Это митрополит Иосиф Семашко, сотрудничество которого с Муравьевым, начатое еще в 30‑е гг., возобновилось на закате дней двух государственных мужей. Архиерей, в свою очередь, выделял М. Н.Муравьева и А. В.Семенова как редких администраторов Западного края, радевших о русском деле, и отрицательно отзывался о Н. А.Долгорукове и И. Г.Бибикове 49. Как уже указывалось выше, митрополит сыграл важную роль в ужесточении антипольского курса на исходе николаевского царствования. Не отступил от своей жесткой позиции он и в период примирительной политики по отношению к полякам, продолжая обличать беспечность руководителей окраинной администрации. «Вполне был уверен, — писал Семашко, — что снисхождение правительства есть ложный шаг» 50.


Тесно связанный с группой «константиновцев», Н. А. Милютин во время своего пребывания за границей после отставки с поста товарища министра внутренних дел в 1861 г., судя по всему, разделял взгляды великого князя 51. Однако, будучи призванным к решению польского вопроса в разгар восстания, он не остановился перед жесткими репрессивными мерами и ликвидацией особого административного устройства, превратившей Царство Польское в «При–вислинский край». Унификация всех институтов по общероссийскому образцу, подавление шляхетско–клерикальных элементов и подъем крестьянства, которому предстояло стать «материалом для создания Польши русско–демократической», опора на национальные меньшинства Царства Польского — вот главные элементы системы Н. А.Милютина, важное место среди которых отводилось также деполонизации административного аппарата 52.

Можно определенно говорить о том, что в основе предложенного Милютиным политического курса лежал не только государственный интерес в понимании значительной части русского образованного общества того времени, но и искреннее участие в судьбе польского и западнорусского крестьянина, которое вовсе неверно отождествлять с «социальной демагогией»: В. А.Твардовская была безусловно права, критикуя в этой связи А. Ф.Смирнова 53. «Да будут благословенны те, — восклицал М. И.Венюков, — кто… внес животворящее начало и в судьбы Польши, и в деятельность нас, русских, там находившихся и доселе являвшихся почти исключительно представителями задушения»54.

Широко задуманная концепция преобразований требовала коренного поворота в кадровой политике. «Осмелюсь выразить глубокое убеждение, невольно вызываемое прежними в Царстве Польском опытами, — настаивал Милютин во всеподданнейшей записке в 1865 г., — что предпринимаемое улучшение (или, вернее, пересоздание) всей польской администрации, доказавшей в последнее время свою несостоятельность, будет зависеть не столько от полноты и совершенства законодательной работы, сколько от строгого и удачного выбора надежных исполнителей»55. Необходимой предпосылкой привлечения кадров из внутренней России выступало решительное внедрение в работу присутственных мест русского языка.

Между тем в сентябре 1863 г. правительство пришло к выводу, что «все меры, употребляемые местными нашими в Царстве властями к приглашению русских чиновников, остаются безуспешными»56. Сами местные власти достаточно пессимистически смотрели на перспективу обрусения административного аппарата. «Предпринятые в Империи преобразования по всем отраслям государственного управления, — рассуждал плоцкий губернатор, — открыли широкую дорогу и обширный круг деятельности для всякого человека, одаренного способностями и желающего трудиться, и потому при существующих в Царстве малых окладах жалованья и при других неудобствах и лишениях, сопряженных для русского с жизнию в Царстве, привлечение к службе людей способных из Империи, которым можно было бы вверить с пользою для службы главнейшие отрасли местного губернского и уездного управления, несбыточно»57.

Дабы сдвинуть дело с мертвой точки, Александр II потребовал содействия министров. Речь шла о представлении руководителями центральных ведомств кандидатур, окончательное же решение об определении на должности оставалось за наместником. Затем был установлен порядок комплектования штатов учреждений, проводящих в жизнь крестьянскую реформу 1864 г. В подборе кадров принимали участие министерства внутренних дел и государственных имуществ, но и в этом случае их роль сводилась к обеспечению технической стороны предприятия, в частности, выявлению сведений о чиновниках, владеющих польским языком. Право окончательного выбора и приглашения людей, а также определения им содержания получил лично Н. А.Милютин «на том основании, что по прежнему служению своему, по нахождению в Санкт — Петербурге и по соотношениям с министерствами и другими главными управлениями он имеет возможность ближе оценить способности сих чиновников и положение их в служебном быту, а затем и соразмерное трудам их вознаграждение». Дальнейшее распределение командированных по присутственным местам, хотя и требовало согласования с наместником, фактически находилось в ведении Учредительного Комитета, который, по крайней мере в начальный период своего существования, контролировался приверженцами Милютина 58.

Деятели крестьянских учреждений представляют для нашего исследования особый интерес. Во–первых, речь идет о контингенте, в который поляки категорически не допускались. Во–вторых, именно ему в наибольшей степени присущи созвучные эпохе великих реформ черты. В-третьих, подбор кадров для Учредительного комитета и крестьянских комиссий воспринимался в качестве эталона, способного обеспечить реформаторский процесс как в Царстве Польском в целом, так и в западных губерниях. Милютин выражал уверенность в том, что коренной поворот в крестьянском вопросе на польских землях можно произвести силами сотни русских деятелей. К концу 1864 г. таким ориентиром стала цифра 15059.

И действительно, как следует из обнаруженных нами именных списков, с февраля 1864 по август 1865 г. «по милютинскому на бору» в Царство Польское прибыли 154 человека 60. Многие из них уже имели опыт работы мировыми посредниками. Ядром данной категории являлись тульские посредники, оставившие прежние места под влиянием В. А.Черкасского, также туляка 61. Поскольку для замещения этой должности в Центральной России, как известно, требовался достаточно высокий имущественный ценз, можно говорить о материальной независимости части протеже Милютина.

Немало людей дали столичные университеты, прежде всего Московский. Молодежь надеялись привлечь и в западные губернии. «Пусть же честные образованные молодые русские люди, — призывал во время восстания И. С.Аксаков, — кончив курс в университете, направляются в Западный край с своими свежими бодрыми силами и явятся туда миссионерами русской народности!»62. В расположенных в Царстве Польском частях в крестьянские учреждения было набрано «человек двадцать юных офицеров (из таких много весьма порядочных)»63— сформировавшихся в период общественного подъема недавних выпускников военных учебных заведений.

В. А.Черкасский, которому принадлежала одна из ключевых ролей в вызове русских в Царство, считал, что те «жертвуют собою или по личной дружбе, или ради общего дела»64. Отъезду в чужой край сопутствовали и непонимание со стороны окружающих, и страх перед неизвестностью (по свидетельству П. А.Валуева, сами ближайшие соратники Милютина описывали посещение польских земель «в тоне поездок по Египту или Бразилии»65). Губернский рифмоплет напутствовал направлявшегося в Варшаву из Тульской губернии барона В. М.Менгдена словами:

Перикл и Аспазия
Пировали хуже нас.
Ах, барон, что за фантазия
Ехать в Польшу — жаль мне вас.

«Во время молебна все плакали, с нами прощались, как будто нас ссылали в Сибирь», — вспоминали эти проводы отъезжавшие 66. Не следует, конечно, сбрасывать со счетов и стимулов, Черкасским не упомянутых. И денежное содержание, и служебный статус (должности председателя крестьянской комиссии соответствовал чин действительного статского советника) выглядели весьма привлекательно. В председателях 14 комиссий, образованных в Царстве Польском, Милютин видел «первых кандидатов на губернаторские места»67.

Итак, пользуясь определением М. И.Венюкова, Милютин вверял крестьянское дело в Польше «не чиновникам, а честной, энергичной молодежи из студентов, офицеров, независимых помещиков и т. п.». «Встречались такие люди поодиночке, — писал Н. К.Полевой, — но группу в 10 и 12 человек таких людей, работающих за одним делом, я не встречал более»68. Самого Милютина не покидало чувство сопричастности крупному историческому повороту в судьбах страны. Он призывал «всеми силами увеличить нашу маленькую гражданскую армию в Варшаве»69. «Это только начало», — написал Милютин на годовом отчете одного из губернаторов Царства Польского 70.

Оптимизм реформатора основывался на опыте российских преобразований, расчете опереться на вызванное ими общественное движение. В дневнике П. А. Валуева читаем о том, как Милютин заверил Александра П, что, «найдя «тысячи посредников и кандидатов», мы найдем и тех русских, которые должны обрусить Волынь, Подолию, Самогитию и т. д.»71. Подобно великому князю Константину Николаевичу, он пропагандировал свою систему за рубежом. Так появилась написанная отставным полковником А. Молл ером брошюра «о предпринятых в Польше преобразованиях». Отпечатанная тиражом в 2 тысячи экземпляров «Situation de la Pologne au 1 Janvier 1865», согласно отзыву Милютина, «по исполнению вполне достигает предположенной цели»72.

В кадровой политике, разумеется, не обходилось без сбоев. Так, по сообщению Милютина, один из комиссаров келецкой комиссии «пишет самые неприличные статьи в «Голосе»», в которых демонстрирует пренебрежительное отношение к крестьянам. «Кто этот индивидуй? и как он к нам попал?» — вопрошал Милютин у Я. А.Соловьева. Из переписки милютинцев узнаем о том, что они искали случая «отделаться от офицеров, оказавшихся не вполне удовлетворительными»73. Будучи искренним почитателем Милютина, М. И.Венюков все же признавал, что тот не смог предотвратить «наводнение… бюрократами самого пошлого закала». Просчетами реформаторов старались воспользоваться их оппоненты.

Пассивная роль наблюдателя в проведении главной реформы вовсе не устраивала Ф. Ф.Берга, и осенью 1864 г., когда император находился вблизи границы Царства Польского, наместник вручил ему записку, в которой содержался призыв к изменению кадровой политики. Берг убеждал Александра II, что необходимость в экстренной высылке чиновников из внутренней России миновала, а среди командированных Милютиным лиц не все «оказались способными к определению на должности». Демарш наместника поначалу возымел успех — царь согласился с приводимыми доводами. Однако по возвращении в столицу, решив, видимо, не брать на себя всей полноты ответственности, он передал вопрос на обсуждение Комитета по делам Царства Польского, как будто ходатайство Берга не получило уже высочайшего одобрения.

При активном участии Милютина Комитет фактически свел на нет попытку наместника сосредоточить в своих руках все нити кадровой политики. Сановный Петербург отверг обвинения ми–лютинских креатур в непригодности. «Вызванные в Царство русские деятели, — говорилось в журнале Комитета, — преодолевая все окружающие их препятствия, ведут дело с замечательным успехом и в короткое время достигли таких результатов, которые… свидетельствуют о нравственных достоинствах и способностях исполнителей». Действия же самого Берга говорят о малой продуктивности руководства кадровой политикой из Варшавы. Так, большинство юристов, приглашенных наместником для реформирования судебной части, ответили отказом, а некоторые из числа давших согласие не вполне благонадежны. Высший комитет не только не видел необходимости менять процедуру приискания кадров для крестьянских учреждений, но находил целесообразным использовать ее также для обновления судебного и, с определенными оговорками, учебного ведомств. «Бергу и его клевретам наклеены сильные носы», — резюмировал Милютин в письме Я. А. Соловьеву 74.

Одновременно с Царством Польским производился вызов чиновников в губернии Западного края. Уведомления о вакансиях распространялись в циркулярах губернаторов или печатались в губернских официозах. Центральные губернии (Костромская, например), страдавшие от «многолюдства чиновников», часть которых периодически оказывалась за штатом, охотно откликались на подобные предложения. Желающих отправиться «на Запад», как и в случае с Царством Польским, бывало больше, чем свободных мест. Судя по документации типичной в этом отношении Гродненской губернии, ее администрация проявляла разборчивость и осмотрительность, запрашивая сведения о «служебной деятельности, нравственных качествах и благонадежности» соискателей и отклоняя тех из них, кто раньше имел взыскания. Не исключался вариант с обменом чиновников–поляков на русских 75. М. Н.Муравьев особенно отмечал непригодность людей, командированных Министерством внутренних дел и практиковал возврат неподошедших 76. «Чиновники, присылаемые из России для замены чиновников польского происхождения, — доносили Валуеву в марте 1864 г., — вовсе не отвечают цели своего назначения, многие из них оказываются корыстными и нетрезвого поведения»77. Надо сказать, что министр акции вовсе не сочувствовал и, подбирая контраргументы, в 1865 г. специально интересовался национальным составом чиновников Западного края 78.

Час Берга наступил в 1866 г., когда в атмосфере победившей в стране реакции жандармским властям Царства Польского удалось бросить тень на очень многих русских чиновников. Для каждой из губерний составлялось три кондуита с характеристиками неблагонадежных служащих гражданской, военно–полицейской и крестьянской администрации. По первому списку проходили почти исключительно поляки, изобличавшиеся как в поддержке восстания, так и в служебных злоупотреблениях. У военно–полицейских чинов, значительный процент которых составляли лица непольского происхождения, основные нарекания вызывала «нравственность». Многим крестьянским комиссарам также инкриминировались леность, склонность к горячительным напиткам и азартным играм, незаконные связи с женщинами. Выдвигаемые в их адрес политические обвинения были двоякого рода. Одним комиссарам ставилось в вину сближение с польскими помещиками, влекущее за собой утрату к ним доверия крестьян. Не менее часто служащие крестьянских учреждений попадали в разряд неблагонадежных из–за своих левых взглядов. Характеристики буквально пестрели такими небезобидными по тем временам аттестациями, как «нигилист», «либерал», «атеист», «вольного образа мыслей и вредных идей»79.

Подобные определения требуют предельно осторожного отношения историков. «Вся сущность либерализма их, — вспоминал Н. К.Полевой своих коллег–комиссаров, — была очень наивная, односторонняя и состояла в решении каждого спорного дела между помещиками и крестьянами, во что бы то ни стало, в пользу крестьян, а в споре поляка с русским поляк должен быть всегда виноват. Все эти добродушные люди были ярыми монархистами, безусловными верноподданными, добрыми христианами, все православные, ненавистники католицизма». «Мнимыми «социалистами»» называл мировых посредников Могилевской губернии И. Н.Захарьин. Близкие оценки встречаем в воспоминаниях М. Н.Муравьева, которого трудно заподозрить в сочувствии «разрушительным идеям»80. Впрочем, среди крестьянских деятелей встречались лица весьма радикальных взглядов или с давней репутацией неблагонадежных. Таковым мемуаристы рисуют шереметьевского вольноотпущенника А К Разина, «отчасти наследника знаменитого соименника XVII века по убеждениям»81. К преобразованиям в Царстве Польском привлекались член Кирилло — Мефодиевского общества П. А. Кулиш и корреспондент Герцена С. С.Громека.

Широкая кампания по дискредитации русских чиновников достигла своей цели. Современники отметили холодность монарха на встрече в Варшаве с председателями крестьянских комиссий летом 1867 г.82. Нелюбовь Берга к крестьянским комиссарам унаследовал сменивший его П. Е.Коцебу. Встречаясь однажды с сотрудниками крестьянских учреждений, тот, как гласит предание, не удержался и бросил в сторону: «всю сволочь с собой привезли»83.

Еще раньше начал меняться политический климат вокруг западных губерний. По данным С. С.Татищева, принимая отставку Муравьева в 1865 г., царь весьма критически отозвался о проводившейся им кадровой политике 84. Н. К.Полевой (и это не единичный случай) прибыл в 1866 г. в Царство Польское из Минской губернии, «разочарованный в возможности вести там дело в русском духе»85. Впрочем, в том же 1866 г. ряд служивших в Царстве по крестьянскому ведомству лиц обратились к Милютину с просьбой о продаже ям на льготных условиях имений в Западном крае. «Меры, принимаемые правительством для обрусения Западного края, — мотивировал свое ходатайство один из них, — возбудили во мне надежду, что и по окончании крестьянского дела в Царстве Польском мне можно будет сделать употребление из приобретенной опытности». Другой ссылался на «желание быть полезным орудием правительства в деле обрусения Западного края»86.

Применительно к Северо — Западному краю решительный поворот в политике традиция связывает с именем А. Л.Потапова. «Но вот наступил 1868 г., — много лет спустя писал о назначении его виленским генерал–губернатором И. А. Никотин, — под давлением главной местной власти русское дело, так блистательно совершавшееся, приостановилось в дальнейшем своем развитии; лучшие русские деятели вынуждены были удалиться из края»87. Современники же пребывали в полном замешательстве в связи с переменой правительственного курса. «Говорят, что чиновники в Северо — Западном крае, подвергнутые Потаповым остракизму, были невыносимо дурны, — писал А. В.Никитенко. — Другие считают их чуть не безгрешными и во всяком случае людьми, наиболее способными для деятельности в этом крае. Как тут добраться до правды?»88. Бесспорно, однако, что с уходом Н. А.Милютина из политики в 1867 г. и назначением А. Л.Потапова резко снизилось значение морального стимула, удерживавшего на службе вдали от дома немалое количество русских.

Привлечение русских сил зависело также от стимула материального. В 1867 г. в правительственных сферах развернулась большая дискуссия о привилегиях русских чиновников в Царстве Польском. Поводом для нее послужили предложения Берга и составленный в их развитие проект Д. Н.Набокова — преемника Милютина на посту главы польской канцелярии Александра И. Характерно, что и без того достаточно высокие запросы наместника канцелярия сочла необходимым скорректировать в сторону еще большего увеличения затрат. Сверх льгот, положенных чиновникам западных губерний, русские чиновники Царства Польского получали ряд дополнительных. Беспрецедентные щедроты Берга и Набокова в отношении порядка чинопроизводства, размера жалования, условий выслуги пенсий, обзаведения земельной собственностью и воспитания детей за казенный счет встретили резкое неприятие глав центральных финансовых ведомств — министра финансов М. Х.Рейтерна и государственного контролера В. А. Татаринова.

Выражая сомнение в обоснованности прогрессивного роста жалования по мере выслуги лет, Рейтерн напоминал о том, что речь идет об «огромном числе должностей в разных управлениях Царства, открытых наплыву чиновников из Империи». К тому же данная мера «привлечет в Царство весьма много лиц с посредственными способностями, которые… к делу… будут равнодушны». Недоумение министра вызвала готовность раздавать чиновникам имения, предназначенные к продаже для обеспечения ликвидационной операции. «Было бы осторожнее, — рекомендовал Рейтерн, — не возбуждать вовсе вопроса о награждении… землями в Царстве и об оказании–каких–либо льгот или пособий для приобретения там казенных имений покупкою»89.

В отличие от отзыва Рейтерна, заключение Татаринова опоздало к моменту обсуждения вопроса в Комитете по делам Царства Польского и не нашло отражения в его журнале. В своей критике проекта государственный контролер пошел дальше министра финансов. «Я не думаю, — писал Татаринов, — чтобы Царство Польское как в топографическом, так и политическом отношении находилось в положении столь исключительном… Соединенное железными дорогами со столицами Империи, пользуясь относительно лучшим климатом и представляя все удобства жизни, Царство Польское, конечно, в настоящее время не может уже считаться таким краем, пребывание в котором было бы сопряжено с лишениями».

Облегченное чинопроизводство, по мнению государственного контролера, чревато умножением обладателей высокого класса, которые вследствие недостатка подходящих должностей в польских губерниях неизбежно устремятся в Россию, где также вряд ли найдут себе применение. «Опыт доказывает, — продолжал Татаринов, — что вызов русских чиновников в Царство Польское далеко не представляет тех затруднений, которые изложены в представлении статс–секретаря Набокова». При этом он ссылался на вызов людей для реформируемого губернского управления и вновь образуемых контрольных палат: число соискателей тогда превысило количество вакансий настолько, что пришлось вводить особый институт кандидатов, Государственный контролер допускал определенные льготы русским, но не видел причин выходить за рамки привилегий, существующих в других отдаленных частях державы. Наконец, предлагалось — опять–таки из соображений экономии — не распространять действия новых правил на тех, кто начал службу до вступления закона в силу 90.

Комитет по делам Царства Польского дал проекту Набокова более умеренную редакцию, не удовлетворив, однако, всех пожеланий главных финансистов страны. В целом обсуждение 1867 г. вполне подтвердило сделанное двумя годами ранее наблюдение П. А.Валуева о том, что «патриоты наши не дешевы»91. Желание добиться экономии побудило Комитет ввести ограничения географического плана на перемещение государственных служащих. В 1869 г. этот орган специально рассмотрел случай с чиновником, приехавшим для замещения должности в варшавском губернском жандармском управлении с Дальнего Востока. «Если… чиновники переводимы будут, без особой нужды, из одной окраины в другую, — гласило заключение Комитета, — то это будет составлять лишь бесполезное обременение для казны». Запрещение переводов из отдаленных губерний дополнили весьма путаные правила о перечислении служащих смежных губерний 92.

Сведения Татаринова о большом числе желающих служить на западной окраине в 60‑е гг. находят подтверждение в других источниках. В 1867 г. жандармским властям поступила жалоба на ломжинское губернское правление, которое месяцами держало вновь прибывших за штатом без содержания. «Бедственное положение русских чиновников, вызванных и добровольно приехавших с целью получить службу в губерниях Царства Польского, — говорилось в документе, — превосходит всякое вероятие… Все русские убираются понемногу восвояси, некоторые из них, не имеющие средств, обязаны возвращаться пешком, проклиная день прибытия своего в Польшу». После предоставления льгот наместник получил свыше 2 тысяч прошений об определении на службу в Царство Польское 93.


Планы Милютина в отношении личного состава администрации Царства Польского осуществились Лишь отчасти. Сопоставление перечней «первоначальных членов крестьянских комиссий» со списками лиц, занимавших в 60–70‑е гг. губернаторские и вице–губернаторские посты, дает не так много «пересечений»: по подсчетам Я. Козловского, в 1867–1875 гг. из 35 губернаторов и вице–губернаторов лишь 10 служили в Учредительном комитете и комиссиях по крестьянским делам, кроме того, пятеро бывших комиссаров заняли должности начальников уездов. По свидетельству М. И.Венюкова, деятели крестьянской реформы не послужили «зерном при создании нового административного персонала в Польше»94. В последующие десятилетия, правда, милютинцы продолжают пополнять руководящий состав местной администрации. Это объясняется как колебаниями политического курса, так и достижением чиновниками необходимого для высоких назначений класса. Должность же крестьянских комиссаров просуществовала в Царстве Польском гораздо дольше, чем мировые посредники в других частях Империи (в 1897 г. на службе находилось 83 комиссара), и оставалась оплачиваемой лучше, нежели чиновники иных категорий 95. Предполагавшая общение с народом, она продолжала быть недоступной для поляков. Сфера компетенции комиссаров отличалась большой широтой, включая на рубеже веков, в частности, надзор за ходом переселений 96.

В 70–80‑е гг. ведение русского дела на западных окраинах не переставало занимать умы, находя отражение не только в публицистике и мемуаристике, но также в произведениях художественной литературы. Против «проклятых милютинцев» (А. К.Толстой) была обращена едкая сатира «сына» Козьмы Пруткова:

Если продуемся, в карты играя, Поедем на Волынь для обрусения края.
Или выпросим комиссию на Подоле И останемся там как можно доле.
Начнем с того обрусение,
Что каждый себе выберет имение.
Действуя твердо и предвзято, Можно добраться и до майората.
Хоть мы русское имя осрамим, Зато послужим себе самим…
Хорошо ловить рыбу, где ток воды мутен. Да здравствует Черкасский и Милютин!

В воспоминаниях И. Н.Захарьина русское чиновничество белорусско–литовских губерний отчетливо делится на две части, между которыми, согласно оценке мемуариста, не было «ничего общего». Один полюс составляли «искатели приключений, занесенные сюда единственно желанием наживы или погонею за карьерой». При их описании Захарьин не жалел мрачных красок. «Они считались или при (по–польски — пши) различных канцеляриях и присутственных местах, или же числились «состоящими в распоряжении генерал–губернатора»… Виленские чиновные поляки… окрестили их… весьма характерным названием, состоящим всего из трех букв: «пши»». На другом полюсе находились «русские люди…, которые приехали в край во имя идеи, чтобы послужить русскому делу, не рассчитывая на кресты и чины и еще менее на конфискованные польские имения»97


Значительный интерес в связи с нашей темой представляет книга «Обрусители. Роман из общественной жизни Западного края» (СПб., 1883), написанная Н. В.Яковлевой (1839–1914), которая была известна читающей публике дореволюционной России под псевдонимом Н. Ланской. К моменту выхода романа в свет Яковлева — Ланская уже заняла свое место в обличительной литературе народнического толка, используя в качестве сюжетной канвы почти «репортажные» зарисовки виденного ею в различных частях Империи. В конце 60‑х — первой половине 70‑х гг. вместе с мужем, надзирателем акцизного управления, писательница проживала в Мозырском уезде Минской губернии 99. Про жену надворного советника Орлова, в образе которой Ланская вывела на страницах книги себя саму, сказано, что «все ее симпатии легли на сторону белорусского племени», то есть местного крестьянства. Кроме Орловых, к «партии меньшинства» принадлежал ротмистр Зыков, формулировавший свое кредо предельно четко: «Обирайте… панов и жидов, помоги вам Бог!.. Солдата и мужика, там где могу, не дам». Еще один единомышленник героини, Колобов, «принадлежал к эпохе первых реформаторов Полесья…, служил в поверочной комиссии при… тех первых посредниках, которые, прослыв «красными» в глазах ясновельможных, впоследствии прослыли чуть ли не сумасшедшими, когда настало другое время и пошли другие взгляды»100.

Польские персонажи книги — мелкие помещики, ксендзы, представители свободных профессий («уездный эскулап» Пшепрашинский) — составляют в основном безмолвный фон, на котором развертывается действие романа, но при

этом определенно тяготеют к лагерю противников Орловых. Обличительный пафос писательницы обращен к русским — мировым посредникам и чиновникам новой формации, нравственно нечистоплотным и равнодушным к народному горю. «Это был пир, — читаем в книге, — на который шли все те, кому нечего было терять… Это была ежечасная эмиграция… Можно поэтому представить, какая масса разной дряни наводнила собой эти несчастные 9 губерний»101.

В рецензии народнического журнала «Дело» роман был охарактеризован как запоздалый (отражение событий пятнадцатилетней давности), но вполне современный ввиду того, что бичуемые в нем пороки отнюдь не побеждены. «Произведение г-жи Ланской, — отмечал рецензент, — роман только по названию, на самом же деле это огромная обличительная корреспонденция в беллетристической форме». Есть информация о том, что писательница даже привлекалась к судебной ответственности за свое произведение 102. Успех книги, выдержавшей несколько изданий, побудил Ланскую на склоне лет, в 1910 г., вернуться к «Болотной губернии» в рассказе «Трын–трава. (Очерк из истории обрусения — автора «Обрусителей»)».

«Обрусители» получили одобрительный отклик также в письмах баронессы XYZ, по сведениям которой за псевдонимом автора скрывается «жена какого–то вице–губернатора в Полесье». Натурализм портретной галереи Ланской вызвал у «баронессы» сравнение с произведениями Э. Золя, а также с «фотографиями, напоминающими те альбомы уголовников, которые можно увидеть в каждом полицейском участке». «Автор отнюдь не осуждает самою идею русификации, а только средства ее реализации; не впутывает во все это дело поляков, но умышленно избирает почву предельно естественную — белорусский народ, православный, верноподданный правительства и императора — и на этом фоне дает чрезвычайно красочную характеристику этих «обрусителей» от наивысших до самых низших позиций в иерархии… Все это грабит, пьет, наполняет собственные карманы, душит крестьянина и высасывает из него кровь…». Выражалось пожелание перевести роман, не получивший должного резонанса в России, на польский язык и одновременно сомнение в том, что варшавская цензура такую книгу пропустит.


В польском языке второй половины XIX в. слово «деятель» получило широкое хождение в русском звучании и, разумеется, с сугубо негативной смысловой нагрузкой. Тем не менее даже весьма критичный по отношению к русским автор писем баронессы XYZ признавал отличие реформаторов 60–70‑х гг. от их соотечественников, оседавших в Царстве Польском до и после эпохи реформ. «Первый транспорт «деятелей», — писал он, — состоял из фанатиков, доктринеров, апостолов, но среди этих людей можно было также порой встретить какую–то более общую мысль… Позднее этих целителей от полонизма и католицизма заменяли все более заурядными ветеринарами и фельдшерами. Место апостолов и искусных мастеров заняли простые ремесленники». Как представители лучших сил царствования Александра II оценивались деятели судебной реформы — «Герарды и Закревские»104. В польских характеристиках обрусителей присутствовал и нравственный план. Хорошо помнившие полонофильские настроения русского общества рубежа 50–60‑х гт. современники–поляки усматривали в произошедшем затем повороте измену прежним убеждениям. «Достаточно было, — писал О. Еленский, — чтобы правительство поманило всех этих праздных либералов на доходные места в Польшу, Литву и Юго — Западный край, вместо выгнанных и сосланных поляков, чтобы симпатии эти не только замолкли, но обратились в гонение… В моей памяти таких, сначала друзей, поющих революционные гимны, а потом врагов, поющих похвальные оды Муравьеву и Бергу, я могу насчитать не десятками, а сотнями»105.

Несмотря на обилие и разнообразие критики, именно с отступлением от заветов Милютина и Муравьева обычно связывались в последней трети XIX — начале XX в. неудачи русского дела. «В области творческих государственных задач, — писал в столыпинские времена А. А.Станкевич, — его (Муравьева. — Л. Г.) преемникам и ныне, через 45 лет, остается только строить на том фундаменте, который он заложил и, к сожалению, не успел сам достроить»106. По свидетельству Д. А.Милютина, Александр II «стойко держался в делах польских на пути, разработанном… Николаем Милютиным»107. В условиях Царства Польского едва ли не решающим критерием правильности этого пути являлась позиция крестьянства. И. В.Гурко выражал опасение, что наступление на католицизм может пошатнуть приверженность польских крестьян престолу, а Г. А.Скалон связывал ту же опасность с отказом от благоприятной для них землераспределительной политики 108. В историографии тезис о милютинской системе как наилучшем, но в полной мере не реализованном шансе решения польского вопроса закрепили представители нового поколения русских либералов — А. А.Корнилов и А. Л.Погодин. Со временем становилось ясно, что польские земледельцы все более дистанцируются от власти. Реальных союзников русская общественная мысль обретала отнюдь не среди выходцев из «возрожденного» крестьянства — они были продуктами эволюции шляхетского сословия.

С появлением милютинской реформаторской альтернативы, в главных чертах поддержанной М. Н.Муравьевым, режим И. Ф.Паскевича постепенно вновь попал под огонь критики. Показательна в этом отношении эволюция взглядов либерально настроенного Н. В.Берга. В своей журнальной публикации 1870 г., совпавшей по времени с открытием в центре Варшавы памятника «отцу–командиру», историк с большим пиететом отзывался о его системе. «Система Паскевича, — писал Берг, — какою бы она ни казалась иным философам, была прежде всего все–таки система и сохранила в Польше некоторое спокойствие в течение целой четверти века». В книжной версии своего сочинения (1873 г.) Берг счел нужным упомянуть о толках, будто «Паскевич ополячил Польшу, ничего не сделал для русского дела, языка и т. п.». Появилась также пояснительная оговорка автора, что он — «партизан (т. е. сторонник. — Л. Г.) деспотизма только там, где его нечем заменить». В бесцензурном издании начала 80‑х гг. Н. В.Берг называл Паскевича «диким, невероятным и как бы невозможным в XIX веке чудовищем» и одновременно «самым лучшим и солиднейшим правителем Польши из всех бывших перед ним и после, до наших дней»109. «Ближайшее знакомство с административной деятельностью князя Паскевича очень разочаровывает на его счет, — писал П. К. Щебальский в 1883 г. уже в подцензурной публикации. — [Он] был совершенно чужд пониманию вопросов национальных, религиозных и вообще культурных. Мы привыкли считать его грозным, но и разумным деспотом…, его обманывали на каждом шагу, и распоряжения его не исполнялись» 110. Еще позднее вместе со своими преемниками до П. П. Альбединского включительно Паскевич обвинялся в том, что, поощряя промышленное развитие края, он не обращал должного внимания на распространение социалистических идей 111. Длительное пребывание Паскевича у власти все чаще оценивалось как потерянное для интеграционных преобразований время.

Неудача польской миссии великого князя Константина Николаевича не означала, что связанная с ним концепция управления Польшей была навсегда предана забвению. «Злополучный, но необходимый опыт наместничества великого князя при напер–стничестве маркиза Велепольского», — так определил ее место в разработке правительственной стратегии П. А.Валуев 112. Автономно–представительное устройство Царства Польского оставалось знаменем нескольких поколений польских политиков, настойчивость которых усиливало получение Галицией нового статуса в составе соседней Австро — Венгерской монархии. Русской политической мысли пореформенной эпохи также были нечужды идеи самоуправляющихся территорий. Приходилось, наконец, мириться с тем обстоятельством, что на самой дальней западной окраине Империи польские чиновники продолжали занимать большое количество административных постов.

Явные симпатии к константиновской модели питали такие «дальние наследники» великого князя, как П. П.Альбединский в начале 80‑х гг. и А. К. Имеретинский с его проектом совещательного органа при варшавском генерал–губернаторе в конце 90‑х гг. Характерно, что наводившие «золотые мосты примирения» с поляками главы администрации не располагали поддержкой ни своих русских подчиненных, ни большинства высшей бюрократии. Их кратковременное пребывание у власти не оставило заметных следов в системе управления краем. «Начинания его (Альбединского. — Л. Г.) не пользовались… симпатиями… местной русской среды, состоящей преимущественно из лиц служащих», — говорилось в черновом варианте всеподданнейшего отчета И. В. Гурко 1884 г.113.

Перед лицом оппозиции русских служащих, поставивших вопрос о несоответствии действий генерал–губернатора видам правительства, князь Имеретинский был вынужден искать в 1897 г. помощи царя 114. Варшавский генерал–губернатор характеризовал своих подчиненных в не менее резких выражениях, чем авторы газетных публикаций. «Наличный состав здешних административных русских чиновников, — сообщал он царю, — оставляет желать много лучшего в отношении образовательного уровня, нравственных качеств, служебного такта и добросовестного исполнения служебных обязанностей… Уже при самом поступлении своем на службу в Царство Польское полуобразованный, недалекий умом и плохо воспитацный русский чиновник, по натуре своей добродушный, ленивый, простой, приносит с собою целый арсенал предвзятых идей… Сюда приезжают служить те русские люди, которым по невысокому их умственному и нравственному уровню нет места в остальных частях России». Корни враждебного отношения чиновников к полякам генерал–губернатор видел «в весьма распространенном доныне, хотя и крайне тенденциозно, течении политической мысли известных групп русского общества, находящегося не здесь, а в самом центре России»115.

За терпимость по отношению к полякам князя Имеретинского критиковали также правая печать («Новое время», «Русский вестник») и влиятельные петербургские сановники (К. П.Победоносцев, И. Л.Горемыкин). Дабы ошибки начала правления царя-Освободителя не повторились вновь, из охранительного лагеря не переставали раздаваться напоминания о рубеже 50–60‑х гг., когда была допущена «потеря истинного понимания исторических государственных интересов»116.

Генерал–губернатор М. И.Чертков подтвердил в 1903 г. небезосновательность суждений своего предшественника, хотя счел их чересчур категоричными и не одобрил отхода князя Имеретинского от линии И. В.Гурко. В связи с возрастанием хозяйственного и военно–стратегического значения железных дорог на повестку дня встало дополнение служащих администрации, суда и просвещения русским инженерно–техническим персоналом. «Русские люди, — констатировал Чертков, — идут на службу в край неохотно и попадают сюда с других дорог преимущественно те, кто не ужился в России или вообще оказался там нежелательным. Понятно, что такие служащие в новом месте… оказываются еще более непригодными и делают всем вообще русским служащим дурную репутацию». Предлагавшийся рецепт отличался предельной простотой. Генерал–губернатор прйзывал прекратить прием добровольцев и переводить русских в Царство Польское в приказном порядке, «даже помимо их желания»117.

В 1904–1905 гг. у самого Черткова сложились откровенно конфликтные отношения со сторонником примирительной политики министром внутренних дел П. Д. Святополком — Мирским, в прошлом виленским генерал–губернатором. Нарушая всякую субординацию, главный начальник «Привислинья» велел «передать Святополку — не Мирскому, а «окаянному», как выразился Чертков, — что, пока он варшавский генерал–губернатор, у него все в крае останется по–прежнему, что он новых веяний у себя не допустит»118. В то же самое время в документе, составленном, по всей видимости, не без участия МВД, находим прямую ссылку на уже известные нам высказывания князя Имеретинского. Фактически повторив их, авторы обвиняли русских чиновников Царства Польского в «апатии и политиканстве». «Они прямо заинтересованы, — утверждали столичные аналитики, — в том, чтобы в крае не водворилось нормальное положение»119.

При комплектовании корпуса чиновников выбор делался не только между поляками и русскими. Определение круга лиц, «особо способных к ведению русского дела на западной окраине», оказалось задачей крайне сложной. В 60‑е гг. соратники Милютина были убеждены в существовании в администрации Царства Польского под патронатом Ф. Ф.Берга «немецкой партии» со своей корпоративной солидарностью и собственным пониманием стоящих перед властью задач. Однако антинемецкие меры в то время не могли получить достаточной поддержки, да и представления о «партии» едва ли точно отражали расстановку сил в варшавской бюрократии. После некоторых колебаний законодатели вывели из–под действия дискриминационных законов немцев–протестантов. «Местным начальством неоднократно было заявлено, — гласила соответствующая мотивировка, — что лица лютеранского вероисповедания, большею частию немецкого происхождения, отличаются неуклонным соблюдением служебного долга, почему являются превосходными исполнителями предначертаний правительства»120. Приравненные к лицам русского происхождения, немцы получили тождественные с ними права и привилегии, связанные с замещением административных должностей.

К исходу столетия национальные предпочтения правительства претерпели определенные изменения. Во внешней политике германофильский курс Александра II сменился нарастанием антинемецких настроений. Усиливающийся сепаратизм остзейских немцев вступал в противоречие с прежними представлениями о них как безупречных подданных. Все болезненнее воспринималось присутствие на западных окраинах Империи немецких колонистов. Однако, когда в 1886 г. в очередной раз обсуждался вопрос о предоставлении в отдаленных местностях чиновникам служебных преимуществ, мысль считать обязательным условием получения льгот православное вероисповедание поддержки снова не получила. В Государственном совете вспомнили, что «за последнее время почти все главные администраторы Польши, коим вверено было дело обрусения, были лютеране, как Лидере, Берг, Коцебу». Совет признал «невозможность обнять путем законодательного постановления все разряды лиц, которых правительство считает или не признает особо способными к ведению русского дела на западной окраине». Толкование понятия «русское происхождение» рекомендовалось давать не законодательным, а административным путем — в высочайших повелениях, испрашиваемых по каждому частному случаю Комитетом министров 121. Нетрудно уловить, что это решение наполняло понятие «русское происхождение» чисто конъюнктурным содержанием.

Еще спустя десятилетие, характеризуя личный состав администрации Царства Польского, А. К. Имеретинский имел все основания писать: «местный чиновный класс по национальности распадается здесь на русских и поляков; чиновники–немцы сливаются или с первой группой или со второй, не образуя самостоятельной категории»122. В связи с приведенным выше мнением Государственного совета он предложил решать вопрос о русском происхождении путем консультаций между главами местной администрации и заинтересованного центрального ведомства. Возражая варшавскому генерал–губернатору, министр внутренних дел Д. С.Сипягин продолжил поиск некоего универсального подхода. «Задачею правительства, — отмечал он, — в настоящее время является борьба не с одними стремлениями польского населения. Между русским подданным и лицом русского происхождения существует большое различие, и последнее выражение надлежит понимать в более тесном смысле». По мысли Сипягина, доверия заслуживают лишь «лица, принадлежащие от рождения к русским подданным и православным и неженатые на католичках». Выведя столь точную формулу благонадежности, министр настаивал на неукоснительном следовании ей в кадровой политике. «Что же касается лиц, исповедующих иные религии, — пояснял он, — то сии лица в лучшем случае усваивают лишь внешние черты русской народности, но по отсутствию духовной связи с русским народом, обусловливающей общность национальных интересов, не могут считаться надежным служебным элементом, удовлетворяющим особенным условиям службы в крае». В свою очередь, министр финансов С. Ю.Витте, оценив определение Сипягина как «слишком узкое», выступил против огульного отлучения протестантов от политической благонадежности 123. Знакомство с административной практикой начала XX в. убеждает в том, что власти не только активно пользовались сипягинской формулой, но и давали ей порой еще более изощренное толкование.

Вопреки утвердившемуся стереотипу, программная установка на обрусение аппарата вовсе не была равносильна поголовному изгнанию чиновников–поляков. После 1863 г., особенно в период пребывания у власти И. В.Гурко, доля русских чиновников действительно быстро росла, и в этом далеко не последняя роль принадлежала системе поощрений. В сохранившихся подготовительных материалах ко всеподданнейшей записке Гурко присутствует мысль о том, что «нужно привлекать сюда русских чиновников и думать не о сокращении привилегий, а об увеличении»124. «О том, чтобы лишить русских чиновников в крае некоторых установленных законом служебных льгот, — говорилось четверть века спустя в рекомендациях сенатора Д. Б. Нейдгарта, — не должно быть и речи»125. В то же время многие руководители внутренней политики считали присутствие коренных жителей окраин в административных органах принципиальным моментом. Даже в 1897 г. в учреждениях Царства Польского, подведомственных Министерству внутренних дел, русские чиновники составляли всего 36 % личного состава. «Русских чиновников, — свидетельствовал Ф. Ф.Орлов, — очень немного на Висле. Просматривая памятные книжки, издаваемые ежегодно у нас в губернских городах, и адрес–календари, легко можно видеть, что процент этих чиновников не слишком много превышает процент русского населения на Висле». Про то, что чиновники Царства «не русские, а в массе польские», писал в 1906 г. М. Криушин 126. К этому моменту, однако, ряд ведомств, в том числе судебное л учебное, были уже практически полностью русскими 127.

К восходящим к эпохе национального противостояния стереотипам относятся не только представления о численности русских чиновников, но и об их деловых качествах. Согласно одному из них, чисто русским пороком, к которому чиновники–поляки будто бы не имели никакого касательства, являлось взяточничество. Соответствующие высказывания встречаем как у современников интересующей нас эпохи, так и у ее исследователей. Можно найти противоположные, также связанные с полемикой своего времени и потому едва ли вполне беспристрастные свидетельства. «Упреки насчет воровства русских чиновников, — советовал М. Криушин своему оппоненту, — [тот] с более чистой совестью может возвратить полякам, так как этим грехом русские болеют реже, о чем справки можно навести не только в канцеляриях Царства Польского, но и по всей России» 128. Сам служивший в Царстве Польском в начале века, посетив его вновь в 1910 г., Д. Б.Нейдгарт остался доволен состоянием административного аппарата. «Русское чиновничество, — гласил сенаторский отчет, — если и проявляет недостатки, свойственные более или менее всякому чиновничеству, проявляет их отнюдь не в большей — скорее даже в меньшей мере, чем местные чиновники–поляки. Оно интеллигентно, и деятельность его в общем вполне удовлетворительна». И это при том, что специальная проверка отдельных ведомств обнаружила в них «служебную вакханалию», «широкий, беспорядочный, а подчас и пьяный разгул» 129.


О судьбе русских чиновников после завершения ими службы на землях бывшей Речи Посполитой также сохранились диаметрально противоположные суждения. В. О.Михневич считал, что они представляют собой «отброс нашего общества, не находивший у себя дома ни прочного положения, ни карьеры». С. М.Степняк — Кравчинский отмечал особое расположение правительства к «палачам Польши», открывавшее перед ними большие перспективы в других частях Империи. «При Милютине, — писал А. А.Сидоров, — в Варшаве начали службу многие молодые люди, занявшие потом видные места в нашей служебной иерархии»130. Последнее наблюдение верно не только для 60‑х гг. и не только применительно к Царству Польскому, но и к западным губерниям: достаточно перечислить имена одних министров: С. Ю.Витте, И. Л.Го–ремыкина, В. К.Плеве, П. Д.Святополка — Мирского, П. А.Столыпина. Близкое знакомство с западной окраиной оставило след в их взглядах на национальный вопрос и вовсе необязательно такой же, как в случае с В. М.Горловым — крупным чином Министерства иностранных дел, который «начал свою чиновничью службу в канцелярии варшавского генерал–губернатора, то есть прошел полностью всю практическую правительственную школу «русского полонофобства»»131.

Во время мировой войны служащие государственных учреждений Царства Польского и частично Западного края были эвакуированы в глубь России. Эта эвакуация планировалась в деталях задолго до начала боевых действий: как верно подметил генерал Р. А.Фадеев, «стратегическое положение Царства до такой степени неудобно, что военное министерство помышляет на случай войны не о том, как его сохранить, а как выйти из него благополучно»132. Нами обнаружены подробные росписи мест, в которые переводились учреждения оккупированных противником областей 133. «После занятия Конгресувки немцами, — вспоминал Ю. Довбор — Мусницкий, — банда чиновников была настолько уверена в своем возвращении, что уже в эвакуации продолжала получать жалование и «исполняла служебные обязанности» в разных городах России» 134.

Эвакуированные чиновники не могли не испытать влияния революционной атмосферы в стране. В апреле 1917 г. в Москве состоялся съезд служащих Варшавского учебного округа — ведомства, в кадровой политике которого особенно последовательно проводилось «русское начало». На съезде отчетливо наметилось противостояние окружного начальства и массы рядовых сотрудников, требовавших расширения компетенции педагогических советов, создания местных исполнительных комитетов и т. д. Съезд установил взаимодействие с российской Полонией в лице ее признанного лидера А. Ледницкого и провозглашал здравицы в честь «свободной польской школы»135.

Ликвидационная комиссия по делам Царства Польского озаботилась упразднением административных структур, всякий смысл в существовании которых исчез. Помимо бюрократической рутины, которую Временное правительство в полной мере унаследовало от своего исторического предшественника, дело задерживала необходимость устройства судеб большого числа людей и инвентаризации казенного имущества. Внутри самой комиссии не было единомыслия польской и русской ее частей. Из последней, в частности, поступило казуистическое по сути предложение провести разделение учреждений на эвакуированные добровольно и вывезенные принудительно и, руководствуясь данным критерием, принимать то или иное решение в отношении их служащих. В результате ведомства Царства Польского оказалось закрыть еще сложнее, нежели российские, и все они (!) просуществовали вплоть до Октябрьской революции 136. В уцелевших формулярах чиновников имеются отметки об их вступлении в Красную армию 137. Так внезапно и вместе с тем, наверное, закономерно оборвалась история столетних усилий по совершенствованию административного аппарата западного форпоста российской государственности.


Трудно переоценить значение 1860‑х гг., когда столкновение трех систем управления и, соответственно, тех политических сил, которые стояли за каждой из них, достигло максимальной остроты. Неудача наиболее масштабной по своему замыслу стратегии Н. А.Милютина выразилась в том, что за целых полвека не удалось ни отказаться от военного положения, ни в полной мере распространить на окраины российские реформы, ни сделать польское крестьянство надежной опорой владычества самодержавия над Польшей. Можно говорить о колебаниях и об отсутствии политической воли: пользуясь характеристикой Н. Х.Бунге, «по временам за дело принимались с лихорадочною поспешностью, которая сменялась полною апатиею»138.

Оправданным представляется предпочтительное внимание в этой главе к Царству Польскому: на его примере нагляднее раскрываются общие для всех бывших земель Речи Посполитой тенденции административной политики. Именно в Царстве русское чиновничество, по наблюдениям современников, отличалось наибольшим разнообразием и выразительностью типажей: «время, обстоятельства, отношения, наконец, смена систем и течений сформировали здесь и различные категории, и различные оттенки»139. Уже на данной стадии изученности затронутых проблем очевидна непригодность однозначных оценок. Мы стремились показать, что разработка темы русских чиновников на западных окраинах предполагает обращение к правительственной мысли, выдвигавшей различные модели управления, от которых, в свою очередь, зависели особенности корпуса государственных служащих.





П. А.Зайончковский. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. M., 1978.

L. Gorizontow. System zarzadzania Krolestwem Polskim w latach trzydziestych — piecdziesiatych XIX wieku / Przeglad Historyczny, 1985, N«4; Idem. Aparat urz§

dniczy Kr61estwa Polskiego w okresie rzqdow Paskiewicza / Przeglqd Historyczny, 1994, № 1/2; I. Koberdowa. Wielki ksiaze Konstanty w Warszawie 18621863. Warszawa, 1962; Z. Stankiewicz. Dzieje wielkosci i upadku Aleksandra Wielo–polskiego. Warszawa, 1967.

4

Я. Козловски. Система управления Царством Польским с 1863 по 1875 гг. Дис…. канд. ист. наук. М., 1989; J. Koztowski. Wyzsi urzednicy gubernialni i powiatowi w Krolestwie Polskim…; L. Chimiak. Rosyjscy gubernatorzy lubelscy… Ряд работ названных авторов в «настоящее время находится в печати. А. А. Сидоров. Русские и русская жизнь в Варшаве. Варшава, 1899, вып. 1, с. 20.

5А. П.Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич…, приложения к т.5, с. 601–604.

6L. Gorizontow. System zarzadzania Krolestwem Polskim…, s. 729–730.

7А. П.Щербатов. Генерал–фельдмаршал князь Паскевич…, приложения к т. 5, с. 603.

8 Там же, с. 353.

ю

9А. Я.Стороженко. впечатления / Стороженки, фамильный архив, т.1. Киев, 1902; П. К.Менъков. Записки, т.2. СПб., 1898, с. 192–193. ГА РФ, ф.728, оп.1, д.2271, ч. XXXII, л.9 об‑10, 12–13.

11Pamietniki Fryderyka hrabiego Skarbka, s. 176–177; ГА РФ, ф. 109, Секрет-

ный архив, оп.2, д.208; Л. Н.Павлищев. Из семейной хроники / Историче-

ский вестник, 1888, № 2, с. 298; А. Я.Стороженко. Впечатления, с. 381, 391.

12AGAD, KRPiS, № 2803, k. 14–25.

13L. Gorizontow. System zarzadzania Krolestwem Polskim…, s.719–720.

14F. Skarbek. Dzieje Polski, cz. III…, s. 70.

15 РГИА, ф. 1270, д.340, л. Зоб; д.834, л. Поб.

16F. Skarbek. Dzieje Polski, сг. Ш…, s.91; AGAD, SSKP, 1863 г., № 391, k.9. /

17Pamietniki Fryderyka hrabiego Skarbka, s.236; AGAD, SSKP, 1863 г., № 449,

k. 286–287; Славянское обозрение, 1892, № 3, с. 365. /

18A. Gaikowski, W. Djakow, W. Sliwowska, W. Zajcew. Uczestnicy ruch6w wol-

nosciowych w latach 1832–1855 (Krolestwo Polskie). Przewodnik biografic-

zny. Wroclaw i in., 1990. Г

19 Исследования в Царстве Польском, по высочайшему повелению произве-

денные под руководством сенатора статс–секретаря Милютина. СПб., 1Я 67,

т. VI, с. 2–3, 7. \

20П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.321.

21 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 4, с. 107.

22 Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 2, с. 543–545.

23Jozef Pilsudski Institute of America for Research in Modern History of Poland.

Manuscripts, dossier 2, № 3, p. 12; С. Панютин. События, предшествовавшие вос-

станию в Польше в 1861 г. / Русская старина, 1902, № 5, с. 267.

24 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. З, ч. 1, с. 164-

165, 170.

25 1857–1861. Переписка Императора Александра II с Великим Князем Кон-

стантином Николаевичем…, с.222; ГА РФ, ф.728, д.2456, л. 127–127 об.

26 Из дневных записок Владимира Алексеевича Муханова / Русский архив,

1897, № 1, с. 183.

27П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.89.

28 Переписка наместников Королевства Польского 1861–1863 гг. Wroclaw i in.,

1973, с. 217; M. Murawiow (Wieszatiel). Wspomnienia, s.33.

29А. В.Головнин. Записки для немногих / Вопросы истории, 1997, № 6, с. 72;

6. В. Никитенко. Дневник, т. 2, с. 358.

30А. В. Никитенко. Дневник, т. 2, с. 462–468.

31С. Панютин. События, предшествовавшие восстанию в Польше…, с. 264–265.

32Jozef Pilsudski Institute of America for Research in Modern History of Poland.

Manuscripts, dossier 2, № 3, p. 10–11, 25–31. О С. П.Шипове см.: Л. Е.Горизон-

тов. Славянофильство и политика самодержавия в Польше в первой половине

60‑х годов XIX в., с. 101–102.

33 Переписка наместников Царства Польского, январь — август 1863. Wroclaw

i in., 1974, с. 277, 281; Дневник генерал–майора Василия Абрамовича Докудов-

ского, с.41; П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с. 231; РГИА, ф. 1349, оп. З,

д. 1771, № 3; Архив внешней политики Российской империи, ф. ЗЗЗ, оп.576,

д. 37, л. 20, 31, 33–40; The Bakhmeteff Archive of Russian and East European

History and Culture. Manuscripts collections. Platonov Collection, box 2 (Записка

7. А. Долгорукова В. П. Платонову), л. 2 об.

34 Русская старина, 1884, № 6, с. 586.

зв

35 РГИА, ф. 869, д.580, л. 1–4; Дневник генерал–майора Василия Абрамовича

Докудовского, с. 210.

Л. Ф.Пантелеев. Воспоминания, с. 170.

37 Славянское обозрение, 1892, № 3, с.364; А. А.Сидоров. Русские и русская

жизнь в Варшаве, вып. 3, с. 146.

38 Русская старина, 1872, № 2, с. 339.

39 Приводимые сведения почерпнуты из статьи Ю. И. Штакельберга «Николай

Иванович Павлищев и его «Седмицы польского мятежа»», с рукописью ко-

торой нас любезно ознакомил автор.

40П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.86, 128.

41 Н. А. Крыжановский был склонен винить петербургские власти.

42 РГИА, ф. 1270, д.834, л. 9–10, 23 об.

43 Русская старина, 1892, № 2, с. 480; Переписка наместников Королевства Поль-

ского 1861–1863 гг., с. 217; Славянское обозрение, 1892, № 11–12, с. 313.

44 Русская старина, 1884, № 6, с. 597.

45А. А.Сидоров. Русские и русская жизнь в Варшаве, вып.2, с. 102.

46М. Н.Муравьев. Записки / Русская старина, 1882, № 11, с.424; № 12, с.634.

47А. С.П. Владимир Иванович Назимов. Очерк из новейшей летописи севе-

ро–западной России / Русская старина, 1885, № 3.

48 Федор Яковлевич Миркович…, Приложения, с. 182.

49 Записки Иосифа, митрополита Литовского, т. 1, с. 261–262; т. 2, с. 446.

50 Там же, т.1, с. 240, 260.

51П. К. Щебальский. Николай Алексеевич Милютин и реформа в Царстве

Польском / Русский вестник, 1882, № 11, с. 314–316.

52Historia paristwa i prawa Polski, t. IV, s. 62–67; M.И. Венюков. Из воспомина-

ний…, с. 373–374; Он же. Исторические очерки России со времени Крымской

войны до заключения Берлинского договора, 1855–1878, т. 4, вып. 1. Прага,

1880, с. 93.

53В. А. Твардовская. Идеология пореформенного самодержавия…, с. 44–45.

54М. И.Венюков. Из воспоминаний…, с. 366.

55 Исследования в Царстве Польском…, т. VI, с. 14.

56AGAD, SSKP, 1863 г., № 391, k. 1.

57AGAD, SSKP, 1863 г., № 449, к. 379–380.

58AGAD, SSKP, 1863 г., № 391, k. 1, 16–17, 23, 26–28.

59Ibid., к. 28; И. И.Костюшко. Крестьянская реформа 1864 года…, с.95.

60AGAD, SSKP, 1864 г., № 535.

61 Славянское обозрение, 1892, № 3, с. 367.

62И. С.Аксаков. Поли. собр. соч., т. З, с.237.

63 Славянское обозрение, 1892, № 3, с. 366.

65

66

64 Славянское обозрение, 1892, № 3, с. 364.

П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.256.

С. Менгден. Отрывки семейной хроники / Русская старина, 1908, № 4, с. 98; № 5, с. 328.

67Н. Полевой. Устройство быта крестьян в Царстве Польском Калишскою ко-

миссией) по крестьянским делам в 1865–1870 годах / Русская старина, 1915,

№ 5, с. 266; М. И. Венюков. Из воспоминаний…, с. 348, 369, 386.

68Н. К.Полевой. Устройство быта крестьян…, с.269.

69М. И. Венюков. Исторические очерки…, с. 102; Русская старина, 1884, № 6, с. 587.

70AGAD, SSKP, 1863 г., № 449, к. 380.

71П. А.Валуев. Дневник министра…, т. 2, с. 79.

72AGAD, SSKP, 1865 г., № 662.

73 Русская старина, 1884, № 6, с. 587–588.

74AGAD, SSKP, 1863 г., № 391, к. 19–20, 25, 28–33; Русская старина, 1884,

№ 6, с. 591.

75 НГАРБ, ф. 1, воп. 13, спр. 1436.

76М. Н.Муравьев. Записки / Русская старина, 1882, № 11, с.426.

77 Восстание в Литве и Белоруссии 1863–1864 гг., с. 521–522.

78 Русская старина, 1899, № 9, с. 698.

79S. Kieniewicz. Teodor hrabia Berg — wielkorz^dca w feudalnym, czy tez w

burzuazyjnym stylu? / Miedzy feudalizmem a kapitalizmem. Wroclaw i in.,

1976, s. 280; ГА РФ, ф. 110, on. 24, д.318. '

80Н. Полевой. Устройство быта крестьян…, с.285; И. Н.Захарьин. Тени прошло-

го…, с.276; М. Н.Муравьев. Записки / Русская старина, 1883, № 1, с. 1(43, 153.

81М. И.Венюков. Из воспоминаний…, с. 370.

82 Там же, с. 384.

83Towarzystwo warszawskie…, 1.1, s. 42.

84 Русский биографический словарь, [т.1]. СПб., 1896, с. 627.

85Н. Полевой. Устройство быта крестьян…, с.248.

86AGAD, SSKP, 1866 г., № 951, к.30, 33.

87И. А. Никотин. Столетний период…, т. 2, с. 402.

88А. В. Никитенко. Дневник, т. З, с. 135.

89 РГИА, ф. 1270, д.340, л. 3–10, 24 об‑26.

90 Там же, л. 28–34; По применению 7‑го пункта…, с. 6.

91П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.306.

92 Циркуляр по Варшавскому учебному округу, 1870, № 2, с. 50.

93 ГА РФ, ф. 110, оп. 24, д.318, л. 254–255; Я. Козловски. Система управления…,

с. 209.

94Я. Козловски. Система управления…, с. 201–205; М. И. Венюков. Историче-

ские очерки…, с. 103.

Ф. Ф.Орлов. Русское дело на Висле…, с. 10; Тайны нашей государственной политики в Польше, с. 43, 77.

96 РГИА, ф.1284, д.88, л. 182; AGAD, Kancelaria warszawskiego general guberna-

tora, № 8866, k. 24.

97А. К.Толстой. Собр. соч. в 4‑х томах, т.4. М., 1980, с.444; Козьма Прут-

ков. Сочинения. М., 1982, с. 81–82.

98И. Н.Захарьин. Тени прошлого…, с. 175–177, 180, 277.

99В. Безъязычный. Книга загадочной судьбы / Альманах библиофила, вып. 6.

М., 1979; Памятная книжка Минской губернии на 1873 год. Минск, 1873,

с. 153.

100Н. Ланская. Обрусители. Роман из общественной жизни Западного края.

СПб., 1883.

101 Там же, с. 7–11, 107, 148, 150, 153, 167, 269–272.

102 Дело, 1883, № 3, Новые книги, с. 56–57; Исторический вестник, 1914, № 6,

с. 1183.

103 Towarzystwo warszawskie…, 1.1, s. 99–101, 160.

104Ibid., t.2, s.275, 281.

105О. Еленский. Мысли и воспоминания поляка / Русская старина, 1906, № 10,

с. 237–238.

106А. Станкевич. Очерк возникновения русских поселений…, с. 10.

107Д. А.Милютин. Дневник, т. 4. М., 1950, с. 96.

108 Исторический обзор деятельности Комитета министров, т. 4, с. 424; Все-

подданнейший отчет о произведенной в 1910 году… ревизии, с. 111.

109Н. В.Берг. Записки о польских заговорах и восстаниях после 1831 года /

Русский архив, 1870, № 10, ст. 1824–1825; Он же. Записки о польских за-

говорах и восстаниях 1831–1862. М., 1873, с. 29–30, 136; Он же. Записки

о польских заговорах и восстаниях 1831–1864, т.1. Познань, 1883, с. 170,

259; J. Sztakelberg. «Pamietniki о polskich spiskach i powstaniach 1831-

1864» N. W.Berga / Przeglad Historyczny, 1968, № 1.

110П. К. Щебальский. Русская область в Царстве Польском, с. 500.

111 Русский вестник, 1899, № 10, с. 770–771.

112П. А.Валуев. Дневник министра…, т.1, с.337.

113AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 1773, k.28.

114Przeglad Historyczny, 1994, № 4, s. 447–448.

115 Тайны нашей государственной политики в Польше, с. 41–42.

116 Русский вестник, 1903, № 11, с. 264.

117AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 5076, k.6–8.

118А. Богданович. Три последних самодержца, с. 326.

119 По применению 7‑го пункта…, с. 7.

120 РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.85, л. 5–5 об.

121 Там же, л.1, Поб, 16; А. А.Половцов. Дневник…, т.1, с.408–409.

122 Тайны нашей государственной политики в Польше, с. 40.

123 РГИА, ф. 1284, оп. 190, д.85, л. 5, 6, 7 об‑9, 12 об, 14.

124AGAD, Kancelaria warszawskiego general gubernatora, № 1773, k.3.

125 Всеподданнейший отчет о произведенной в 1910 году… ревизии, с. 158.

126 Тайны нашей государственной политики в Польше, с. 40; Ф. Ф. Орлов. Рус-

ское дело на Висле, с. 16; М. Криушин. Русско–польский недуг и его лечение.

(Несколько мыслей по поводу кн. ♦ Воскресающий Лазарь» М. М. Гаккебуша.

М., 1905 г.) / Русский вестник, 1906, № 1, с. 347–348.

127 По применению 7‑го пункта…, с. 6.

128Towarzystwo warszawskie…, 1.1, s. 151–159; М. Криушин. Русско–польский не-

дуг…, с.349; A. Tuszynska. Rosjanie w Warszawie, s.79–81. Ср.: R. Czepulis — Ra-

stenis. *Klassa umyslowa*. Inteligencja Krolestwa Polskiego 1832–1862. Warsza-

wa, 1973, s. 309–311.

129 Всеподданнейший отчет о произведенной в 1910 году… ревизии, с. 120, 122.

130В. Михневич. Варшава и варшавяне. Наблюдения и заметки. СПб., 1881,

с. 47; С. М.Степняк — Кравчинский. Соч. в 2‑х томах, т.1. М., 1987, с. 125;

А. А.Сидоров. Русские и русская жизнь в Варшаве, вып. З, с. 148.

131Г. Н.Михайловский. Записки…, кн.1, с.60–62.

8. ГА p0f ф 569f оп lt д 58 л 14

9. ГА РФ, ф. 1234, оп.1, д.78.

134J. Dowbor Muinichi. Moje wspomnienia, s.35.

135 Протоколы общих собраний и секций окружного съезда делегатов от учеб-

ных заведений и учреждений Варшавского учебного округа. М., 1917, с. 3–4,

19, 23.

10. w. Toporowicz. Komisja Likwidacyjna do spraw b. Krolestwa Polskiego w 1917 r. / Z dziejow stosunkow polsko–radzieckich. Studia i materiaiy, t. IX. Warszawa, 1972, s. 21–23, 26–29.

11. ГА РФ, ф. 1235, on. 1, д.95–104.

138Н. Х.Вунге. Загробные заметки…, с. 210.

139 Towarzystwo warszawskie…, 1.1, s. 101.

Глава III «ПАСЫНКИ СУДЬБЫ». ВЫПУСКНИКИ ПРАВОСЛАВНЫХ ДУХОВНЫХ СЕМИНАРИЙ И «РУССКОЕ ДЕЛО» НА ЗАПАДНОЙ ОКРАИНЕ

Русский студент Варшавского университета чаще всего бывалый, тертый и многоиспытавший; он поступает в университет не прямо из гимназии, а после нескольких лет жизни в разных слоях общества, по большей части из семинарий.

Из донесения варшавского обер–полицмейстера 1881 г.

Громадное большинство из нас — семинаристы, волею судьбы согнанные со всех концов России на чужую территорию, где нам бросают упрек в русификации. Мы, ♦ пасынки судьбы», уже много лет безрезультатно стучимся в двери русских центральных университетов.

Из воззвания варшавских студентов 1911 г.

Позволю себе полюбопытствовать, чего смотрит Господин] варшавский обер–полицмейстер…

Из газетной корреспонденции студента–черносотенца 1911 г.

Пр(изыв семинаристов в Западный край времен М. Н.Муравьева затрагивал — целиком в критическом ключе, а потому не вполне беспристрастно — А. Цвикевич. Что касается темы русского присутствия^ в высших учебных заведениях Царства Польского, то гораздо больше к настоящему моменту написано о варшавской профессуре, нежели студентах. Исследователи студенческого движения, как со–ветские\1Б. Я. Табачников), так и польские (Т. Монастерская), приступили к изучению архивного материала и публицистики начала XX в. В последнее время эту работу продолжил, анализируя правительственный курс в отношении университетов, А. Е.Иванов. Несомненной заслугой историка стало освещение полемики в верхах по поводу судьбы Варшавского университета. Однако и его специально не занимали особенности студенческого контингента, являвшиеся одним из предметов дебатов в правительстве 1.

Православная церковь неизменно входила в число важнейших инструментов русификации «инородческих» окраин Российской империи. Уже во второй половине 1780‑х гг., в соответствии с особым правительственным распоряжением, учащиеся белорусских духовных семинарий направлялись в Петербург для подготовки к работе в открываемых тогда народных училищах — дабы «навыкнуть способу для преподавания присвоенному». После ликвидации

унии в Западном крае в 1839 г. штаты новых православных приходов комплектовались в большинстве случаев принявшим православие униатским духовенством, и потому широкомасштабного привлечения новых кадров священнослужителей не потребовалось 2. Иосиф Семашко был принципиальным противником призвания древлеправославных священников великороссийских губерний, считая незнание ими местных условий серьезным препятствием для успешного исполнения обязанностей 3. В пользу такого заключения говорил личный опыт архиерея. На места униатских священников, не поддержавших воссоединения, из Центральной России «прибыли по большей части самые дурные, которых безнравственное поведение… отзывается дурными последствиями». На просьбу Иосифа о «хороших иноках» митрополит Филарет ответил отказом. «Не поверите, как их мало у меня, — признавался он. — Голова трещит, когда приходится искать кандидата на открывающуюся вакансию». «Когда не мог сделать пользы в сем отношении митрополит Филарет с Москвою, — комментировал этот эпизод в своих воспоминаниях Семашко, — то чего было ожидать от других». По крайней мере с середины 40‑х гг. он настойчиво подчеркивал, что духовные училища и семинарии белорусско–литовских губерний вполне обеспечивают местные потребности 4.

Между тем к середине XIX в. избыток выпускников православных духовных семинарий стал настолько очевидным, что Синод решился облегчить детям священнослужителей выход из сословия 5. Систематическая русификация административного аппарата и культурной жизни, развернутая на западных окраинах Империи в середине 60‑х гг., совпала по времени с проведением в жизнь Великих реформ, затронувших также государственную церковь и духовное сословие 6. Необходимость в изменении положения последнего назрела уже давно и весьма болезненно ощущалась как клириками, так и мирянами. Пожалуй, наибольший протест вызывала сословная замкнутость духовенства, вынуждавшая его мужское потомство получать образование в специальных, обособленных от системы светского просвещения, учебных заведениях, а затем идти по стопам своих обыкновенно бедствующих отцов.

Показателем несоответствия существующего порядка веяниям времени стало массовое включение выходцев из духовного сословия в леворадикальные течения общественного движения: «дух времени, который, несмотря на крепкие запоры, широкою струею врывался в 50‑х и начале 60‑х годов в семинарию, не мог не влиять благотворно и на питомцев ее, независимо от рутины, царившей в ней». Очень часто именно поповичи становились властителями дум молодого поколения (Н. Г.Чернышевский, Н. А.Добролюбов, Г. Е. Благосветлов). «Кто нынче писатели? Мужик или семинарист», — сокрушались консерваторы. Не случайно в «Очерках по истории русской культуры» П. Н.Милюкова «семинарист» — синоним разночинца, народника, знаковое обозначение целой умственной формации в российской истории 7. Выделяли современники поповичей и на бюрократическом Олимпе 8. Сама жизнь, таким образом, заставила в 60‑е гг. разрешить сыновьям русского духовенства свободный выбор жизненного поприща, а выпускников духовных семинарий допустить к поступлению в университеты (1863) — главные хранители светского знания. С другой стороны, представители иных сословий получили возможность избирать церковную стезю. Был также поставлен на повестку дня и решен в положительном смысле в Уставе духовных семинарий 1867 г. вопрос об изучении в них педагогики 9.

Ориентация на православное духовенство в реформировании начального образования в западных губерниях четко обозначилась уже на рубеже 50–60‑х гг. Открыв большое количество народных школ, глава виленского учебного округа А. П.Ширинский — Шихма–тов предпочел назначать учителей из числа выпускников местных духовных семинарий. Это обеспечило ему поддержку митрополита Иосифа Семашко. Отобранные семинаристы направлялись на педагогические курсы в Вильне и Минске. «Положим, многие из этих учителей, — писал близко знавший предмет А. В.Белецкий, — не стояли на высоте педагогической подготовки, но в данное время всего нужнее было, чтобы учителя стояли близко к народу». В дальнейшем преподавательские кадры предполагалось готовить в стенах специальных учительских семинарий 10.

Наибольших масштабов использование семинаристов в целях национальной политики достигло при М. Н.Муравьеве, деятельность которого в Северо — Западном крае отнюдь не сводилась к репрессиям, запечатленным для потомков в страшном прозвище вешателя. Не довольствуясь местными ресурсами, Муравьев и его правая рука ц школьном деле — новый попечитель виленского учебного округа И. П.Корнилов — вступили в переписку с епархиальным начальством внутренних губерний. Характерным можно считать датируемое мартом 1864 г. послание Корнилова ярославскому архиепископу Нилу. «Позвольте надеяться, — писал попечитель, — что ваше высокопреосвященство разрешите некоторым хорошим воспитанникам отправиться в наш край на борьбу с латинством, на защиту православия и народности… Воспитанники наших семинарий особенно способны для выполнения этой великой задачи народных училищ. Поэтому я стараюсь преимущественно учениками духовно–учебных заведений замещать учительские места… Здесь дела много, а деятелей мало. Здесь решается не областной, а общерусский вопрос, и потому мы вправе рассчитывать на поддержку и сочувствие к нам великорусских наших братьев». Ярославскому архиерею сообщались условия службы в крае. Учитель получал бесплатную квартиру с отоплением, жалование в размере 150–200 рублей, подъемные и прогонные деньги. Ему предстояло преподавать обычный курс церковно–приходской школы. Порядок «отправления в здешний край воспитанников семинарий на учительские должности» был разработан самим Муравьевым, державшим ситуацию в народных школах под постоянным контролем 11. «В настоящее время, — говорилось во всеподданнейшей записке, представленной виленским генерал–губернатором в мае 1864 г., — по сделанному вызову уже прибыло в Северо–западный край из разных великорусских губерний до ста воспитанников семинарий; все они размещены на должности частию сельских писарей, частию учителей и исполняют свои обязанности отлично. Для удержания этих семинаристов на означенных местах и для привлечения в большем числе желающих необходимо предоставить им некоторые служебные преимущества»12.

Покровительство прибывающим поповичам оказывал «Вестник Западной России» К. А. Говорского, в прошлом также семинариста 13. Начальство учебного округа осведомлялось, что те читали по педагогике и какой системы намерены придерживаться в воспитании детей. Продолжалась работа педагогических курсов. «Весьма важно, — подчеркивало начальство, — чтобы они были ознакомлены с теми местными особенностями и обстановкой, какие ожидают их». «Грустно нам было сознавать нашу неподготовленность к педагогической деятельности, — вспоминал один из семинаристов муравьевского призыва, — а необходимость заставляла нас пристроиться к какому–либо делу (месту)». Тем не менее именно поповичам доверялись должности старших учителей: младшими некоторое время еще продолжали работать «католики», теснимые поступавшими в распоряжение округа новыми семинаристами 14. Определение семинариста учителем в народную школу означало оставление им «духовного звания». Позднее, в 70‑е гг., когда начался выпуск из местных учительских семинарий, бывшие бурсаки состояли не только в должностях учителей и волостных писарей, но также мировых посредников. Большинство вызванных из внутренних губерний воспитанников духовных семинарий «с течением времени уходило в гражданскую службу»15.


Решение об открытии семинаристам доступа к получению высшего светского образования имело мгновенное действие: они массами устремились в университеты, составив к середине 70‑х гг. почти половину университетского студенчества Империи. Учреждение в 1869 г. вместо упраздненной Главной школы Императорского Варшавского университета с русским языком преподавания открыло для русских юношей возможность получения образования в Царстве Польском. В Варшавском университете семинаристы обучались уже в начале 70‑х гг., когда тот испытывал серьезные трудности с набором слушателей: число поляков, пожелавших заниматься в нем упало в первое десятилетие, по сравнению с Главной школой, более чем вдвое, и правительство решило стимулировать приток «уроженцев внутренних губерний» с помощью казенных стипендий 16.

Политическая реакция в учебном ведомстве побудила правительство к ужесточению курса в отношении семинаристов. В постановлении министра народного просвещения от 17 января 1873 г. объявлялось о единой программе экзаменационных испытаний для гимназистов и выпускников семинарий, желающих поступить в университеты. Введение в действие этих новых, крайне тягостных для поповичей, правил задерживалось, и 1874–1875 гг. стали временем «усиленного против обыкновенного приема семинаристов». В 1875/1876 учебном году в Варшавском университете числилось 40 выпускников духовных семинарий, особенно велика была их концентрация на историко–филологическом факультете. Однако удельный вес семинаристов в общей массе студентов Варшавского университета в ту пору значительно уступал среднему для всей Империи показателю 17.

Университетские волнения, недовольство руководителей Русской православной церкви, увеличение разрыва между семинарским и гимназическим курсами явились причинами установления в марте 1879 г. порядка, согласно которому семинаристы начали допускаться в университеты только после испытания по ряду предметов в гимназиях. «Трудно назвать более эффективную меру в изменении состава студентов, — замечает Г. И.Щетинина. — Выпускники семинарии сразу же отхлынули от университетов». Борьба за возвращение в университеты сделалась лейтмотивом волнений в среде семинарской молодежи, приобретших особо бурный и организованный характер в начале XX в. Согласно приводимой А. В.Ушаковым статистике, именно духовные семинарии лидировали в 1895–1904 гг. среди средних учебных заведений России по числу выступлений 18.

Новые семинарский и университетский уставы 1884–1885 гг. закрепили принятое в конце царствования Александра II решение. Однако уже в 1884 г. удовлетворяется ходатайство попечителя варшавского учебного округа о привлечении воспитанников семинарий для усиления русского элемента. Последние упоминаются в мемуарах Н. И. Кареева, преподававшего в Варшаве в 1879–1885 гг. «Русских было мало и большей частью из духовных семинарий, — писал историк. — / Семинаристов нигде, кроме Варшавского университета, не принимали». По свидетельству Л. Кши–вицкого, студенческий период которого пришелся на 1878–1884 гг., среди примерно полусотни слушателей историко–филологического факультета «очень значительную часть составляли русские, обычно воспитанники православных духовных семинарий». Подобно Каре–еву, Кшивицкий отмечал исключительное положение Варшавского университета 19.

С 1886/1887 учебного года семинаристы получили временные льготы при поступлении в Варшавский университет. Эти льготы, однако, распространялись лишь на окончивших полный шестилетний курс и отдельные факультеты. Аналогичная мера была принята в отношении Дерптского (Юрьевского) университета, русификация которого на рубеже 80–90‑х гг. привела к заметному сокращению числа слушателей 20. Примечательно, что за счет семинаристов восполнялась нехватка студентов и в открытом в 1888 г. Томском университете. Все изъятия из общих правил допускались правительством весьма неохотно 21.

Исключительное положение Варшавы после введения упомянутых ограничений могло только способствовать притоку туда поповичей. «Доступ в университет, — вспоминал о середине 80‑х гг. видный впоследствии деятель социалистического движения А. В. Пешехонов, — был для семинаристов в это время уже закрыт, но мы все продолжали мечтать о светском образовании». Университет оставался идеалом. Исключенный за свободомыслие из тверской семинарии, Пешехонов сумел получить место народного учителя в Ковенской губернии («опыта у меня никакого не было, — писал он, — и посоветоваться было не с кем» — знакомая нам по 60‑м гг. картина!). Спустя два года он определился на службу в Варшаву по ведомству народного просвещения, в чем ему оказали содействие товарищи–семинаристы, которые, воспользовавшись доступностью Варшавского университета, поспешили в него поступить. Описывая свою жизнь в Варшаве в 18871888 гг., Пешехонов говорил о прогрессивно мыслящей «среде русского студенчества». То было время общественного затишья, и выходцы из России «не шли дальше обсуждения некоторых вопросов и кое–каких культурных планов». «Были сделаны, впрочем, — добавляет Пешехонов, — попытки завязать связи со студентами других учебных заведений и местными рабочими–евреями»22.

Вплоть до начала XX в., однако, удельный вес семинаристов в общей массе слушателей оставался сравнительно скромным. «Русская молодежь, — писал Н. Дубровский в 1908 г., — строго говоря, в Варшавский университет не шла… Число русских студентов никогда выше 246 не было»23. Происходивших из духовного сословия студентов насчитывалось в 1894 г. только 47 человек, что составляло 4,3 % от всего контингента учащихся, а семинаристов было и того меньше — 37 человек (3,4 %). На начало 1905 г. те же показатели составляли соответственно 49 (3,2 %) и 38 (2,5 %). Абсолютное количество студентов–семинаристов находилось в соответствии с числом казенных стипендий 24.

Приводимые статистические выкладки вовсе не означают, что на фоне русского меньшинства университета поповичи не представляли весьма заметного явления. Практически все писавшие о Варшавском университете мемуаристы упоминали о них, часто невольно преувеличивая действительную численность этой категории студентов. Присутствие в самом сердце Польши выпускников православных семинарий имело тем больший резонанс, что они являли собой чрезвычайно колоритную публику. Если знаменитые бурсаки Н. Г.Помяловского были безошибочно узнаваемы на петербургских улицах, то сколь непривычным должен был казаться их вид европеизированным варшавянам! «Семинаристы, как то известно, — читаем в воспоминаниях К. Н. Тура, — вообще не отличаются светскостью и изящными приемами, да и одеты они были далеко не с таким изяществом, как обыкновенно привыкли одеваться поляки–варшавяне. Эти их качества и громкий, нестес–няющийся подчас разговор по–русски друг с другом вызывали улыбки». «Студенты–поляки очень были непохожи на тогдашних русских, — отмечал Н. И.Кареев. — Это были чистенькие франтики, очень вежливые, толпившиеся в цукернях, где в большом количестве потребляли сладкие пирожки»25.

Развернутая сопоставительная характеристика польского и русского студенчества обнаружена нами в датированном февралем 1881 г. донесении варшавского обер–полицмейстера. «Может быть, ни в одном университете империи, — сообщал он генерал–губернатору, — не встречается такое разнообразие стихий, входящих в состав учащейся молодежи, как в Варшаве. Не говоря уже о… разнице происхождения, вероисповедания и проч., — у нас особенно замечателен факт резкого различия студентов–туземцев от русских студентов. Большинство таковых местного происхождения — это еще не взрослые развитые молодые люди, а полумальчишки, поступившие в университет прямо со скамьи гимназии. Студент–варшавянин — это чаще всего, так сказать, продолжение гимназиста, беззаботного юнца, вращающегося вне университета почти исключительно в среде семейпой и домашней жизни. Между тем как русский студент Варшавского университета чаще всего бывалый, тертый и многоис–пытавший; он поступает в университет не прямо из гимназии, а после нескольких лет жизни в разных слоях общества, по большей части из семинарий»26.

Разумеется, отношение к поповичам местного населения определялось не только и не столько присущими им этнографическими чертами. Высказывалось мнение, что они пользовались «польскими стипендиями». Семинаристы служили живым олицетворением набиравшей силу системы русификации, тем более что некоторые из них со временем становились чиновниками 27. О многочисленности «семинаров» в учебном ведомстве Царства Польского, возглавляемом ненавистны^ полякам А. Л.Апухтиным, писал Ф. Ф.Орлов. В воспоминаниях А. Краусгара дан малопривлекательный портрет поповичу на посту директора одной из варшавских гимназий Н. М. Троицкого, посвящавшего свой досуг чтению прессы «исключительно окраски «Нового времени» и «Московских ведомостей»»28/. На восприятие поповичей влиял также прочно укоренившийся в польском сознании негативный стереотип православного духовенства 29.

Студент рубежа 70–80‑х гг. называл их «очень убогой по интеллектуальным и моральным качествам молодежью»30. Из рассказов других очевидцев узнаем, что, хотя семинаристы и вызывали у своих польских однокашников «недоумение, смешанное с чувством превосходства», «у них устанавливались с польскими товарищами, составлявшими большинство, самые лучшие отношения, по крайней мере за немногими исключениями, и многие из них пользовались среди поляков–товарищей большим уважением». Примечательно, что русских студентов, в свою очередь, удивляло уважительное отношение поляков к слушателям–евреям. «Для нас, русских, — вспоминал К. Н.Тур, поступивший в университет в 1872 г. после окончания 1-ой варшавской гимназии, — это обстоятельство казалось очень странным… [Оно] меня поражало»31. «Русская академическая молодежь в Варшаве не была однородной, — вспоминал о второй половине 80‑х гг. Я. Оффенберг. — Большую, подавляющую ее часть составляли лица, пользующиеся покровительством властей и мечтающие лишь о быстрой чиновничьей карьере в «При–вислинском крае». Эту группу все поляки единодушно бойкотировали. Вторая же, очень немногочисленная группа состояла из идейных (в оригинале— ideowcow. — Л. Г.), которые, нарушая родительскую волю, бросили духовную семинарию в погоне за светом науки и высшими общественно–политическими идеалами. То были революционеры по своим убеждениям, стремящиеся к свержению самодержавия. Они симпатизировали польскому освободительному движению…»32.

Для характеристики атмосферы последних десятилетий XIX в. внутри Варшавского университета и вокруг него несомненный интерес представляет казус Д. Островидова — русского студента, сделавшего в начале 1881 г. политический по своему характеру донос на русского же журналиста. Доносчик подвергся осуждению не только слушателей, но и большинства профессоров университета, а также варшавского обер–полицмейстера, явно не симпатизировавшего Апухтину. Глава городской полиции писал: «Ввиду различных интересов здешней университетской молодежи, ввиду резкой разницы во взглядах на жизнь и на общественные и политические отношения страны многих из них; разницы, обусловленной различием возрастов, происхождения, вероисповедания, домашних преданий, родственных связей и т. п., подобные Островидову личности оказываются в среде студентов… крайне вредными». Показательно, что эта антиапухтинская записка предназначалась П. П. Альбединскому и была передана последним М. Т.Лорису — Меликову 33. В 1897 г. варшавское студенчество вновь пришло в движение в связи с приветственным адресом, составленным группой университетских профессоров по случаю открытия в Вильне памятника М. Н.Муравьеву. Развитие событий обнаружило отсутствие единства среди русской учащейся молодежи. Антимуравьевская партия в университете, согласно полицейским донесениям, «очень незначительная, всего из нескольких человек», объединяла радикалов–социалистов. Иначе выглядела ситуация в Ветеринарном институте, где радикалам сочувствовало большинство студентов, «бывших семинаристов по преимуществу» 34.

Начавшийся в 1905 г. бойкот поляками русского образования привел к закрытию университета и ряда других высших учебных заведений Варшавы. Вопрос об их дальнейшей судьбе приобретал в глазах правительства принципиальный характер: речь шла о способности проводить в Царстве имперскую интеграционную политику. В длительной дискуссии участвовали профессура, русская общественность, чиновничьи круги Царства Польского, а также центральные ведомства — Министерство народного просвещения и Совет министров. Общая нестабильность режима (в течение 19051908 гт. успело смениться несколько министров народного просвещения) вызвала к жизни разнообразные, полярные подчас точки зрения. В конечном счете верх одержали не сторонники упразднения университета в Варшаве или его полонизации, а те, кто желал сохранить русский университет на самой западной окраине любой ценой. А. Е.Иванов справедливо связывает такой итог с заменой С. Ю.Витте и И. И.Толстого П. А.Столыпиным и А. Н.Шварцем 35.

Первая попытка реанимировать систему высшего образования Царства Польского, заполнив студенческие вакансии русской молодежью, была предпринята в начале 1907 г.: благодаря привлечению семинаристов, 31 января возобновились занятия в Ветеринарном институте. Однако террористические акции боевой организации Национального рабочего союза, в результате которых получили ранения трое студентов, вынудили власти 17 мая закрыть это учебное заведение 36. Общий вывод о стабилизации обстановки в Царстве Польском был сделан только в марте следующего года. С ним связано решение об открытии Варшавского университета в 1908/1909 учебном году. В это время Министерство народного просвещения возглавил А. Н.Шварц, попечитель Варшавского учебного округа в 1902–1905 гг. и убежденный противник всяких уступок семинаристам в области образования 37. Если прежний министр И. И.Толстой добился в 1905 г. высочайшего согласия на временный прием выпускников семинарий в университет, то теперь это отступление от закона было устранено. Варшавскому университету предписывалось придерживаться самых жестких по отношению к ним правил 38.

Сама жизнь не позволила Шварцу настоять на соблюдении буквы закона. Вскоре после объявления о возобнсщлении работы университета обнаружился скандальный недобор слушателей: заявления подали всего 214 абитуриентов, из которых 114 были евреями и лишь 42 — русскими 39. Ориентируясь н^ население Царства Польского, увеличить эту цифру в условия^ продолжавшегося бойкота представлялось возможным, толь