КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412261 томов
Объем библиотеки - 551 Гб.
Всего авторов - 151097
Пользователей - 93955

Впечатления

кирилл789 про Сорокина: Отбор без шанса на победу (Любовная фантастика)

попытался почитать, не пошло. после хороших вещей наивный тухляк с претензией не прокатил.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Последние из легенды (СИ) (Любовная фантастика)

всё-таки приятно читать писателя.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Трикветр (СИ) (Любовная фантастика)

заглянул на страничку автора и растерялся: домоводство, юриспруденция, сделай сам и прочее. читать начал с осторожностью, а оказалось, что автору есть, что рассказать! есть жизненный опыт, есть выруливание из ситуаций, есть и сами ситуации. жизненные, реальные, интересные, красиво уложенные в канву фэнтази-сюжета.
никаких глупостей: шла, споткнулась, упала, встала, шагнула, упала, и так раз семьсот подряд.
или: позавтракала, вышла за дверь, купила корзинку пирожков, пока шла по улице сожрала, а, увидев кофейню - зашла перекусить.
прелесть что за вещица!
мадам зайцева и мадам богатикова сделали мою прошлую неделю. спасибо вам, дамы!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: В темном-темном лесу (СИ) (Любовная фантастика)

очень приятная вещь. и делом люди заняты, и любовных отношений в меру, и разбираются именно так, как полагается: взрослые люди по взрослому. бальзам души какой-то.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Создания света, создания тьмы. Остров мертвых. Этот бессмертный (fb2)

- Создания света, создания тьмы. Остров мертвых. Этот бессмертный (и.с. Клуб «Золотое перо»: Любителям фантастики-6) 2.06 Мб, 464с. (скачать fb2) - Роджер Джозеф Желязны

Настройки текста:



Роджер Желязны Создания света, создания тьмы…






Создания света, создания тьмы…

Поколения исчезают, уступая место новым,

и так было со времени наших предков.

Те, кто строят здания,

не имеют больше места.

Что сделали с ними?


Я слышал слова Имхотепа и Хардедефа,

чьи речи так любят повторять люди.

Где теперь их место?


Их стены обвалились,

их домов не существует,

как будто их не было вовсе.


Никто не возвращается оттуда,

чтобы сказать нам, где их место,

чтобы сказать нам, как им живется,

чтобы сказать нам, как успокоить сердце,

пока мы сами не отправимся за ними.


Так празднуйте и оставайтесь молодыми!

Смотрите, человеку не дано

забрать туда с собой свои владенья.

Смотрите, кто ушел туда, назад

не возвратится.

Харрис

И вот, вошел он туда с Волшебной Палочкой в одной своей руке и Стаканом в другой, а с ним множество Чудовищ с головами диких Зверей. Они шли и страшно шумели, с факелами в руках.

Мильтон

Людская одежда — железо,

А тело — подарок небес.

Лицо как закрытая книга,

И жадное сердце как бес.

Блейк

Прелюдия в Доме Мертвых

Человек идет в канун Тысячелетия в Доме Мертвых. Если вам удастся окинуть взглядом огромную комнату, по которой он идет, вы ничего не увидите. Слишком темно для глаз, чтобы что-нибудь различить.

И в это темное время мы будем называть его просто «человек».

Для этого есть две причины: во-первых, он полностью подходит под такое описание — мужчина, модель — человек, ходит прямо, на двух ногах, большие пальцы рук отстоят в стороны, обладает и другими характерными признаками человека, и во-вторых, потому что имя его было отнято у него.

И пока что нет причин заострять на этом вопросе внимание.

В правой руке человек держит посох своего Господина, и тот направляет его в темноте. Он тянет его то в одну сторону, то в другую. Он обжигает его руку, его пальцы, его отстоящий большой палец, если только нога его хоть немного уклонится от предназначенного пути.

Когда человек приближается в темноте к определенному месту, он поднимается на семь ступенек к каменному помосту и три раза стучит своим посохом.

И тогда появляется свет, туманный и оранжевый, рассеивающийся к углам. Он освещает огромную пустую комнату.

Человек переворачивает посох и засовывает его в углубление в камне.

Если бы у вас были уши в этой комнате, вы бы услышали звуки крылатых насекомых, кружащихся вокруг вас, — удаляющихся, возвращающихся.

Но только человек слышит их. Здесь присутствуют еще больше двух тысяч людей, но все они мертвы.

Они выходят из прозрачных прямоугольников, которые сейчас появляются в полу, выходят недышащие, неморгающие, в горизонтальном положении, отдыхают на невидимых катафалках на высоте двух футов, их одежда и кожа всех возможных цветов, а их тела — всех веков. У некоторых из них есть крылья, у некоторых — хвосты, у других имеются рога, а у третьих — длинные когти. У четвертых есть абсолютно все, а у пятых встроены механизмы, хотя у шестых их нет вовсе. Многие из них выглядят как обычные люди — вообще без всего.

На человеке надеты желтые брюки и рубашка без рукавов того же цвета. Пояс и плащ черные. Он стоит рядом со светящимся посохом своего Господина и смотрит на мертвых.

— Вставайте, — говорит он. — Все вы!

И слова его смешиваются с жужжанием в воздухе и повторяются вновь и вновь, не как эхо, затихая, а настойчиво и решительно, с силой электрического сигнала тревоги.

Весь воздух заполнен звуками и наэлектризован. Раздаются стоны и скрип суставов, затем дыхание.

Шуршание, звон, кряхтение, они садятся, они встают.

Затем звуки и движение прекращаются, и мертвые стоят, как незажженные свечи, перед своими раскрытыми могилами.

Человек сходит с помоста, стоит мгновение перед ними, потом произносит:

— Следуйте за мной!

И идет обратно тем же путем, которым пришел, оставив посох своего Господина дрожать светом в сером воздухе.

Вот он подходит к высокой женщине с золотистой кожей — самоубийце, смотрит в ее невидящие глаза и спрашивает:

— Ты узнаешь меня?

И оранжевые губы, мертвые губы, сухие губы шепчут:

— Нет.

Но он смотрит еще пристальней и говорит:

— Ты знала меня?

И воздух гудит его словами, потом она отвечает снова:

— Нет!

И он проходит мимо нее.

Тогда он спрашивает двух других: человека древнего веками, у которого часы встроены в левую кисть, и черного карлика с рогами и копытами и хвостом козла. Но оба говорят:

— Нет.

И они пристраиваются к нему и идут сзади, и следуют за ним из этой огромной комнаты в другую, где под каменным полом находятся другие мертвые, не слишком ожидающие, чтобы их вызвали в канун его Тысячелетия в Доме Мертвых.


Человек ведет их. Он ведет мертвых, которых вызвал к движению, и они следуют за ним. Они следуют за ним по коридорам, и галереям, и залам, вверх, по узким витым лестницам, и вниз, по широким прямым лестницам, и они приходят, наконец, в Большой Зал Дома Мертвых, где его Господин принимает подданных.

Он сидит на черном троне из отполированного камня, а слева и справа от него стоят металлические чаши с огнем. На каждой из двухсот колонн в этом высоком Зале пылает факел, мигая, и дым с искрами завивается и уходит вверх, становясь, наконец, серой частью плывущего облака, которое полностью покрывает потолок.

Господин не двигается, он смотрит на человека, который идет, приближаясь, по Залу с пятью тысячами мертвых за его спиной, и глаза его сверкают красным огнем, когда он смотрит, как человек идет вперед.

Человек простирается у его ног и не двигается, пока к нему не обращаются.

— Ты можешь приветствовать меня и подняться, — слышатся слова, каждое из которых — резкий горловой звук посредине выдоха.

— Хайль, Анубис, Господин Дома Мертвых! — говорит человек.

И встает.

Анубис слегка наклоняет свою черную морду, клыки в его рту белы. Красная молния, его язык, высовывается, опять исчезает во рту. Потом он встает, и тени скользят вниз по его голому человеческому телу.

Он поднимает левую руку, и жужжащий звук раздается по всему залу: он разносит его слова сквозь мигающий свет и дым.

— Слушайте, вы, те, кто мертв, — говорит он. — Сегодня вы будете развлекаться ради моего удовольствия. Пища и вино пройдут между вашими мертвыми губами, хотя вы не почувствуете их вкуса. Ваши мертвые желудки удержат все это внутри вас, а ваши мертвые ноги будут танцевать. Ваши мертвые рты будут говорить слова, которые не будут иметь для вас значения, вы будете обнимать друг друга и ничего при этом не испытывать. Вы будете петь для меня, если я пожелаю. Вы опять ляжете, когда я велю вам.

Он поднимает правую руку.

— Пусть начинается пир, — говорит он и хлопает в ладоши.

И тогда из-за колонн выдвигаются столы, заставленные едой и напитками, и в воздухе слышится музыка.

Мертвые двигаются, чтобы повиноваться ему.

— Ты можешь присоединиться к ним, — говорит Анубис человеку и вновь садится на свой трон.

Человек подходит к ближайшему столу, слегка закусывает и выпивает стакан вина, мертвые танцуют вокруг него, но он не танцует с ними. Они издают шумы, которые являются словами без смысла, он не слушает их. Наливает второй стакан вина, и глаза Анубиса смотрят, как он пьет его. Он наливает третий стакан вина, держит его в руках, отхлебывает из него по глоточку и смотрит в него неотрывным взглядом.

Он не может сказать, сколько проходит времени, пока Анубис не говорит:

— Слуга!

Он встает, поворачивается.

— Приблизься, — говорит Анубис, и он делает это.

— Ты можешь подняться. Ты знаешь, какая сегодня ночь?

— Да, Господин. Это — канун Тысячелетия.

— Это канун твоего Тысячелетия. Сегодня ночью мы празднуем годовщину. Ты служил мне в Доме Мертвых полную тысячу лет. Ты рад?

— Да, Господин…

— Ты помнишь мое обещание?

— Да. Ты сказал мне, что если я буду верно служить тебе тысячу лет, ты отдашь мне мое имя обратно. Ты скажешь мне, кем я был на Средних Планетах Жизни.

— Прости меня, но я этого не обещал.

— Ты?..

— Я сказал тебе, что дам тебе имя, какое-то имя, а это совершенно разные вещи.

— Но я думал…

— Мне все равно, что ты думал. Ты хочешь получить имя?

— Да, Господин…

— Но ты предпочел бы свое старое? Ты это хочешь сказать?

— Да.

— Неужели ты действительно думаешь, что кто-нибудь вспомнит твое имя после десяти веков? Неужели ты считаешь, что был такой важной персоной на Средних Мирах, что кто-нибудь отметил твое имя, что оно могло иметь для кого-нибудь значение?

— Я не знаю.

— Но ты хочешь получить его обратно?

— Если это можно, Господин.

— Почему? Почему ты его хочешь получить?

— Потому что я ничего не помню о Мирах Жизни. Я хотел бы знать, кем я был, когда жил там.

— Почему? Зачем тебе это?

— Я не могу ответить тебе, потому что не знаю.

— Из всех мертвых, — говорит Анубис, — одному тебе дал я полное сознание, чтобы ты служил здесь мне. Ты это знаешь. Может быть, поэтому ты чувствуешь, что в тебе есть нечто такое особенное?

— Я часто задумывался, зачем ты это сделал.

— Тогда разреши мне успокоить тебя, человек. Ты — ничто. И был ничем. Тебя не помнят. Твое смертное имя ничего не значит.

Человек опускает глаза.

— Ты не веришь мне?

— Нет, Господин…

— А почему? Я забрал воспоминания твоей жизни, потому что они не причиняли бы тебе ничего, кроме боли. А сейчас позволь мне продемонстрировать твою безликость.

В этом зале более пяти тысяч мертвых из многих веков и мест.

Анубис встает, и голос его доносится до каждого присутствующего в зале.

— Слушайте меня, личинки! Поверните свои глаза к этому человеку, который стоит перед моим троном! Повернись к ним лицом, человек!

Человек поворачивается.

— Знай, человек, что сегодня ты не носишь того тела, в котором спал еще прошлой ночью. Сейчас ты таков, как тысячу лет назад, когда пришел в Дом Мертвых. Мои мертвецы, есть ли кто-нибудь из присутствующих здесь, кто может выйти и сказать, что знает этого человека?

Девушка с золотистой кожей выходит вперед.

— Я знаю этого человека, — говорит она оранжевыми губами, — потому что он говорил со мной в другой комнате.

— Это я знаю, — говорит Анубис, — но кто он?

— Он тот, который говорил со мной.

— Это не ответ. Иди и обнимайся вон с той розовой ящерицей. А ты что, старик?

— Со мной он тоже говорил.

— Это я знаю. Ты можешь назвать его?

— Не могу.

— Тогда иди и танцуй на том столе и поливай свою голову вином. А ты что скажешь, негр?

— Этот человек разговаривал и со мной.

— Ты знаешь его имя?

— Я не знал его, когда он спросил меня…

— Тогда сгори! — вскрикивает Анубис, и огонь падает с потолка, вырывается из стен, и от негра остается один лишь пепел, который затем медленно движется по полу мимо ног танцующих и превращается в пыль.

— Ты видишь? — спрашивает Анубис. — Никто не может назвать тебя именем, которое ты когда-то носил.

— Вижу, — отвечает человек, — но этот, последний, хотел еще что-то сказать…

— Такую же бессмыслицу! Ты никому не известен и никому не нужен, кроме меня. И только потому, что ты хорошо знаешь искусство бальзамирования и иногда можешь сочинить неглупую эпитафию.

— Благодарю тебя, Господин.

— Какую пользу принесут тебе здесь твои воспоминания и твое имя?

— Наверное, никакой.

— И тем не менее ты хочешь получить имя, и я дам его тебе. Вытащи свой кинжал.

Человек вытаскивает кинжал, который висит у него с левой стороны.

— А теперь отрежь свой большой палец.

— Какой, Господин?

— Сойдет и левый.

Человек закусывает нижнюю губу, и глаза его сужаются, когда он водит лезвием по суставу большого пальца. Кровь течет на пол. Она стекает с лезвия ножа и скапливается каплями на его кончике. Он падает на колени, но продолжает резать, и слезы текут по его щекам и смешиваются с кровью. Он тяжело и часто дышит, и с уст его срывается рыдание.

Затем…

— Готово, Господин, — говорит он. — Вот.

Он роняет кинжал и протягивает свой большой палец Анубису.

— Мне он не нужен! Брось его в огонь!

Своей правой рукой человек бросает большой палец в жаровню. Он шипит, трещит и сгорает.

— А сейчас сложи горсткой свою левую руку и собери в нее кровь.

Человек делает это.

— А теперь подними ее над головой, пусть кровь протечет тебе на лоб.

Он поднимает руку, и кровь течет на его лоб.

— А теперь повторяй за мной: «Я крещу себя… Оаким, из Дома Мертвых»…

— Оаким, из Дома Мертвых…

— Именем Анубиса…

— Именем Анубиса…

— ОАКИМ…

— ОАКИМ…

— Посланником Анубиса на Средние Миры…

— Посланником Анубиса на Средние Миры…

— …и те, что за ними…

— …и те, что за ними…

— А теперь слушайте меня, о мертвые! Я объявляю этого человека Оакимом. Повторите его имя!

— О А К И М! — слышатся слова из мертвых губ.

— Быть по сему! Теперь у тебя есть имя, Оаким, — говорит он. — А следовательно, необходимо, чтобы ты почувствовал рождение своего имени, чтобы ты ушел измененный этим событием, о мой поименованный!

Анубис поднимает обе руки над головой и опускает их.

— Продолжайте танцевать! — приказывает он мертвым.

Они вновь начинают двигаться под музыку.

В зал въезжает телоразделочная машина, а за ней следует машина, заменяющая члены.

Оаким отворачивается от них, но они подъезжают к нему и останавливаются.

Первая машина высовывает зажимы и держит его.

— Человеческие руки слабы, — говорит Анубис. — Пусть их уберут.

Человек кричит, когда видит, как лезвия начинают жужжать. Затем он теряет сознание. Мертвые продолжают свой танец.

Когда Оаким приходит в себя, то видит: серебряные руки висят по обеим сторонам, холодные и бесчувственные. Он сжимает пальцы.

— А человеческие ноги медленны и способны уставать. Пусть те, что он носит, будут заменены никогда не устающими металлическими.

Когда Оаким очнулся во второй раз, он стоит на серебряных колоннах. Он шевелит пальцами ног. Язык Анубиса выскакивает вперед.

— Положи свою правую руку в огонь, — говорит он, — и держи ее там, пока она не раскалится добела.

Музыка льется повсюду вокруг них, а пламя ласкает его руку, пока она не становится такой же красной, как и само пламя. Мертвые разговаривают на свои мертвые темы и пьют вино, вкуса которого не чувствуют. Они обнимают друг друга без всякого удовольствия.

Рука раскаляется добела.

— А теперь, — говорит Анубис, — возьми свой член в свою правую руку и сожги его.

Оаким облизывает губы.

— Господин… — говорит он.

— Сделай это!

И он делает это и падает без чувств, не успев довершить дело до конца.

Когда он вновь открывает глаза и смотрит вниз, на себя, видит: он весь состоит из сверкающего серебра, без признаков пола и сильный. Когда он дотрагивается до своего лба, слышится звон металла о металл.

— Как ты себя чувствуешь, Оаким? — спрашивает Анубис.

— Я не знаю, — отвечает он голосом странным и хриплым.

Анубис делает знак, и ближайшая сторона разделочной машины становится зеркалом.

— Посмотри на себя.

Оаким смотрит на сверкающее яйцо — свою голову, желтые линзы — свои глаза, сияющую бочку — свою грудь.

— Люди могут начинать и кончать самыми разнообразными путями, — говорит Анубис. — Некоторые начинают так, как машины, и медленно завоевывают свою человечность. Другие могут кончить машинами, медленно теряя человечность в течение всей своей жизни. То, что потеряно, всегда может быть возвращено. То, что найдено, всегда может быть потеряно. Что ты, Оаким, человек или машина?

— Я не знаю.

— Тогда разреши мне запутать тебя еще больше.

Анубис делает знак — и руки и ноги Оакима отпадают в стороны. Его металлическое туловище звякает о каменный пол, катится, потом останавливается у самого трона.

— Теперь ты лишен подвижности, — говорит Анубис.

Он вытягивает вперед свою ногу и дотрагивается до крохотного выключателя на затылке Оакима.

— Теперь у тебя отсутствуют все чувства, кроме слуха.

— Да, — отвечает Оаким.

— А теперь к тебе делают подсоединение. Ты ничего не чувствуешь, но голова твоя открыта, и сейчас ты станешь частью машины с мониторами, которая поддерживает весь этот мир. Смотри на него, на весь!

— Я смотрю, — отвечает он, и осознает каждую комнату, коридор, зал в этом всегда мертвом, не бывшим живым мире, который никогда и не был миром, миром сделанным, а не созданным звездным взрывом и животворящим огнем, сколоченным и соединенным, склепанным и сваренным, изолированным и украшенным не морями, землями и воздухом, но смазкой, металлом и камнем и стенами энергии, висящими в ледяной пустоте, где не светит никакого солнца, и он ощущает расстояние, вес, давление, материалы и тайное количество мертвых. Он осознает только поддерживающие волны движения, проходящие сквозь Дом Мертвых. И он течет вместе с ними, познавая бесцветный цвет восприятия.

Затем Анубис опять говорит:

— Ты знаешь каждую тень в Доме Мертвых. Ты глядел через все самые сокровенные глаза.

— Да.

— А теперь посмотри, что лежит за всем этим.

Звезды, звезды, звезды, рассеянные звезды, и в промежутках — темнота. Они вспучиваются, сворачиваются и изгибаются, и они бегут к нему, пробегают мимо него. Они сияют светом, чистым, как глаза ангелов, и они проскальзывают близко от него, далеко от него, в той вечности, через которую он, кажется, движется. Нет ни чувства времени, ни чувства движения. Нет — лишь меняется поле. Огромный голубой гигант солнца мгновение висит рядом с ним, потом опять возвращается, окутывает его со всех сторон, и другие огоньки пролетают мимо, как в тумане.

И, наконец, он появляется в мире, который не является миром, лимонным и лазурным и зеленым, зеленым, зеленым. Зеленая корона висит над ним, в три раза больше его самого, и он пульсирует приятным ритмом.

— Смотри на Дом Жизни, — говорит Анубис откуда-то.

И он смотрит. Там тепло, светло и живо. Он чувствует там жизнь.

— Озирис правит Домом Жизни, — говорит Анубис.

И он смотрит на большую птичью голову на человеческих плечах, ярко-желтые глаза, живые, о, какие живые! и стоит это существо перед ним на бесконечной равнине, вечнозеленой, через призму которой он взирает на весь свой мир, и он держит посох Жизни в одной руке и Книгу Жизни в другой. Он — как источник животворящего тепла.

Затем Оаким опять слышит голос Анубиса.

— Дом Жизни и Дом Мертвых управляют Средними Мирами.

А затем неожиданное бесконечное падение, такое, что кружится голова, и Оаким опять смотрит на звезды, но звезды эти отделены одна от другой видимыми силовыми линиями, потом невидимыми, потом опять видимыми, постепенно исчезающими, появляющимися, уходящими белыми сверкающими линиями, неустойчивыми.

— Сейчас ты воспринимаешь Средние Миры Жизни, — говорит Анубис.

И дюжины миров катятся перед ним, как шарики из экзотического мрамора, с пунктирными линиями, калиброванные, отполированные, раскаленные.

— …находятся, — говорит Анубис. — Они находятся внутри поля, которое создается между двумя единственными полюсами, которые имеют значение.

— Полюсами? — вопрошает металлическая голова, которая Оаким.

— Домом Жизни и Домом Мертвых. Средние Миры двигаются вокруг своих солнц, и все вместе идут по дорогам Жизни и Смерти.

— Я не понимаю, — говорит Оаким.

— Жизнь или Смерть. Конечно, ты не понимаешь. Что является в одно и то же время величайшим благословением и величайшим проклятием во вселенной?

— Я не знаю, — отвечает Оаким.

— Жизнь, — повторяет Анубис, — или Смерть.

— Не понимаю, — говорит Оаким. — Ты употребил превосходную степень. На твой вопрос требовался один ответ. Тем не менее ты назвал две вещи.

— Вот как? Правда? Только потому, что я использовал два слова, можно ли сделать вывод, что имелись в виду две совершенно различные вещи? Разве у одной не может быть более чем одно название? А возьми, например, себя. Что ты?

— Я не знаю.

— Значит, это может быть началом мудрости. Ты с такой же легкостью можешь быть машиной, которую я решу инкарнировать, как и человеком на время, который сейчас вернулся в свой металлический облик, так же, как ты мог быть человеком, которого я решил инкарнировать машиной.

— Тогда в чем же разница?

— Ни в чем. Ее вообще нет. Но ты не можешь отличить себя сам. Ты не можешь вспомнить. Скажи, ты жив?

— Да.

— Почему?

— Я мыслю. Я слышу твой голос. Я понимаю. Я могу говорить.

— Какая из этих особенностей есть жизнь? Вспомни, что ты не дышишь, что твоя нервная система — путаница проводов, и я сжег твое сердце. Вспомни также, что у меня есть машины, которые умнее тебя, обладают лучшей памятью, умеют лучше разговаривать. Какое еще извинение ты придумаешь себе, говоря, что жив? Ты говоришь, что слышишь мой голос, а восприятие звуков — субъективный феномен? Прекрасно. Я отключу и твой слух. Внимательно следи, прекратишь ли ты при этом свое существование… одна снежинка, опускающаяся в колодец, колодец без воды, без стен, без дна, без верха. А сейчас убери эту снежинку и подумай о падении…

После безвременного времени опять слышится голос Анубиса.

— Ты знаешь разницу между жизнью и смертью?

— «Я» — это жизнь, — ответствует Оаким. — Что бы ты ни дал или забрал от меня, если «Я» остаюсь — это жизнь.

— Спи, — говорит Анубис.

И ничто больше не слышит его там, в Доме Мертвых.

Когда Оаким пробуждается, он осознает, что сидит за столом рядом с троном, что он опять смотрит на танец мертвых и слушает музыку, под которую они двигаются.

— Ты был мертв? — спрашивает Анубис.

— Нет, — говорит Оаким. — Я спал.

— Какая разница?

— «Я» все еще присутствовал, хотя и не осознавал этого.

Анубис смеется.

— Допустим, я никогда не разбудил бы тебя?

— Тогда, думаю, это была бы смерть.

— Смерть? Если бы я решил не использовать своих сил, чтобы разбудить тебя? Даже несмотря на то, что эта сила все время присутствовала бы, так же как и потенциально спящий «Ты»?

— Если бы это никогда не было сделано, если бы я навечно остался только потенциально способным быть разбуженным, то это была бы смерть.

— Мгновение назад ты говорил, что сон и смерть — это разные вещи. Неужели имеет значение только период времени?

— Нет, — говорит Оаким. — Только существование имеет значение. После сна всегда наступает бодрствование, и жизнь при этом присутствует. Когда я существую, я это знаю. Когда не существую, я ничего не знаю.

— Значит, жизнь — ничто?

— Нет.

— Значит, жизнь — существование? Как эти мертвые?

— Нет, — говорит Оаким. — Это знание о том, что ты существуешь хотя бы незначительное время.

— Тогда что же является выражением этого процесса?

— «Я», — отвечает Оаким.

— А что такое «Я»? Кто ты?

— Я — Оаким.

— Я дал тебе имя совсем недавно! Чем ты был до этого?

— Не Оакимом.

— Мертвым?

— Нет! Живым! — вскрикивает Оаким.

— Не повышай своего голоса в стенах моего дома, — говорит Анубис. — Ты не знаешь, что ты и кто ты, ты не знаешь разницу между существованием и несуществованием, и тем не менее ты споришь со мной о жизни и смерти! Теперь я не буду спрашивать тебя, я скажу тебе. Я скажу тебе о жизни и смерти.

— Есть слишком много жизни, — начинает он, — и есть ее недостача. И то же самое можно сказать о смерти. А теперь я отброшу в сторону парадоксы.

Дом Жизни находится так далеко отсюда, что луч света, который оставил его в тот день, когда ты впервые вошел сюда, не успел пройти и незначительной доли самого малого расстояния, которое разделяет нас. Между нами находятся Средние Миры. Они двигаются в прибое Жизни-Смерти, который проходит между моим домом и домом Озириса. Когда я говорю «проходит», я не имею в виду, что они двигаются, как жалкий луч света, который еле-еле ползет во вселенной. Скорее они движутся как волны океана, у которого всего два берега. Мы можем устроить бурю в любом месте, и при этом остальная часть океана останется спокойной. Что это за волны, и что они делают?

— Некоторые миры, — продолжает он, — обладают слишком большой жизнью. Жизнь — ползающая, испражняющаяся, жалкая, миры, слишком милосердные, со слишком развитой наукой, которая позволяет людям жить долго, миры, которые готовы утопить себя в своем семени, миры, которые заполняют все свои земли брюхатыми женщинами, — и таким образом ведущие себя к смерти под тяжестью своей собственной плодовитости. Есть и другие миры, холодные, бесплодные и пустынные, которые перемалывают жизнь, как мельница зерно. Даже улучшая свое физическое тело, имея машины, управляющие всем миром, имеется всего несколько сот миров, населенных шестью разумными расами. На самых неудачных из них жизнь крайне необходима. Она — благословение. Когда я говорю, что жизнь нужна или не нужна в определенном месте, я, конечно, точно так же говорю о том, нужна или не нужна там смерть. Я говорю не о двух разных вещах, а об одном и том же. Озирис и я — хранители. Кредит и дебет. Мы поднимаем бурю или заставляем ее успокаиваться. Можно ли рассчитывать, что смерть ограничит сама себя? Никогда. Это такое же бездумное желание нуля достичь бесконечности.

— Но должен существовать контроль над жизнью и смертью, — продолжает далее он, — иначе плодовитые миры будут возвышаться и падать, с циклами между империями и анархией, а затем кончат полным разрушением. Жизнь не может поддерживать себя внутри статистических данных, которыми она направляется. А следовательно, ее надо направлять, и это делается. Озирис и я держим Средние Миры в своих руках. Они находятся в нашей сфере деятельности, под нашим контролем, и мы даем или отнимаем жизнь, когда захотим. Теперь ты понимаешь, Оаким? Ты начинаешь понимать?

— Ты ограничиваешь жизнь? Вызываешь смерть?

— Мы можем наложить стерильность на любую из шести рас любого мира на такой период времени, который сочтем необходимым. Это может быть сделано на полной или на частичной основе. Мы можем так же увеличивать или уменьшать продолжительность жизни, уничтожать целые народы.

— Как?

— Огонь. Голод. Чума. Война.

— А стерильные миры, бесплодные миры? Как же с ними?

— Можно сильно увеличить деторождаемость и не вмешиваться в продолжительность жизни. Умершие отправляются в Дом Жизни, а не сюда. Там их чинят, или части их используются при создании новых индивидов, которые могут обладать, а могут и не обладать человеческим разумом.

— А остальные мертвые?

— Дом Мертвых — кладбище всех шести рас. На Средних Мирах нет законных гробниц и могил. Было время, когда Дом Жизни посылал к нам за людьми или их частями. Были и такие случаи, когда они посылали нам излишки.

— Это трудно понять. Это кажется жестоким, зверским…

— Это жизнь и это смерть. Это величайшее благословение и величайшее проклятие во вселенной. Тебе не надо понимать этого, Оаким. Твое понимание или его отсутствие, твое одобрение или неодобрение ни в коей мере не изменит существующего порядка вещей.

— А откуда появился ты, Анубис, и Озирис, как вы управляете всем этим?

— Есть вещи, которые ты не должен знать.

— А как Средние Миры принимают ваше управление?

— Они живут под ним и умирают под ним. Это выше их возражений, потому что необходимо для того, чтобы они продолжали существовать. Это стало законом природы, а следовательно, с одинаковой силой действует для всех, кто живет согласно законам природы.

— Есть и такие, которые не живут согласно им?

— Ты узнаешь об этом больше, когда я сочту нужным сказать тебе, но не сейчас. Я сделал тебя машиной, Оаким. Теперь я сделаю тебя человеком. Кто может сказать, с чего ты начал, кем ты начал? Если бы я стер всю твою память до этой минуты, а затем дал бы тебе новое тело, ты помнил бы только, что был машиной.

— Ты так и сделаешь?

— Нет. Я хочу, чтобы ты обладал памятью, которой обладаешь сейчас, перед тем, как я сообщу тебе твои новые обязанности.

Машина снимает Оакима с полки и отключает его чувства. Музыка пульсирует и льется между танцорами, двести факелов сверкают на колоннах, как бессмертные мысли. Анубис смотрит на почерневшее место на полу Большого Зала, а наверху облако дыма движется, подчиняясь своему собственному ритму.

Оаким открывает глаза и смотрит неотрывно в серое пространство.


Оаким открывает глаза и смотрит неотрывно в серое пространство. Он лежит на спине, глядя вверх. Ему холодно на каменных плитах, а слева от него какое-то мерцание света. Внезапно он сжимает левую руку в кулак, ищет свой большой палец, находит его и вздыхает.

— Да, — произносит Анубис.

Он садится перед троном, оглядывает себя, смотрит на Анубиса.

— Ты был окрещен, ты вновь родился во плоти.

— Спасибо.

— Не за что. Здесь, у нас, полно исходного материала. Встань! Ты помнишь свои уроки?

Оаким встает.

— Какие?

— Темпоральную фугу. Заставить время следовать за умом, а не тело.

— Да.

— А убийство?

— Да.

— А соединение и того и другого?

— Да.

Анубис встает. Он на целую голову выше Оакима, новое тело которого больше двух ярдов в высоту.

— Тогда покажи мне!

— Пусть прекратится музыка! — громко кричит Анубис. — Пусть тот, кого в жизни называли Даргот, встанет передо мной!

Мертвые перестают танцевать. Они стоят не двигаясь, глаза их не мигают. Несколько секунд длится тишина, не нарушаемая ни словом, ни звуком, ни дыханием.

Даргот продвигается между неподвижно стоящими мертвыми, сквозь тень, сквозь свет факелов. Оаким выпрямляется еще больше, когда видит его, потому что мускулы на его плечах, спине и животе напрягаются.

Металлическая полоса цвета меди пересекает лоб Даргота, закрывая щеки, исчезая под подбородком, как у медведя гризли. Круговая полоса идет по бровям, вискам, заканчивается на затылке. Глаза широко раскрыты, с желтыми зрачками и красными белками. Его нижняя челюсть делает постоянные жевательные движения, когда он идет вперед, и зубы его как длинные тени. Голова качается из стороны в сторону на двенадцатидюймовой шее. Плечи — трех футов в ширину, и выглядит он, как перевернутый треугольник, потому что бока его резко заканчиваются сегментированной нижней частью туловища, которая начинается там, где заканчивается плоть. Его колеса вращаются медленно — левое заднее скрипит при каждом повороте. Его руки достигают в длину четырех футов, так что кончики пальцев почти касаются пола. Четыре короткие острые металлические ноги направлены вверх и сложены по бокам. Лезвия бритв встают на его спине и опадают по мере продвижения. Восьмифутовый хлыст его хвоста разворачивается позади него, когда он останавливается перед троном.

— На эту ночь, канун Тысячелетия, — говорит Анубис, — я даю тебе обратно твое имя — Даргот. Когда-то ты считался одним из самых могущественных воинов на Средних Мирах, Даргот, пока не решил помериться силами с бессмертным и не нашел смерти у его ног. Твое сломанное тело было починено, и сегодня ночью ты должен использовать его, чтобы еще раз вступить в битву. Уничтожишь этого человека, Оакима, в равном бою — и ты сможешь занять его место первого слуги в Доме Мертвых.

Даргот подносит свои огромные руки ко лбу и кланяется, пока они не касаются пола.

— У тебя есть десять секунд, — говорит Анубис Оакиму, — чтобы приготовить свой ум к битве. Готовься, Даргот!

— Повелитель, — спрашивает Оаким, — как я могу убить того, кто уже мертв?

— Это — твоя проблема, — отвечает Анубис. — Но теперь ты потерял все свои десять секунд на дурацкие вопросы. Начинайте!

Раздается ломающийся звук и серия резких пощелкиваний.

Металлические ноги Даргота опускаются вниз, выпрямляются, поднимают его на три фута выше уровня пола. Он подпрыгивает на месте, поднимает руки, сгибая и разгибая их.

Оаким наблюдает, ожидая.

Даргот поднимается на задние ноги, так что голова его уже на десять футов выше уровня пола.

Затем он прыгает вперед, вытягивая руки, свернув хвост, наклонив голову, обнажив клыки. Лезвия бритв поднимаются на его спине, как сверкающие плавники, его копыта бьют, как молоты по наковальне.

В самую последнюю долю секунды Оаким отступает в сторону и наносит удар, который блокирует предплечье его соперника. Затем он прыгает высоко в воздух, и хлыст безрезультатно хлещет по тому месту, где он только что стоял.

Несмотря на свои размеры, Даргот быстро поворачивается. Он снова нападает и бьет передними копытами, а Оаким опять подпрыгивает, избегая удара, но когда он опускается, руки Даргота падают на его плечи.

Оаким хватает Даргота за обе кисти и бьет ногой в грудь. Хлыст хвоста хлещет его по правой щеке, когда он делает это. Тогда он отрывает эти огромные руки от своих плеч, наклоняет голову и ребром ладони сильно бьет противника в бок. И вновь хлещет хлыст, теперь уже по его спине. Он прицельно бьет в голову, но она на длинной шее отворачивается в сторону, и он слышит, как опять свистит хлыст, чуть не задевая его.

Кулаки Даргота бьют его по скулам, он спотыкается, теряя равновесие, и падает на пол. Потом перекатывается несколько раз, чтобы не попасть под копыта, но кулак вновь посылает его на пол, когда он пытается встать.

Когда ему наносят следующий удар, он хватается за кисть обеими руками, и всей тяжестью своего тела налегает на эту руку, отворачивая голову в сторону. Кулак Даргота ударяет в пол, а Оаким быстро вскакивает на ноги, нанося при этом удар левой рукой. Голова Даргота запрокидывается от удара, а хлыст щелкает над самым ухом Оакима. Он наносит еще один удар по этой запрокинутой голове, а затем отлетает назад, потому что задние ноги Даргота выпрямляются, как пружины, и плечо его бьет Оакима в грудь.

Даргот опять кидается в бой.

Затем, впервые, он подает голос.

— Сейчас, Оаким, сейчас! — говорит он. — Даргот станет первым слугой Анубиса.

Когда молнией мелькают копыта, Оаким, падая вниз, ловит эти металлические ноги обеими руками. Он прочно сидит на корточках, губы его растягиваются, показываются стиснутые зубы, в то время как Даргот висит неподвижно в воздухе, застыв посреди атаки.

Оаким смеется, вновь вскакивает на ноги и вытягивает обе руки, так что его противник висит сейчас высоко в воздухе, с трудом удерживая равновесие, чтобы не упасть на спину.

— Глупец! — говорит он. И голос его странно изменен.

Это слово, как удар большого железного колокола, звучит по всему Залу. Среди мертвых слышится слабый стон, такой же, как тогда, когда их поднимали из могилы.

— «Сейчас», — говоришь ты. «Оаким», — говоришь ты.

И он смеется, шагая вперед, держа в руках эти так и не успевшие упасть копыта.

— Ты сам не знаешь, что говоришь!

И он обнимает руками огромный металлический торс, и копыта беспомощно болтаются за его спиной, а хлыст хвоста щелкает и бьет его по плечам. Руки его лежат на острых бритвах спины, и он прижимает это не поддающееся сегментированию тело из металла к своему собственному.

Огромные руки Даргота находят его шею, но большие пальцы никак не могут сомкнуться на горле, и мускулы шеи Оакима напрягаются и выделяются, когда он чуть сгибает свои колени и начинает давить сам.

Они стоят так, словно замершие на какое-то мгновение, не исчисляемое временем, и свет огня кидает на их тела зловещие тени.

Затем одним мощным рывком Оаким поднимает Даргота высоко над головой, разворачивает и швыряет прочь от себя.

Ноги Даргота бешено дрыгают, когда он, поворачиваясь, летит по воздуху. Лезвия на его спине поднимаются и опадают, а хвост выгибается и щелкает. Он закрывает руками лицо, со страшным треском падает у трона Анубиса и остается лежать там, неподвижный. Металлическое тело его сломано в четырех местах, а расколотая голова лежит на нижней ступени трона.

Оаким поворачивается к Анубису.

— Удовлетворительно? — спрашивает он.

— Ты не применил темпоральной фуги, — отвечает Анубис, даже не глядя вниз, на останки того, что было Дарготом.

— В этом не было необходимости. Он был не таким уж могущественным противником.

— Он был могуществен, — говорит Анубис. — Почему ты смеялся, как будто сомневаешься в своем имени, когда дрался с ним?

— Я не знаю. На мгновение, когда я почувствовал, что меня невозможно победить, у меня возникло такое ощущение, что я — это кто-то другой.

— Кто-то без страха, жалости и угрызений совести? Ты все еще сохранил это ощущение?

— Нет.

— Тогда почему ты перестал называть меня «Господином»?

— Пыл битвы вызвал эмоции, которые пересилили во мне мою покорность.

— В таком случае немедленно исправь это упущение.

— Конечно, Господин.

— Извинись. Проси у меня прощения как можно более униженно.

Оаким простирается на полу.

— Я прошу у тебя прощения, Господин. Смиренно прошу.

— Встань и можешь считать себя прощенным. В твоем желудке совсем не осталось содержимого после того, что ты испытал. Пойди сейчас и освежись едой и питьем. И пусть вновь будут песни и танцы! Пусть все пьют и веселятся, празднуя крещение именем Оакима в канун Тысячелетия! Пусть жалкие останки Даргота пропадут с глаз моих.

И все так и происходит.

После того как Оаким заканчивает есть, и кажется, что пение и танцы будут продолжаться чуть ли не до скончания века, Анубис делает знак, сначала налево, потом направо, и огонь каждого факела угасает, уходит внутрь колонны, исчезает. Его рот открывается и слова обращаются к Оакиму:

— Уведи их назад. Принеси мне посох.

Оаким встает и отдает нужные распоряжения. Затем он выводит мертвых из огромного зала. Когда они уходят, столы исчезают за колоннами. Страшный ветер обрушивается на дымный потолок. Однако прежде чем этот большой серый матрац разорван на куски, затухают остальные факелы, единственным освещением в зале остаются две чаши, горящие по обеим сторонам трона.

Анубис пристально всматривается в темноту, и лучи света изгибаются по его воле: он вновь видит, как Даргот падает у подножия трона и лежит неподвижно, он видит того, кому дал имя Оаким, стоящего и улыбающегося улыбкой надменной и страшной, и на мгновение — или это только игра света? — знак на его лбу.

Далеко, в огромной комнате, где свет туманен и оранжев и тени толпятся по углам, мертвые вновь ложатся на свои невидимые катафалки над открытыми могилами. Оаким слышит слабый, затухающий, потом вновь поднимающийся и снова затухающий звук, который не похож ни на один из звуков, слышанных им ранее. Он держит руку на посохе и спускается вниз с помоста.

— Старик, — говорит он тому, с кем разговаривал раньше, борода и волосы которого залиты вином, а на левой руке находятся остановившиеся часы, — старик, услышь мои слова и ответь, если знаешь: что это за звук?

Немигающие глаза смотрят вверх, мимо его головы, а губы двигаются:

— Господин…

— Я здесь не Господин.

— Это… Господин, всего лишь вой собаки.

Оаким возвращается на помост и посылает их всех обратно в могилы.

Затем свет гаснет, и посох ведет его сквозь темноту, по пути, ему предназначенному.

— Я принес твой посох, Господин.

— Поднимайся и приблизься.

— Все мертвые находятся там, где им надлежит быть.

— Очень хорошо… Оаким, ты — мой человек?

— Да, Господин.

— Чтобы делать то, что я велю, исполнять все мои приказы, верно служить мне?

— Да, Господин.

— Поэтому ты и будешь моим посланником на Средние Миры и те, что лежат за ними.

— Я должен покинуть Дом Мертвых?

— Да, я посылаю тебя отсюда с поручением.

— Каким поручением?

— Это долгая история, сложная. На Средних Мирах есть много людей, которые очень стары. Ты знаешь об этом?

— Да.

— И среди них есть люди, не подчиняющиеся течению времени, не умирающие.

— Не умирающие, Повелитель?

— Тем или иным путем определенные индивиды достигли своего рода бессмертия. Возможно, они проследили потоки жизни и пользуются их силой, избегая волн смерти. Возможно, они переделали биохимический состав своего тела, или заменяют одни органы другими, или у них есть много тел и они меняют их или крадут новые. Возможно, они пользуются металлическими телами или не имеют никаких тел вовсе. Каким бы способом они этого ни достигали, ты услышишь разговор о Трехстах Бессмертных, когда появишься на Средних Мирах. Это лишь приблизительная цифра, потому что мало кто знает о них правду. Если быть точным, то всего этих Бессмертных двести восемьдесят три человека. Они обманывают и жизнь и смерть, и само их существование нарушает баланс, вдохновляет других людей думать, что они боги. Некоторые из них — просто безвредные скитальцы, другие — нет. Все они могущественны и неуловимы, все они — адепты по продлению своего существования. Один из них особенно опасен, и я посылаю тебя уничтожить его.

— Кто же это такой, Господин?

— Его называют Принц Имя Которому Тысяча, он обитает за Средними Мирами. Его власть распространяется на владения, лежащие за жизнью и смертью, там, где всегда сумерки. Однако его трудно разыскать, потому что часто он бывает и на Средних Мирах и в других местах. Я желаю, чтобы он погиб, потому что он противник и Дома Жизни и Дома Мертвых уже давно.

— Как он выглядит, Принц Имя Которому Тысяча?

— Как он сам того пожелает.

— Где я найду его?

— Я не знаю. Ты должен искать.

— Как я его узнаю?

— По его делам, по его словам. Он наш противник во всем.

— Но ведь и другие наверняка тоже противятся вам?

— Уничтожай каждого такого человека, если он встретится на твоем пути. Ты, однако, сразу узнаешь Принца Имя Которому Тысяча, потому что его труднее всего уничтожить. Он ближе других подойдет к тому, чтобы уничтожить тебя.

— Допустим, ему это удастся.

— Тогда мне понадобится еще тысяча лет, чтобы вымуштровать другого посланника и отправить его для решения этой задачи. Я не желаю его падения немедленно, сегодня или завтра. Несомненно, пройдет много веков, прежде чем ты даже сумеешь найти, где он находится. Время мало что значит. Пройдет вечность, прежде чем он станет реальной угрозой для меня или Озириса. Ты узнаешь о нем больше во время своих путешествий и отправившись на поиски его. Когда ты найдешь его, ты его сразу узнаешь.

— Достаточно ли я могуществен, чтобы противостоять ему?

— Думаю, что да.

— Я готов.

— Тогда я направляю тебя по этому пути. Я дам тебе силы призывать меня и в тяжелые времена пользоваться энергией полей Жизни и Смерти, пока ты находишься на Средних Мирах. Это сделает тебя неуязвимым. Ты будешь докладывать мне только тогда, когда сам сочтешь это необходимым. Если я почувствую, что необходимость эта настала, я сам помогу тебе.

— Благодарю тебя, Господин.

— Ты будешь подчиняться всем моим посланиям незамедлительно.

— Да.

— А сейчас иди и отдохни. После того, как ты поспишь и подкрепишься, ты отправишься выполнять мое поручение.

— Благодарю тебя.

— Это будет твой второй сон в этом доме, Оаким. Медитируй над загадками, которые он будет содержать.

— Я делаю это постоянно.

— Я — одна из них.

— Господин…

— Это часть моего имени. Никогда не забывай этого.

— Господин, как я могу?

Пробуждение Рыжей Ведьмы

Ведьма Лоджии ворочается во сне и даже вскрикивает. Служка подбегает, чтобы успокоить ее, но только все портит и лишь будит ее. Ведьма садится среди подушек в своем высоком, как собор, зале, и Время вместе с Тарквином уходят от ее дивана крадущимися шагами, но она видит его, и по ее знаку и слову он становится статуей, и слышит свой двойной вскрик, и оглядывается назад, на ту странную вещь, которую она породила в своем сне. Пусть будет десять пушечных салютов, и пусть удалят их из воздуха и из слуха, оставив лишь девять напряженных молчаний между ними. Пусть это будут сердцебиения, чтобы почувствовалась загадка своего тела. В этом спокойствии, в этом центре вселенной положите сухую шкуру, которая покинула тело змеи. Теперь пусть не будет стонов в кабачке, если затонувший корабль вернется в гавань. Вместо этого уберите порожденную сном вещь, с ее дождем, как быстрый огонь розариев твоей вины, холодной и не высказанной в твоем животе. Вместо этого думай об объезженных лошадях, проклятии Летучего Голландца и, возможно, о строчке сумасшедшего поэта Брамина, например, такой:

Электрическая лампочка воскрешает желтый нарцисс, когда приходит пора цветения.

Если вы когда-нибудь любили что-нибудь в своей жизни, попытайтесь запомнить это. Если вы кого-нибудь предали, сделайте на мгновение вид, что вас простили. Если вы когда-нибудь испытывали страх, представьте себе на минуту, что эти дни ушли и никогда больше не вернутся. Покупайте ложь и держите ее у себя так долго, как только сможете. Прижмите своего служку, как бы его ни звали, к своей груди и ласкайте до тех пор, пока он не замурлычет.

Торгуйте жизнью и смертью в обмен на забвение, но свет или тьма дойдут до самых ваших костей или до вашей плоти. Придет утро, а вместе с ним и воспоминания.

Рыжая Ведьма спит в своем высоком, как собор, зале, между прошлым и будущим. Ее быстро убегающий насильник — сон исчезает в темных аллеях, а Время тикает Историей вокруг событий. И сейчас она улыбается во сне, потому что Янус опять делает все только наполовину…

Вернувшись назад, к славе, она купается в ее теплом зеленом взгляде.

Смерть, жизнь, маг и розы

Прислушайтесь к миру. Он называется Блис, и его совсем не трудно слушать: звуки могут быть смехом, вздохами, осторожными отрыжками. Они могут «тук-тукать» машинами или бьющимися сердцами. Они могут быть дыханием бесконечного множества их слов. Они могут быть шагами, звуками поцелуя, пощечины, плачем младенца. Музыкой. Да, музыкой. Звуки клавиш машинки всю Черную Ночь — сознание, целующее только бумагу? Возможно. Они забывают о звуках и словах и смотрят на мир.

Во-первых, цвет. Назовите один. Красный? Вот берега реки этого цвета, и между ними струится зеленый ручеек с пурпурными камешками на дне. Желтый, серый и черный — город в отдалении. Здесь, на открытом поле, по обеим сторонам реки, стоят павильоны. Назовите любой цвет — они всюду вокруг. Больше тысячи павильонов, как воздушные шары, как парики, как грибы без ножки, сверкают на голубом поле, украшенные вымпелами, движущиеся разноцветные люди. Три ярко-лимонных моста перекинуты через реку. Река течет к тягучему морю, которое волнуется, но редко бушует. Оттуда, вверх по реке, идут барки, и лодки, и другие корабли, которые пристают вдоль берегов. Многие спускаются с неба, приземляются повсюду на голубом газоне поля. Их пассажиры двигаются среди павильонов. Это люди разного сорта и разных рас. Они играют. Они издают звуки и носят разноцветные одежды. Подходит?

Запахи цветущей природы нежны, и их поцелуем приносит ветерок. Когда этот ветерок и эти запахи доносятся до ярмарки, они неуловимо меняются. Появляется запах пыли, который очень неприятен, и запах пота, который не может быть очень неприятен, если часть его — твоя собственная. Затем, там имеются запахи дымка костра, пищи и чистый аромат спиртных напитков. Понюхайте мир. Попробуйте его, проглотите, оставьте в своем желудке. Горите им.

… как человек с повязкой на глазу и альпенштоком.

Он ходит среди потаскух и кобыл, толстый, как евнух, каковым не является. У него очень странного цвета кожа, а его правый глаз — вращающееся серое колесо. Недельной давности борода обрамляет лицо, а пятно его одежды вообще лишено какого-то цвета. У него ровная походка. Его руки сильны.

Он останавливается купить кружку пива, подходит, чтобы посмотреть на бой петухов.

Он делает ставку на меньшую птицу, которая разрывает большую пополам, и оплачивает свое пиво.

Он смотрит на представление лишения невинности, пробует образец наркотика, отодвигает в сторону коричневого человека в белой рубашке, который пытается угадать его вес. Затем из ближайшей палатки появляется коротышка с близко посаженными черными глазами, подходит к нему, дергает его за рукав.

— Да?

Голос у него глубокий, как бы исходящий из какого-то центра внутри, и очень впечатляющий.

— По вашей одежде я могу судить, что вы проповедник.

— Да, я проповедник не-теистического, не-сектантского толка.

— Очень хорошо. Хотите заработать немного денег? Это займет всего несколько минут.

— Что мне надо будет делать?

— Человек собирается совершить самоубийство и будет похоронен в этой палатке. Могила уже вырыта, и все билеты проданы. Но публика уже начинает волноваться. Исполнитель отказывается работать без соответствующего религиозного сопровождения, а нам никак не удается протрезвить проповедника.

— Понимаю. Это будет стоить вам десятку.

— Пятерка.

— Найдите себе другого проповедника.

— Ну, хорошо, десятка. Пойдемте! Они уже начали хлопать в ладоши и свистеть!

Он заходит в палатку, моргает.

— Вот проповедник! — кричит распорядитель. — Теперь мы готовы и можем начинать. Как твое имя, папаша?

— Иногда меня называют Мадрак.

Человек замолкает, поворачивается, облизывает губы.

— Я… я не знал.

— Не важно, давайте начнем.

— Хорошо, сэр. Эй, расступитесь! Дайте пройти! Дорогу!

Толпа расступается. В палатке собралось, наверное, человек триста. Наверху сверкают огни, освещая огороженный веревкой круг земли, в которой вырыта могила. Насекомые летают в пыльных дорожках, идущих по лучам света. Открытый гроб стоит перед вырытой могилой. На небольшой деревянной платформе — стул. Человеку, сидящему на стуле, наверное, лет пятьдесят. У него плоское лицо со множеством морщин, худое тело. Глаза слегка навыкате. На нем только шорты, и у него много седых волос на груди, руках и ногах. Он наклоняется вперед, косится на двоих людей, пробирающихся через толпу.

— Все готово, Домлин, — говорит коротышка.

— Моя десятка, — напоминает Мадрак.

Коротышка сует ему сложенную бумажку, которую тот осматривает и кладет в бумажник.

Коротышка взбирается на платформу и улыбается толпе. Затем он сдвигает на затылок свою соломенную шляпу.

— Теперь все в порядке, друзья, — начинает он, — и мы можем начать. Я знаю, что вы сами увидите, что ждали не напрасно. Как я объявил ранее, этот человек, Домлин, готов совершить самоубийство прямо на ваших глазах. По личным причинам покидает он Большую Гонку и решил заработать немного денег для своей семьи, согласившись сделать это на людях. За его представлением последуют самые настоящие похороны в этой самой земле, на которой вы сейчас стоите. Несомненно, прошло очень много времени с тех пор, как кто-нибудь из вас видел настоящую смерть, и я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из присутствующих хоть раз видел похороны. Поэтому мы почти готовы передать это наше представление в руки проповедника и мистера Домлина. Похлопаем им обоим.

Раздаются звуки аплодисментов.

— … И последнее слово предостережения. Не стойте слишком близко. Мы держим наготове пожарных, несмотря на то, что наша палатка обладает полной огнестойкостью. А теперь все, начинаем!

Он спрыгивает с платформы, и Мадрак восходит на нее. Он наклоняется к сидящему человеку, рядом с которым ставят жестянку с надписью «ВОСПЛАМЕНЯЮЩЕЕ».

— Вы уверены, что хотите этого? — спрашивает он человека.

— Да.

Он глядит ему в глаза, но зрачки не расширены и не затуманены.

— Почему?

— По личным причинам, Отец. Я бы предпочел не говорить об этом. Причасти меня, пожалуйста.

Мадрак кладет свою руку на голову человека.

— Если я только буду услышан чем-нибудь, что может прислушаться, а может и не обратить внимания на мои слова, если это вообще имеет значение, я прошу, чтобы ты был прощен за все, что мог сделать и не успел сделать и что требует прощенья. Соответственно, если не прощенье, а что-то другое будет необходимо, чтобы принести тебе хоть малейшую пользу после того, как ты погубишь свое тело, то я прошу, чтобы это другое, каким бы оно ни было, дано было тебе или не дано, как это может оказаться, в общем, чтобы ты получил вышеуказанное прощение. Я прошу об этом, являясь посредником между тобой и тем, что может быть не тобой, но что может получить выгоду в том, чтобы ты получил как можно больше от нее, и на что может повлиять эта церемония. Аминь!

— Спасибо, Отец!

— Как прекрасно! — рыдает в переднем ряду толстая женщина с голубыми крыльями.

Человек по имени Домлин поднимает жестянку с надписью «ВОСПЛАМЕНЯЮЩЕЕ», отвинчивает крышку, поливает себя с головы до ног.

— Есть у кого-нибудь сигарета? — спрашивает он, и коротышка протягивает ему одну.

Домлин сует руку в карман своих шорт и достает зажигалку. Но останавливается и смотрит на толпу. Кто-то выкрикивает:

— Зачем вы делаете это?

Он улыбается и отвечает:

— Протест против жизни, которая, возможно, всего лишь глупая игра, разве не правда? Следуйте моему примеру…

Он чиркает зажигалкой. К этому времени Мадрак уже далеко ушел за огороженный веревками круг.

Ударная волна пожара следует сразу же за пламенем, единственный крик, как раскаленный гвоздь, заглушает все звуки.

Шестеро, которые стоят с огнетушителями, расслабляются, когда видят, что пламя не распространяется дальше.

Мадрак складывает руки под подбородком и кладет их на свой посох.

Через некоторое время пламя затухает, и люди в асбестовых перчатках выходят вперед, чтобы собрать останки. В публике тихо. До сих пор еще не звучали аплодисменты.

— Значит, вот что это такое! — наконец шепчет кто-то, и этот шепот разносится по всей толпе.

— Возможно, — раздается веселый голос от входа в тент, — а возможно, и нет.

Головы поворачиваются к говорящему, который проходит вперед. Он — высокого роста с зеленой бородой и соответствующими глазами и волосами, худ, у него длинный и тонкий нос, одет в черное и зеленое.

— Это маг, — говорит кто-то, — из шоу на том берегу реки.

— Верно, — отвечает тот, кивая головой и улыбаясь, и идет вперед сквозь толпу, расчищая себе путь тростью с серебряным набалдашником. Крышка гроба закрывается.

Он останавливается и шепчет:

— Мадрак Могущественный.

Мадрак поворачивается и роняет:

— Я искал тебя.

— Я знаю. Поэтому я и здесь. Что это за глупости?

— Шоу самоубийства, — говорит Мадрак. — Человек по имени Домлин. Они забыли, что такое смерть.

— Так скоро, так скоро, — вздыхает пришедший. — Тогда давай дадим им насладиться зрелищем на полную катушку — замкнутым кругом!

— Брамин, я знаю, что ты можешь сделать это, не учитывая состояние, в котором он…

Коротышка в соломенной шляпе подходит к ним и смотрит на них маленькими черными глазками.

— Сэр, — говорит он Мадраку, — будете ли вы исполнять еще какие-нибудь церемонии перед похоронами?

— Я…

— Конечно, нет, — говорит Брамин. — Ведь хоронят только мертвых.

— Что вы хотите сказать?

— Этот человек не умер, он только дымится.

— Вы ошибаетесь, мистер. У нас честное шоу.

— И тем не менее я говорю, что он жив и будет ходить для вашего развлечения.

— Вы, наверное, какой-нибудь сумасшедший.

— Всего лишь скромный драматург, — отвечает Брамин, вступая в круг.

Мадрак идет за ним. Брамин поднимает свою трость и делает ею в воздухе загадочный знак. Она загорается зеленым огнем, который затем по воздуху переносится и падает на гроб.

— Домлин, выйди вон! — взывает Брамин.

Толпа напирает, подается вперед. Брамин и Мадрак двигаются к краю тента. Коротышка последовал было за ними, но его внимание отвлекает стук из гроба.

— Брат, нам лучше уйти, — говорит Брамин и разрезает край тента кончиком своей трости.

Когда они проходят сквозь стену, крышка гроба позади медленно приподнимается.

Позади них раздается какой-то звук. Это сложный звук, который состоит из криков и восклицаний.

— Жульничество!

— Верните нам наши деньги!

— Посмотрите на него!

— Какие глупцы все эти смертные, — говорит зеленый человек, который является одним из немногих живущих на свете людей, могущих делать такие заявления и знать почему.


Он приближается по небу на спине огромного зверя из вороненого металла. У зверя восемь ног и вороненые копыта. Длина его тела как у двух лошадей. Шея такой же длины, что и тело, а голова китайского божка — из золота. Лучи голубого цвета вырываются из его ноздрей, а хвост разделяется на две антенны. Он движется сквозь темноту, лежащую между звездами, и его механические ноги двигаются медленно, переступая из ничего в ничто, но каждый последующий шаг его в два раза длиннее предыдущего, хотя каждый новый шаг занимает то же количество времени, что и предыдущий. Солнца мелькают мимо, остаются позади, гаснут. Он пробегает сквозь твердое вещество, ад, прокалывает туманности, быстрее и быстрее движется сквозь ураган падающих звезд в лесу ночи. Говорят, что если его только пришпорить, он может перепрыгнуть через всю вселенную одним прыжком. Что произойдет, если он будет продолжать свой бег после этого, никто не знает.

Его наездник был когда-то человеком. Он тот, кого называют Железным Генералом. Это не тяжелые доспехи одеты на нем, это его тело. Он отключил почти всю свою человечность на протяжений этого путешествия и пристально смотрит сейчас прямо перед собой на чешую, как бронзовые дубовые листья, на шее своего скакуна. Он держит две пары поводьев, каждое толщиной с шелковую нить, пальцами левой руки. На мизинце он носит кольцо из загорелой человеческой кожи, потому что для него бессмысленно и слишком шумно носить металлические драгоценности. Кожа когда-то принадлежала ему, по крайней мере она окружала его со всех сторон много времени тому назад.

Куда бы он ни направлялся, он всегда носит с собой около того места, где было его сердце, складное пятиструнное банджо. Когда он играет на нем, то становится похожим на некоего Орфея-наоборот, и люди следуют за ним в ад.

Он также один из немногих во всей вселенной мастеров темпоральной фуги. Говорят, что ни один человек не может прикоснуться к нему, если он сам того не пожелает.

Его скакун был когда-то лошадью.


Задумайтесь о мире под названием Блис, о его разноцветности, его схеме, его ветерках. Смотрите на мир под названием Блис, как Мегра из Калгана.

Мегра — нянечка в калганских Центральных Яслях номер 73, и она знает, что мир — это дети. На Блисе живет примерно десять миллиардов человек, дышащих один на другого, и с каждой минутой прибавляется все больше и больше, а уходят совсем немногие. Больные органы заменяются. Среди детей вообще нет смертности. Вопли новорожденных и смех их создателей — самые частые звуки на Блисе.

Мегра из Калгана смотрит на весь мир сквозь кобальтового цвета глаза под длинными светлыми ресницами. Красивые пряди ее золотистых волос щекочут ее обнаженные плечи, а два тугих завитка образуют букву X, пересекаясь на ее лбу. У нее маленький носик, а рот — крошечный голубой цветок, у нее такой маленький подбородок, что о нем можно даже не говорить. Она носит на груди серебряную полоску, золотой пояс на талии и короткую серебряную юбку. Она едва пяти футов росту, и от нее естественно пахнет цветами, которых она никогда не видела. На шее у нее золотой кулон, который становится теплым, если мужчины тайком кладут рядом с ней афродизиак.

Мегра ждала девяносто три дня, прежде чем ей удалось попасть на ярмарку. Список ожидающих был долог, потому что ярмарочное место, все разноцветное, с запахами и движением, одно из немногих открытых мест, оставшихся на Блисе. Всего четырнадцать городов имеется на Блисе, но они занимают все четыре континента от моря до моря, погребены глубоко под землей и возносятся в небо. Часть их находится и под морями. Все они соединены между собой как континентальные ОЧАГИ ЦИВИЛИЗАЦИИ, но так как существуют четырнадцать отдельных государств с четкими территориальными правами, говорят, что на Блисе всего четырнадцать городов. Город Мегры — Калган, где она имеет дело с жизнью вопящей и новой, а иногда и с вопящей и старой, жизнью разноцветной, всех форм. Так как генетический код может быть заложен с целью удовлетворения специальных требований родителей и хирургически помещен в ядро оплодотворенной клетки, она может угадать, кто родится, и редко ошибается. Старомодные родители Мегры хотели девушку с глазами цвета кобальта и сильную, как дюжина мужчин, чтобы в жизни ребенок мог постоять за себя.

Однако, успешно постояв за себя в течение восемнадцати лет, Мегра решила, что пришло время внести свою лепту во всеобщее дыхание. Чтобы стремиться к бесконечности, требуются двое, и Мегра выбрала разноцветную романтику открытых мест ярмарки для своих стремлений. Жизнь — ее занятие и ее религия, и она желает служить ей и дальше. Впереди — целый месяц отпуска.

Все, что ей надо, это найти еще одного…

Вещь Что Плачет в Ночи поднимает свой голос в своей тюрьме без решеток. Она подвывает, кашляет и лает, хнычет, причитает. Она находится в серебряном коконе энергий флуктуации, в невидимой паутине сил, помещенная там, где никогда не бывает дня.

Принц Имя Которому Тысяча опаляет ее лазерными лучами, купает в гамма-радиации, бьет ультразвуком и субзвуковыми вариациями.

Тогда она замолкает, на какое-то мгновение Принц поднимает голову от оборудования, которое он принес с собой, и его зеленые глаза расширяются, а уголки тонких губ ползут вверх, за улыбкой, которой им никогда не удается достичь.

Крики начинаются вновь.

Он скрежещет своими молочно-белыми зубами и откидывает назад темный капюшон.

Его волосы — светло-желтый нимб в сумерках Места Без Дверей. Он глядит вверх на почти видимую форму, которая извивается в свете. Как часто он проклинал ее, поэтому и сейчас губы его механически начинают двигаться, образуя слова, которые они обычно образуют, когда его постигает неудача.

Уже десять веков он пытается убить ее, а она все живет.

Он скрещивает руки на груди, склоняет голову и исчезает.

Темная Вещь плачет в ночи.


Мадрак наклоняет кувшин, наполняет стаканы.

Брамин поднимает свой, глядит поверх его на широкую эспланаду перед павильонами, пьет.

Мадрак наливает еще раз.

— Это не жизнь, и это нечестно, — говорит наконец Брамин.

— И все же ты сам активно поддерживал программу.

— Какое это имеет значение? Я говорю о том чувстве, которое контролирует меня в последний момент.

— Чувство поэта?

Брамин перебирает пальцами свою бороду.

— Я никогда не мог полностью посвятить себя кому-нибудь или чему-нибудь, — наконец отвечает он.

— Жаль, бедный Ангел Седьмого Поста.

— Этот титул погиб вместе с Постом.

— В ссылке аристократия всегда предпочитала сохранить хотя бы свой титул.

— Посмотри на себя в темноте — и что ты увидишь?

— Ничего.

— Вот именно.

— Какая тут связь?

— Темнота.

— Не вижу.

— Для темноты это вполне естественно.

— Прекрати эти загадки, Брамин. В чем дело?

— Почему ты искал меня здесь, на ярмарке?

— У меня сейчас с собой самые последние данные о количестве населения. Похоже, они близки к мифическому Критическому Уровню, который никогда не наступает. Хочешь посмотреть?

— Нет. Мне это ни к чему. Какие бы цифры ты ни привел, они верны.

— Ты чувствуешь это своим особым восприятием в прибоях Энергий?

Брамин кивает.

— Дай мне сигарету, — говорит Мадрак.

Брамин делает жест рукой, и зажженная сигарета появляется между его пальцев.

— На этот раз происходит что-то особое, — говорит он. — Это не простое отступление прибоя Жизни. Боюсь, будет ураганная волна.

— В чем она будет выражаться?

— Я не знаю, Мадрак. Но я не собираюсь оставаться здесь дольше, чем это будет необходимо для того, чтобы выяснить это.

— Да? Когда же ты отправишься в путь?

— Завтра вечером, хотя я знаю, что опять играю с Черным Прибоем. Придется мне снова поработать со своим желанием, и чем скорее, тем лучше, и желательно в пентаграмме.

— Кто-нибудь еще остался?

— Нет, нас всего лишь двое бессмертных на Блисе.

— Откроешь ли ты мне путь, когда уйдешь?

— Конечно.

— Тогда я останусь здесь, на ярмарке, до завтрашнего вечера.

— Я настоятельно рекомендую тебе уйти немедленно. Я могу открыть путь прямо сейчас.

Брамин делает жест рукой и затягивается своей сигаретой. Он замечает свой наполненный стакан и прихлебывает из него.

— Уйти немедленно будет проявлением мудрости, — решает он, — но сама мудрость — это продукт знания, а знание, к несчастью, в основном продукт тех глупостей, которые мы делаем. Итак, чтобы пополнить мои знания и увеличить мудрость, я останусь еще на один день, чтобы посмотреть, что произойдет.

— Значит, ты ожидаешь, что завтра произойдет что-то необыкновенное?

— Да. Ураганная волна. Я чувствую приход энергии. Недавно было заметно какое-то движение в том великом Доме, куда все уходят.

— Тогда и я тоже хочу приобрести это знание, — говорит Мадрак, — так как оно влияет на моего бывшего Господина Имя Которому Тысяча.

— Ты оправдываешься изношенной преданностью, о могущественный.

— Возможно. А у тебя какой предлог? Почему ты хочешь увеличить свою мудрость такой ценой?

— Мудрость конечна сама в себе. К тому же то, что произойдет, может послужить для меня источником вдохновения для одной из поэм.

— Если смерть является источником вдохновения для великого искусства, то я предпочту его в более жалкой форме. Однако мне кажется, что Принцу следует знать об этих новых изменениях в Средних Мирах.

— Я пью за твою преданность, старый друг, хотя и чувствую, что наш бывший монарх, по крайней мере частично, ответствен за теперешнюю заварушку.

— Твое отношение ко всему этому мне известно.

Он отпивает глоток вина и ставит стакан. Глаза его становятся одного цвета — зеленого. Белки, окружавшие зрачки, исчезают, так же как и черные точки, которые были в самом центре. Сейчас его глаза бледно-изумрудные, и в каждом живет желтая искорка.

— Говоря как маг и пророк, — говорит он голосом, ставшим отдаленным и лишенным выражения, — я заявляю, что на Блис уже прибыло то, что предвещает хаос. Я также заявляю, что грядет и другой, потому что я слышу беззвучный топот копыт в темноте, над звездами. Даже мы сами можем быть вовлечены во все это, хотя это против нашего желания.

— Где? И как?

— Здесь. И это не жизнь, и это нечестно.

Мадрак кивает головой.

— Аминь.

Маг скрежещет зубами.

— Такова наша участь — быть свидетелями, — решает он, глаза его горят внутренним блеском, а костяшки пальцев белеют на черной трости с серебряным набалдашником.


… Евнух, священник высшей касты, ставит тонкие свечи перед парой старых башмаков.

… Собака треплет грязную перчатку, которая видела много лучших веков.

… Северный Ветер ударяет по крохотной серебряной наковальне своими пальцами — деревянными молоточками. На металл ложится дорожка голубого света. Зеркало оживает образами некоего, стоящего перед ним.

Оно висит в комнате, в которой никогда не было мебели, на стене, завешенной темными портьерами, висит перед ведьмой, рыжей, и ее огнем.

Глядеть в него — все равно что глядеть через окно в комнату, заполненную розовой паутиной, колеблемой внезапными порывами ветра.

Ее служка стоит на ее правом плече, его безволосый хвост свисает с ее шеи, между грудей. Она гладит его по голове, и тот виляет хвостом.

Она улыбается, и паутину медленно сдувает. Огонь вздымается еще выше над ней, но ничего не загорается.

Затем паутина исчезает, и она смотрит на разноцветный Блис.

Но в основном она смотрит на высокого, окруженного людьми мужчину, который стоит, обнаженный до пояса, в середине круга в тридцать пять футов.

У него широкие плечи и очень узкая талия. Он босиком, на плечах его видны шрамы. На нем черные обтягивающие брюки. Он смотрит вниз. У него песочного цвета волосы, большие руки с великолепно развитой мускулатурой, очень бледная кожа. На талии широкий черный пояс со зловещим рядом кнопок на нем. Он смотрит вниз своими желтыми глазами на человека, который пытается подняться с земли, где лежит.

Человек, лежащий на земле, тяжел в плечах, груди и животе. Он приподнимается, опираясь на одну руку. Борода его скользит по его плечу, когда он запрокидывает голову наверх и смотрит в небо. Губы его двигаются, но зубы сжаты.

Стоящий человек делает движение ногой, практически небрежное, по опирающейся руке. Лежащий падает лицом вниз и больше не двигается.

Через некоторое время в круг входят двое и уносят упавшего.

— Кто? — спрашивает служка.

Рыжая Ведьма, однако, качает головой и продолжает наблюдать.

Четырехрукий человек входит в круг. Ступни его ног огромны и широки, как еще одна пара гигантских рук в самом конце его кривых ног. Он безволос, весь сияет, и когда подходит близко к стоящему человеку, то пригибается таким образом, что верхние руки касаются земли. При этом колени его расходятся в стороны, и он отклоняется назад, так что голова его и плечи все еще остаются перпендикулярными земле, хотя сейчас он всего лишь на три фута над ней.

Прыгая как лягушка, он не достигает своей цели, а вместо этого сзади получает удар ребром ладони по шее и второй удар — ниже пояса. Потом обе руки описывают полукруг, и он летит: голова-ноги-голова-ноги. Он весь сжимается на том самом месте, где упал, бока его вздымаются три раза, и он опять прыгает.

На этот раз высокий человек хватает его за лодыжки и держит головой вниз, на расстоянии вытянутой руки от своего тела.

Но четырехрукий изворачивается, хватается за кисти, держащие его, и ударяет головой в живот. На его черепе появляется кровь, потому что он ударился об одну из кнопок на поясе высокого человека, который не отпускает его. Высокий поворачивается на носках и начинает вертеть его. Он поворачивается снова и снова, пока не начинает двигаться со скоростью пропеллера. Через минуту он замедляет вращение. Глаза четырехрукого закрыты. Тогда он опускает его на землю, падает на него, делает быстрое движение руками, встает. Четырехрукий лежит неподвижно. Через некоторое время его тоже уносят.

И еще трое падают перед ним, включая Колючку Вилли, Чемпиона Блиса С Механическими Щипчиками. После этого человека сажают на плечи и украшают гирляндами, несут на платформу и чествуют чашей победы и деньгами. Он не улыбается, пока глаза его не падают на Мегру из Калгана, стоящую там, останавливаются на золотом знаке X, и ждет, пока освободится, чтобы последовать за этим знаком.

Она ждет его.

Рыжая Ведьма смотрит за губами толпы.

— Оаким, — наконец говорит она. — Они зовут его Оаким.

— Почему мы наблюдаем за ним?

— Я видела сон и поняла, что его нужно читать следующим образом:

Наблюдай за тем местом, где меняется прибой. Даже здесь, за Средними Мирами, мысль колдуньи связана с приливами и отливами энергии. Хоть я и не могу ими сейчас пользоваться, я все еще воспринимаю их.

— А почему этот человек, этот Оаким, в том месте, где меняется прибой?

— Достоинство этого зеркала — всезнание. Оно показывает все, но ничего не объясняет. Но оно выбирает направление, руководствуясь моим сном, поэтому мне остается интерпретировать все виденное через медитацию.

— Он силен и очень быстр.

— Верно, я не видела таких, как он, с тех пор, как солнцеглазый Сет пал от Молота Разбивающего Солнца в битве с Безымянным. Оаким — более того, чем он кажется толпе или этой маленькой девочке, с которой сейчас идет. Смотри, как от моих слов зеркало становится все ярче и ярче. Вокруг него черная аура, которая мне не нравится. Он имеет отношение к причине, по которой был тревожен мой сон. Мы должны сделать так, чтобы за ним следили. Мы должна узнать, кто он.

— Он отведет девушку за тот холм, — говорит ее служка, засовывая свой холодный нос в ее ухо. — Ох, давай посмотрим за ними!

— Хорошо, — соглашается она, а он виляет хвостом и радостно чешет свою кудрявую голову.


Человек стоит на земле, которая окружена забором из розового кустарника и где растут цветы всевозможных расцветок. Повсюду скамейки, диваны, стулья, стол и растут розы, и все это находится под гигантским зеленым зонтичным деревом, которое закрывает собой все небо. Все заполнено запахами и ароматами цветов, слышится музыка, которая висит в воздухе и медленно проникает сквозь него. Бледный свет движется меж ветвей. Крохотный фонтанчик сверкает рядом со столом у корней дерева.

Девушка закрывает калитку. С наружной ее стороны загорается и начинает мерцать надпись: «Не беспокоить». Она подходит к человеку.

— Оаким, — говорит она.

— Мегра, — отвечает он.

— Ты знаешь, зачем я попросила тебя прийти сюда?

— Ведь это сад любви, а мне кажется, я понимаю обычаи этой страны…

Мегра улыбается, снимает полоску со своей груди, вешает ее на куст и кладет руки ему на плечи.

Он делает движение, чтобы привлечь ее, но у него это не получается.

— Ты сильна, малышка.

— Разве я привела тебя сюда, чтобы бороться? — произносит она.

Он бросает взгляд на голубую кушетку, потом опять на девушку, и на губах у него появляется слабая улыбка.

Она медленно качает головой.

— Не так, как ты думаешь. Сначала ты должен побороть меня. Мне не нужен обычный мужчина, спина которого может сломаться от моих объятий. Не нужен мне и мужчина, который устанет через час или через три. Я хочу мужчину, сила которого будет течь, как река, бесконечно. Ты такой, Оаким?

— Ты видела мою борьбу.

— Что с того? Я сильнее любого из тех, кто встречался на моем пути. Даже сейчас ты все еще пытаешься прижать меня к себе, но у тебя ничего не выходит.

— Я не хочу причинить тебе боль, дитя.

Она смеется, вырывает свою руку из его руки, перекидывает его руку через свое плечо и хватает его за бедро, вариантом наге-ваза, который называется ката-гарума, и кидает его через сад любви.

Он встает на ноги и поворачивается к ней. Затем снимает с себя белую рубашку, стягивая ее через голову. Она подходит и останавливается перед ним.

— Теперь ты будешь бороться со мной?

В ответ он срывает розу с куста и протягивает ей… Она отводит локти далеко назад, стискивая кулаки. Затем обе ее мелькающие руки наносят удар, двойной удар прямо в живот.

— Как я понимаю, тебе не нужен цветок, — говорит он на выдохе, роняя его.

— А теперь ты будешь бороться со мной?

— Да, — отвечает он. — Я научу тебя приему, который называется «Поцелуй».

И он сжимает ее в могучем объятии, все сильнее прижимая к себе. Его рот находит ее губы, хотя она выворачивает голову на сторону. Он выпрямляется, поднимая ее над землей. Она не может дышать в его объятии и не может выйти из него, а их поцелуй продолжается, пока она не ослабевает. Тогда он несет ее к дивану и ложится на нее.

Повсюду розы, розы, розы, музыка, движущиеся огоньки, сломанный цветок.

Рыжая Ведьма молча плачет.

Ее служка не понимает.

Скоро он поймет.

Зеркало заполнилось мужчиной на женщине и женщиной под мужчиной.

Они смотрят на движения мира Блис.

Интерлюдия в Доме Жизни

Озирис сидит в Доме Жизни и пьет кроваво-красное вино. Зеленые сумерки наполняют воздух, здесь нет ни жары, ни холода. Он сидит в Зале Ста Гобеленов, и стены за ними не видны. Пол покрыт ковром, толстым, мягким, золотистого цвета.

Он ставит пустой стакан и встает. Двигаясь через Зал, он подходит к зеленому гобелену, поднимает его и заходит в кабинку, где дотрагивается до трех координационных пластин, находящихся в стене, отодвигает гобелен в сторону и входит в комнату, расположенную в 348 милях к юго-западу от Зала Ста Гобеленов на глубине 7,754 фута.

Комната, в которую он входит, полутемная, но в ней чувствуются зеленые сумерки.

Тот, кто сидит на полу скрестив ноги, в красной набедренной повязке, замечает его. У него обычное человеческое тело, довольно изящное, мускулатура развита, как у пловца. Он сидит спиной и не двигается. Волосы его густые, темные, но не черные. Белая кожа. Он наклонился и производит впечатление человека, который не дышит.

Мгновение — и еще один сидит напротив него в такой же позе. И одет точно так же. Его фигура, мускулатура, волосы — точно такие же. Он и на самом деле тот же самый, он поднимает темные глаза от маленького желтого хрусталика, в который смотрел. Взглянув вверх, он видит оранжевую, зеленую, желтую и черную птичью голову Озириса, глаза его расширяются, и он произносит:

— Опять у меня все так получилось.

И тот, кто сидит спиной к Озирису, исчезает.

Он берет в руки кристаллик, кладет его в полотняный мешочек, затянутый сверху веревочкой, и вешает его себе на пояс. Затем встает.

— Девятисекундная фуга, — говорит он.

— Это твой лучший результат? — спрашивает Озирис, и голос его звучит как плохая магнитофонная запись, пропущенная со слишком большой скоростью.

— Да, Отец.

— А ты можешь его контролировать?

— Нет.

— Сколько еще времени это у тебя займет?

— Кто знает? Ишибака говорит, что, быть может, триста лет.

— И тогда ты станешь мастером?

— Никто не может сказать это наперед. На всех Мирах меньше тридцати мастеров. Двести лет ушло у меня, чтобы продвинуться до сегодняшнего результата, а ведь еще и года нет, как я почувствовал первые движения. Конечно, после того как что-то получилось, развитие пойдет более быстрыми темпами…

Озирис качает головой и делает шаг вперед, кладя руку на его плечо.

— Гор, сын мой и мститель, я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Если ты станешь мастером фуги, это будет прекрасно, но это не основное. Для выполнения моего поручения вполне достаточно и других твоих сил.

— Какого поручения, Отец?

— Твоя мать, желая вновь приобрести мое благословение и разрешение вернуться из ссылки, предоставила мне дальнейшие сведения о делах моего коллеги. Похоже, что Анубис послал нового посланника в Средние Миры, несомненно для того, чтобы обнаружить нашего старинного врага и уничтожить его.

— Это будет совсем неплохо, — говорит Гор, кивая головой. — У меня, однако, есть на этот счет сомнения, потому что он уже много раз пытался сделать это и терпел неудачу. Какого по счету он послал сейчас — пятого? Шестого?

— Седьмого. Имя этого человека Оаким.

— Оаким?

— Да, и ведьма говорит мне, что он кажется ей чем-то особенным.

— Как это?

— Возможно, что этот шакал провел тысячу лет, готовя его к этому поручению. Его способность в битве не меньше, чем у самого Мадрака. И он обладает возможностью, которой не обладал ни один до него: он способен брать энергию прямо из поля.

— Интересно, как он до этого додумался? — произнес Гор, улыбаясь.

— По-моему, он просто изучил те приемы, которыми пользуются против нас смертные.

— Что же ты хочешь, чтобы я сделал? Помог ему против нашего врага?

— Нет. Я решил, что тот, кому удалось бы погубить Принца Имя Которому Тысяча, получит поддержку его падших Ангелов, которых не так много среди Бессмертных. Остальные последуют за ними сами. Те, кто не захочет, несомненно, отправятся в Дом Мертвых от рук своих товарищей. Время сейчас хорошее. Старая преданность забыта. Нового, единственного монарха, я уверен, с радостью будут приветствовать, — монарха, который покончит с их изгнанием. А при поддержке Бессмертных один из Домов может стать главенствующим.

— Я понимаю твою мысль, отец. Вполне может быть, что ты прав. Ты хочешь, чтобы я нашел Принца Имя Которому Тысяча до того, как его найдет Оаким, и убил его во имя Жизни?

— Да, мой мститель. Ты думаешь, что способен сделать это?

— Меня беспокоит, что ты задаешь мне этот вопрос, зная мои силы.

— Принц — нелегкая добыча. Силы, которыми он обладает, практически неизвестны, и я не могу сказать тебе, как он выглядит и где он находится.

— Я найду его. Я покончу с ним. Но, возможно, мне лучше будет уничтожить этого Оакима прежде, чем я начну поиски?

— Нет! Он на мире Блис, где сейчас должна будет начаться чума. Но не подходи близко к нему, Гор! Пока я сам не скажу тебе. У меня странное чувство по отношению к Оакиму. Сначала я должен выяснить, кем он был, прежде чем разрешить тебе эту попытку.

— Но почему, о могущественный Отец? Какое это может иметь значение?

— Воспоминания о тех днях, когда ты еще не появился на свет и о которых нельзя говорить, возвращаются и тревожат меня. Не спрашивай меня больше об этом.

— Хорошо, Отец.

— Эта ведьма, твоя мать, предложила мне несколько планов относительно Принца. Если ты встретишься с ней во время своих поисков, не поддавайся на ее советы о снисходительности. Принц должен умереть.

— Она хочет, чтобы он жил?

Озирис кивает.

— Да, он ей очень нравится. Она могла проинформировать нас насчет Оакима только для того, чтобы спасти ему жизнь. Она скажет тебе любую ложь, лишь бы добиться своего. Не обманывайся ею.

— Хорошо, Отец.

— Тогда я посылаю тебя, Гор, мой мститель и мой сын, как первого посланника Озириса на Средние Миры.

Гор наклоняет голову, и Озирис на какое-то время дотрагивается до его головы рукой.

— Считай, что он уже мертв, — медленно говорит Гор, — потому что разве не я уничтожил самого Железного Генерала?

Озирис не отвечает, потому что он тоже однажды уничтожил Железного Генерала.

Темная тень лошади

В Большом Зале Дома Мертвых огромная тень на стене, за троном Анубиса. Ее можно было бы принять за картину, наклеенную или нарисованную, если бы не ее чернота — абсолютная, как бы содержащая внутри себя бездонную глубину. К тому же она слегка движется.

Это тень гигантской лошади, и сверкающие чаши по обеим сторонам трона не оказывают своим мигающим светом на нее ровно никакого действия.

В Большом Зале нет ничего, что могло бы отбрасывать такую тень, но если бы у вас были уши, вы бы услышали легкое дыхание. С каждым выдохом пламя в чашах опускается вниз, потом опять подымается.

Лошадь движется беззвучно, меняя свои размеры и форму по мере движения. У нее есть грива, и хвост, и четыре ноги, подкованные.

Затем опять слышится дыхание, как у органных мехов.

Она поднимается на задние ноги, как человек, и ее передние ноги образуют тень наклоненного креста на троне.

В отдалении слышится звук шагов.

Когда Анубис входит, Зал наполняется ураганным ветром, оканчивающимся смешком.

Затем все смолкает, только собачья голова смотрит на тень за троном.

Изменение прибоя

Прислушайтесь к звукам на Блисе: на ярмарке раздаются крики.

В павильоне для гостей обнаружен труп.

Когда-то он был мужчиной. Сейчас — это пятнистый мешок, прорвавшийся во многих местах, и тягучая жидкость течет из него на землю. Он уже начал пахнуть. По этой причине его и обнаружили.

Закричала девушка.

А от крика собралась толпа.

Видите, как они толкаются, задавая друг другу вопросы, на которые никто не может дать ответа.

Они позабыли, что надо делать перед лицом смерти.

Большинство из них скоро узнает это.

Мегра из Калгана пробирается сквозь толпу.

— Я — медицинская сестра, — говорит она.

Многие удивляются, глядя на нее, потому что медицинские сестры обычно заботятся о детях, а не о зловонных трупах.

Высокий человек, идущий рядом с ней, ничего не говорит, но идет сквозь толпу, как будто ее и нет.

Коротышка в соломенной шляпе уже огородил это место веревкой и начал продавать билеты тем, кто проходит мимо останков. Мегра просит высокого человека, которого зовут Оаким, остановить его. Оаким одним ударом разбивает машину, выпускающую билеты, и выгоняет коротышку из павильона.

— Он мертв, — говорит Мегра, глядя на тело.

— Конечно, — соглашается Оаким, который после тысячи лет в Доме Мертвых легко узнает это состояние. — Давай закроем его простыней.

— Я не знаю ни одной болезни, от которой вот так умирают.

— Значит, это — новая болезнь.

— Надо что-то сделать. Если болезнь заразна, то может быть эпидемия.

— Она будет. Люди будут умирать быстро, потому что она распространяется с небывалой скоростью. Такое множество людей находится вместе на Блисе, что ничто не сможет помешать этому. Даже если способ лечения будет найден в несколько дней, население, вне всякого сомнения, уменьшится в десятки раз.

— Мы должны держать этот труп в изоляции, отправить его в Первый Медицинский Центр.

— Если ты этого хочешь…

— Как можешь ты быть таким безразличным при виде такой ТРАГЕДИИ?

— Смерть не трагична. Возможно, она патетична, но трагедии в ней нет. Давай закроем тело простыней.

Она бьет его по лицу, и звук пощечины настолько громок, что разносится по всему павильону. Потом она отворачивается от него. Глазами она ищет кольцо телесвязи на стене, но когда она делает шаг к нему, одноглазый человек, весь одетый в черное, останавливает ее и говорит:

— Я уже позвонил в ближайший Центр. Аэрокар уже в пути.

— Спасибо, отец. Ты не можешь заставить всех этих людей уйти отсюда? Они скорее прислушаются к твоему голосу.

Оаким закрывает тело. Мегра снова поворачивается к нему, в то время как одноглазый уговаривает толпу разойтись. Люди начинают двигаться, повинуясь его словам и его посоху.

— Как можешь ты смотреть на смерть с такой легкостью? — спрашивает Мегра.

— Потому что она происходит, — отвечает он. — Это неизбежно. Я не скорблю о том, что с дерева падает лист или волна разбивается о берег. Я не печалюсь, что падающая звезда сгорает в атмосфере. С какой стати?

— Все, о чем ты говорил, не живое.

— И люди не живые, когда они вступают в Дом Мертвых, а туда идут все.

— Это было очень давно. Никто с Блиса не отправлялся туда уже много веков. Это трагедия, когда жизни человеческой приходит конец.

— Жизнь и смерть не так уж сильно отличаются друг от друга.

— Ты отклонение от социальной нормы! — объявляет она и вновь бьет его.

— Это оскорбление или утверждение? — спрашивает он.

Потом из другой части Ярмарки доносятся новые крики.

— Мы должны немедленно помочь, — говорит она, делая движение, чтобы пойти туда.

— Нет!

Он хватает ее за руку.

— Пусти!

— Нет. Ты ничего не добьешься, стоя рядом со всеми трупами, которые могут тут оказаться. Но чем больше ты будешь рядом с ними находиться, тем больше будешь подвергаться опасности. Мне бы не хотелось потерять такую женщину, как ты, не успев найти ее. Я отведу тебя назад в сад, где мы сможем переждать, пока все это не кончится. Там есть пища и вода. Мы повесим знак: «Не беспокоить»…

— … и будем трахаться, пока весь мир умирает?! Ты бессердечный!

— Разве ты сама не хочешь создать больше жизней, чтобы заменить те, которые будут потеряны?

Она ударяет его свободной рукой, от силы удара он падает на одно колено и поднимает перед собой руку.

— Отпусти меня! — кричит она.

— Отпустите леди, пусть идет куда хочет.

В павильоне присутствуют еще двое. Тот, кто произнес эти слова, — воин-священник Мадрак, который остался после того, как толпа разошлась. Рядом с ним стоит зеленый маг, известный людям под именем Брамина.

Оаким встает и смотрит на них.

— Кто вы? — спрашивает он. — Кто вы такие, что приказываете мне?

— Меня называют Мадрак, и многие зовут меня Могущественным.

— Мне это ни о чем не говорит. Приказы не принадлежат тебе, чтобы ты мог раздавать их направо и налево. Уходи.

Он хватает Мегру за другую руку, коротко борется с ней, поднимает ее на руки.

— Я предупреждаю тебя. Отпусти леди.

С этими словами Мадрак поднимает перед собой свои посох.

— Уйди с моей дороги, Мадрак.

— Лучше я предупрежу тебя, прежде чем продолжу, что я Бессмертный и что о моей силе вести разнеслись по всем мирам. Это я убил кентавра Даргота, послав его в Дом Мертвых. Песни все еще поют об этой битве, которая продолжалась день, ночь и еще один день.

Оаким опускает Мегру на землю.

— Это действительно меняет дело, Бессмертный. С девушкой я разберусь через несколько минут. А теперь ответь мне, ты против могущества Дома Жизни и Дома Мертвых?

Некоторое время Мадрак жует кончик своей бороды.

— Да, — отвечает он затем. — А тебе что за дело?

— Я сейчас уничтожу тебя и твоего друга, стоящего рядом с тобой, если он тоже относится к числу двухсот восьмидесяти трех Бессмертных.

Маг улыбается и отвешивает поклон.

Мегра уходит из павильона.

— Леди все-таки ушла от тебя, — замечает Брамин.

— Кажется. Но я сделаю так, как будто этого никогда не было.

Оаким поднимает левую руку и приближается к Мадраку.

Посох Мадрака начинает вращаться в его руке, пока практически не перестает быть видимым, потом бьет.

Оаким уклоняется от первого удара, но второй попадает ему в плечо. Он пытается поймать посох, но ему это не удается. И получает еще один удар. Пытается наброситься на Мадрака, бежит к нему, но посох горизонтально стоит уже у его груди и бьет его. Затем он отступает назад, чтобы быть вне радиуса действия посоха, и начинает кружить вокруг своего противника.

— Как, ты все еще не падаешь? — спрашивает Брамин, который стоит в стороне, покуривая.

— Я не могу упасть, — говорит Оаким.

Затем он прыгает вперед, но его атаку опять отбивают.

Тогда и Мадрак тоже начинает нападать, но каждый раз Оаким избегает ударов и пытается схватить посох.

В конце концов Оаким останавливается и делает несколько шагов назад.

— Хватит заниматься глупостями! Время идет, и я могу не найти девушку! Ты хорошо дерешься своей палкой, жирный Мадрак! Но сейчас это тебе не поможет.

Затем, слегка наклонив голову, Оаким исчезает с того места, где стоял, а Мадрак лежит на земле, и его посох, сломанный, лежит рядом с ним.

Оаким стоит сейчас возле него, с поднятой рукой, как будто после удара, который он только что нанес.

Брамин роняет свою сигарету, его трость подпрыгивает у него в руках, очерчивая вокруг него круг зеленого огня. Оаким поворачивается к нему лицом.

— Фуга! — говорит Брамин. — Настоящий мастер фуги! Да еще вперед идущий! Кто ты?

— Меня зовут Оаким.

— Как могло получиться, что ты знаешь точное число Бессмертных, то есть двести восемьдесят три?

— Я знаю, что я знаю, и этот огонь не спасет тебя.

— Возможно и нет, а возможно и да, Оаким, но я не противник Дома Жизни и Дома Мертвых.

— Ты Бессмертный. Одного твоего существования достаточно для того, чтобы оно выдало ложь твоих слов.

— Я слишком безразличен, чтобы быть противником чего-либо в принципе. Моя жизнь, однако, — совсем другое дело. — Его глаза сверкают зеленым. — Прежде чем ты попытаешься повернуть свою силу против меня, Оаким, знай, что уже поздно…

Он поднимает свою трость.

— Либо собака, либо птица послали тебя, а кто именно — не имеет значения…

Зеленый фонтан устремляется вверх, охватывая огнем весь павильон.

— Я знаю, что ты более чем предвестник чумы. Слишком ты силен, чтобы быть кем-нибудь другим, кроме посланника.

Павильон исчезает, и они оказываются на открытом пространстве в центре Ярмарки.

— Знай же, что перед тобой были другие и что ни один из них не добился успеха…

Зеленый огонь вылетает из его трости и устремляется в небо, как ракета.

— Двое из них пали перед тем, кто приближается сейчас…

Свет наверху настойчиво пульсирует.

— Так бойся того, кто приходит в самый хаос и чья холодная металлическая рука поддерживает слабых и угнетенных.

Он появляется, мчась по небу на спине огромного зверя из вороненого металла. Его восемь ног и копыт — бриллиантовые. С каждым шагом он скачет все медленнее и медленнее, пробегая все меньшее расстояние.

— Его зовут Железный Генерал, и он тоже мастер фуги, Оаким. Он спешит на мой призыв.

Оаким запрокидывает голову и смотрит на того, кто когда-то был человеком. То ли из-за волшебства Брамина, то ли веря своему предчувствию, он понимает, что за всю тысячу лет его памяти это будет первое его серьезное сражение.

Зеленый огонь теперь падает уже на Мадрака, он шевелится и поднимается со стоном.

Восемь бриллиантовых копыт ударяют о землю, и Оаким слышит отдаленные звуки банджо.

Рыжая Ведьма вызывает свою Колесницу Запряженную Десятью и приказывает подать ей золотой плащ. В этот день она направляется по небу к тому кольцу, внутри которого лежат Средние Миры.

В этот день она направляется по небу своими неизведанными путями…

Туда, в миры Жизни и Смерти, миры, которые она когда-то знала.

Теперь же одни говорят, что ее имя — Жалость, другие — что Жажда. Но ее тайное имя — Изида. Ее тайная душа — пыль.

… Евнух, священник высшей касты, ставит тонкие свечи перед парой старых башмаков.

… Собака треплет грязную перчатку, которая видела много лучших веков.

… Северный Ветер ударяет по крохотной серебряной наковальне своими пальцами — деревянными молоточками. На металл ложится дорожка голубого света.

Место Сокровенных Желаний

Принц Имя Которому Тысяча идет по берегу моря и над морем. Другой разумный обитатель этого мира, по которому он идет, не уверен, создал ли его Принц или открыл.

Это происходит потому, что никогда нельзя быть уверенным, создает ли мудрость или просто находит, а Принц — мудр.

Он идет вдоль берега. Его следы начинаются в семи шагах позади него. Высоко наверху над его головой висит море.

Море висит над его головой, потому что море ничего не может с этим поделать. Мир, внутри которого он идет, создан таким образом, что кто бы ни приблизился к нему с любой стороны, он покажется приблизившемуся миром, полностью лишенным суши. Если ему, однако, придет в голову опуститься в глубину моря, окружающего этот мир, он вынырнет с другой стороны вод и войдет в атмосферу планеты. Опустившись еще ниже, он достигнет суши. Идя по этой суше, он сможет обнаружить другие водоемы, окруженные землей, под морем, которое висит в небе.

Огромное море течет примерно на тысячу футов над головой. Яркие рыбы плавают по его дну, как подводные создания. А внизу, на земле, все сверкает.

Говорят, что такой мир, как этот, безымянный, с морем вместо неба, не может существовать. Те, кто говорит это, ошибаются. Если подумать о бесконечности, остальное станет совсем легко.

Принц Имя Которому Тысяча — единственный в своем роде. Он помимо всего прочего умеет телепортировать, а это встречается еще реже, чем мастер темпоральной фуги. По правде говоря, он один такой. Он может переносить себя в ничтожные доли секунды в любое место, которое он сможет себе представить.

А у него очень живое воображение. Считая, что любое место, о котором вы только можете подумать и какое можете себе представить, существует где-то в бесконечности, он в состоянии отправиться туда, если ему придет в голову подумать о нем. Некоторые теоретики утверждают, что, когда Принц представляет себе какое-нибудь место и желает попасть туда, это на самом деле есть акт созидания. Никто не может найти его, тогда вполне возможно, что на самом деле он просто делает так, что это происходит. Однако если подумать о бесконечности — остальное станет совсем легко.

Принц не знает, не имеет ну ни малейшего представления о том, где находится этот мир, по крайней мере по отношению к остальной вселенной. Да ему это и безразлично. Он может уходить и приходить, когда только пожелает, беря с собой кого пожелает.

Однако сейчас он один, потому что хочет навестить свою жену.

Он стоит на берегу моря, под морем, и зовет ее по имени — а имя ей Нефита — и ждет, пока легкий ветерок не обовьет его с моря, называя имя, которое является его именем.

Тогда он склоняет голову и чувствует ее присутствие вокруг себя.

— Как живется тебе, любимая? — спрашивает он.

В воздухе раздается сдавленное рыдание, прерываемое монотонным блеском прибоя.

— Хорошо, — слышится ответ. — А тебе, мой повелитель?

— Лучше я буду правдив, чем вежлив, и отвечу «плохо».

— Оно все еще плачет в ночи?

— Да.

— Я думала о тебе, когда струилась и текла. Я создала птиц, чтобы они были со мной в воздухе, но их крики или резки, или печальны. Что могу я сказать тебе, чтобы быть вежливой, а не правдивой? Что я не устала от этой жизни, которая не жизнь? Что я не мечтаю больше стать женщиной, а не просто дыханием, цветом, движением? Что я не мечтаю дотронуться до тебя и почувствовать твое прикосновение к моему телу? Ты ведь знаешь, что я могу сказать, но ни один бог не обладает всемогуществом. Мне не следовало бы жаловаться, но я боюсь, мой повелитель, я боюсь того сумасшествия, которое иногда находит на меня. Никогда не спать, никогда не есть, никогда не дотронуться до твердого предмета. Как долго это уже продолжается?..

— Много веков.

— … Я знаю, что все жены — ведьмы по отношению к своим мужьям, и поэтому прошу у тебя прощения. Но кому еще могу я пожаловаться и посетовать, как не тебе?

— Хорошо сказано, моя Нефита. Хотел бы я обнять тебя вновь, потому что я тоже одинок. Но ты ведь знаешь, я пытался это сделать.

— Да. Когда ты победишь То Что Плачет, ты призовешь к порядку Анубиса и Озириса?

— Конечно.

— Пожалуйста, не уничтожай их сразу же, если они могут помочь мне. Смилостивься над ними немного, если они отдадут меня тебе обратно…

— Возможно.

— …потому что я так одинока. Я бы так хотела, чтобы мне можно было уйти отсюда.

— Ты захотела себе мир, окруженный водой, чтобы выжить. Ты потребовала целый мир, чтобы заниматься им и не скучать.

— Я знаю, знаю…

— Если бы Озирис не был таким мстительным, все могло бы быть по-другому. А сейчас, ты ведь знаешь, я должен буду убить его, как только решу вопрос с Безымянным.

— Да, я знаю, я согласна. Но Анубис?

— Время от времени он пытается убить меня, что не так уж и важно. Может быть, я прощу его. Но моего Ангела с головой птицы — никогда.

Принц Имя Которому Тысяча (среди прочих имен) садится на камень и смотрит в воду, а потом вверх, в море. Огни лениво плещутся над его головой. Высокие вершины гор уперлись своими пиками в бездонную глубину. Свет — бледный и рассеянный, как будто отовсюду. Принц кидает плоский камешек таким образом, что он делает блинчики на воде перед ним.

— Расскажи мне опять о днях той битвы, тысячу лет тому назад, — говорит она, — о днях, когда он пал, тот, кто был твоим сыном и твоим отцом, самым могущественным воином, когда-либо существовавшим, чтобы бороться за шесть рас людских.

Принц безмолвно глядит на воду.

— Зачем? — наконец спрашивает он.

— Потому что каждый раз, когда ты рассказываешь об этом, ты непременно предпринимаешь какое-нибудь новое действие.

— …И оно оканчивается новой неудачей, — возражает Принц.

— Расскажи же, — просит она.

Принц вздыхает, и небеса, в которых плавают яркие рыбы с прозрачными животами, ревут над его головой. Он вытягивает вперед руку, и камешек вываливается из нее в море. Ветер затихает и возвращается, лаская его.

Он начинает рассказывать.

Ангел Дома Огня

Вверх смотрит Анубис, видя смерть. Смерть — это тень черной лошади, которую отбрасывает она.

Анубис смотрит, схватившись за свой посох обеими руками.

— Хайль, Анубис, Ангел Дома Мертвых, — раздается голос, глубокий и вибрирующий, как песня, разносящаяся по Большому Залу.

— Хайль, — мягко отвечает Анубис, — Повелитель Дома Огня, которого нет больше.

— У тебя здесь все как-то переменилось.

— Прошло много времени, — говорит Анубис.

— Ты прав.

— Могу я спросить, как твое здоровье сейчас?

— Я нахожу его вполне удовлетворительным, как и всегда.

— Могу я спросить, что привело тебя сюда?

— Да. Можешь.

Наступает пауза.

— Я думал, что ты мертв, — говорит Анубис.

— Я знаю.

— Однако я рад, что тебе удалось остаться в живых после той смертельной резни.

— Я тоже. Много веков заняло у меня возвращение из того места, куда я был закинут в результате такого идиотского использования молота. Как ты знаешь, я отступил во внекосмическое пространство за мгновение до того, как Озирис нанес свой удар, который разбивает солнца. И меня закинуло дальше, чем я намеревался, в мир, который не является миром.

— И что ты делал все это время?

— Возвращался.

— Ты один, Тайфун, из всех богов мог выжить после такого страшного падения.

— Что ты пытаешься сказать?

— Сет Разрушитель, твой отец, погиб в этой битве.

— Айииииии!

Анубис затыкает себе уши и закрывает глаза, не обращая внимание на то что, что посох падает на пол. Крик, звучащий по всему Залу, — это раздирающий душу крик, получеловеческий, полузвериный, и его больно слушать даже с зажатыми ушами.

Через некоторое время наступает тишина, и Анубис открывает свои глаза и опускает руки. Тень сейчас меньше и ближе.

— Как я понимаю, Безымянный тоже был уничтожен в это же время?

— Я не знаю.

— Тогда что стало с твоим господином Тотом?

— Он отрекся как Повелитель Жизни и Смерти и ушел за пределы Средних Миров.

— В это трудно поверить.

Анубис пожимает плечами.

— Это факт жизни и смерти.

— Зачем он так поступил?

— Не знаю.

— Я хочу видеть его. Где мне найти его?

— Не знаю.

— Ты не слишком услужлив, Ангел. А теперь скажи мне, кто управляет всем в отсутствие моего брата, твоего господина?

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Ну-ну, собачья морда, ты достаточно пожил на этом свете, чтобы ответить на простой вопрос. Кто контролирует потоки энергии?

— Дом Жизни и Дом Мертвых, кто же еще?

— «Кто же еще», вот как! И кто же сейчас управляет Домом Жизни?

— Естественно, Озирис.

— Понятно…

Тень вновь надвигается, становится больше.

— Собачья морда, — говорит Тайфун, и тень лошади неспокойна, — я подозреваю заговор, но я никогда не убиваю по одному только подозрению. Мой отец умер и требует мщения, а если и моему брату была причинена несправедливость, то и здесь прольется кровь. А сейчас отвечай мне быстро, не задумываясь. Ты можешь сказать больше, чем хотел бы. Так вот, выслушай меня: я знаю, что больше всего на свете ты боишься меня. Ты всегда боялся тени лошади, и ты правильно делал, что боялся. Если эта тень упадет на тебя, Ангел, ты прекратишь свое существование. И следа от тебя не останется. А она упадет на тебя, если ты имел отношение к вещам, которые я не одобряю. Я ясно высказался?

— Да, могущественный Тайфун. Ты — единственный бог, которому я поклоняюсь.

Внезапно Анубис прыгает, с воем, а в правой руке его неожиданно сверкает уздечка.

Тень от копыта проходит совсем рядом с ним, и он падает на пол. Тень падает на сверкающую серебряную уздечку, и она исчезает.

— Анубис, ты глупец! Зачем ты пытался связать меня?

— Потому что ты заставляешь меня бояться за свою жизнь, о Повелитель!

— Не сметь подыматься! Не шелохнись или превратишься в ничто! Единственная причина, по которой ты мог бы бояться меня, это чувство вины.

— Это не так! Я боялся, что ты можешь неправильно понять и напасть на меня, не разобравшись. Я не хочу превращаться в ничто. Я хотел связать тебя для самозащиты, чтобы я мог предоставить тебе факты, а потом отпустить. Потому что я признаю, что мое положение с первого взгляда представляет меня виноватым.

Тень двигается и падает на вытянутую руку Анубиса. Правая рука иссыхает и становится неподвижной, обвисая.

— Никогда ты не сможешь заменить эту руку, которую ты поднял на меня, шакал! Сделай себе новую — и она тоже иссохнет. Приставь металлическую руку — и она откажется служить тебе. Я оставляю тебе лишь левую руку за твой проступок. Я соберу факты — все факты — сам. Если ты виновен в том, в чем я сейчас почти уверен, что ты виновен, я буду судьей, присяжным и палачом в одном лице. Знай, ни серебряная уздечка, ни золотые поводья не остановят Тайфуна. И знай, что, если вся моя тень упадет на тебя, не останется даже пыли. Скоро вернусь я в Дом Мертвых, и если что-нибудь будет не в порядке, новый пес будет править здесь.

Огонь загорается по краям черного силуэта. Он ревет, вырываясь вперед, как бы намереваясь нанести еще один удар, пламя ярко пылает, и вот Анубис остается один на полу Большого Зала.

Он медленно встает и поднимает посох левой рукой. Его красный язык высовывается, спотыкаясь, он идет к своему трону. Огромное окно появляется в воздухе, и он смотрит в него на Создание Жизни.

— Озирис! — говорит он. — Дьявол жив.

— Что ты хочешь этим сказать? — слышит он в ответ.

— Сегодня тень лошади упала на меня.

— Это плохо. В особенности сейчас, когда ты послал своего нового посланника.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть свои способы. Но и я сделал то же самое, впервые, и это мой сын, Гор. Надеюсь, что мне удастся отозвать его вовремя.

— Да, мне всегда нравился Гор.

— А как с твоим посланником?

— Я не буду отзывать его. Мне было бы очень любопытно посмотреть, как Тайфун попробует уничтожить его.

— Твой Оаким — кто он на самом деле? Кем он был?

— Это мое дело.

— Если… если окажется, что он тот, кем, я думаю, он может быть, — а ты знаешь, кого я имею в виду, — отзови его, пес, или между нами никогда не будет мира, если оба мы вообще останемся при этом живы.

Анубис усмехается.

— А был ли между нами когда-нибудь мир?

— Нет, — отвечает Озирис, — раз уж зашел такой откровенный разговор.

— Но Принц действительно начал угрожать нам в первый раз, он грозил, что покончит с нашим правлением.

— Да, уже двенадцатый год на исходе, и мы должны действовать. Может быть, пройдут века, как он говорил, прежде чем он выступит против нас. Но выступит он непременно, потому что он всегда держит свое слово. Кто знает, однако, что у него на уме?

— Не я.

— Что случилось с твоей правой рукой?

— Тень упала на нее.

— Так вот, оба мы погибнем под этой тенью, если ты не отзовешь своего посланника. Появление Тайфуна полностью все изменило. Мы должны связаться с Принцем, попытаться договориться с ним, упросить его.

— Он слишком умен, чтобы быть обманутым фальшивыми обещаниями, и ты недооцениваешь Оакима.

— Может быть, нам надо договориться с ним по-честному, не восстанавливать его, само собой…

— Нет! Мы восторжествуем!

— Докажи это, заменив свою руку такой, которая работала бы!

— Я сделаю это.

— Прощай, Анубис, и помни — даже фуга бессильна против Ангела Дома Огня.

— Я знаю. Прощай, Ангел Дома Жизни.

— Почему ты называешь меня моим древним именем?

— Потому что ты боишься, что возвращаются старые времена, Озирис.

— Тогда отзови Оакима.

— Нет.

— Тогда прощай, глупый Ангел, падший из падших.

— Адье.

И окно заполняется звездами и энергией, пока не закрывается полностью от движения левой руки между пламенем чаш.

Молчание наступает в Доме Мертвых.

Наброски

… Евнух, священник высшей касты, ставит тонкие свечи перед парой рваных башмаков.

… Собака треплет грязную перчатку, которая видела много лучших веков.

… Северный Ветер ударяет по крохотной серебряной наковальне своими пальцами — деревянными молоточками. На металл ложится дорожка голубого света.

Явление Железного Генерала

Вверх смотрит Оаким, видя Железного Генерала.

— Где-то в глубине моей души я чувствую, что должен знать о нем, — говорит Оаким.


— Перестань, — говорит Брамин, трость и глаза которого сверкают зеленым огнем. — Все знают о Генерале, который скачет в одиночку. По страницам истории раздается топот его боевого коня Бронзы. Он летал в эскадрилье Лафайэта. Он бился, удерживая Джарамскую долину. Он помогал оборонять Сталинград лютой зимой. С горсткой друзей он пытался захватить Кубу. На каждом поле сражения он оставлял частичку самого себя. Он разбил свой лагерь в Вашингтоне, когда настали тяжелые времена, пока более великий генерал не попросил его уйти. Он был побежден в битве при Литл-Роке, а в Беркли ему плеснули в лицо кислотой. Он был в черных списках, потому что когда-то состоял членом подполья. Все правые дела, за которые он сражался, давно похоронены, но частичка его умирала каждый раз, когда появлялось новое дело, за которое он бросался в бой. Он выжил, каким-то чудом пережив свой век, с искусственными конечностями и с искусственным сердцем и венами, со вставленными зубами и стеклянными глазами, с пластинкой в черепе и костями из пластика, с кусочками проволоки и фарфора внутри тела, пока, наконец, наука не научилась делать все это лучше, чем то, с чем человек появлялся на свет. Его вновь собрали, кусочек за кусочком, пока в следующем веке он не стал превосходить любого человека из плоти и крови. И вновь он бился в повстанческих отрядах, и вновь его разбивали на мелкие кусочки в войнах, которые отдельные миры вели против федерации. Он всегда в каком-нибудь черном списке, он играет на своем банджо и не обращает внимания на это, потому что он поставил себя вне закона, всегда подчиняясь его духу, а не букве. Много раз он заменял металлические части своего тела и вновь становился полноценным человеком, но всегда бросался на помощь, как бы далеко она ни требовалась — и тогда вновь он терял свою человечность. Он резко спорил с Троцким, который объяснял ему, что писателям мало платят, он одно время поддерживал Фиделя Кастро — и понял, что юристам тоже платят мало. Почти всегда его побеждают, и используют, и пользуются им, но ему это все равно, потому что его идеалы значат для него больше, чем его плоть. Теперь же, конечно, дело Принца Имя Которому Тысяча не очень кое-кому нравится. Из того, что ты говорил, я понял, что те, кто против Дома Жизни и Дома Мертвых, будут считаться сторонниками Принца, которому никакие сторонники не нужны, хотя это и не имеет значения. Я также рискну высказать предположение, что Генерал будет поддерживать его, так как для него Принц является меньшинством — один против всех. Генерала можно победить, но его никогда нельзя уничтожить, Оаким! А вот и он. Спроси его сам, если желаешь.

Железный Генерал спешивается со своего коня и стоит сейчас перед Оакимом и Брамином, как железная статуя в десять часов вечера, летом, когда нет луны.

— Я увидел твой маяк, Ангел Седьмого Поста.

— Увы, этот титул исчез вместе с постом, сэр.

— Тем не менее я признаю права правительства в изгнании, — говорит Генерал, и голос его настолько красив, что его можно слушать годами.

— Благодарю вас. Но я боюсь, что вы пришли слишком поздно. Этот Оаким, который является мастером темпоральной фуги, я чувствую, уничтожит Принца, и таким образом уничтожит всякую надежду на наше возвращение. Разве не так, Оаким?

— Конечно.

— Если, конечно, нам не удастся найти Героя, — говорит Брамин.

— Вам не надо его больше искать, — говорит Генерал. — Лучше будет, если ты сдашься мне прямо сейчас, Оаким. Я говорю это, не питая к тебе враждебных чувств.

— А я отвечаю, не питая никаких чувств: убирайся к дьяволу! Если каждый твой кусочек уничтожить, на свете не останется больше Железного Генерала, и никогда больше его не будет. Я считаю, что такой возмутитель спокойствия, как ты, подлежит полному уничтожению, а я нахожусь здесь.

— Многие так думали, а я все еще жду.

— Тогда не жди больше, — говорит Оаким и двигается вперед. — Время здесь, оно ждет, когда его заполнят.

В этот момент Бронза встает на задние ноги, и шесть бриллиантов сверкают среди разноцветного мира Блиса.

Предсказатель города Лигламенти

Гор отправился в Средние Миры и появился на Мире Туманов, который его обитатели называют Д’донори, что означает Планета Удовольствий. Когда он сходит со своей колесницы, которая пересекла холодную и безвоздушную ночь, он слышит, в сильных туманах, которые покрывают всю Д’донори, звуки битвы вокруг себя.

Убив голыми руками трех рыцарей, которые наткнулись на него, он подходит наконец к высоким стенам города Лигламенти, монархи которого в прошлом имели основания полагать, что он — бог, доброжелательно относящийся к их процветанию.

Д’донори — мир, который, хотя и находится внутри прибоя энергий, никогда не был подвержен чуме, войнам, голоду, ограничивающим численность населения на других мирах. Это происходит потому, что обитатели Д’донори сами решают свои проблемы. Ведь Д’донори состоит из маленьких городов-государств и герцогств, которые беспрестанно воюют друг с другом, объединяясь только для того, чтобы уничтожить всякого, кто пытается объединить их навсегда.

Гор приближается к огромным воротам Лигламенти и ударяет в них кулаком. Гудящий звук проносится по всему городу, ворота сотрясаются.

Часовой низко опускает факел, чтобы высветить сумрак, и посылает вниз стрелу, которая, конечно, не попадает в цель, потому что Гор может прочесть мысль напавшего на него и отклонить полет стрелы. Когда стрела свистит мимо, он отступает в сторону, так, чтобы оказаться в луче света.

— Открой ворота, или я снесу их с петель! — громко кричит он.

— Кто ты такой, что ходишь в одной набедренной повязке без оружия и приказываешь мне?

— Я — Гор.

— Я не верю тебе.

— Тебе осталось жить меньше минуты, если ты не откроешь мне ворота. Твоя смерть будет доказательством того, что Гор не лжет. Потом я вышибу эти ворота и войду по твоему трупу в поисках твоего господина.

— Подожди! Если ты действительно Гор, то пойми, что я только исполняю свои обязанности и выполняю приказ моего господина. Не считай меня еретиком только потому, что я отказываюсь впустить каждого, кто может назваться Гором. Откуда я знаю, что ты не враг, который говорит это с целью обмануть меня?

— Неужели хоть один враг осмелится на такую глупость?

— Может быть. Потому что почти все люди — глупцы.

Гор пожимает плечами и опять поднимает свой кулак.

Вибрирующий музыкальный звук на одной ноте разносится в воздухе — и ворота Лигламенти начинают дрожать на петлях, а часовой — в своих доспехах.

Гор в этот момент стал больше, достиг почти трехметровой высоты. Его набедренная повязка — цвета крови. Факел горит где-то у его ног. Он отводит кулак как для удара.

— Подожди! Я впущу тебя!

Гор опускает кулак, и музыка затихает. Его рост уменьшается на одну треть.

Часовой что-то делает, ворота открываются, и Гор входит в Лигламенти.

Дойдя наконец до окруженного туманом дворца его монарха, Лорда Дилвит, Герцога Лиглы, Гор узнает, что весть о его прибытии уже проникла в эти стены. Торжественный чернобородый Герцог, корона которого когда-то была вделана в его череп, выдавливает из себя такую улыбку, на которую только способен, то есть показывает двойной ряд зубов под тонкими губами. И слегка кивает.

— Ты действительно Гор? — спрашивает он.

— Да.

— Говорят, что каждый раз, когда бог Гор проходит здесь, его трудно бывает узнать.

— Ничего удивительного, — говорит Гор. — Просто чудо, что вы в таком тумане узнаете друг друга.

Дилвит хрипит, что является для него эквивалентом смеха.

— Верно, часто мы не узнаем сами себя и по ошибке убиваем наших людей. Но каждый раз, когда приходит Гор, царствующий монарх испытывает его. В прошлый раз…

— …в прошлый раз для Лорда Бульваг я послал деревянную стрелу сквозь толстый куб мрамора, так что ее конец торчал с другой стороны.

— Ты помнишь?

— Конечно. Я — Гор. У тебя еще сохранился этот куб?

— Да. Конечно.

— Тогда отведи меня к нему.

Они входят в освещенный факелами Тронный Зал, где лохматые шкуры хищников предлагают единственное разнообразие при взгляде на стены, увешанные сверкающим оружием. На небольшом пьедестале слева от трона стоит серо-оранжевый мраморный куб, из которого торчит стрела.

— Вот он, видишь, — говорит Дилвит, указывая рукой.

Гор приближается и оглядывает его внимательно.

— На этот раз я сам придумаю для себя испытание. Я достану тебе стрелу обратно.

— Ее легко можно вытащить. Это не ис…

Гор поднимает правую руку на уровень плеча и резко наносит удар вперед и вниз, ударяя кулаком по камню, который раскалывается на мелкие осколки. Потом берет стрелу и подает ее Дилвиту.

— Я — Гор, — говорит он.

Дилвит берет стрелу, подбирает и осматривает осколки мрамора.

— Ты действительно Гор, — соглашается он. — Чем мы можем служить тебе?

— Д’донори всегда по справедливости славился своими предсказателями. Предсказателей Лигламенти часто называли самыми лучшими. Следовательно, я хочу поговорить с твоим главным предсказателем, так как у меня есть несколько вопросов, на которые мне нужны ответы.

— Тогда надо говорить со старым Фрейдагом, — предлагает Дилвит, отряхивая каменную пыль со своего красного и зеленого пояса. — Он один из великих, это так, но…

— Что — но? — спрашивает Гор, уже прочитав мысль Дилвита, но тем не менее вежливо ожидая.

— Он, Великий Гор, читает будущее по внутренностям, но никакие другие, кроме человеческих, не подходят ему. А мы редко держим пленников, так как это может недешево обойтись, а добровольцев на такое дело найти еще труднее.

— Нельзя ли уговорить Фрейдага погадать по внутренностям какого-нибудь животного в этом одном-единственном случае?

Вновь Гор читает мысли и вздыхает.

— Конечно, о Великий Гор, но тогда он не сможет гарантировать тот же уровень восприятия.

— Интересно, почему так?

— Я не могу ответить на это, о Могущественный Гор, потому что сам я не предсказатель, хотя моя мать и сестра обладали даром ясновидения, но из всех предсказателей скотологисты самый странный народ. А теперь возьмем Фрейдага. Он, очевидно, близорук, как он сам говорит, а это означает…

— Достань ему все необходимое для гадания, а потом сообщи, когда он сможет отвечать на мои вопросы! — приказывает Гор.

— Да, Благородный Гор. Я немедленно пошлю отряд на поиски, так как вижу, что ты очень торопишься.

— Очень.

— …И у меня как раз есть сосед, которого давно пора научить правильно соблюдать границы!

Дилвит одним прыжком садится на свой трон и, протягивая руку вверх, снимает рог, который висит над ним. Три раза подносит он его к губам и дует, пока щеки его не становятся красными, а глаза не вылезают из орбит. Потом он вешает рог на место и в изнеможении откидывается на спинку трона.

— Военачальники будут здесь через минуту, — с трудом дыша, объявляет он.

Через минуту слышится стук копыт, и три воина в доспехах, верхом на похожих на единорога голинди скачут, скачут, скачут вокруг тронного зала, пока Дилвит не поднимает руку и не кричит:

— Набег! Набег, мои любезные! На Юскига Рыжего. Полдюжины пленных нужны мне от него до того, как туман посветлеет утренней зарей!

— Ты сказал «пленных», Господин? — спрашивает один из черно-коричневых.

— Ты понял правильно.

— До зари!

Поднимается вверх копье.

Они делают круг по залу и отбывают.

Следующим утром Гора будят и сопровождают в комнату, где лежат шестеро голых людей, руки которых связаны за спиной, а ноги на уровне лодыжек и тела которых покрыты ссадинами и ушибами. Комната небольшая, холодная и освещена только четырьмя факелами: из ее единственного окна видна стена тумана. Множество листов ежемесячного журнала «Лигла таймс» расстелены по полу, покрывая его полностью. Прислонившись к подоконнику, высокого роста старик с розовым лицом, впалыми щеками, нервно дергаясь, затачивает на мокром бруске несколько кинжалов. Его выцветшие глаза смотрят на Гора, и он одобрительно кивает.

— Как я понимаю, у тебя есть несколько вопросов, — говорит он, тяжело хватая воздух ртом перед каждым последующим словом.

— Ты понимаешь правильно. Я хочу задать три вопроса.

— Только три, Святой Гор? Это означает, что потребуется только один комплект внутренностей. Неужели бог, такой мудрый, как ты, не имеет больше вопросов? Раз уж у нас есть необходимый материал, просто стыдно не использовать его. Прошло так много времени с тех пор…

— Тем не менее я желаю задать оракулу только три вопроса.

— Ну что ж, хорошо, — вздыхает Фрейдаг. — В таком случае, мы используем его. — Он указывает кинжалом в сторону седобородого человека, темные глаза которого неотрывно смотрят прямо в его глаза. — Его зовут Болтаг.

— Ты знаешь его?

— Он мой дальний родственник, к тому же он главный предсказатель Лорда Юскига, шарлатан, конечно. Мне повезло, что наконец-то он попал мне в руки.

Тот, кого зовут Болтаг, плюет на раздел «разное» в газете «Лигла таймс», когда произносятся эти слова.

— Ты жулик, о могущественный чтец по внутренностям! — говорит он.

— Лжец! — кричит Фрейдаг, подскакивая к нему и хватая за бороду. — Сейчас я покончу с твоей шарлатанской карьерой!

И он вспарывает ему живот. Сунув руку внутрь, он вытаскивает пригоршню кишок и разбрасывает их по полу. Болтаг кричит, стонет, лежа недвижно. Фрейдаг режет по изгибающейся длине кишок, перебирая их пальцами. Он приседает на корточки и наклоняется вперед.

— А теперь, что это за вопросы, сын Озириса? — спрашивает он.

— Во-первых, где мне найти Принца Имя Которому Тысяча? Во-вторых, кто посланник Анубиса? В-третьих, где он сейчас?

Фрейдаг бормочет и дует на дымящиеся на полу внутренности. Болтаг опять стонет и чуть шевелится.

Гор пытается прочитать мысли предсказателя, но они настолько туманны, что это все равно что смотреть из единственного окна этой комнаты.

Затем Фрейдаг начинает говорить.

— В Цитадели Марачек, в Центре Средних Миров, встретишься ты с тем, кто отведет тебя пред очи того, кого ты ищешь.

— Странно, — бормочет Болтаг, качая головой, — ты прочитал эту часть правильно. Но твое падающее зрение было затуманено… Этим кусочком ободочной кишки, которую ты по ошибке… положил вместе с другими…

Огромным усилием Болтаг перекатывается ближе, хватая ртом воздух.

— И ты… не сказал… Великому Гору… что ему грозят… страшные силы… и что в результате он будет побежден…

— Молчание! — вскрикнул Фрейдаг, — Я не приглашал тебя для консультаций!

— Это мои кишки, и я не желаю, чтобы над ними гадал жулик!

— Следующие два ответа неясны мне, дорогой Гор, — говорит Фрейдаг, рассекая еще одну кишку.

— Фальшивый колдун! — рыдает Болтаг. — Марачек также приведет его к посланнику Анубиса, имя которого написано моей кровью… там… на передовице журнала! Это имя… Оаким…

— Ах, лгун! — вскрикивает Фрейдаг, рассекая дальше.

— Подожди! — останавливает его Гор. Рука падает на плечо предсказателя. — Здесь твой коллега говорит правду, потому что я знаю, что в настоящее время его действительно зовут Оаким.

Фрейдаг замолкает, внимательно глядя на передовицу.

— Аминь, — соглашается он. — Даже любитель иногда может иметь прозрение.

— Значит, все-таки мне судьба встретиться с этим Оакимом, если я отправлюсь в это место — Марачек, — а я должен туда отправиться. Но как же все-таки насчет моего второго вопроса? Я хочу знать настоящее имя этого человека, которого называют Оакимом. Кем он был перед тем, как Повелитель Анубис дал ему это новое имя и послал его своим эмиссаром из Дома Мертвых?

Фрейдаг водит своей головой почти у самого пола, перемешивает кишки, лежащие перед ним, опять что-то режет.

— Это, Великолепный Гор, скрыто от меня. Оракул не желает открывать…

— Негодяй! — с трудом вскрикивает Болтаг. — …Это… здесь так ясно… видно…

Гор прослеживает за умирающей мыслью, и волосы поднимаются на его голове по мере того, как он прослеживает ее все глубже и глубже. Но имени он не может прочесть, потому что у колдуна кончились силы.

Гор закрывает глаза и дрожит, потому что имя это, которое он чуть было не уловил, внезапно исчезает совсем.

Когда Гор опускает руку, Фрейдаг опять стоит на ногах и, улыбаясь, смотрит на своего мертвого родственника.

— Шарлатан! — говорит он, фыркая и вытирая руки о передник.

Странная, маленькая, звериная тень шевелится на стене.

Оружие и Железный Генерал

Бриллиантовые копыта бьют в землю, поднимаясь, падая. Поднимаясь…

Оаким и Железный Генерал стоят лицом друг к другу, не двигаясь.

Проходит минута, затем три, и теперь уже копыта зверя по имени Бронза бьют землю с грохотом грома в центре ярмарки на Блисе, потому что с каждым ударом их сила увеличивается в два раза.

Говорят, что битва фуги и ее исход в основном предрешаются в самые первые моменты концентрации внимания, перед началом самой темпоральной фуги, в те самые мгновения, которые будут стерты с лица Времени исходом самой битвы; как будто их никогда не существовало вовсе.

Земля теперь уже дрожит от ударов Бронзы, и голубой огонь вырывается из его ноздрей, прямо на Блис.

Оаким сейчас весь блестит от пота, а пальцы Железного Генерала дергаются, особенно тот, на котором он носит кольцо из человеческой кожи.

Проходит одиннадцать минут.

Оаким исчезает.

Железный Генерал исчезает.

Бронза опять ударяет о землю, и тенты падают, рушатся здания, в земле появляются трещины.

Тридцать секунд назад Оаким стоит позади Генерала, и Оаким стоит перед Генералом, и Оаким, который стоит позади, который только что появился в это самое мгновение, сжимает обе руки вместе и поднимает их высоко над головой, чтобы нанести мощный удар по металлическому шлему… В то время как тридцать пять секунд назад Железный Генерал появляется позади Оакима того момента времени, отводит назад руку, затем резко выбрасывает ее вперед…

… в то время как Оаким тридцати секунд назад, видя себя в фуге, с занесенными наверх руками для удара, освобождается для того, чтобы исчезнуть, что он и делает, на десять секунд назад, где он готовится подражать своему будущему образу, глядя… как Генерал Тридцатипяти секунд тому назад отводит свою руку для удара и исчезает еще на двенадцать секунд назад. И все это потому, что осторожность во времени необходима, чтобы сохранить свое будущее существование…

Когда идешь вперед во времени…

Или назад…

… В то время, как все это время где-то, вероятно, сейчас…

Бронза вздымается на задние ноги и бьет копытами по земле, и город дрожит до основания.

… И Оаким сорока секунд до начала атаки, видя его появление, отправляется на двадцать секунд назад — таким образом завершая одну минуту вероятного времени битвы фуги, которая, собственно, может быть подвержена изменениям.

… Генерал сорока секунд до начала атаки отступает еще на пятнадцать секунд, чтобы напасть, в то время как его образ этого момента смотрит на него и отступает на восемь секунд…

Оаким одной минуты тому назад отступает на десять секунд…

Фуга!

Оаким за спиной Железного Генерала, атакуя, в минус семьдесят секунд, видит Генерала за спиной Оакима, в то время, как оба они видят его, а он видит их обоих.

Все четверо исчезают, с разницей в одиннадцать, пятнадцать, девятнадцать и двадцать секунд.

… и все это время где-то, вероятно, сейчас, Бронза поднимается на дыбы и бьет копытами землю, а волны землетрясения идут все дальше и дальше.

Начало их поединка остается прежним, и Генерал перед Генералом, и Оаким перед Оакимом стоят в фуге.

Пять минут и девять секунд в будущем двенадцать Генералов и девять Оакимов глядят друг на друга, застыв как в трансе… Восемь минут и шестнадцать секунд до начала атаки, сто двадцать три Оакима и сто тридцать один Генерал напряглись, выбирая момент…

Чтобы атаковать всем вместе в пределах этого мгновения, оставив себя из прошлого защищаться, и возможно, если это мгновение выбрано неправильно, пасть и таким образом кончить поединок. Опираясь на свои моментальные решения и интуицию, каждый выбрал именно это мгновение, как самое выгодное для того, чтобы обеспечить себе будущее и держать его в фокусе. В то время как армии Оакимов и Генералов сталкиваются в битве, земля начинает дрожать под их ногами, а канва самого Времени протестует против такого грубого с ним обращения. Начинает дуть ветер, и все вокруг них становится нереальным, колеблясь между бытием, сознанием и после-бытием. А где-то Бронза бьет своими бриллиантовыми копытами в континент и сжигает его лавинами огня. Окровавленные, с переломанными позвоночниками, трупы Оакимов и куски уничтоженных Генералов несутся в местах, далеких от сражения, и сдуваются ветром. Это вероятностные мертвые, потому что и теперь они не могли быть убиты в прошлом, а будущее не переделывается. Фокус фуги определяется этим напряженным мгновением, и они сталкиваются с такой силой, что перемены происходят по всей Вселенной, поднимающейся, сжимающейся, проходящей мимо, в то время как Время обманывает Историю, обводя ее вокруг событий.

Недалеко от места их схватки Бронза бьет копытами в землю, и где-то начинает разваливаться город. Поэт поднимает свою трость, но ее зеленый огонь не может затмить голубого огня, который вырывается из ноздрей Бронзы, как фонтан над миром. Теперь на Блисе осталось уже девять городов, и Время сжигает их. Здания, машины, трупы, дети, павильоны — все уносится ветром, раздувающим пламя, и они проносятся мимо ярмарки. Посмотрите, какие они разноцветные. Красный? Вот берега реки, над которыми висит зеленый пар и летят пурпурные камешки. Желтый, серый, черный город под тремя лимонно-желтыми мостами. Теперь море стало небом, в котором гуляют ураганные ветры. Запахи Блиса — дым и горелая плоть. Звуки — крики, звон, быстрый топот бегущих ног, как вина перед черной ночью, которая теперь придет, как потеря сознания.

— Прекратите! — кричит Брамин, становясь огромным, сверкающим великаном посреди этого хаоса. — Вы уничтожите весь мир, если не остановитесь! — кричит он, и голос его громыхает, как гром, и в нем слышится звон литавр и мощь труб.

— Штатские умирают! — кричит Мгновение Генерал.

Мгновение Оаким смеется.

— Какую разницу может иметь форма в Доме Мертвых?

Большая зеленая дверь начинает открываться в воздухе, материализуется, Брамин уменьшается в размерах.

Когда дверь распахивается настежь, они бегут к ней, глядя, как за дверью перекатываются большие волны океана.

Армии Оакима и армии Генерала тоже подхватывают волны Хаоса и несут ветрами перемен, пока их тоже, наконец, не доносит до зеленой двери, которая сейчас распахнута настежь, как сверкающий магнит-водоворот. Все еще продолжая сражаться, они влетают в нее, и их всасывает туда одного за другим.

Бронза начинает двигаться более медленно, когда дверь закрывается, но каким-то образом ей удается протиснуться сквозь нее, прежде чем Хаос возникает на том месте, где она только что была.

Затем рев и движение прекращаются, и весь мир Блис, кажется, вздыхает с облегчением. Многое на нем уничтожено, и люди умирают в эту минуту, которая может быть теми тридцатью секундами до того, как Оаким и Генерал начали фугу, которая сейчас уже не начнется на земле уничтоженной ярмарки, покрытой трещинами и дымящимися кратерами.

Среди сломанных арок, разрушенных башен, остатков зданий идет Спасение с обнаженной огненной шпагой. Лихорадка дня опускается на Блис из Домов Энергии, и где-то лает собака.

Гнев рыжеволосой

Мегра из Калгана бежит, полуослепленная, сквозь многоликую толпу. В это время раздается новый ужасный крик, вырывающийся из многих глоток. Холодный дикий ветер начинает дуть по разноцветной и разнообразной ярмарке. Оглядываясь назад, она видит знак, от которого не может оторвать глаза, и ноги ее начинают заплетаться среди обрушившихся тентов и хлопающих на ветру флагов.

Это Железный Генерал на спине Бронзы, скачущей вперед. Он опускается вниз, все медленнее и медленнее. Она читала о нем, слышала о нем, потому что он существует в апокалипсисах всех наций и народов.

Огромный зверь Бронза меняет направление, замедляя свой бег, замедляя его с каждым шагом, опускаясь на разрушенный павильон, где она оставила Оакима и Мадрака — воина-священника сражаться друг с другом. Она оглядывается в том направлении, но ее маленький рост мешает ей видеть в толпе — перед ее глазами лишь живая стена.

Потом она перестает видеть и Железного Генерала и продолжает протискиваться сквозь множество ног по направлению к павильону, где умер человек.

Сейчас она уже пользуется своей силой, чтобы проложить себе путь, и там, где другим было бы не протолкнуться, она двигается, как пловец среди водорослей рук и ног, машин с лицами и перьями, женщин с мигающими огоньками в грудях, мужчин со шпорами в суставах, обычных людей всех шести рас, женщин, у которых с музыкальной нотой все время вываливается одна голубая грудь, нотой, которая достигает крещендо, которую больно слушать, проходит рядом с человеком, который несет свое сердце рядом с собой в гудящей корзинке, она ударом отбрасывает в сторону существо, похожее на нераскрытый зонтик, которое в страхе пытается присосаться к ней своими щупальцами, пробирается сквозь толпу зеленых карликов, сворачивает на дорожку между павильонами, пересекает открытое пространство, где земля завалена пылью и соломой, она двигается между двумя павильонами, а вокруг нее свет постепенно начинает меркнуть, и она ударяет по чему-то небольшому, которое кругами летает над ее головой и верещит.

Тогда она поворачивается и видит зрелище, равного которому не видела до сих пор.

Там стоит красная колесница, с пустыми местами для лошадей, все еще дымящаяся от пыльного неба. Колеса ее проделали глубокие борозды в земле на расстоянии примерно трех метров. До этого следов нет вообще.

В колеснице стоит закутанная в плащ с капюшоном фигура высокой женщины с лицом, закрытым вуалью. Локон ее рыжих волос, с оттенком красного, как кровь, свисает вниз. Ее красивая рука, почти такая же красная, как и ногти, держит поводья, которые идут к ничему перед колесницей. Летящее создание, которое верещало над головой Мегры, и которое она ударила, сейчас сидит на ее плече, и безволосый хвост его дергается.

— Мегра из Калгана, — говорит голос, что ударяет ее как перчатка, усыпанная драгоценными камнями, — ты пришла ко мне, как я только пожелала.

И пар, который поднимается от колесницы, кружится вокруг красной женщины.

Тогда Мегра начинает дрожать, чувствуя, будто кусок черного льда, лежащего в межзвездном пространстве, дотронулся до ее сердца.

— Кто ты? — спрашивает она.

— Меня зовут Изидой, Матерью Праха.

— Зачем ты искала меня? Я знаю тебя, Леди, только по легендам.

Изида смеется, и Мегра протягивает руку и хватается за крепление павильона справа от себя.

— Я искала тебя, мой маленький кролик, чтобы наложить страшное заклятие.

— Но почему, Леди? Я ничего плохого не сделала.

— Может быть, и нет. Я могу ошибиться, хотя не думаю. Однако скоро я это узнаю. Мы должны подождать.

— Чего?

— Исхода битвы, которая, как я предвижу, скоро произойдет.

— Как ни приятно мне находиться в твоем обществе, я не могу ждать, какой бы благородной целью ты ни задавалась. Ты должна извинить меня. У меня есть дело…

— …Жалости! Я знаю.

И она опять смеется, а рука Мегры сжимается на металлической стойке, так что она подается под ее рукой и вырывается из павильона, который сильно кренится справа от нее.

Смех Изиды затихает в воздухе.

— Наглое дитя! Ты посмела поднять на меня руку?

— Если будет необходимо, хотя я сомневаюсь в этом, Госпожа.

— Тогда замри на месте, как статуя, на том месте, где стоишь!

И вместе с этими словами ведьма дотрагивается до рубиновой подвески на шее, луч света исходит из ее центра и падает на Мегру.

Борясь с параличом, который начинает ее охватывать, Мегра кидает металлический прут по направлению к Изиде. Он сверкает в воздухе, как серое колесо, острые пилы, диск, падая к колеснице.

Выронив вожжи и подняв руку, Изида продолжает держать свою подвеску, из которой сейчас вырываются лучи. Те падают на летящий вращающийся металл, который на мгновение сверкнул, как метеор, а потом исчез, и только расплавленный кусочек металла падает на землю рядом с колесницей.

В течение этого времени Мегра чувствует, что свободна от ледяного оцепенения, охватившего ее, и броском кидается к колеснице, ударяя в нее своим плечом, так что Изида оказывается сброшенной на землю, а ее служка скулит и верещит за большим колесом.

Мегра быстро подскакивает к ней, готовая ударить ребром ладони, видит, что вуаль упала, и мгновение колеблется, не решаясь ударить такую красоту: огромные черные глаза на овальном лице, сверкающем жизненной силой, ресницы, которые порхают, как крылья бабочки, достигая до самых бровей, зубы, розовые, как кожа, обнаженные во внезапной улыбке, которую иногда можно видеть, когда смотришь в огонь.

Темнота продолжает становиться все глубже, а ветер все сильнее, внезапно сотрясается сама земля, как от какого-то далекого удара.

Свет подвески вновь падает на Мегру, Изида пытается подняться на ноги, падает на колени и хмурится.

— Ох, дитя, что тебя ожидает! — говорит она, и Мегра вспоминает старые легенды, молится не только единственному богу существующей официальной религии, но и тому, который давно пал:

— Озирис, Повелитель Жизни, избавь меня от гнева твоей наложницы! Но если ты не услышишь моей молитвы, то я обращусь тогда к мрачному богу Сету, которого одновременно и любит и страшится эта Леди. Спаси мою жизнь!

А затем слова застревают у нее в горле. Теперь уже Изида стоит на ногах и смотрит на нее, а земля дрожит и сотрясается от бешеных ударов, и все небо и земля затянуты пылью. Вдалеке теперь можно видеть голубое сияние, и откуда-то доносится звук битвы двух армий. Раздаются крики, вопли, свист. Горизонт колеблется, будто омываемый волнами моря.

— Может быть, ты думаешь, — вскрикивает Изида, — что все это — ответ на твои кощунственные молитвы! Но ты ошибаешься! Я знаю, что не должна убивать тебя сейчас, но я сделаю с тобой нечто куда более страшное. Я дам тебе в дар то, что будет одновременно и великой человеческой мудростью, и самым большим человеческим стыдом. Потому что я узнала все, для чего и явилась на Блис, и должна отомстить! А сейчас пойдем со мной в колесницу! Живо! Этот мир может скоро прекратить свое существование, потому что Генерал не побеждает твоего любовника! Проклятье!

Медленно, неохотно подчиняются мускулы Мегры этому приказу, и она входит в колесницу. Рыжая Ведьма входит за ней и становится рядом, поправляя вуаль. Где-то далеко зеленый великан бросает на ветер слова, которые невозможно расслышать. Какие-то блестящие осколки кружатся повсюду на том месте, которое когда-то было ярмаркой. Все туманится, раздваивается, растраивается, одни образы исчезают, другие остаются. На земле появляются трещины и пропасти. Вдали рушится целый город. Маленький служка с визгом прячется в плаще ведьмы. Пыль исчезает, и ночь летит на них, как гром, и все разноцветное собирается вместе в тех местах, где вообще не должно быть никакого цвета. Изида поднимает поводья, и красное пламя поднимается над колесницей, ничего не сжигая, но окружая их рубиновым сердечником или языком феникса, и внезапно, пропадает всякое движение и звук его и все другие звуки, но теперь уже мир, который называется Блис, с его горестями, мешаниной, чумой и его спасением, лежит далеко позади них, как яркое отверстие колодца, в который они опускаются, и по краям которого сверкают уходящие звезды.

То Что Плачет в Ночи

В те дни, когда я правил
Как Повелитель Жизни и Смерти, —
говорит Принц Имя Которого Тысяча, —
в те дни
по просьбе людей
окружил я Средние Миры
океаном энергии,
с его прибоями, приливами и отливами,
чтобы все менялось вместе
с этим мирным океаном:
рождение,
рост,
смерть,
волны в нем;
Затем все это я отдал
под управление Ангелам,
создав Посты их
на границах
Средних Миров,
чтобы руки их управляли приливами
и отливами.
И много веков мы
провели так,
поддерживая жизнь,
смягчая смерть,
помогая росту, расширяя
берега этого огромного,
огромного
океана,
и все больше и больше
Внешних Миров
омывалось его прибоем
в короне из пены созидания.
Затем однажды,
мечтая в огромной пучине
такого мира,
который был храбр,
прекрасен,
но мертв и бесплоден,
не тронутый тогда еще
жизнью,
я разбудил что-то спящее
поцелуем прибоя,
который бился.
И я, боясь того, что проснулось,
кинулся вперед,
на меня
напало,
выйдя из чрева земли
пыталось меня уничтожить,
то, что пожрало жизнь той планеты,
спало в ней всю зиму,
потом поднялось,
голодное,
и стало жадно искать.
Кормясь приливами жизни,
оно проснулось.
Оно коснулось тебя, моя жена,
и не смог я
сохранить твое тело,
хоть оставил твое дыхание.
Оно упивалось, как человек вином,
Жизнью,
и все оружие
в моем арсенале
испробовал я
на это нечто, но он
не умер,
не отправился в небытие,
только
попытался улизнуть.
Я задержал его.
Забрав энергию
своих Постов,
я создал поле,
поле нейтральных энергий,
заключив
этот мир
весь, как в клетку.
Потому что, если б
оно вырвалось к планетам жизни,
оно бы пожрало их все,
и его
необходимо поэтому
было разрушить.
Я пытался его уничтожить,
но тщетно,
много раз я пытался
и каждый раз тщетно,
и все это время
он был моим пленником
на этом безымянном мире.
Затем в Средних Мирах
начался
хаос
от недостатка моего
управления
жизнью,
ростом
и смертью.
Велика была моя боль.
И новые я
начал строить Посты,
но медленно.
Я мог опять окружить их полем
энергии,
но не мог я
отпустить Безымянного.
И не было у меня такой силы,
такой силы,
чтобы и держать его в плену и
поддерживать Миры Жизни.
И вот
среди моих Ангелов
начались раздоры и разногласья,
и быстро пресек я их,
ко поплатился за это
их преданностью,
как знаю теперь.
Ты, моя Нефита,
была недовольна,
когда мой Отец,
рискуя гневом Ангела Озириса,
возвратился
из крайнего Среднего Мира,
чтобы познать
бесконечность любви,
которая есть разрушение.
Ты была недовольна,
потому что мой отец Сет,
самый могущественный
из всех, кто когда-либо жил,
был также
нашим сыном
в те давно минувшие дни,
нашим сыном
в те дни, в Марачеке,
после того, как я
сломал темпоральный барьер,
чтобы вновь
жить во всех временах
для мудрости Прошлого.
Не знал я тогда,
когда время прошло,
что стану отцом того,
кто моим отцом был, —
солнцеглазого Сета,
Властелина Звездного Посоха,
Носителя Перчатки,
Горного Наездника.
Ты была недовольна,
но ты
ничего не сказала ему,
и Сет
приготовил себя для битвы.
Ведь Сет никогда
не бывал побежденным,
и не будет.
И не было такой вещи,
которую он победить бы не взялся.
Он знал,
что Железный Генерал
был уничтожен
и развеян Безымянным.
И он не боялся.
Вытянув правую руку,
одел на нее он
Перчатку Энергии,
которая выросла тут же,
покрыв его тело,
оставив лишь одни глаза, что сверкали.
Потом он обулся,
надев башмаки,
которые ему позволяли
ходить по воде и по суше,
по воздуху тоже.
Затем черной лентой прикрепил
он к поясу
Звездный свой Посох,
непобедимое оружие,
выкованное слепыми кузнецами
Севера,
ведь только один он
сражаться мог.
Нет,
он не боялся.
Тогда он готов был
покинуть ту крепость,
где мы обитали,
опуститься на мир,
где жил Безымянный,
и ползал,
и тащился,
голодный и злой.
Тогда вдруг
другой его сын появился,
мой брат, мой Тайфун,
черная тень пустоты,
нуля,
чтобы ему разрешили
отправиться вместо него.
Но Сет отказался,
открыл он дорогу,
и сквозь пустоту
он отправился в мир тот.
И триста часов бились они
по старому исчислению Времени,
прежде чем Безымянный
начал слабеть.
С еще большей яростью
Сет нападать стал,
и ранил он его,
готовясь удар
нанести свой смертельный.
Он бился на водах с ним океанских,
под океаном,
он бился на суше,
и в воздухе
бился холодном,
на горных вершинах.
За ним он гонялся по всей
той планете,
готовя смертельный
последний удар.
Их страшная битва
уничтожила
два континента,
кипели вокруг океаны,
и пар поднимался
на небе,
заполнив его облаками.
И плавились скалы,
кололись
под лазерными лучами,
сверкавшими, как бриллианты,
в тумане
и паре.
И часто удерживал я Тайфуна,
который все порывался
к Отцу поспешить на помощь.
Затем,
когда отступил Безымянный
на высоту
в три мили
коброй дыма,
а Сет остался на месте,
одною ногою в воде,
а другою — на суше —
тогда эта жалкая тварь,
Ангел Дома Жизни —
Озирис проклятый,
привел в исполнение
свой замысел
страшный, предатель.
Когда еще Сет
наложницу выкрал его Изиду,
что потом родила ему
и меня, и Тайфуна,
Озирис поклялся,
что Сет
поплатится горько за это.
Заручившись поддержкой Анубиса,
Озирис
сжал часть поля
энергий,
как сжимают его,
чтобы вспыхнуло солнце сверхновой,
и нарушил
он в солнцах стабильность.
Я еле успел понять,
что случилось сейчас.
А Сет не успел.
Никогда еще
удар такой силы
на планету
направлен не был.
Он разрушил весь мир.
Я успел уйти,
переносясь
на много лет световых,
далеко.
Тайфун
попытался бежать
туда, за пространство,
где был его дом.
Но и он не успел.
И больше не видел я брата.
И тебя, дорогая Нефита.
Отца потерял я,
что был мне сыном,
брата
и тело моей жены,
но остался
в живых Безымянный.
Как-то
создание это
выжило после
удара
Молота Разбивающего Солнца.
Оглушенный,
нашел я его позднее
среди обломков мира,
как маленькое созвездие,
окруженное пламенем алым.
Я обвил его
паутиной энергий,
и, ослабнув,
оно рухнуло само в себя.
Тогда поместил я его
в тайное место,
за Миры Жизни,
где оно до сих пор в плену
в комнате,
где нету ни окон,
ни дверей.
Часто пытался я его уничтожить,
но не знаю,
что Сет обнаружил,
почему не покончил с ним
своим посохом,
если б не это несчастье.
И оно все живет и все плачет.
И если его хоть кто-нибудь выпустит
из плена,
то оно
может уничтожить
всю Жизнь,
что на Средних Мирах.
Вот почему
никогда я не бился
против тех узурпаторов,
что власть захватили,
и вот почему
не борюсь до сих пор.
Я должен остаться
надсмотрщиком вечным,
пока будет он для
Жизни угроза.
И не мог я предотвратить того,
что последовало дальше.
Ангелы многих Постов
развратились,
пока я отсутствовал, и
стали биться друг с другом,
чтоб первыми быть.
И войны Постов
длились примерно лет тридцать.
Озирис с Анубисом
все поделили,
что осталось,
между собой в самом конце.
Других же Постов
не осталось.
Теперь же, конечно, всем полем
великих энергий
стали править те двое,
подвергнув
Миры голоду,
войнам,
чуме,
чтоб баланса достичь,
которого легче достичь было
мирным путем
и с помощью
многих Постов.
Но они не могли
поступить иначе,
потому что боялись
многим открыть к Энергии доступ.
Они не хотели
ту власть уступить, себе что
захватили,
кому-то еще
и даже друг с другом
они не могли поделиться.
А я
все так же ищу,
как Безымянного мне уничтожить,
и когда это сделано будет,
использую я свою силу,
чтобы Ангелов своих сместить
из двух Постов остающихся.
Легко это будет мне сделать,
хоть новые руки
должны быть готовы,
чтоб воле моей поклониться.
Тем временем будет
ужасно,
коль руки, что столько добра творят
в мире,
уничтожены будут,
в то время как власть
вершится другими руками.
И когда
закончу я то, что
должен закончить,
использую я
энергию двух оставшихся станций,
чтоб тело твое
тебе вернуть,
моя Нефита.

И Нефита плачет у самого моря и говорит:

— Это слишком много! Этого никогда не будет!

И Принц Имя Которому Тысяча встает и поднимает вверх руку.

Внутри облака, которое возникает и колеблется перед ним, появляется силуэт женщины. Пот выступает у него на лбу, и силуэт делается более отчетливым. Тогда он делает шаг вперед, пытаясь обнять ее, но руки его смыкаются только на дыме, и в ушах звучит произнесенное его имя, а зовут его Тот.

Затем он остается один у моря, под морем, и свет на небе — это брюха рыб, которые пережевывают свою рыбью пищу.

Глаза увлажняются, и он извергает проклятье, потому что знает, что это в ее власти — прекратить ее собственное существование. Он зовет ее по имени, но не получает ответа, не слышит даже эха.

Тогда он узнает, что Безымянный умрет.

Он кидает камушек в океан, но камушек не возвращается.

Он скрещивает руки на груди и исчезает, а следы его ног остаются на песке и смываются морем.

Морские птицы кричат во влажном воздухе, и огромные рептилии вытягивают свои длинные шеи на тридцать футов вверх над волнами, качая головами, а потом опять исчезают в море, но уже в другом месте.

Марачек

А теперь обратите внимание на Цитадель Марачек в центре Средних Миров… Мертвое. Мертвое. Цвет — прах.

Это то место, которое часто посещает Принц Имя Которому Бог, чтобы завершить множество дел.

На Марачеке нет океанов. Здесь течет лишь несколько жалких ручейков, пахнущих как мокрые собаки, теплых и солоноватых. Солнце этого мира — очень усталая крохотная звезда, слишком себя уважающая или просто слишком ленивая даже для того, чтобы стать сверхновой и засверкать блеском славы, а вместо этого проливающая свой анемичный свет, от которого глубокие синие тени отбрасывают гротескные куски камней, стоящих на огромном желтом и оранжевом пляже, которым является весь Марачек, продуваемый со всех сторон ветрами, и звезды над Марачеком можно видеть в полдень, правда слабо, хотя вечером они светят с яркостью неона, ацетилена, фотовспышки над продуваемыми тусклыми равнинами, и почти весь Марачек плоский, хотя равнины дважды меняются в течение дня, когда ветры достигают своего максимума, наметая горы песка и сметая их, дробя песок все мельче и мельче, так что утренняя и вечерняя пыль целый день висит в воздухе, отчего сверху Марачек кажется еще более неприятным: все там под одну гребенку: горы постоянно изнашиваются и становятся ниже, камни все время приобретают разную форму под руками невидимого скульптора — ветра, и все вечно захоранивается, — такова поверхность Марачека, который, конечно, когда-то был славным, могущественным, плодородным и так далее, к этому заключению можно прийти, даже глядя на его сегодняшнее запустение, но на Марачеке осталось одно здание, Центр Средних Миров, которое сохранилось со старых времен и которое, несомненно, будет существовать так долго, как и сам этот мир, хотя, может быть, пески похоронят и вновь отстроят его много раз. Цитадель настолько старинна, что никто не может точно сказать, когда она была построена. Цитадель, которая может быть самым древним городом во Вселенной, разрушавшаяся и возрождавшаяся (кто знает сколько раз) на том же самом основании, фундаменте, возможно с самого воображаемого начала иллюзий, которая называется Временем, Цитадель, которая самим своим существованием показывает, что есть вещи вечные, независимые от того, в каком они находятся состоянии, о чем Брамин писал в «Городе Ископаемом»: «…всей сладости уничтожения не испытывали твои порталы; служить, существовать — вот вечный твой удел».

Цитадель Марачек-Карнак, в котором живут всякие твари, в основном насекомые и рептилии, которые пожирают друг друга и одна из которых (жаба) существует в данный момент времени под перевернутым кубком на старинном столе в самой высокой башне Марачека (северо-восточной), в то время как больное солнце поднимается над пылью и тусклостью, и звездный свет становится не так заметен. Это и есть Марачек.

Когда Брамин и Мадрак появляются там из дверей Блис, они усаживаются за этот стол, который сделан из единого куска розовой субстанции, неестественно выглядевшей и которую не может уничтожить само время.

Это то самое место, куда духи Сета и чудовищ, с которыми он дерется, переносятся в мраморной памяти уничтоженного и заново отстроенного Марачека, самого древнего и вечного города.

Брамин восстанавливает левую руку и правую ногу Генерала, он поворачивает его голову, так что теперь она снова смотрит в правильном направлении, затем делает какое-то приспособление на шее, чтобы голова держалась.

— А как поживает другой? — спрашивает он.

Мадрак поднимает правое веко Оакима и опускает его кисть.

— Наверное, шок. Интересно, вырывали ли кого-нибудь раньше из самого разгара битвы фуги?

— Насколько я знаю, нет. Мы, несомненно, открыли новый синдром: «усталость фуги» или «темпоральный шок» — можно назвать и так. Может быть, наши имена еще внесут в учебники.

— Что ты собираешься делать с ними? Ты в состоянии их оживить?

— Чего же тут сложного? Но только тогда они все начнут по новой и, вероятно, не остановятся, пока не уничтожат и этот мир.

— Не особенно много придется им здесь уничтожать. Может быть, нам заняться продажей билетов, а потом освободить их? Можем заработать кучу денег.

— О циничное чудовище, продавец индульгенций! Только монах мог придумать такой план!

— Вот еще. Мне подсказали его на Блисе, если ты помнишь.

— Верно, когда выяснилось, что игральная карта Жизни тоже может быть бита. Тем не менее в данном случае я думаю, что нам лучше отправить их каждого на свой мир, и пусть дальше разбираются сами.

— Тогда зачем ты привез их в Марачек?

— Я этого не делал, их вытянуло через дверь, когда я открыл ее. Сам я стремился в это место, потому что центра достичь легче всего.

— Тогда у меня нет больше предложений.

— Давай немного отдохнем, а этих двоих я погружу в транс. В конце концов, мы всегда можем открыть себе новый путь и уйти отсюда.

— Это будет вопреки моим этическим правилам, брат.

— Не говори мне об этике, нечеловечный ты человек! Поставщик лжи жизни, выбираемой человеком! Тоже мне святой!

— Все равно я не могу оставить человека умирать!

— Ну хорошо… Эге! Кто-то здесь был до нас и удушил жабу!

Мадрак поворачивает голову и смотрит на кубок.

— Я слышал рассказы о том, что много веков они могут выдержать в крохотных безвоздушных пространствах. Интересно, как долго находилась здесь эта? Если бы только она была жива и могла говорить! Подумай только о тех славных событиях, свидетелем которых она могла бы быть!

— Не забывай, Мадрак, что я поэт, и будь так добр, оставь свои замечания для тех, кто умеет лучше тебя разговаривать и рассказывать басни с непроницаемым лицом. Я…

Брамин подходит к окну.

— Кто-то идет, — говорит он. — Теперь мы можем с чистой совестью оставить здесь этих двоих.

На зубчатой стене, стоя как статуя, Бронза ржет, как паровой свисток, и бьет тремя копытами. Потом она выдыхает лазерные лучи в наступающий день, и ее глаза начинают моргать.

— Что-то приближается, хотя еще неощутимо, сквозь пыль и ночь.

— Так уходим?

— Нет.

— Я разделяю твои чувства.

Они ждут вместе.

Сексоскоп

Каждый знает, что некоторые машины умеют заниматься любовью, плотской, за метафизическими описаниями Святого Иакова, Механофила, который считает мужчину сексуальным органом машины, создавшей его, и чье существование необходимо, чтобы исполнилась судьба механизма, производящего поколение за поколением машиноподобных, совершая все модели механической эволюции через человека, до той поры, пока он не исполнит своего предназначения и не будет достигнуто совершенство, а вот тогда уже может произойти Великое Кастрирование. Святой Иаков, вне всякого сомнения, еретик. Было доказано в слишком большом количестве случаев, чтобы их здесь перечислить, что машине необходим род. Теперь, когда человек и машина часто обмениваются компонентами и целыми системами, для цельного существа можно начинать когда угодно и добиться любого соотношения человек-машина. Сам человек, орган предположительный, таким образом достигнет своего апофеоза через самопожертвование и искупление. Тогда можно больше не говорить о Великом Кастрировании и не задумываться о том, как бы отделить машину от ее создателя. Человек всегда остается частью Большой Картины.

Все знают, что машины занимаются любовью. Не в грубом смысле этого слова, конечно, как те мужчины и женщины, что по каким-то экономическим соображениям сдают свои тела на год или на два одной из компаний, чтобы быть присоединенными к машинам, когда их кормят внутривенно, дают изомерические упражнения, погружают их в сознание (или скорее отключают его) или подключают мозговые стимуляторы, которые обеспечивают правильные движения на период не более пятнадцати минут за сеанс, на кушетках клубов удовольствия и наслаждений (а часто в лучших домах и просто публичных заведениях) для развлечения других. Нет. Машины занимаются любовью через человека, но многие функции так перемешались, что они в основном занимаются духовной любовью.

А теперь подумайте о том уникальном феномене, который только что возник.

Плежер-Комп — компьютер удовольствий и наслаждений, который, как оракул, может отвечать на бесконечно большой круг вопросов, и делает это, но только в том случае и так долго, если вопрошавший будет правильно стимулировать его, то есть удовлетворять. Многие ли из вас входили в программирующий будуар, чтобы поставить и разрешить важнейшие проблемы, и не замечали при этом, как быстро течет время. Вот именно. Как кентавр наоборот: человек от талии вниз, он представляет собой лучшее из двух миров и их слияние в один. Это самая настоящая история любви, которая следует за всем нашим описанием, когда человек входит в комнату Вопросов, чтобы узнать у машины о своей любимой и ее чувствах. Это встречается повсюду и всегда, и часто не может быть ничего важнее. Но об этом позже.

Поручение

Это идет Гор, который, видя на стене Бронзу, останавливается и говорит:

— Открой эти дурацкие ворота, или я разобью их!

На что Брамин отвечает через стену:

— Я не закрывал их и открывать не собираюсь. Входи сам, как можешь, или ешь пыль.

Гор бьет ногой в ворота, и те падают, при этом Мадрак слегка удивляется, а Гор поднимается по витой лестнице в самую высокую башню. Войдя в комнату, он смотрит на поэта и священника-воина с некоторой угрозой, вопрошая:

— Кто из вас двоих отказался впустить меня?

Оба делают шаг вперед.

— Два дурака! Знаете ли вы, что я Бог Гор, только что пришедший из Дома Жизни?

— Извини, что на нас это не произвело потрясающего впечатления, Бог Гор, — говорит Мадрак, — но нас тоже сюда никто не впускал, и мы тоже вошли сами.

— Как вас зовут, мертвецы?

— Я — Брамин, к вашим услугам, конечно, смотря к каким…

— …А я — Мадрак.

— А! Я кое-что знаю о вас двоих. Почему вы здесь и что это за падаль на столе?

— Мы здесь, потому что мы не в другом месте, — говорит Брамин, — а на столе находятся два человека и одна жаба, и должен заметить, что любой из них лучше, чем ты.

— Неприятностей можно легко добиться, хотя, во что они выльются, не всегда можно предугадать, — говорит Гор.

— Могу я поинтересоваться, что привело так скудно одетого бога мести в это злосчастное место? — спросил Брамин.

— Ну конечно же, месть. Кто-нибудь из вас, бродяг, не видел недавно Принца Имя Которому Тысяча?

— Лично я отрицаю, причем говорю правду.

— Я тоже.

— Я пришел сюда в поисках его.

— Почему сюда?

— Оракул назвал мне это место. И хоть мне не очень хочется биться с героями, а я знаю вас как таковых, я считаю, что вы должны извиниться за тот прием, который здесь мне оказали.

— Справедливо, — говорит Мадрак, — потому что знай, что волосы наши стояли дыбом при виде недавней битвы, и за последние несколько часов мы утомились. Может быть, глоток доброго красного вина выразит наши чувства — тем более что во всем этом мире всего одна фляга его?

— Этого достаточно, если вино будет хорошим.

— Тогда подожди немного.

Мадрак достает свою фляжку с вином, делает глоток, чтобы показать, что вино не отравлено, оглядывает глазами комнату.

— Подходящий сосуд, сэр, — говорит он и поднимает перевернутый кубок, который лежит на столе.

Вытирает его чистой тряпкой, наливает вино и протягивает кубок богу.

— Благодарю тебя, священник-воин. Я принимаю его в том духе, в котором он был мне предложен. Что это была за битва, так взволновавшая вас, что вы даже забыли о хороших манерах?

— Это, кареглазый Гор, была битва на Блисе, между Железным Генералом и тем, кого называют Оакимом Скитальцем.

— Железный Генерал? Невозможно! Он мертв уже несколько веков. Я сам убил его!

— Многие его убивали. Но ни один не уничтожил.

— Эта куча металлического лома на столе? Неужели это действительно Принц Недовольных, который когда-то стоял передо мною как бог?

— Еще до того, как ты появился на свет, он был могуществен, — говорит Брамин, — и когда люди забудут о Горе, он все еще будет Железным Генералом. Это не имеет никакого значения, на чьей стороне он сражается. Выигрывает он или проигрывает, он — дух восстания, который никогда не может умереть.

— Мне совсем не нравятся эти разговоры, — говорит Гор. — Ведь если разобрать его по частям и уничтожить каждую часть в отдельности, а потом развеять пыль по всему космосу, он перестанет существовать.

— И это тоже было сделано. И много веков подряд его последователи собирали его, пока не собрали заново; этот человек, этот Оаким, похожего на которого я раньше не встречал, — продолжал Брамин, — высказал ту же мысль, что и ты, как раз перед сражением в фуге, которая сотрясла весь мир. Единственная причина, по которой они валяются таким образом — извини меня за то, что я не выбираю выражений, — на этом мире Марачека, это та, что я не позволяю им пробудиться из состояния темпорального шока.

— Оаким? Это и есть смертоносный Оаким?.. Да, могу в это поверить, приглядевшись к нему повнимательнее. Как вы думаете, кто он на самом деле? Такие герои не появляются просто так, из пустоты.

— Я ничего о нем не знаю, кроме того, что он настоящий силач и мастер фуги, который появился на Блисе в его последние дни, перед черным прибоем, — может, для того, чтобы ускорить его приближение.

— И это все, что ты о нем знаешь?

— Это все.

— А ты, могущественный Мадрак?

— Так же, как и я.

— Допустим, мы разбудим его и допросим?

Брамин поднимает свою трость.

— Только дотронься до него, и я буду оспаривать твое право присутствовать здесь. Он слишком опасен как индивид, а мы пришли сюда отдохнуть.

Гор кладет руку на плечо Оакима и слегка трясет его. Оаким стонет.

— Знай же, что жезл жизни также и копье смерти! — вскрикивает Брамин и одним движением пронзает жабу, которая сидит прямо у левой руки Гора.

Прежде чем Гору удается повернуться к нему, внезапно по комнате проходит порыв ветра — и жаба взрывается, превращаясь в какую-то огромную форму, сидящую в центре стола.

Его длинные золотистые волосы чрезвычайно густы, его тонкие губы раздвигаются в улыбке, его зеленые глаза смотрят на стол у его ног.

Принц Имя которому Жаба дотрагивается до красного пятна на своем плече и говорит Брамину:

— Разве ты не знаешь, что было написано: «Будь добр к птице и зверю»?

— Киплинг, — говорит Брамин, улыбаясь. — А также Коран.

— Изменяющий свою форму недоносок, — говорит Гор, — ты и есть тот, кого я ищу, называемый многими «Принц»?

— Должен признаться, что я ношу этот титул. И знай, что ты отвлек меня от медитации.

— Приготовься же встретить свою судьбу, — говорит Гор, вытаскивая стрелу, его единственное оружие, из-за пояса и ломая ее наконечник.

— Неужели ты думаешь, что я не осведомлен о твоих силах, брат?.. — говорит Принц, в то время как Гор поднимает наконечник стрелы, зажатый между большим и указательным пальцами.

— Неужели ты думаешь, брат, что я не знаю, что ты можешь увеличивать силой своего разума массу и скорость любого предмета в тысячу раз?

Что-то сверкает в руке Гора — и на другом конце комнаты раздается громкий треск, а Принц в это время неожиданно оказывается в двух футах слева от того места, где стоял раньше, и наконечник стрелы пронзает шестидюймовую металлическую плиту и продолжает свой полет в пыльное ветреное утро, в то время как Принц продолжает говорить:

— … и разве ты не знаешь, брат, что я с такой же легкостью могу перенестись на любое расстояние, как и та, с которой я избежал твоего удара? Да, даже покинуть Средние Миры?

— Не называй меня братом, — говорит Гор, поднимая вверх древко стрелы.

— Но ведь ты мой брат, — говорит Принц. — По крайней мере у нас одна мать.

Гор роняет древко на пол.

— Я тебе не верю!

— А как ты думаешь, откуда у тебя вообще силы бога. От Озириса? Косметическая хирургия могла дать ему голову цыпленка, а его наибольшие потуги принесли успехи в математике, но ты и я, оба умеющие изменять наш образ, — дети Изиды, Ведьмы Лоджии!

— Будь проклято имя моей матери!

Миг — и Принц уже стоит рядом с ним на полу комнаты и бьет его по щекам обратной стороной ладони.

— Я мог бы убить тебя сотню раз, если бы только пожелал, — говорит Принц, — пока ты стоишь здесь. Но я удержался, потому что ты — мой брат. У меня нет никакого оружия, потому что я в нем не нуждаюсь. Я не желаю никому вреда, потому что иначе жизнь стала бы мне слишком в тягость. Но не говори плохо о нашей матери, потому что то, что она делает, — это ее личное дело. Я не хвалю, но и не упрекаю. Я знаю, что ты явился сюда убить меня. Если ты действительно желаешь получить эту возможность, попридержи свой язык по этому поводу, брат.

— Тогда давай больше не говорить о ней.

— Очень хорошо. Ты знаешь, кем был мой отец, потому ты должен знать, что я не новичок в воинском искусстве. Я дам тебе шанс убить меня в битве один на один, без оружия, только руками, если сначала ты выполнишь одно мое поручение. В противном случае я уйду и найду себе для этой цели кого-нибудь другого, а ты можешь весь остаток своих дней провести в розысках моей особы.

— Тогда это, наверное, и есть то, что имел в виду оракул, — говорит Гор. — И это принесет мне несчастье. Тем не менее я не могу упустить шанс исполнить свою миссию прежде, чем ее выполнит посланник Анубиса, этот Оаким… Потому что я не знаю о его силах, которые могут и превосходить твои. Я согласен на мир с тобой, согласен выполнить твое поручение и потом убить тебя.

— Этот человек — убийца из Дома Мертвых? — спрашивает Принц, глядя на Оакима.

— Да.

— Ты знал об этом, мой Ангел Седьмого Поста?

— Нет, — говорит Брамин, слегка кланяясь.

— И я не знал, повелитель, — вторит Мадрак.

— Поднимите его и Генерала.

— Наше соглашение не состоится, — говорит Гор, — если это будет сделано.

— Пробудите их обоих, — говорит Принц, складывая руки на груди.

Брамин поднимает свою трость, языки зеленого света выходят их нее и опускаются на распростертые тела.

Снаружи ветер начинает дуть с еще большей силой. Гор переводит глаза с одного присутствующего на другого, потом говорит:

— Ты повернулся ко мне спиной, брат. Повернись так, чтобы я видел твое лицо, когда буду тебя убивать. Как я сказал, наше соглашение не состоится.

Принц поворачивается.

— Эти люди тоже нужны мне.

Гор качает головой и поднимает руку.

Затем…

— Какая трогательная семейная встреча, — звучит голос, заполняющий собой всю комнату. — Наконец-то мы, три брата, встретились вновь.

Гор отдергивает руку, как от осы, потому что тень черной лошади ложится между ним и Принцем. Он закрывает глаза рукой и опускает голову.

— Я забыл, — ведь сегодня я узнал, что я и твой брат тоже.

— Не расстраивайся так сильно, — звучит голос, — потому что я знал об этом много веков и научился не отчаиваться от этого знания.

И Оаким и Железный Генерал пробуждаются от смеха, который похож на поющий ветер.

Бротц, Пуртц и Дультц

— Передай булавку, пожалуйста.

— Что-что?

— Булавку! Булавку!

— У меня ее нет.

— О! Она у меня.

— Почему же ты не сказал об этом?

— А почему ты меня не спросил?

— Прости. Просто дай ее мне. Спасибо.

— Почему ты все время продолжаешь над ней работать? Она готова.

— Просто чтобы провести время.

— Неужели ты серьезно думаешь, что он серьезно пошлет за ней?

— Конечно нет. Но это еще не причина, чтобы выпускать недоброкачественную продукцию.

— А вот я думаю, что он обязательно пошлет за ней.

— А кто тебя спрашивает?

— Я высказываю свое мнение добровольно.

— Для чего она ему нужна? Орудие, которое никто не может использовать.

— Если он ее заказал, значит, она ему нужна. Он единственный из них всех, кто приходит сюда по делу, и должен сказать, что он настоящий джентльмен. В один из этих дней либо он сам за ней придет, либо кого-нибудь пришлет.

— Ха!

— Вот тебе и «Ха!». Подожди, сам увидишь.

— А что еще нам остается делать?

— На, возьми свою булавку обратно.

— Можешь сесть на нее.

Цербер зевает

Пес швыряет перчатку от головы к голове, пока, зевая, не роняет ее, промахиваясь.

Он выгребает ее из-под костей, которые лежат у его ног, машет своими хвостами, сворачивается и закрывает четыре глаза.

Другие его глаза горят, как угли, в той плотной темноте, которая лежит за Не Той Дверью.

Наверху, в заваленной пещере, ревет минотавр…

Бог — это любовь

Пятьдесят тысяч молящихся на Старые Башмаки, ведомые шестью кастратами-священниками, поют изумительный гимн на арене.

Тысяча напоенных наркотиками воинов, — слава, слава, слава, слава, — потрясают своими копьями перед алтарем Неносимых.

Начинается дождь, мягко, но мало кто его замечает.

Никогда не может быть

Озирис, держа в руках череп и нажимая на кнопку сбоку, обращается к нему:

— Знай же, смертная, что ты теперь навсегда обитательница Дома Жизни. Когда-то красивая, цветущая — ты увяла. Когда-то правдивая — ты дошла до этого.

— А кто, — вопрошает череп, — довел меня до этого? Только ведь Повелитель Дома Жизни и дает мне покой.

И Озирис отвечает ей:

— Знай также, что я использую тебя вместо пресс-папье.

— Если ты действительно когда-то любил меня, то разбей на кусочки и позволь умереть! Не мучай остатки той, что когда-то любила тебя.

— Ах, но моя дорогая, однажды я могу решить опять дать тебе тело, чтобы вновь почувствовать твои ласки.

— Одна мысль об этом мне отвратительна.

— И мне тоже. Но когда-нибудь это сможет развлечь меня.

— Неужели ты мучаешь всех, кто вызывает у тебя неудовольствие?

— Нет, нет, о раковина смерти, не думай так! Правда, Ангел Девятнадцатого Дома пытался убить меня, и его нервная система живет, вплетенная в ткань этого ковра, на котором я стою, правда также и то, что другие мои враги существуют в элементарных формах в различных местах моего дома, например в каминах, холодильниках и пепельницах. Но не думай, что я мстителен. О нет, никогда. Как повелитель жизни я чувствую себя обязанным отплатить всем тем, кто угрожает жизни.

— Я не угрожаю тебе, милорд.

— Ты угрожала покою моего ума.

— Потому что я напоминала тебе покойную жену, леди Изиду?

— Молчать!

— Да! Я напоминала тебе Королеву Проституток! По этой причине ты возжелал меня, а потом возжелал моего уничтожения!

— Молчать!

Слова черепа на этом прерываются, потому что Озирис что есть силы швыряет его о стену.

Когда он распадается на куски, и детали и микросхемы падают на ковер, Озирис ругается и кидается к ряду выключателей на своем столе, после включения которых раздаются различные голоса, один из которых доносится из громкоговорителя, расположенного высоко на стене:

— О, умный череп, так обмануть глупого бога!

Посмотрев на панель управления и узнав, что это говорит ковер, Озирис идет в центр комнаты и начинает прыгать.

Раздаются тяжкие стоны.

Могущество пса

В пространствах темных и чем-то постыдных, на Мире Валдик, появляются два героя, Мадрак и Тайфун. Посланные Тотом Гермесом Трисмегустисом украсть перчатку, обладающую необычной силой, они отправились сражаться с хранителем этой перчатки. Мир Валдик давно опустошен, на нем живет орда существ, обитающих под поверхностью планеты — в пещерах и комнатах, далеко от огня и ночи. Темнота, сырость, мутации, братоубийство, кровосмешение и изнасилование — слова, наиболее употребляемые теми немногими, кто пишет комментарии об этом мире — Валдике. Перенесенные сюда с помощью какого-то пространственного фокуса, известного только Принцу, герои либо выполняют его поручения, либо остаются здесь. Сейчас они проходят по норам, так как им было велено ориентироваться на рев.

— Как ты думаешь, черная тень лошади, — спрашивает священник, — сможет твой брат помочь нам выбраться в нужный момент?

— Да, — отвечает тень, которая движется рядом с ним. — Хотя если не сможет, то мне все равно. Я способен уйти куда и как захочу, в любое удобное для меня время.

— Да, но я этого не могу.

— Вот ты и волнуйся, толстячок. А мне-то что. Ты вызвался сопровождать меня. Мне это было не нужно.

— Тогда в руки Того Что Может быть больше, чем жизнь и смерть, я отдаю себя, если такой поступок сможет сохранить мне жизнь. Если же нет, то я не отдаю себя в руки Того Что Может быть больше, чем жизнь и смерть. Если же то, что я говорю, самонадеянно, а следовательно не будет принято Тем, что может меня слышать, а может и не слышать, тогда я забираю свои слова назад и прошу прощения, если это прощение для меня необходимо. Если нет, то я не прошу прощения…

— Аминь! И заткнись, пожалуйста! — негодует Тайфун. — Я слышал нечто похожее на рев слева от нас.

Скользя невидимкой вдоль темной стены, Тайфун огибает поворот и идет дальше. Мадрак смотрит сквозь инфракрасные очки и посылает луч, как благословение на все, на что смотрит.

— Эти пещеры глубоки и просторны, — шепчет он.

Нет ответа.

Внезапно он подходит к двери, которая может оказаться нужной дверью.

Открывает ее и видит минотавра.

Он поднимает свой посох, но минотавр исчезает в мгновение ока.

— Куда?.. — спрашивает он.

— Прячется, — отвечает Тайфун, внезапно оказавшись рядом, — среди множества извилин и поворотов своего лежбища.

— Но почему?

— Мне кажется, что за такими, как он, охотятся создания, похожие на тебя, и ради мяса, и ради охотничьих трофеев. Поэтому он боится прямого нападения и отступает, ведь люди используют дубинки для скота. Давай войдем в лабиринт и будем надеяться, что больше мы его не встретим. Вход, который мы ищем, чтобы проникнуть в нижние помещения, находится где-то в этом лабиринте.

Примерно полдня блуждали они, безуспешно пытаясь найти Не Ту Дверь. Три двери находят они, но за каждой лежат лишь белые кости.

— Интересно, а как у других дела? — спрашивает священник-воин.

— Лучше или хуже, а может быть, и так же, — отвечает другой и смеется.

Мадрак не смеется.

Наткнувшись на гору костей, Мадрак едва успевает заметить кинувшегося на него быка. Он поднимает посох, и начинается битва.

Он ударяет его меж рогов и сбоку. Он бьет его, колет, ударяет, отметает в сторону, борется с ним голыми руками.

Причиняя друг другу боль, они продолжают сражаться, пока наконец его не швыряют через всю комнату, Мадрак поднимается высоко в воздух и падает левым плечом на груду костей. Когда он пытается приподняться, он как бы погружается в заполняющий весь воздух рев. Опустив голову, минотавр кидается на него. Мадрак находит опору для ног.

Но тень черной лошади падает на сознание, и оно исчезает.

Он наклоняет голову и начинает читать Молитву Вероятной Смерти.

— Прекрасно, — фыркает его товарищ, когда Мадрак доходит до последнего «Аминь». — А теперь, толстячок, мне кажется, что мы с тобой нашли Не Ту Дверь. Я могу войти, не открывая ее, но ты этого не сделаешь. Что скажешь?

— Подожди минутку, — говорит Мадрак, наконец-то вставая. — Немного допинга, и я буду совсем как прежде, сильный. Тогда мы войдем вместе.

— Хорошо. Я подожду.

Мадрак делает себе укол и через минуту становится похожим на бога.

— А теперь покажи мне дверь, и давай войдем.

— Сюда.

И вот перед ними дверь, большая, настораживающая и бесцветная в лучах инфракрасного света.

— Открывай! — приказывает Тайфун, и Мадрак повинуется.

В бликах огня пес играет, теребя перчатку. Рост и размер у него примерно как у двух с половиной слонов, и он играет с игрушечной перчаткой, лежа на груде костей. Одна из голов принюхивается; когда внезапный сквозняк появляется из-за Не Той Двери, две головы начинают рычать, а третья роняет перчатку.

— Ты понимаешь мой голос? — спрашивает Тайфун, но ответного разума не светится за шестью красными глазами. Его хвосты начинают нервно подергиваться, чешуйчатые, сверкающие в свете огня.

— Приятный песик, — комментирует Мадрак, а тот открывает пасти, бьет хвостами и кидается на них.

— Убей его! — кричит Мадрак.

— Это невозможно, — отвечает Тайфун. — По крайней мере, в настоящее время.

Пара башмаков на алтаре

Наконец-то добравшись до мира Интерлюдии, входя через внезапно появившуюся зеленую дверь, которую поэт открывает прямо в темноту ночи, Оаким и Брамин оказываются в безумном мире многих дождей и религий. Налегке, стоят они на влажном торфе рядом с городом, окруженным ужасными черными стенами.

— Мы войдем сейчас, — говорит поэт, перебирая свою небесно-зеленую бороду. — Мы войдем через эту небольшую дверь слева, которую я заставлю для нас открыться. Затем мы загипнотизируем часовых или укротим тех, которые там могут присутствовать, и пройдем в самое сердце города, где находится храм.

— Чтобы украсть башмаки для Принца, — продолжает Оаким. — Это довольно странное поручение для такого, как я. Если бы только он не обещал назвать мне мое имя — мое настоящее имя — перед тем как я убью его, я не согласился бы сделать это для него.

— Я понимаю это, Лорд Рэндалл, сын мой, — говорит Брамин, — но ответь мне, что ты собираешься делать с Гором, который тоже убьет его и который выполняет сейчас другое его поручение только для того, чтобы ему представилась эта возможность?

— Убью сначала Гора, если понадобится.

— Психология всей этой ситуации просто восхищает меня, потому, я надеюсь, ты позволишь задать мне еще один вопрос. Какая разница, убьешь ты его или Гор? В любом случае он будет одинаково мертв.

Оаким задумывается, явно потому, что эта мысль впервые пришла ему в голову.

— Это моя миссия, а не его, — произносит он в конце концов.

— И тем не менее он умрет и в том и в другом случае, — повторяет Брамин.

— Но не от моей руки.

— Верно, но я не вижу здесь никакой разницы.

— Честно говоря, и я тоже. Но это мне поручили убить его.

— Возможно, и Гору тоже.

— Но не мой Господин.

— Но почему у тебя должен быть господин, Оаким? Почему ты не принадлежишь сам себе?

Оаким трет лоб.

— Я… не… знаю… Но я должен выполнить то, что мне велено.

— Понятно, — отвечает Брамин, и, пока Оаким отвлечен таким образом, крохотная зеленая искорка падает с кончика трости поэта на шею Оакима сзади.

Он шлепает себя по шее и чешет ее.

— Что?

— Местное насекомое, — говорит поэт. — Давай продолжим наш путь к двери.

Дверь открывается перед ними, когда поэт стучит по ней тростью, а часовые засыпают от короткой вспышки зеленого пламени. Оаким и Брамин идут вперед к центру города.

Найти храм очень легко, войти в него — совсем другое дело. Здесь, перед самым входом, стоят часовые, опьяненные наркотиками.

Они смело подходят и требуют, чтобы их впустили.

Восемьдесят восемь копий наружной охраны нацелены на них.

— Публичного восхищения не будет до дождя перед заходом солнца, — сообщают им.

— Мы подождем.

И они ждут.

Когда на закате начинается дождь, они присоединяются к процессии мокрых молящихся и входят в храм.

Пытаясь пройти дальше, они тут же натыкаются на трехсот пятьдесят двух опьяненных наркотиками стражников с копьями, которые охраняют вход во внутренний храм.

— У вас есть жетоны поклонников внутреннего храма? — спрашивают их.

— Конечно, — говорит Брамин, поднимая трость.

В глазах капитана они, видимо, являются обладателями таких жетонов, потому что им разрешают войти.

Затем, подходя ближе к Святая Святых, они задерживаются офицером во главе пятисот десяти опьяненных наркотиками стражников с копьями.

— Кастрированы или не кастрированы? — вопрошает он.

— Конечно, кастрированы, — отвечает Брамин красивым сопрано. — Освободи нам дорогу.

Глаза его сверкают зеленым светом, и офицер отступает.

Войдя внутрь Святая Святых, они видят пятьдесят стражников и шестерых странных священников.

— Вот они, на алтаре.

— Как мы добудем их?

— Желательно бы украсть, — говорит Брамин, протискиваясь ближе к алтарю, — до того, как начнется показ службы по телевизору.

— Как мы их украдем?

— Может быть, нам удастся подменить их на наши башмаки и выйти в них отсюда?

— Мне это подходит.

— Тогда предположим, что их украли пять минут назад?

— Я тебя понимаю, — говорит Оаким и наклоняет голову, будто произнося молитву.

Служба начинается.

— Хайль, Башмаки, — шепелявит первый священник, — носящиеся на ногах…

— Хайль! — поют остальные пятеро.

— Хайль, хорошие, добрые, благородные и благословенные Башмаки!

— Хайль!

— …которые появились у нас из хаоса.

— Хайль!

— …просветить наши сердца и окрылить наши души.

— Хайль!

— О, Башмаки, которые поддерживали человечество на заре цивилизации…

— Хайль!

— …Бесподобные пропасти, окружающие ноги…

— Хайль!

— Хайль! Чудесная, удивительная кожа!

— Мы восхищаемся вами!

— Мы восхищаемся вами!

— Мы поклоняемся вам во всей полноте Вашего Сияния!

— Слава!

— О, чудесная обувь!

— Слава!

— О, поступь подошв!

— Слава!

— Что бы мы делали без вас?

— Что?

— Били бы пальцы, царапали кожу, вместо подъема имели бы плоскостопие.

— Хайль!

— Защити нас, твоих поклонников, прекрасная и благословенная обувь!

— Которая появилась у нас из хаоса!

— … в день темный и жуткий…

— …из пустоты горящей…

— …но не сгоревшей…

— …вы пришли успокоить и ободрить нас…

— Хайль!

— …тогда, сейчас и в будущем, навсегда!

— Навсегда!

Оаким исчезает.

Начинает дуть холодный ветер, и что-то туманно мелькает на алтаре.

Семеро предварительно опьяненных стражников с копьями лежат распростершись, и шеи их выгнуты под неестественным углом.

Внезапно рядом с Брамином Оаким произносит:

— Скорее открой нам путь куда-нибудь!

— Они на тебе?

— На мне.

Брамин поднимает свою трость, останавливается.

— Боюсь, что нам придется немного задержаться, — и глаза его становятся изумрудными.

Внезапно все находящиеся в храме вглядываются в них.

Сорок три опьяненных наркотиками стражника с копьями, как один, издают боевой клич и бросаются на них.

Оаким пригибается и вытягивает вперед руки.

— Таково есть царствие небесное, — комментирует Брамин, на лбу которого холодные капли пота блестят, как асбест. — Хотелось бы мне знать, как это все будет выглядеть по телевизору?

Булавка и жезл

— Что это за место? — спрашивает Гор.

Железный Генерал стоит неподвижно, как будто чем-то удивленный, но удивляться особо нечему.

— Мы находимся в том месте, которое не является миром, не является планетой, а просто место, — говорит Принц Имя Которому Тысяча. — Здесь очень мало света, но те, кто живут здесь, слепы, поэтому для них это не имеет значения. Температура здесь приспосабливается к любому живому телу, потому что обитатели этого места так желают. Пища здесь извлекается из воздуха, как и вода, а следовательно, нет нужды и в еде. И такова уж природа этого места, что никто и никогда не нуждается здесь во сне.

— Это очень напоминает мне ад, — говорит Гор.

— Ерунда, — парирует Железный Генерал. — Мое собственное существование точно такое же, так как все, что мне необходимо, находится во мне. И при этом я не испытываю никаких неудобств.

— Ад, — повторяет Гор.

— Как бы там ни было, возьмите меня за руки, — говорит Принц, — и я проведу вас сквозь тьму и свет, пока не найду тех, кого ищу.

И они соединяют руки, Принц закутывается в плащ, и они медленно дрейфуют сквозь сумеречный пейзаж, лишенный горизонта.

— А где это место, которое не является миром? — спрашивает Генерал.

— Я не знаю, — отвечает Принц. — Возможно, оно существует в каком-нибудь глубоком и сверкающем уголке моего темного и грязного ума. Все, что я знаю, это как попасть сюда.

Падая, дрейфуя безвременное количество времени, они, наконец, оказываются у тента, который похож на серый кокон, мерцающий вверху (внизу) перед ними.

Принц разминает руки и касается кончиками своих пальцев его поверхности. Тогда кокон начинает дрожать и в нем появляется отверстие, сквозь которое он проходит, говоря через плечо:

— Следуйте за мной.

Бротц, Пуртц и Дультц сидят внутри, делая что-то такое, что является отвратительным, необычным по человеческим стандартам, но что кажется им вполне нормальным и естественным, потому что они не люди и имеют другие стандарты.

— Приветствую вас, кузнецы Норма, — говорит Принц. — Я пришел получить то, что заказывал довольно давно.

— Я говорил тебе, что он придет! — кричит один из серых холмов, двигая своими длинными ушами.

— Должен признаться, что ты был прав, — ответил другой.

— Да, где эта булавка? Я должен отполировать ее еще раз, перед тем…

— Ерунда, она совершенна…

— Значит, готово? — спрашивает Принц.

— О, она была готова еще несколько веков тому назад. Держи!

Из черной материи говорящий вытаскивает жезл холодного голубого огня и протягивает его Принцу. Принц берет его в руки, осматривает, кивает головой и вновь кладет его обратно в черную материю.

— Прекрасно!

— …А оплата?

— У меня все здесь.

Принц вытаскивает из-под плаща черный чемоданчик и кладет его на воздух перед собой, где, конечно, он остается лежать.

— Кто из вас будет первым?

— Он.

— Она.

— Оно.

— Так как вы не можете решить сами, придется выбирать мне.

Принц открывает чемоданчик, в котором находится хирургический аппарат и операционный свет, и все три создания начинают дрожать.

— Что происходит? — спрашивает Гор, который только что вошел и встал рядом с ними.

— Я сейчас собираюсь оперировать вот их, и мне потребуется ваша огромная сила — твоя и Генерала. У них нет глаз, — говорит Принц, — и они будут видеть снова. Я принес с собой три пары и намереваюсь их вставить.

— Это потребует предварительной неврологической адаптации.

— Это уже было сделано.

— Кем?

— Мной, когда я в последний раз вставлял им глаза.

— И что с ними стало?

— О, они редко у них держатся. Через некоторое время их тела их выкидывают. Хотя в основном их ослепляют их соседи.

— Это почему?

— Мне кажется, потому, что они ходят и хвастаются, что среди всех остальных только они одни могут видеть… Это убыстряет процесс равноправия, и их ослепляют.

— Ужасно, — говорит Генерал, который сам уже не помнит, сколько раз его ослепляли. — Я хочу остаться здесь и биться за их права.

— Они откажутся от твоей помощи, ведь правда?

— Конечно, — говорит один из них.

— Мы не хотим, чтобы какой-то наемник воевал против нашего родного народа, — говорит другой.

— Это будет нарушением их гражданских прав, — говорит третий.

— Каких прав?

— То есть как это каких — ослепить нас, конечно. Что ты за варвар, если не знаешь таких простых истин?

— Я снимаю свое предложение.

— Спасибо.

— Спасибо.

— Спасибо.

— Какая помощь тебе нужна? — спрашивает Гор.

— Оба вы должны будете схватить моего пациента и держать его, пока я буду оперировать.

— Но для чего?

— Они не способны впасть в бессознательное состояние, и ни один из обезболивающих препаратов на них не действует.

— Ты хочешь сказать, что будешь проводить на них эту тончайшую операцию вот так просто, даже без анестезии?

— Да. Вот почему мне нужны эти двое — чтобы неподвижно держать каждого пациента. Они очень сильны.

— Но почему ты вообще это делаешь?

— Потому, что они хотят этого. Это цена, которую я должен заплатить за их труд.

— Для чего, чтобы видеть в течение нескольких недель? И к тому же… что вообще можно видеть в таком месте? Пыль, темноту и несколько слабых огоньков.

— Это их желание глядеть друг на друга и на свою работу. Они самые великие искусники во всей вселенной.

— Да, я хочу снова увидеть булавку, если Дультц ее не потерял.

— А я — гальт.

— А я — фитиль.

— То, чего они желают, будет стоить им много боли, но и воспоминания останутся на много веков вперед.

— Да, игра стоит свеч, — говорит один, — если только не я первый.

— И не я.

— И не я.

Принц раскладывает свои инструменты в воздухе, стерилизует их и указывает пальцем.

— Вот этого, — говорит он, и крики начинаются.

Генерал отключает свой слух, а также почти всю свою человечность на следующие несколько часов. Гору это напоминает кабинет отца, а также Лигламенти на Д’донори. Руки Принца тверды и спокойны.

Когда все сделано, вокруг лиц созданий идут тугие большие повязки, которые им нельзя снимать некоторое время. Все трое стонут и кричат.

Принц вытирает руки.

— Благодарю тебя, Принц Имя Которому Хирург, — говорит одно из созданий.

— …за то, что ты сейчас сделал для нас.

— …и для нас.

— Не за что, благородные Нормы. Спасибо за прекрасно сделанный жезл.

— О, это такие пустяки.

— Дай нам знать, когда тебе понадобится еще один.

— …и цена будет такой же.

— Тогда сейчас я вас покидаю.

— До свидания.

— Прощай.

— Адье.

— Хорошего вам смотрения, дети мои.

И Принц берет Гора и Генерала за руки и направляет их по дороге в Марачек, который находится всего в одном шаге от них.

Позади них раздается вой, потому что Нормы стали опять заниматься тем, что является для них естественным и нормальным, и быстро с этим справляются.

Они возвращаются в Цитадель так быстро, что Гор почти не успевает вытащить голубой жезл, о котором он все знает, из-за пояса Принца.

Это точная копия того оружия, которое солнцеглазый Сет использовал против Безымянного тысячу лет тому назад.

Искушение Святого Мадрака

У Мадрака есть только один шанс избежать этого убийственного нападения. Он бросает свой посох и ныряет головой вперед.

Это правильный выбор.

Он проскальзывает под собакой, которая прыгает, перекусывая его посох.

Рука его дотрагивается до странной материи перчатки, с которой забавлялось чудовище.

Внезапно он успокаивается, так как к нему неожиданно приходит чувство неуязвимости. Это что-то такое, чего не может дать ни один наркотик.

Он быстро разбирается в чем дело и надевает перчатку на свою правую руку.

Пес поворачивается, а Тайфун чуть отступает.

Черная тень ложится между ними. Щекоча, шевелясь, перчатка уже доросла до локтя Мадрака, распространилась по спине и груди.

Пес прыгает, а затем воет, потому что тень черной лошади падает на него. Одна из его голов висит безжизненно, хотя другие продолжают рычать.

— Уходи, Мадрак, в назначенное место! — говорит Тайфун. — Я займусь этим созданием, пока оно само себя не уничтожит, а потом пойду своим путем!

Перчатка движется по его левому плечу, локтю, закрывает всю руку, еще больше закрывает грудь, доходит до талии.

Мадрак, который всегда был могущественным, внезапно вытягивает руку вперед и, сжимая в ней камень, превращает его в пыль.

— Я не боюсь его, Тайфун, я сам могу его уничтожить.

— Именем моего брата, говорю тебе — иди!

Склонив голову, Мадрак уходит. Позади него раздаются звуки ожесточенной битвы. Он проходит мимо лежбища минотавра. Он идет вверх по коридорам.

Бледные создания с зелеными светящимися глазами кидаются на него. Он убивает их с легкостью, голыми руками и продолжает путь.

Когда на него вновь нападают, он отталкивает их в сторону, пробиваясь сквозь них, но не убивая, так как ему надо время, чтобы подумать.

Он говорит:

— Вам было бы неплохо обдумать возможность иметь части самих себя, которые могли бы выдержать уничтожение ваших тел, и назвать эти гипнотические части душами, чтобы долго не спорить. Вот тогда, начиная с предположения, что…

Но они вновь кидаются на него, и ему приходится прикончить их всех.

— Жаль, — говорит он и произносит Молитву Вероятной Смерти.

Продолжая идти вперед, он наконец приходит в назначенное место.

И там остается стоять.

У Врат Подземного Мира…

На Валдике…

— Вот я и прошел через весь Ад. Я наполовину неуязвим. Должно быть, это перчатка Сета. Странно, что она покрывает меня лишь наполовину. Но, возможно, я больше человек, чем был он.

Смотрит на свой живот.

— А может быть, и нет. Но сила, в ней заключенная… Могущественный! Победить тех, у кого грязные души, и потом обратить их — возможно, поэтому была она вложена в мои руки. Божествен ли Тот? Честно говоря, не знаю. Странно. Если он божествен, тогда я совершил ошибку, не доставив эту перчатку ему. Если, конечно, таковым не было его тайное желание.

Смотрит на свои обтянутые руки.

— Могущество мое сейчас безгранично. Как мне использовать его? Весь Валдик могу я переделать этим инструментом со временем. Но он послал меня со специальным поручением. И все же…

Улыбается. (Перчатка не покрывает его лица.)

— А что, если он божествен? Сыновья, которые зачинают своих отцов, вполне могут быть богами. Я вспоминаю миф о Рае. Знаю, что эта похожая на змею перчатка может указывать на Запретное.

Пожимает плечами.

— Но сколько добра можно сделать с ее помощью… Нет! Это ловушка! Скольким мирам мог бы я принести пользу… Да, я это сделаю! «И пусть разверзнется сам ад!», как говорит Брамин.

Но когда он поворачивается, его затягивает водоворот, слова застревают в горле, а тело падает в широкий, пустой, холодный колодец.

Позади него шевелятся тени, Валдик судорожно дергается и куда-то проваливается, ибо Принц отозвал его домой.

Громолазер

…Но Оаким Скиталец надел свои башмаки и сейчас поднимается, стоя в воздухе и смеясь. С каждым его шагом луч лазера вырывается из храма и смешивается с раскатами грома. Стражники и молящиеся низко склоняются перед ним.

Оаким бежит по стене и останавливается на потолке.

За спиной Брамина появляется зеленая дверь.

Оаким опускается и проходит сквозь нее.

Брамин следует за ним.

— Хайль! — неуверенно восклицает один из священников.

Но пьяные от наркотиков стражники с копьями поворачиваются и протыкают его.

Когда-нибудь, много веков спустя после этого чудесного исчезновения, галактика могущественных воинов выступит в поход в поисках Святых Башмаков.

А тем временем алтарь пуст и идет вечный дождь.

Выигранный жезл

На Марачеке, в Цитадели, они стоят все вместе, думая о том, что с каждым произошло.

— У меня Башмаки, — говорит Оаким. — Ты можешь забрать их себе в обмен на мое имя.

— А у меня перчатка, — говорит Мадрак и отворачивается.

— А у меня жезл, — говорит Гор, и он выпадает у него из рук.

— Ты не забрал его у меня, — говорит Принц, — потому что он изготовлен не из материи и не из той субстанции, которую ты мог бы контролировать.

И ум Принца приоткрывает завесу перед внутренними глазами Гора.

Гор делает шаг вперед, его левая нога длиннее правой, но он совершенно ровно стоит на теперь уже неровном полу, окно горит, как солнце, за спиной Принца, а Железный Генерал стал золотым и течет, Брамин горит, как свеча, а Мадрак становится толстой куклой, качающейся на резиновом шнурке, стены вокруг воют и пульсируют в одном и том же четком ритме с музыкой, которая исходит из пола в конце туннеля, который начинается окном и, горя, идет к тому месту, где теперь лежит жезл, выросший до чудовищных размеров, но оставшийся слишком прекрасным для того, чтобы находиться в вечности башенной комнаты в Цитадели Марачека в Центре Средних Миров, где Принц выкормил свою улыбку.

Гор делает еще один шаг, и тело его становится для него прозрачным, так что он немедленно видит все, что происходит внутри него, и это страшно.

Ах, луна как лампа светит,
негритянка, словно ночь,
перед нею я в ответе,
что она со мной не прочь.
Ковер из дней она мне стелет,
пройтись вдвоем когда-нибудь,
на небе в пустоте постели
себе прокладывая путь,—

говорит голос, странно похожий и все же не похожий на голос Брамина.

И Гор поднимает руку против Принца.

Но Принц держит его кисть так, что все горит.

И Гор поднимает другую свою руку против Принца.

Но Принц уже держит вторую руку так, что все мерзнет.

И он поднимает руку, по ней проходит электрический ток.

И он поднимает еще одну руку, и она чернеет и отмирает.

И он поднимает еще сотню рук, и все они превращаются в змей и дерутся друг с другом, и он шепчет:

— Что случилось?

— Таков мир, — говорит Принц, — на который я перенес вас.

— Нечестно выбирать такое поле для сражения, — говорит Гор, — этот мир слишком похож на тот, что я знаю, такой недалекий и такой чужой, — и слова его разноцветные, как на Блисе, и они круглые и капают с его губ.

— А с твоей стороны неприлично желать мне смерти.

— Я был послан с этим поручением, и к тому же это и мое желание.

— Но тебе это не удалось, — говорит Принц, заставляя его опуститься на колени на Млечный Путь, который становится прозрачным кишечным трактом, охваченным неудержимой перистальтикой.

Запах невозможно вытерпеть.

— Нет! — шепчет Гор.

— Да, брат, ты побежден. Ты не можешь уничтожить меня. Я сильнее. Время прекратить это, отказаться от этого дела и пойти домой.

— Не раньше, чем я достигну своей цели.

Звезды, как язвы, горят в его кишечнике, и Гор напрягает все силы своего тела против калейдоскопа, которым стал Принц. Принц падает на одно колено, но когда он стоит коленопреклоненный, осанну ему поют многочисленные цветы с собачьими мордами, которые цветут на его лбу, как пот, превращаясь в стеклянную маску, которая трескается от вылетающих оттуда молний. Гор протягивает руки к девятнадцати лунам, которые пожирают змеи, и кто же еще может так взывать: О, Боже! — как не сознание: его Отец, сидящий со своей птичьей головой на небесном троне и плачущий кровью.

— Сдайся и умри!

Затем заброшен…

… далеко

… где Время — пыль

и дни как лилии без счета…

и ночь — пурпурный какаду, в чьем имени забвенье отказало…

Он становится деревом без верхушки, срубленным и вечно падающим.

В конце этого вечно он лежит на спине и смотрит на Принца Имя Которому Его Брат, стоящего во весь рост, с глазами, взявшими его в плен.

— Теперь я разрешаю тебе встать и уйти, брат, потому что я победил тебя в честном бою, — доносятся зеленые слова.

Тогда Гор склоняет голову, и этот мир исчезает, а старый мир появляется.

— Брат, лучше бы ты убил меня, — говорит он, и кашляет с болью от ссадин и синяков.

— Я не могу.

— Не посылай меня обратно после такого позорного поражения. Позволь мне удалиться с Достоинством. Правда, я не знаю как.

— Тогда выслушай меня и иди с честью. Знай, что я убил бы твоего отца, но пощажу его ради тебя, если он поможет мне, когда придет время.

— Какое время?

— Это он должен решить сам.

— Я не понимаю.

— Конечно нет. Но тем не менее передай ему это.

— Договорились?

— Договорились, — отвечает Гор и начинает подниматься на ноги.

Когда он окончательно встает, он понимает, что стоит в Зале Ста Гобеленов и что он один. Но в самое последнее, агонизирующее мгновение он понял одну вещь.

Он торопится записать ее.

Люди, места и вещи

— Где Гор? — спрашивает Мадрак. — Он только что был здесь?

— Он отправился домой, — говорит Принц, потирая плечо. — А теперь я хочу сказать вам о том, что является для меня проблемой…

— Мое имя, — просит Оаким, — скажи мне его. Сейчас.

— Да, — говорит Принц. — Я скажу его тебе. Ты — часть той проблемы, о которой я собираюсь говорить.

— Сейчас, — повторяет Оаким.

— Ты не чувствуешь себя как-то по-другому в башмаках, одетых на твои ноги?

— Да.

— А как?

— Я не знаю… Скажи мне мое имя.

— Дай ему перчатку, Мадрак.

— Мне не нужна перчатка.

— Надень ее, если ты желаешь узнать свое имя.

— Хорошо.

Он натягивает перчатку.

— А теперь ты знаешь свое имя?

— Нет, я…

— Что?

— Я чувствую что-то знакомое, очень знакомое в том, как она распространяется по всему моему телу…

— Конечно!

— Этого не может быть! — говорит Мадрак.

— Нет? — спрашивает Принц. — Подними этот жезл и подержи его, Оаким. Вот возьми, повесь эти тряпичные ножны сбоку у талии…

— Что ты делаешь со мной?

— Возвращаю то, что принадлежит тебе по праву.

— По какому праву?

— Подними жезл.

— Я не желаю! Ты не можешь меня заставить! Ты обещал мне назвать мое имя! Говори!

— Не скажу, пока ты не поднимешь этот жезл.

Принц делает шаг по направлению к Оакиму. Оаким пятится.

— Нет!

— Подними его!

Принц продолжает идти вперед. Оаким отступает.

— Я… не могу!

— Можешь!

— Что-то в нем такое… Это запретно для меня — дотрагиваться до него.

— Подними его, и ты узнаешь свое настоящее имя.

— Я… Нет! Я не хочу больше знать своего имени! Оставь его себе!

— Ты должен поднять его!

— Нет!

— Это написано, ты должен поднять его!

— Где? Когда?

— Мною. Я…

— Анубис! — кричит Оаким. — Услышь мою молитву! Я взываю к тебе во всей твоей мощи! Помоги мне здесь, где я стою в стане врагов твоих! Тот, кого я должен был уничтожить, совсем рядом! Помоги мне против него, так как я отдаю его тебе!

Брамин окружает себя, Мадрака и Генерала сложным кругом зеленого огня.

Стена за спиной Оакима медленно растворяется — и за ней Бесконечность.

С бесполезно болтающейся рукой, усмешкой на собачьей морде, Анубис смотрит вниз.

— Великолепно, слуга! — доносятся его слова. — Ты нашел его, загнал в угол. Остается один последний удар, и твое поручение выполнено. Воспользуйся фугой!

— Нет, — говорит Принц, — он не уничтожит меня, даже с помощью фуги, пока у меня для него есть это — ты ведь узнал его, когда увидел тысячу лет назад. Его истинное имя скоро прозвучит в его ушах. Он услышит, как его произносят.

— Не слушай его, Оаким, — говорит Анубис, — убей его сейчас же!

— Господин, это верно, что он знает мое настоящее имя? Старое имя?

— Он лжет! Убей его!

— Я не лгу. Подними жезл, и ты узнаешь всю правду.

— Не дотрагивайся до него! Это ловушка! Ты погибнешь!

— Неужели я стал бы делать столько всего только для того, чтобы убить тебя, Оаким? Кто бы из нас двоих не погиб от рук другого, выиграет только собака. Он знает это и послал тебя на выполнение чудовищного поступка. Посмотри, как он смеется!

— Потому что я ВЫИГРАЛ, Тот! Он убьет тебя сейчас!

Оаким приближается к Принцу, потом останавливается и поднимает жезл.

И тогда он закричал, и от его крика даже Анубис вздрагивает и отступает назад.

Затем крик его переходит в смех.

Он поднимает жезл.

— Молчать, собака! Ты использовал меня! О, как ты меня использовал! Ты обрек меня на тысячелетие смерти, чтобы я убил своего сына и своего отца, не задумываясь. Но сейчас ты видишь перед собой Сета Разрушителя, и дни твои сочтены!

Глаза его сверкают сквозь перчатку, которая теперь уже покрывает все его тело, и он стоит в воздухе над полом. Голубые лучи выплывают из жезла, который он держит, но Анубис уже исчезает, растворяется, сделав быстрый жест и издав еле слышный вой.

— Сын мой, — говорит Сет, дотрагиваясь до плеча Тота.

— Сын мой, — говорит Принц, наклонив голову.

Позади них падают искры зеленого пламени.

А где-то темная вещь кричит и плачет, окруженная светом в ночи.

Слова

Между мною и тобой
слова,
как раствор,
разделяют и связывают
те части, которые нас составляют.
Связать их,
отбросить их тень на страницу,
все равно что связать наши общие
страсти,
пониманье тебя и меня,
одинаковость нашу под кожей,
это выше высоких молитв
в нас с тобой бесконечность творит.
Потому что коль завтра приходит сегодня,
если это не капля,
то это — вечность,
сверкающая на кончике моего пера,
когда чернила наших голосов
нас окружают, словно ночь,
когда раствор меня с тобою ограничил.

— Что все это значит? — спрашивает Лорд Юскиг Рыжий, который во главе своих двадцати людей совершает налет на владения своего соседа Дилвита из Лигламенти.

Его лейтенант наклоняется в тумане к камню, на котором выбиты эти слова.

— Лорд, я слышал о таких вещах, — говорит он, — это дело рук поэта Брамина, который публикует свои произведения таким образом: он кидает свои поэмы на ближайший мир, и куда бы они ни падали, они запечатлеваются на самом твердом из доступных там материалов. Говорят, что он написал частушки, проповеди и поэмы на камнях, листьях и сучьях.

— Вот оно что! Ну и что должна означать эта его поэма? Следует ли принять ее за добрый знак?

— Это ничего не значит, Лорд, потому что всем известно, что он просто сумасшедший, как голинд в брачный сезон.

— Что ж, тогда можно помочиться на этот камень и отправиться на войну.

— Хорошо, Лорд.

Тени и материя

— Отец? — удивленно произносит тень черной лошади на стене замка.

— Да, Тайфун.

— Отец!

Раздается звук, от которого могут лопнуть барабанные перепонки, затем:

— Анубис сказал мне, что ты погиб!

— Он солгал. Когда Озирис ударил своим Молотом, он, наверное, сказал, что сделал это для того, чтобы спасти вселенную, так как я проигрываю сражение.

— Это верно, — говорит Принц.

— Однако я не проигрывал, я выигрывал это сражение. Он хотел убить меня, а не Безымянного.

— Как тебе удалось выжить?

— Рефлекс. Я ушел в фугу, когда этот удар опустился. Меня лишь слегка задело, и Анубис нашел меня бесчувственным и увел в свой Дом. Мое оружие он раскидал по всем Средним Мирам. Но при этом он сделал меня своим оружием.

— Чтобы убить Тота?

— Именно это и поручил он мне.

— Тогда он умрет! — говорит Тайфун и пятится, весь объятый пламенем.

— Успокойся, брат, — говорит Принц. — Это ему не удалось, а нам еще, может быть, удастся использовать собаку…

Но тень черной лошади уже растворилась, и Принц опускает голову.

Он глядит на Сета.

— Остановить его?

— Зачем? Анубис уже прожил на тысячу лет больше положенного. Пусть сам себя защищает. Да и как его остановишь? Даже если мы его догоним, ничто не может остановить Тайфуна, когда он в ярости.

— Это верно, — говорит Принц и, повернувшись, обращается к Брамину: — Если ты хочешь продолжать служить мне, бывший Ангел Седьмого Поста, отправляйся в Дом Мертвых. Скоро там потребуется присутствие того, кто может управлять энергетическими потоками.

— Тайфун был повелителем Дома Огня, — говорит Брамин.

— Да, но боюсь, он не останется в Доме Мертвых после того, как отомстит. Насколько я знаю своего брата, после этого он отправится на поиски того, кто ударил Молотом. Он погонится за Озирисом.

— Значит, я отправляюсь в Дом Мертвых. Ты пойдешь со мной, Мадрак?

— Если я больше не нужен здесь Принцу.

— Ты мне не нужен. Можешь идти.

— Лорд, — говорит Брамин, — это очень благородно с твоей стороны доверять мне вновь, после того, как ты знаешь, какую роль я играл в войне постов…

— Те дни прошли, и мы сейчас другие люди, разве нет?

— Надеюсь, что да, и благодарю тебя.

Принц скрещивает руки на груди и наклоняет голову. Брамин и Мадрак исчезают.

— А теперь, — говорит Железный Генерал, — скажи, чем я могу помочь тебе?

— Мы опять идем сражаться с Безымянным, — говорит Принц Имя Которому Тысяча. — Ты пойдешь с нами, чтобы быть в резерве?

— Да, только позволь мне вызвать Бронзу.

— Давай.

Ветер на Марачеке теребит пыль. Солнце, мигая, начинает еще один день.

Повелитель Дома Мертвых

Брамин стоит в Большом Зале Дома Мертвых, держа в руках свою трость. Свет от нее входит во все коридоры, видимые и невидимые, которые сходятся в этом месте.

Рядом с ним Мадрак переминается с ноги на ногу и оглядывается вокруг.

Глаза Брамина сверкают, внутри них пляшут огоньки.

— Ничего. Ничего живого. Нигде.

— Значит, Тайфун нашел его, — говорит Мадрак.

— А Тайфуна здесь тоже нет.

— Значит, он убил его и отправился дальше. Вне всякого сомнения, он ищет теперь Озириса.

— Интересно…

— Что еще могло случиться?

— Не знаю. Но теперь я здесь повелитель, по приказанию Принца. Я должен найти место выхода энергии и найти машины, ею управляющие.

— И тем не менее ты когда-то обманул Принца.

— Это правда, и он простил меня.

Брамин идет к трону Анубиса, садится на него, а Мадрак склоняется перед ним и говорит:

— Хайль, Брамин! Повелитель Дома Мертвых!

— Тебе не надо преклонять передо мной колени, старый дружище. Пожалуйста, встань. Мне понадобится твоя помощь, потому что место это сильно отличается от Седьмого Поста, которым я когда-то управлял.

И в течение многих часов Брамин изучает тайные кнопки управления, вмонтированные в трон. Затем раздается голос, который, как он знает, не является голосом Мадрака:

— Анубис!

И тут же он имитирует и лай, и вой.

— Да?

— Ты был прав. Гор побежден и вернулся сюда. Но он опять ушел.

Это голос Озириса.

Брамин небрежно взмахивает в воздухе тростью — и там появляется огромное окно.

— Привет, Озирис, — говорит он.

— Итак, Принц все-таки решил действовать, — говорит Озирис. — Насколько можно догадываться — я следующий.

— Надеюсь, что нет, — говорит Брамин. — Я могу лично свидетельствовать, что сам слышал, как Принц заверял Гора, что не будет мстить, если ты ему поможешь.

— Тогда что стало с Анубисом?

— Вот этого я точно не знаю. Тайфун помчался сюда, чтобы убить его. Я явился сюда, чтобы прибрать за Тайфуном и возглавить Пост. Либо он убил его и полетел дальше, либо Анубис убежал, а Тайфун бросился в погоню. Так что послушай меня, Озирис. Несмотря на обещание Принца, ты в опасности. Тайфун не знает об этом обещании и не имеет к нему никакого отношения. Узнав, что произошло на самом деле, от самого Сета и услышав подтверждение Принца, он скорее будет мстить опустившему Молот.

— Сет жив?

— Да. Некоторое время он был известен как Оаким.

— Посланник Анубиса!

— Некто другой! Пес украл его память и послал убить собственного сына — и отца. Именно это и вызвало особый гнев Тайфуна.

— Черт бы побрал всю эту проклятую семейку! А что стало с моим сыном? Он всего лишь оставил мне эту записку, ну… конечно!

— Что «ну, конечно»?

— Еще не поздно. Я…

— Позади тебя, на стене! — кричит Брамин. — Тайфун!

Озирис двигается со скоростью, которую странно видеть в столь тщедушном теле, он кидается к зеленому гобелену, отбрасывает его в сторону и пропадает.

Тень течет за ним, встает на дыбы.

Когда она отодвигается в сторону, на гобелене и в самой стене возникает огромное отверстие размером и формой с Тайфуна.

— Тайфун, — говорит Брамин.

— Я здесь, — слышится голос. — Зачем ты предупредил его?

— Потому что Тот подарил ему жизнь.

— Я этого не знал.

— Ты слишком быстро отправился в путь, чтоб услышать, как это повторят. А сейчас уже слишком поздно.

— Нет. Боюсь, ему удалось скрыться.

— Как это?

— Его не было в помещении, которое я уничтожил.

— Может быть, это и к лучшему. Слушай, мы можем использовать Озириса.

— Нет! Никогда не будет мира между нашими семьями, пока он жив, независимо от рыцарских чувств, которые может выказать мой брат. Я люблю брата, но я никогда не соглашусь на его прощение этого негодяя. Я обыщу весь дом, пока не найду Озириса и пока не отправлю его в Скагганакскую пропасть!

— Как Анубиса?

— Нет! Анубису удалось скрыться! — доносится то ли всхлип, то ли крик. — Временно!

Затем Тайфун возносится, появляется пламя, и он исчезает.

Брамин вновь машет тростью, и окно исчезает тоже.

— Анубис все еще жив, — говорит Мадрак, глядя через плечо.

— Очевидно.

— Что мы предпримем?

— Продолжим изучение функций Дома Мертвых.

— Я хочу отдохнуть.

— Тогда иди и отдыхай. Найди себе комнату поблизости и располагайся. Ты ведь знаешь, где пища.

— Да.

— Тогда до скорого.

— Да, Лорд!

Мадрак выходит из Большого Зала и блуждает. Через некоторое время он входит в комнату, где мертвые стоят, как статуи. Он садится между ними. Говорит:

— Я был преданным слугой. Послушай меня ты, Женщина с грудями как дыни. Я был его преданным слугой. Поэт отправился на войну с другими Ангелами, зная, что это против его воли. Но он прощен и возвышен. А где я? Слуга слуги. Это не честно.

— Я рад, что ты согласна со мной. А теперь скажи мне ты, да, вот ты, с лишней парой рук. Разве ты распространял религию и мораль? Разве ты побеждал чудовищ и ужасных зверей среди непосвященных голыми руками? Конечно нет.

— Вот видишь…

Он хлопает себя по бедру.

— Вот видишь, значит, нет на свете справедливости, и добродетель всегда продается, обманывается, подменяется. Посмотрите только, что стало с Генералом, который всю свою жизнь посвятил человечеству: жизнь отняла у него его собственную человечность. Разве это справедливо? Едва ли.

— Все идет к этому, братья мои. Все мы становимся статуями в Доме Мертвых, независимо от того, какую жизнь мы вели. Вселенная никогда не благодарит. Дающему никогда не воздается. О, Ты Который Может Быть, почему ты все так устроил, если это ты все так устроил, почему? Ты и Принц, Твой Посланник. Что мне это дало? Бесплатный проезд и скудную пищу? Я рад, что Сет будет биться с Безымянным без своей перчатки…

— Что?

Подняв голову, он видит статую, которой не было здесь раньше и которая, в отличие от остальных, двигается.

Ее голова — это голова черной собаки, а ее язык высовывается и сворачивается.

— Ты! Как удалось тебе спрятаться от Брамина, скрыться от Тайфуна?

— Это мой дом. Много веков пройдет, прежде чем все его секреты откроет новый хозяин.

Мадрак встает и начинает слегка вертеть посох в своих руках.

— Я не боюсь тебя, Анубис. Я дрался во всех мирах, повсюду, где только люди умеют говорить и ценят слово. Многих я послал сюда, и сам пришел в этот Дом как победитель, а не как жертва.

— Ты был побежден давным-давно, Мадрак, и только сейчас, кажется, начал понимать это.

— Молчать, собака! Ты говоришь с тем, кто держит твою жизнь в своих руках.

— А ты говоришь с тем, кто держит твое будущее в своих руках.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты сказал, что Сет опять отправился биться с Безымянным?

— Это правда. А когда Безымянный будет уничтожен, настанет всеобщее счастье.

— Ха! Оставь свою метафизику для кого-нибудь другого, поп! Ответь мне еще на один вопрос, и тогда я действительно тебя порадую.

— Какой вопрос?

Анубис делает шаг вперед, и безжизненная его рука качается справа, как маятник.

— Что ты тут такое говорил о перчатке?

— Ах, это, — говорит Мадрак, вытаскивая перчатку из-под своей темной рясы и одевая ее на правую руку. — Когда я добыл ее, я подумал, что с ее помощью много миров можно обратить в истинную веру.

Перчатка достигает его локтя, тянется к плечу.

— Я тогда не знал, что Оаким — это Сет. Тогда мной овладело искушение оставить ее себе. Вот я и заменил ее своей собственной перчаткой-которая-растет. Такие перчатки довольно часто можно увидеть в некоторых местах Средних Миров. Но эта обладает какой-то странной силой, а не как мои обычные и не очень прочные доспехи.

Перчатка теперь уже закрывает ему грудь, распространяется по спине.

— Я мог бы расцеловать тебя в твои жирные щечки! — говорит Анубис. — Потому, что у Сета теперь будет куда меньше шансов победить Безымянного! И все это время ты строил планы предательства! Ты куда более проницательный человек, чем я думал, Святой Отец.

— Меня использовали, а искушение было велико.

— Но больше тебя никто не будет использовать. О нет! Теперь ты носишь эту перчатку, и в предлагаю тебе союз.

— Прочь, собака! Ты не лучше всех остальных! У меня есть то, что тебе необходимо, и ты готов теперь лизать мне задницу! О нет! Что бы я ни сделал с той новой силой, которой я обладаю, я делаю лишь для одной персоны: Меня!

— Союз, который я предлагаю, будет взаимовыгодным.

— Мне стоит только поднять тревогу, и тебя свяжут так крепко, что вся твоя хитрость не поможет тебе освободиться. Стоит мне лишь крутануть свой посох так, как надо, и твои мозги украсят эти стены. Поэтому говори, но помни, о чем я сейчас тебя предупредил, раздвоенный язык, а я послушаю.

— Если Озирис все еще жив, — говорит Анубис, — и если нам удастся добраться до него, то мы втроем сможем уничтожить Тота.

— Я уверен, что Озирис все еще жив, хотя, надолго ли, не могу сказать. В настоящее время Тайфун преследует его по всему Дому Жизни.

— У нас есть шанс очень хороший шанс вернуть себе все: раз у тебя эта перчатка. Я знаю способ попасть в Дом Жизни и, возможно, спасти Озириса.

— А дальше что? Мы даже не знаем, где происходит битва с Безымянным.

— Все надо делать по очереди. Со временем узнаем и это. Так ты со мной?

— Я отправляюсь в Дом Жизни, потому что Тот желает, чтобы Озирис остался жив, и, может быть, мне удастся выполнить это желание. Тем временем я подумаю.

— Этого вполне достаточно.

— Смотри, как растет перчатка! Больше, чем раньше! Теперь уже она покрывает мне бедра!

— Великолепно! Чем большая часть твоего тела будет неуязвима, тем лучше для нас.

— Минутку. Неужели ты серьезно думаешь, что мы втроем сможем победить Тота, Сета и Железного Генерала?

— Да.

— Как?

— Молот может ударить вновь, — говорит Анубис.

— Он все еще существует?

— Да, и повелевает им Озирис.

— Ну ладно, допустим, что ты прав и что нам удастся даже как-то договориться с Брамином, который сейчас является повелителем твоего Дома, что ты будешь делать с огромной тенью в образе лошади, которая будет преследовать тебя до конца наших дней, которая не живет в космосе таком, как мы его видим, знаем, и с которой нельзя договориться, когда она в гневе?

Анубис отворачивается.

— Тайфуна я боюсь, — признает он. — Много веков тому назад я сделал оружие, нет, не оружие, один аппарат, который, как я думал, может послужить для его обуздания.

Когда я недавно попытался воспользоваться им, тень лошади упала на него и уничтожила. Он также навсегда парализовал мою руку. Должен признаться, мне нечего противопоставить ему, кроме своей силы воли. Но империями не кидаются из-за страха перед одним индивидом. Если бы только я знал секрет его силы…

— Я слышал, как он упоминал Скагганакскую пропасть.

— Такого места нет.

— Я раньше никогда не слышал такого названия. А ты?

— Легенды, сказки, научная фантастика.

— Так что же все-таки там о ней говорится?

— Мы теряем время на обсуждение глупостей.

— Если тебе нужна моя помощь, ты мне ответишь. Смотри, перчатка достигла уже моих колен.

— Скагганакская пропасть, иногда называемая пространственным провалом, где, как говорится, все останавливается и ничто не существует.

— Во вселенной очень много пустых космических пространств.

— Да, но говорят, что в пропасти нет также и космоса. Это бездонная бездна, которая, собственно, и не бездна вовсе. Это — разрыв космоса. Ничто, теоретический пуп вселенной. Это огромный вход, ведущий никуда, под, над, за, из. Вот что такое Скагганакская пропасть.

— Тайфун и обладает всем этим, разве нет?

— Да, в этом я должен признаться. Но это ни о чем не говорит. Будь проклята связь Сета и Изиды! Они зачали зверя, чудовище!

— По-моему, ты тут перехватил, Анубис! Разве Тайфун всегда был таким, каков он сейчас? Как могла ведьма разродиться таким, как он?

— Не знаю. Он старше, чем я. Вся эта семья загадочна и парадоксальна. А теперь в Дом Жизни.

Мадрак кивает головой.

— Показывай, Анубис.

Ночь становится Гором

Он идет там, где бушуют энергетические потоки, и никто не знает его имени. Но если каждого из тех созданий, мимо которых он проходит, спросить, они ответят, что слышали что-то о нем. Потому что он Бог. Могущество его почти не знает границ. Однако он был побежден. Принц Имя Которому Тысяча, его брат, добился его падения, чтобы сохранить себе жизнь и тот порядок жизни, который он представляет.

Гор сворачивает на хорошо освещенный проспект, где развлекаются разные особи. Сгустки энергии и ночь — вокруг него.

Он пришел именно на эту улицу именно этого Мира по определенной причине. Он колеблется, не зная, что ему делать. Ему нужны советы. Он любит оракулов.

Он ищет мнений.

Темнота в небе, ярко освещенная улица. Он проходит мимо мест и людей, созданных для развлечений.

Человек движется к нему и преграждает ему путь. Он пытается обойти его, сойдя на мостовую. Человек идет за ним и хватает его за руку.

Гор дует на него, и возникает ветер ураганной силы. Человека уносит, а Гор продолжает свой путь.

Через некоторое время он доходит до того места, где находятся оракулы, гадалки по картам. Астрологи, нумерологи, предсказатели Ии-Чинг, которые зазывают бога в красной повязке. Но он проходит мимо.

В конце концов он приходит туда, где нет людей.

Это место машин, которые предсказывают.

Он выбирает первую попавшуюся кабину, входит.

— Да? — вопрошает машина.

— Вопросы, — отвечает Гор.

— Минуту.

Раздается металлический щелчок — и открывается внутренняя дверь.

— Войдите в комнату.

Гор входит в маленькую комнату. В комнате находится определенного рода постель. Голое женское тело с большой грудью лежит на постели, подсоединенное к сверкающему металлическому аппарату. В стену вставлен громкоговоритель.

— Соединитесь с вопрошающей единицей машины, — говорят ему. — Что бы вы хотели знать?

Снимая с себя набедренную повязку, Гор выполняет указание.

— Наше правило таково, что на все ваши вопросы ответы будут поступать только до тех пор, пока вы будете в состоянии удовлетворять ее. Что бы вы хотели узнать?

— У меня есть проблема. Я в ссоре со своим братом. Я пытался убить его. У меня ничего не получилось. Я никак не могу решить, следует ли мне вновь искать его, чтобы продолжить битву…

— Недостаточная информация для ответа, — слышится голос. — Что за ссора? Какой брат? Кто вы такой?

Отвратительными вырастают лилии, а ряды роз — забор шипов. Сад памяти заполняется бежевыми цветами.

— Возможно, я обратился не туда, куда следовало бы…

— Может быть, и так, а может быть, и нет. Однако очевидно, что вы не знаете правил.

— Правила? — Гор смотрит на тусклый металл говорящего.

Голос, доносящийся из громкоговорителя, сухой, монотонный.

— Я не гадалка и не предсказатель будущего, я — электронно-механико-биологическое устройство бога Логики. Моя цена — наслаждение, и я могу сделать богом любого человека. Однако для этого мне необходим более сложный вопрос. Я не располагаю достаточными данными, чтобы сейчас тебе ответить. Так что продолжай заниматься со мной любовью и скажи мне, что еще.

— Я не знаю, как начать, — начинает Гор. — Когда-то мой брат правил всем на свете…

— Стоп! Твое утверждение нелогично, бессмысленно…

— … и абсолютно верно. Мой брат — это Тот, которого иногда называют Принцем Имя Которому Тысяча. Когда-то все Средние Миры были его королевством.

— В моих ячейках зарегистрировано существование мифа о Повелителе Жизни и Смерти. Согласно этому мифу, у него не было братьев.

— Вношу поправку. Внутри нашей семьи мы не любим распространяться о семейных делах. У Изиды было три сына, один из которых был законным, от Лорда Озириса, и два — от Сета Разрушителя. Сету она зачала Тайфуна и Тота. Озирису — Гора Мстителя, то есть меня.

— Ты Гор?

— Ты правильно назвал мое имя.

— И ты желаешь уничтожить Тота?

— Таково было мое задание.

— Ты не можешь этого сделать.

— О!

— Пожалуйста, не уходи. Может быть, есть еще вопросы, которые ты хотел бы задать?

— Я не могу придумать ни одного.

Но Гор не может уйти именно в эту минуту, потому что тело его начинает гореть, как в огне.

— Кто ты? — спрашивает он в конце концов.

— Я уже сказала тебе.

— Да, но как ты дошла до этого: получеловек, полумашина?

— Это один из тех вопросов, на которые я не могу ответить, если я даже буду полностью удовлетворена. Однако я попытаюсь утешить тебя, потому что ты очень расстроен.

— Спасибо. Ты добра.

— Это и мое удовольствие.

— Я бы сказал, что когда-то ты была человеком.

— Это верно.

— Почему же ты перестала им быть?

— Я не могу этого сказать, как уже говорила.

— Могу я помочь тебе хоть чем-нибудь, чтобы выполнить какое-нибудь твое сокровенное желание?

— Да.

— Как?

— Я не могу этого сказать.

— Ты точно знаешь, что Гор не может уничтожить Тота?

— В этом почти стопроцентная вероятность, согласно мифам, записями которых я обладаю.

— Если бы ты была простой смертной женщиной, я был бы добр к тебе.

— Что это значит?

— Я смог бы полюбить тебя за твою потрясающую честность.

— О, боже! Боже! Ты спас меня!

— Что ты хочешь сказать?

— Я была обречена на это существование, пока один из тех, кто выше человека, не посмотрит на меня с любовью.

— Я могу смотреть на тебя с любовью. Ты считаешь это вероятным?

— Нет, потому что я слишком использована.

— Тогда ты не знаешь бога Гора.

— Вероятность ничтожно мала.

— Но мне некого больше любить. Поэтому я люблю тебя.

— Бог Гор любит меня?

— Да.

— Тогда ты мой Принц, и ты пришел.

— Я не…

— Подожди минутку — и произойдет кое-что еще.

— Я подожду, — говорит Гор, вставая.

Вещь, которая называлась сердцем

Брамин идет по Дому Мертвых. Если бы у вас были там глаза, вы ничего не могли бы увидеть. Там слишком темно для того, чтобы глаза могли пригодиться. Но Брамин может видеть.

Он идет через огромную комнату, и когда он доходит до определенного места, появляется свет, туманный и оранжевый, и тени толпятся по углам.

Затем они появляются из прозрачных прямоугольников, сейчас возникающих в полу, и они не дышат, не мигают, в горизонтальном положении, и они отдыхают в невидимых катафалках, на высоте двух футов, а их одежда и кожа всех возможных цветов, а тела их из всех веков. У одних из них есть крылья, у других хвосты, у некоторых рога или длинные когти. У некоторых есть все это, а в некоторых встроены части машин, хотя у остальных нет.

Раздаются стоны, хруст костей и затем движение.

Шурша, скрипя, хрустя, они садятся, они встают.

Затем все склоняются перед ним, и одно слово наполняет воздух:

— Господин.

Он смотрит своими зелеными глазами на эту толпу, и откуда-то внезапно до его ушей доносится звук падающего смеха.

Поворачиваясь, поворачиваясь, поворачиваясь, он машет своей тростью.

Затем в воздухе возникает движение, и она стоит рядом с ним.

— Брамин, твои новые подданные присягают тебе.

— Леди, как ты сюда попала?

Но она опять смеется и не отвечает на его вопрос.

— И я тоже пришла поприветствовать тебя. Хайль, Брамин! Повелитель Дома Мертвых!

— Ты очень добра, Леди!

— Я более чем добра. Конец близится, и то, чего я желаю больше всего на свете, скоро будет моим.

— Это ты подняла мертвых?

— Конечно.

— А ты знаешь, где сейчас находится Анубис?

— Нет, но я могу помочь тебе найти его.

— Давай дадим мертвым отдых, и тогда я могу попросить твоей помощи. Я также могу спросить тебя, чего ты желаешь.

— А я могу ответить тебе.

И мертвые внезапно ложатся и опускаются в свои могилы. Свет исчезает.

— Ты знаешь, почему убежал Анубис? — спрашивает он.

— Нет, я только что прибыла сюда.

И Рыжая Ведьма улыбается под вуалью.

— То, что Тайфун жив, радует меня несказанно, — говорит она. — Где он сейчас?

— В настоящий момент он ищет Озириса с тем, чтобы убить его. Возможно, он уже разделался с собакой и с птицей.

И она смеется, и ее служка прыгает к ней на плечо и хватается за живот.

— Как радостно все должно быть сейчас! Как прекрасно, если это ему удалось! Но мы должны увидеть это своими глазами!

— Хорошо.

И Брамин чертит в темном воздухе зеленую раму.

Изида приближается к нему и берет его за руку.

Внезапно в раме появляется картина, она двигается.

— Это мало о чем говорит нам, — замечает Брамин.

Это — картина тени черной лошади, в одиночестве двигающейся вдоль стены.

— Да, но как приятно вновь глядеть на своего сына, который содержит Скагганакскую пропасть в самом себе. А где может быть его брат?

— Со своим отцом, так как они опять отправились биться с Безымянным.

Изида опускает глаза, и картина начинает затуманиваться.

— Я хочу поглядеть, — говорит она после паузы.

— Но сначала я должен отыскать Анубиса и Озириса, если они все еще живы, и Мадрака.

— Хорошо.

И в изумрудной раме медленно начинает возникать картина.

На берегу и на мели

Стоя во весь рост, он смотрит на То Что Плачет в Ночи.

Оно больше не плачет.

Освобожденное, оно тянется к нему башней дыма, бородой без подбородка.

Подняв звездный жезл, он вычерчивает огненные струи по его середине.

Оно продолжает двигаться вперед.

Огни вспыхивают всеми цветами спектра, затем исчезают.

Стоя во весь рост над облаками и всем прочим, он пускает в него молнии.

Слышится какой-то жужжащий звук.

Звездный жезл вибрирует у него в руках, стонет, становится ярче.

Оно отступает. Сет шагает по небу нападая на него.

Оно снижается, падает, отступает — к поверхности мира.

Преследуя, Сет становится на вершину горы. Где-то неподалеку от Луны Принц и Генерал следят за ним.

Сет смеется, и жар от взрывающегося солнца опаляет это существо.

Но затем оно поворачивается и наносит удар, и Сет отступает в темноту по континенту, и с каждым его шагом вздымается грибовидное облако взрыва.

Ураганы трясут своими кудрявыми головами. Шаровые молнии летают по небу. Вечные сумерки освещаются языком пламени, который падает на его преследователя. Однако оно продолжает приближаться и наступать, и горы падают в тех местах, где оно идет. Далеко внизу дрожит земля, и башмаки на ногах гремят громом с каждым шагом Сета, с каждым его поворотом.

Льют ливни, сгущаются облака. Внизу появляются огненные воронки.

Оно продолжает наступать и наносить удары, и дорога, по которой он идет, раскаляется, становится серой, опять раскаляется.

Жезл звенит, как колокол, и моря выходят из своих берегов. Огонь, земля, вода и воздух брошены против создания — все четыре стихии, но оно все еще наступает.

Сет ревет, и скалы искрашиваются в порошок, ураганы разрывают паутину неба посредине, хлопают ей, опять соединяют края.

Оно опять плачет, и Сет, стоя одной ногой в море, улыбается внутри своей перчатки и бьет водоворотами и вихрями.

Но оно продолжает наступать, и воздух становится холодным.

Из-под руки Сета вырывается тайфун, а молнии сверкают без перерыва. Земля трещит и тонет самое в себя.

Сет и существо одновременно наносят удар, и континента под ними больше не существует.

Океаны начинают кипеть, и разноцветная Авропаа покрывает все небо.

Затем три иглы белого цвета пронизывают существо насквозь, и оно отступает к экватору.

Сет преследует, хаос преследует Сета.

Гром непрестанно гремит над экватором, и сверкание, сверкание звездного жезла в небе…

Дым цвета травы заполняет воздух в середине. Лакей Судьбы Время скрывается за ним.

Раздается плач, и опять звон, как колокольный, как будто лопнули цепи, которыми было сковано море, и воды поднимаются ввысь, как колонны Помпеи в тот день, день, когда они были сломаны, уничтожены, и жар, жар от кипящего океана поднимается ввысь вместе с ними, и воздух теперь уже становится плотным, и им невозможно дышать. Играя темпоральную фугу, Сет распинает существо на дымящемся небе, но оно все еще плачет и кидается на него, отступая. На доспехах Сета нет ни царапины, хоть это и не те доспехи, о чем он не знает, потому что То Что Плачет не дотронулось до него. Сейчас Сет полыхает таким пламенем, которым отмечают день Гея Фокса. Существо взрывается в девятнадцати местах, падает внутрь самого себя. Затем раздается мощный рев, и вновь летят копья молний. То Что Плачет в Ночи становится воющим шаром, одной восьмой этого шара. Оно воет так, чтобы лопнула барабанная перепонка, и Сет хватается за голову, но продолжает со всех сторон омывать существо в свете своего жезла.

Затем уже воющий визг исходит из самого звездного неба. Розовое лезвие огня опускается на существо.

Оно становится стариком с длинной бородой, несколько миль в высоту.

Оно поднимает руку — и внезапно Сет окружен светом.

Но он поднимает свой жезл, и темнота пожирает свет, и зеленый трезубец ударяет существо в грудь.

Падая, оно становится сфинксом, и он разбивает его лицо ультразвуком.

Рухнув, оно превращается в сатира, и он кастрирует его серебряными ножницами.

Затем оно отступает, раненое, на высоту в три мили, кобра черного дыма, и Сет знает, что минута пришла.

Интермеццо

Армии сталкиваются в тумане планеты Д’донори, и голинды случаются прямо на могилах убитых, когда корона сорвана с головы Дилвита, и он остается без скальпа, вновь Бротц, Пуртц и Дультц ослеплены своими соседями, на мире Валдик причитания и темнота, из руин Блиса опять тянется вверх жизнь, Марачек мертв, мертв, мертв, цвет — пыль. Шизм начался на Интерлюдичи, а также вечерние дожди, вместе с которыми монаху по имени Брос приходит видение Священных Башмаков, хотя он опьянен наркотиками, и, скорее всего, сумасшедший, безумный, безумный ветер дует под морем в Месте Сокровенных Желаний, и зеленое морское чудовище, которое живет там, резвится в осенних туманах, созвездиях яркобрюхих рыб, плавающих повсюду.

Трость, подвеска, колесница и прочее

Его рука обнимает ее талию, и они вместе смотрят на картины, которые возникают в раме, там, в Доме Мертвых. Они смотрят на Озириса, который плывет по небу на своем черном луке, который заряжен тем, что может разбить солнце. Он скачет один, и желтые его глаза никогда не мигают на лице, которое не знает других выражений. Они смотрят на темный шар, в котором сидят Анубис и Мадрак, и пустая перчатка, управляющая энергиями.

Брамин вычерчивает две линии кончиком своей трости, продолжая движение обоих предметов. Картина меняется и показывает то место, где эти линии пересекаются. Там находится сумеречный мир, поверхность которого все время меняется по мере того, как они наблюдают.

— Откуда они могут знать это место? — спрашивает Изида.

— Не знаю. Разве что… Озирис! Он нашел записку. Я смотрела на него, когда он читал ее.

— И?..

— Гор. Это Гор оставил ему записку, вероятно, с указанием места.

— Откуда Гор может это знать?

— Он бился с Тотом — вероятно, в собственном мозгу Тота, а Гор умеет читать мысли, знает, кто что думает. Видимо, в один из моментов в течение их поединка Гору удалось выкрасть эту мысль Принца, который обычно полностью застрахован от подобных неожиданностей. Да, на какую-то секунду он, вероятно, был неосторожен. Его надо предупредить!

— Может быть, Тайфун еще обеспечит ему безопасность.

— Где Тайфун сейчас?

Они смотрят на раму, и все картины начинают мелькать перед глазами.

— Черно, черно, черно… Ничего.

— Такое ощущение, как будто Тайфуна вообще не существует, — говорит Брамин.

— Нет, — говорит Изида. — Ты смотришь на пропасть, которая называется Скагганакской. Тайфун покинул эту вселенную, чтобы найти свой путь по другую сторону космоса, такого, каким знают его люди. Возможно, он тоже нашел ту записку, которую написал Гор.

— Этого недостаточно для безопасности Принца. Весь проект может рухнуть, если мы не сможем его предупредить.

— Тогда отправляйтесь к нему немедленно!

— Я не могу.

— Одна из твоих знаменитых зеленых дверей.

— Я могу открыть путь только в Средние Миры. Я беру энергию поля. Я не могу оперировать за его пределами. Леди, как ты появилась здесь?

— Прилетела на своей колеснице.

— Десяти Невидимых Энергий?

— Да.

— Тогда давай используем ее.

— Я боюсь… Послушай, Маг. Ты должен понять. Я — женщина, и я люблю моего сына, но я люблю и свою жизнь. Я боюсь. Я боюсь того места, где происходит битва. Не думай обо мне плохо, если я откажусь сопровождать тебя. Ты можешь взять мою колесницу и можешь пользоваться ей, но ты должен отправиться туда один.

— Я не буду думать о тебе плохо, Леди.

— Тогда возьми подвеску. Она контролирует Десять Энергий, которые управляют ею, и она придаст тебе дополнительные силы.

— Будет ли она действовать за Средними Мирами?

— Да!

И она скользит в его объятия, и какое-то мгновение его зеленая борода щекочет ей шею, в то время как служка обнажает свои крохотные зубки и бьет хвостом.

Затем она провожает его до самой колесницы на крыше Дома Мертвых, и он восходит на нее, высоко держа подвеску в правой руке, и на мгновение становится частью гениально составленной схемы внутри красной бутылки, похожий на отдаленное сверкание на звездном небе, на которое смотрит Изида.

Вся дрожа, она опять заходит в Дом Мертвых, чтобы опять думать о том, кого она боится встретить, кто в этот момент бьется с Безымянным.


Брамин смотрит вперед нефритовыми глазами. В них сверкают желтые огоньки.

В глазах Брамина появляется видение…

Вот стоит Принц, глядя вниз. Поверхность мира охвачена огнем. На носу корабля Принца стоит зверь, чье тело — доспехи, чей всадник стоит неподвижно, сверкая, тоже глядя на место битвы. Лук приближается. Шар летит вперед. Молот спущен с тетивы и летит вперед, ударяя. Затем с него срывается комета с ярким хвостом, которая несется вперед, все разгоняясь.

Где-то звенит банджо, и Бронза встает на дыбы, а Генерал оглядывается через левое плечо, чтобы посмотреть на вторгшегося. Левая река его дергается по направлению к нему, Бронза продолжает пятиться на задних ногах, а потом одним прыжком соскакивает с корабля Принца. Она совершает всего три прыжка. Лошадь и наездник исчезают. Что-то колеблется, туманится, и звезды начинают плясать в том уголке неба, как будто они всего лишь отражения в неспокойных водах озера. Комета захвачена этим ветром, который называется ветром Перемен, становится двумерной, исчезает. Обломки сломанного лука-самострела продолжают лететь в том же направлении, как когда он был еще целым. Шар направляется к поверхности мира, исчезает в дыму, пламени и пыли. Долгое время схема остается прежней, но затем шар улетает. Сейчас в нем уже трое.

Брамин сильнее сжимает руку на кровавой подвеске и поворачивает Колесницу Десяти Энергий в погоню.

Что-то яростное продолжает происходить на планете. Вся ее поверхность кажется жидким и кипящим шаром, изменяющим форму, выбрасывающим в воздух мощные фонтаны. Происходит несколько ослепительных вспышек, слышится страшный треск. Планета раскалывается. Свет, все заполняющий, невыносимо, невыносимо яркий, и пыль — неразбериха, осколки.

Пропасть

Сложив руки за спиной, Принц Имя Которому Тысяча смотрит на уничтоженный мир.

Разбитый мир, остатки которого, сплющенные и неровные, вращаются под его ногами, исчезая, удлиняясь, горя, горя, горя.

Затем он смотрит через оптический прибор, похожий на розовый лорнет с антенной. Изредка раздается щелчок, и антенна дергается. Он опускает ее, потом поднимает, и так несколько раз. В конце концов он откладывает ее в сторону.

— Что ты видишь, брат мой?

Он поворачивает голову и видит рядом с собой тень черной лошади.

— Я вижу живой огонек света, запутавшийся в тех обломках внизу, — говорит он. — Изувеченный, съежившийся, еле пульсирующий, но все еще живой. Все еще живой…

— Значит, наш отец потерпел неудачу.

— Боюсь, что так.

— Этого не может быть.

И Тайфун исчезает.


Брамин продолжает преследовать шар Анубиса, и он видит то, что не подлежит пониманию.

На изувеченные остатки химических элементов, которые когда-то были миром, падает черная точка. Она растет в самой середине света, пыли, неразберихи, растет, пока ее очертания не становятся более четкими.

Это тень черной лошади, которая падает на руины.

Она продолжает расти, пока не становится размером с континент.

Встав на дыбы, черная лошадь возвышается над всем. Она пухнет, расширяется, удлиняется, пока обломки целой планеты не попадают в нее.

Затем она очерчивается пламенем.

Ничто не лежит внутри этого сверкающего силуэта. Вообще ничто.

Затем пламя спадает, и тень съеживается, отступая, ускользая вдоль длинного, абсолютно пустого коридора.

Затем — не остается ничего.

Как будто мир не существовал вовсе. Он исчез, пропал, ему капут, и Тому Что Кричит в Ночи вместе с ним. И Тайфуна тоже больше нет.

В голову Брамина приходит строчка из стихов немецкого поэта о берегах Рейна. Он не помнит ее источника, но ощущение ему знакомо.

Высоко держа в руке кровавый меч света, он преследует бога смерти.

Корабль дураков

Пробуждаясь, медленно, скованный, с распростертыми руками и ногами на стальном столе, с ярким светом, бьющим в его желтые глаза и проникающим, как стальные иглы, в мозг, Сет мягко стонет и пробует, насколько крепко он связан.

Его оружие исчезло, а бледный свет в углу может быть звездным жезлом; башмаков, которые могут ходить по всему, чему угодно, вообще не видно.

— Привет, Разрушитель, — говорит носитель перчатки. — Тебе повезло, что ты выжил в этой битве.

— Мадрак?.. — спрашивает он.

— Да.

— Я не могу тебя видеть. Этот свет…

— Я стою позади тебя, и свет этот горит только с той целью, чтобы ты не мог использовать темпоральную фугу с тем, чтобы покинуть этот корабль дураков до тех пор, пока мы не разрешим тебе этого.

— Я не понимаю.

— Битва внизу все еще жуткая. Я сейчас наблюдаю за ней через иллюминатор. Похоже на то, что ты побеждаешь. Через мгновение опять ударит Молот Разбивающий Солнце, и ты, конечно, избежишь этого удара, как и в прошлый раз, с помощью темпоральной фуги. Вот почему мы смогли подобрать тебя несколько минут тому назад, совсем как Анубис сделал это тысячу лет тому назад. Тот факт, что ты здесь появился, говорит о том, что сейчас должно произойти. Ну, вот! Озирис отпускает тетиву, и Молот начинает свой спуск… Анубис! Что-то не так! Смотри, происходят какие-то изменения! Молот… он… исчез…

— Да, вижу, — слышится знакомый, отрывистый, как лай, голос. — И Озирис тоже исчез. Железный Генерал — это был он.

— Что же нам теперь делать?

— Ничего. Вообще ничего. Получилось даже лучше, чем мы смели надеяться. То, что Сет все-таки появился здесь с помощью фуги, говорит о том, что должен произойти какой-то космический катаклизм. Разве я не прав, Сет?

— Да.

— Твой последний удар, несомненно, уничтожил мир.

— Вероятно. Я не остался, чтобы посмотреть.

— Да, вот он раскалывается, — говорит Мадрак.

— Великолепно! Теперь у нас есть Сет, от Озириса мы избавились, а Железного Генерала, который мог бы нас преследовать, больше не существует. Тот теперь находится именно в том положении, в котором нам нужно.

— Хайль, Мадрак, новый повелитель Дома Жизни!

— Спасибо, Анубис. Я не думал, что этого будет так легко добиться. Но что с Безымянным?

— Ну уж на этот раз он наверняка должен погибнуть. А, Сет?

— Не знаю. Я нанес удар, используя всю силу жезла.

— Значит, все в порядке. А теперь выслушай меня, Сет. Мы не желаем тебе зла и не собираемся причинять вред твоему сыну Тоту. Мы спасли тебя, когда ты был беспомощен и мог погибнуть…

— Тогда зачем вы меня связали?

— Потому что я знаю твой характер и твое могущество, и я хотел договориться с тобой, прежде чем освободить тебя. Ты просто мог не дать бы мне объясниться, вот я и застраховал себя на всякий случай. Я хочу договориться через тебя с Тотом.

— Лорд! — кричит Мадрак. — Посмотрите на обломки планеты. На них надвигается чудовищная тень.

— Это Тайфун!

— Да. Интересно, что он делает?

— Ты знаешь что-нибудь, Сет?

— Это значит, что он потерпел неудачу и что-то среди руин Безымянного все еще плачет в ночи. Тайфун заканчивает то, что я начал.

— Появился огонь, повелитель, и… нет, я не могу смотреть на эту пустоту, которая появляется…

— Скагганакская пропасть!

— Да, — говорит Сет. — Тайфун — это и есть Скагганакская пропасть. Он выкидывает Безымянного из Вселенной.

— Кто такой Безымянный?

— Бог, старый бог, который, я в этом уверен, не видел вокруг себя ничего божественного.

— Я не понимаю… — говорит Мадрак.

— Он шутит. Но как же Тайфун? Что нам с ним делать?

— Может быть, вам не придется ничего с ним делать, — говорит Сет. — То, что он совершил, скорее всего, кончится тем, что и он будет изгнан из этой Вселенной.

— Тогда мы выиграли, Анубис! Мы выиграли! Тайфун был единственным, кого ты боялся, ведь так?

— Да. Теперь Средние Миры навечно будут в моих руках.

— И в моих, не забывай этого!

— Конечно. Ну так что, Сет, смотри, как перемещаются звезды. Ты присоединишься к нам? Ты станешь правой рукой Анубиса. Твой сын может быть Регентом. Он может сам решать, чем будет заниматься, потому что я не в силах понять всей его мудрости. Что ты скажешь на это?

— Я должен подумать, Анубис.

— Ну конечно, сколько угодно. Однако не забывай, что я сейчас неуязвим.

— А ты не забывай, что я победил бога в битве.

— Он не мог быть богом, — говорит Мадрак, — иначе его нельзя было бы победить!

— Нет. Ты видел его в самом конце. Ты был свидетелем его силы. И даже сейчас он не умер, а только в изгнании.

Мадрак опускает голову и закрывает лицо руками.

— Я тебе не верю! Я не могу…

— Но это правда, и ты принимал в этом участие, продажный священник, хулитель, еретик.

— Замолчи, Сет! — прикрикивает Анубис. — Не слушай его, Мадрак. Он видит твои слабости, как и слабости всех тех, кто имеет с ним дело. Он хочет втянуть тебя в сражение иного рода, где тебе придется бороться с самим собой и быть побежденным тем чувством вины, которое он тебе внушит. Не обращай на него внимания.

— Но что, если он говорит правду? Я стоял и смотрел, как уничтожают Бога, и ничего не предпринял… даже выгадал в результате…

— Вот это справедливо, — говорит Сет. — Вина в основном моя, но по крайней мере я с гордостью несу ее. Однако и ты был моим соучастником. Ты стоял и смотрел, думая о своей выгоде, когда Он, которому ты служишь, был избиваем, когда Он стоял на коленях…

Анубис наносит ему страшный удар, который рассекает щеку.

— Насколько я понимаю, ты уже подумал и это твой ответ: ты пытаешься обратить Мадрака против меня. Но у тебя это не получится. Не так уж он глуп, как ты думаешь, правда, папаша?

Мадрак не отвечает, но продолжает глядеть в иллюминатор.

Сет пытается освободиться, но у него ничего не получается.

— Анубис, нас преследуют!

Анубис отходит от Сета, исчезает в темноте. Сильный свет продолжает бить прямо в глаза Сета.

— Это Колесница Десяти, — говорит Анубис.

— Леди Изида? — спрашивает Мадрак. — Зачем она следует за нами?

— Потому что Сет когда-то был ее любимым. Возможно, и сейчас тоже. Ну что, Сет, не поделишься?

Но Сет не отвечает.

— Как бы там ни было, — говорит Мадрак, — она приближается. Много ли сил у Ведьмы? Может она чем-нибудь повредить нам?

— Не знаю, как там насчет ее силы, но она боялась своего старого Лорда Озириса, избегая его много столетий — а уж у меня сила никак не меньше, чем у Озириса. Нас не победит какая-то женщина, тем более что мы уже зашли так далеко.

Мадрак наклоняет голову, что-то бормочет и начинает бить себя кулаками в грудь.

— Прекрати это! Ты смешон!

Но Сет смеется, и Анубис с рычанием поворачивается к нему.

— Я вырву твое сердце!

Но Сет поднимает свою окровавленную левую руку, которую он только что освободил, и держит ее перед собой…

— Только попробуй, собака! Одна твоя рука против моей! Твой посох и любое другое оружие — против левой руки Сета! Подойди ближе!

Глаза его сверкают, как солнца-близнецы, и Анубис отступает назад, вне пределов, куда может достать рука Сета.

Свет продолжает вращаться и сверкать.

— Убей его, Мадрак! — кричит Анубис. — Он больше нам не нужен! На тебе перчатка, управляющая энергией! Он не сможет выстоять против нее.

Но Мадрак отвечает:

— Прости меня, Сущий или Существующий, Где бы Ты Был или Не Был, за мои проступки и дела, которые я делал или не делал, или должен или не должен был делать, за то, что только что произошло, — говорит он, все еще ударяя себя в грудь. — И в том случае, если…

— Тогда дай перчатку мне! — кричит Анубис. — Быстро!

Но Мадрак продолжает говорить, не слыша его.

Весь шар начинает дрожать, а так как маги и поэты умеют прекрасно это делать, то двойная дверь со множеством запоров распахивается, и входит Брамин.

Он машет в воздухе своей тростью и улыбается.

— Как поживаете? Как поживаете?

— Свяжи его, Мадрак! — кричит Анубис.

Но Брамин идет вперед, а Мадрак смотрит в окно и что-то бормочет.

Тогда Анубис поднимает свой посох.

— Ангел Седьмого Поста, Падший, изыди! — говорит он.

— Ты пользуешься моим старым титулом, — говорит Брамин. — Теперь я Ангел Дома Мертвых.

— Ты лжешь.

— Нет. Согласно назначению Принца, я сейчас занимаю твой прежний пост.

Мощным рывком Сет освобождает правую руку.

Брамин играет подвеской Изиды, и Анубис пятится от него.

— Мадрак, я велю тебе убить этого человека! — кричит он.

— Брамина? — удивляется Мадрак. — О нет, не Брамина. Он хороший. Он мой друг.

Сет освобождает свою правую ногу.

— Мадрак, если ты не желаешь убивать Брамина, тогда подержи Сета!

— Тот, кто, возможно, Отче Наш и кто, может быть, сущий на небесах… — монотонно тянет Мадрак.

Затем Анубис обнажает клыки, рычит и наставляет на Брамина свой посох, как базуку.

— Ни шагу дальше, — объявляет он.

Но Брамин делает еще один шаг.

Ярчайшая вспышка света освещает его, но красные лучи из подвески гасят его.

— Слишком поздно, пес, — говорит он.

Анубис кружит, продвигаясь ближе к иллюминатору, у которого стоит Мадрак.

Сет освобождает свою левую ногу, потирает ее, встает.

— Ты, труп, — говорит Сет и идет вперед.

Но в эту самую минуту в Анубиса вонзается острие ножа Мадрака, протыкая шею сзади и проходя насквозь.

— Я не хотел зла, — говорит Мадрак, — так я честно оплачиваю свою вину. Собака совсем запутала меня. Я раскаиваюсь. Я дарю вам его жизнь.

— Ты глупец! — говорит Брамин. — Я хотел взять его в плен.

Мадрак начинает плакать.

Короткими струями кровь течет из Анубиса на пол шара.

Сет медленно опускает голову и потирает глаза.

— Что дальше? — спрашивает Брамин.

— … да святится Имя Твое, если у тебя есть Имя и желание, чтобы его святили… — продолжает тянуть Мадрак.

Сет не отвечает, закрыв глаза и погрузившись в сон, который продлится много дней.

Фемина экс-машина

У нее большой живот, потому что она тяжела ребенком, и она лежит внутри машины. Стена комнатки отодвинута в сторону. Провода отпадают с ее головы и спины, разрывая ледяную логику, ячейки памяти, вожделение сексокомпа, трубки для внутривенного питания. Она депрограммируется.

— Принц Гор…

— Мегра, отдыхай.

— Ты снял с меня заклятье.

— Кто сделал с тобой эту ужасную вещь?

— Ведьма Лоджии.

— Мать! Она всегда была дикаркой, Мегра. Мне очень жаль.

Он кладет на нее свою руку.

— Но почему она так поступила?

— Она сказала мне то, чего я не знала: что я тяжела ребенком Сета и что именно по этой причине…

— Сет!

И пальцы Гора впиваются в металлический стол и тут его поверхность.

— Сет… Он взял тебя силой?

— Не совсем.

— Сет… А что ты чувствуешь по отношению к нему сейчас?

— Я ненавижу его.

— Этого вполне достаточно.

— Ему совершенно безразлична жизнь…

— Я знаю. Я не буду больше расспрашивать тебя о нем. Ты отправишься со мной в Дом Жизни, Мегра из Калгана, и останешься там навсегда.

— Гор, Гор, я боюсь, что мне придется рожать здесь. Я слишком слаба, чтобы отправиться в далекий путь, а мое время очень близко.

— Ну что ж, быть по сему. На некоторое время мы останемся на этом месте.

И она хватается обеими руками за живот и закрывает свои глаза кобальтового цвета. Свет машины заставляет щеки ее пылать алым румянцем.

Гор сидит рядом с ней.

Скоро она выплачется.

Свадьба между Раем и Адом

Цитадель Марачека, безлюдная, с людьми, опять безлюдная. Почему? Послушайте…

Сет твердо стоит на ногах и смотрит на чудовище, которое кидается на него.

Долгое время сражаются они там, во дворе Цитадели.

Затем Сет ломает ему позвоночник, чудовище лежит на земле и стонет.

Глаза его сверкают как солнце, и опять он поворачивается, собираясь идти туда, куда направляется с самого начала.

Тогда Тот, его сын, его отец, Принц Имя Которому Тысяча, опять открывает бутылку с мгновенно растущими чудовищами и берет оттуда еще одно семя.

Он кидает его в пыль, и еще одно чудовище вырастает под его рукой и кидается на Сета.

Глаза Сета, сверкающие сумасшествием, падают на это новое создание, и опять начинается сражение.

Стоя над трупом, Сет наклоняет голову и исчезает.

Но Тот следует за ним, кидая все новых и новых чудовищ, и духи Сета и чудовищ, с которыми он сражается, яростно проносятся в мраморной памяти, что была разрушенным и восстановленным Марачеком, самым древним городом.

И каждый раз, когда Сет уничтожает чудовище, он опять обращает взгляд в то пространство, в тот момент, когда он бился с Безымянным и уничтожил мир и где встает на дыбы и сверкает темная тень лошади его сына, и он пытается попасть в то пространство в тот момент, еще до аннигиляции планеты.

Но Тот следует за ним, отвлекая его чудовищами.

И все это потому, что Сет — это разрушение, и он уничтожит самого себя, если под рукой или в поле зрения, во времени или пространстве не окажется чего-нибудь другого. Но Принц мудр и понимает это. Вот почему он следует за своим отцом по этому темпоральному пути к алтарю аннигиляции, пробудившись из транса битвы с Тем Что Плачет в Ночи. Потому что Тот знает: если ему удастся отвлечь его достаточно долгое время, возникнут другие проблемы, которые потребуют внимания Сета. Ведь проблемы возникают всегда.

Но сейчас они двигаются сквозь время, заполняя, возможно, все время, начиная с этого момента: мудрый Принц и его враг — смертоносный отец-сын, всегда обходя стороной пропасть, которая называется Скагганакской, сына, брата, внука.

Вот почему духи Сета и чудовищ, с которыми он сражается, яростно проносятся в мраморной памяти, что разрушенный и восстановленный Марачек — самый древний город.

Сон Ведьмы

Она спит в Доме Мертвых, в глубоком, темном, далеком склепе, и сознание ее — тающая и пропадающая снежинка. Но моторный цикл, который называется Временем, открывает картину прошлого, проносясь мимо, и там, в том самом зеркале, появляются битвы последних дней: мертвый? Озирис и ушедший Сет. И там же зеленый смех Брамина, Брамина — сумасшедшего и поэта. Вряд ли такой Лорд может подойти Ведьме Лоджии. Лучше не просыпаться. Спать целый век, а там видно будет. Здесь, среди пыльных мумий и выгоревших гобеленов, на самом дне погреба Дома Мертвых, где никто не имеет имен, и не ищет их, и не будет их искать, здесь: спать. Спать, и пусть Средние Миры продолжают заниматься своими делами, не ведая о Красной Леди, которая — Жажда, Жадность, Жестокость, Мудрость, Мать и Любовница изобретений и насильственной красоты.

Создания Света, Создания Тьмы танцуют на ноже гильотины, и Изида боится поэта. Создания Света и Создания Тьмы раскидывают по всей вселенной людей, машины и богов, и Изида в восторге от этого танца. Создания Света и Создания Тьмы рождаются в бесчисленных количествах и умирают в одно мгновение, могут опять ожить, могут не оживать, и Изиде это нравится.

Видя эти сны и страхи, служка прижимается к ней еще плотнее, маленький служка, который плачет в ночи.

Рев проносящегося времени становится постоянным, что тоже можно считать за форму тишины.

Ангел Дома Жизни

Они идут глубокой ночью, пешком. Их трое, и они проходят, не задумываясь о вере или ее отсутствии. Они проходят мимо мест развлечения для многих рас, доходя в конце концов до проспекта Оракулов, и идут по нему, проходя мимо астрологов, нумерологов, гадалок и предсказателей Ии-Чинг.

По мере их продвижения яркий свет меркнет, уступая место тусклому свету и естественной ночи. Чистое небо висит над их головами, и на нем сверкают звезды. Улица становится более узкой, здания наклоняются к ним, канавы заполнены отбросами, дети с ввалившимися глазами, не отрываясь, смотрят на них, почти невесомые в кругах рук своих матерей.

Они пробираются через помойку, идут по ней. И никто не осмеливается остановить этих троих. Физически можно почувствовать силу, от них исходящую, а та решительность, с которой идут они, тоже отличает их. Они идут легко и грациозно, и на них богатые одежды. Они идут там, где скребутся кошки и валяются разбитые бутылки, но когда на них смотришь, то кажется, что всего этого нет и в помине.

Вокруг них сверкают небеса, так свет мира, уничтоженного Сетом, наконец-то дошел до этой планеты, похожей на новую звезду в небе, и обливает ее цветом красным сквозь голубой.

Дует холодный ветер, но они не обращают на него внимания. Слово, обозначающее «сношаться» на девяноста четырех языках нацарапано на двери, но они не замечают его.

Только когда они подходят к полуразвалившейся машине, останавливаются перед неприличным рисунком на двери:

Первый. Это здесь.

Второй. Тогда давайте войдем.

Третий. Да.

Первый дотрагивается до двери тростью с серебряным набалдашником, и она распахивается. Он входит, остальные следуют за ним. Они проходят по коридору, и он дотрагивается до еще одной двери. Она тоже открывается, и они вновь останавливаются.

Гор Ты!

Тот, чьи глаза сверкают зеленым в тени, кивает.

Зачем ты здесь?

Человек с железным кольцом. Сказать тебе, что твой отец мертв.

Гор. Кто ты?

Человек с железным кольцом. Ты знал меня как Железного Генерала. Я убил Озириса и сам был разбит на куски. Принц собрал меня, и я опять ношу человеческую плоть, по крайней мере сейчас. Я пришел, чтобы сообщить тебе эти новости и чтобы сказать тебе в лицо, что я убил его не ударом в спину, не хитростью, а в открытом и честном бою во время битвы.

Гор. Ты правдив. Среди всех остальных я всегда готов поверить твоему слову. И я не ищу удовлетворения, если это произошло в честной битве. А чем кончилась она?

Толстяк, весь в черном, один глаз которого — серое поворачивающееся колесо.

Принц снова управляет Средними Мирами.

Брамин. А мы, его эмиссары, пришли просить тебя вернуться в Дом Жизни, чтобы ты мог править вместо своего отца, как Ангел этого Поста.

Гор. Понятно. А что с Сетом?

Брамин. Он исчез. Никто не знает куда.

Гор. Это уже лучше. Да, думаю, я вернусь.

Мадрак. (падая на одно колено перед Мегрой из Калгана). Что это за ребенок?

Гор. Мой сын.

Мадрак. Сын Гора. Ты уже дал ему имя?

Гор. Еще нет.

Мадрак. Поздравляю.

Г е н е р а л. Да.

Брамин. Желаю счастья.

Гор. Спасибо.

Брамин. Я дарю ему подвеску Изиды, которая обладает большой силой. Я знаю, она будет рада, что ее внуку сделан этот подарок.

Гор. Спасибо.

Генерал. Я дарю ему кольцо, которое — часть моего тела, что служило мне верой и правдой. Когда это было необходимо, оно всегда напоминало мне о человечности.

Гор. Спасибо.

Мадрак. Теперь я должен идти, потому что я начинаю свое паломничество раскаяния. Я дарю ему свой посох, чтобы он мог утешиться, играя с ним. Ведь есть древнее поверье, согласно которому дерево помогает. Хотя я не знаю, почему.

Гор. Спасибо.

Мадрак. Хайль, Ангел Дома Жизни!

Гор. Доброго тебе пути, Мадрак.

Мадрак уходит.

Генерал. А мне надо идти вдохновлять одну революцию, которая здесь готовится. Пойду поищу свою лошадь. Хайль, Ангел Дома Жизни!

Гор. Доброй тебе революции, Генерал!

Генерал уходит.

Брамин. А я отправляюсь в Дом Мертвых, которым теперь управляю. Хайль, Ангел Дома Жизни! В один из дней Принц свяжется с тобой из Марачека. А Ангелы других Постов соберутся, чтобы воздать тебе почести.

Гор. Доброй тебе поэзии и хорошего сумасшествия, Брамин!

Брамин. Спасибо, и по-моему, сказано уже все, что требовалось.

Гор. Да.

Брамин поднимает свою трость, и поэма, падая, сверкает на полу. Гор опускает глаза, чтобы прочитать ее, и когда он вновь их поднимает, зеленый человек уже исчез. Поэма растворяется в воздухе, и Ангел Дома Жизни знает, что все в ней правда, но тут же забывает слова, как и должно быть.



Остров мертвых

Глава 1

Жизнь — прошу простить за маленькое философское отступление, прежде чем станет ясно, что за историю я собираюсь рассказать, — иногда напоминает мне берег Токийского залива.

Конечно, не одно столетие прошло с тех пор, как я в последний раз видел залив, поэтому сейчас, быть может, я не совсем в курсе, но, как мне рассказывали, изменилось не так уж много, если не говорить о кондомах.

Я помню огромное пространство грязной воды — у горизонта вода была более чистая, наверное, и более яркая, — помню, как она воняла и хлюпала, холодная, и, словно время, приносила и уносила разные предметы. Каждый день волны Токийского залива выбрасывали на берег какую-нибудь вещь. Что ни назови — вода рано или поздно выбросит на песок: мертвеца, раковину, белую как алебастр или розовую, будто тыковка, с завитым в левую сторону спиральным рогом, невинным, как у единорога, бутылку с запиской или без, если с запиской, то ее или можно прочесть, или нельзя, человеческий зародыш, кусок отполированного водой дерева с дыркой от гвоздя — возможно, остаток Того Самого Креста, кто знает? — и белую гальку, и темную гальку, рыбешку, пустые лодки, куски каната, кораллы, водоросли — словом, «не счесть жемчужин…» и так далее. Вы оставляете лежать вынесенную морем вещь, где она лежала, и вскоре вода забирает ее обратно. Вот как все происходит. Ах да, в те времена в заливе было полно использованных кондомов, желеобразных, почти прозрачных свидетельств неумирающего инстинкта к продолжению рода, «но не сейчас, а в следующий раз». Иногда их украшал залихватский рисунок или надпись, а иногда на одном конце имелось перо. Говорят, что теперь они уже исчезли, подобно клепсидрам и одежным крючкам, их изничтожили противозачаточные пилюли. Молочные железы так же неизменно увеличиваются в объеме, так кто там недоволен? Иногда я ходил вдоль берега ранним солнечным утром, знобкий бриз помогал мне преодолеть последствия отдыха и восстанавливающего лечения после впечатлений небольшой и строго локальной войны в Азии, где я потерял младшего брата, так вот, иногда я слышал крики птиц, хотя никаких птиц видно не было. Это придавало сцене привкус таинственности, и сравнение становилось неизбежным: жизнь — это что-то такое, что очень напоминает мне берег Токийского залива. Все в движении. Странные и невероятные предметы выбрасывает на берег волна. Один из таких предметов — это вы, другой — это я. Некоторое время мы остаемся на берегу, возможно, бок о бок, а потом хлюпающая, воняющая, вызывающая знобкую дрожь волна холодными пальцами прогребает песок, и какие-то предметы снова исчезают. Таинственные крики птиц — это как бы символ неведомого человеческого будущего, открытый конец жизни. Голоса богов? Возможно. И, наконец, последний штрих к сравнению, прежде чем мы покинем эту часть: во-первых, некоторые исчезнувшие предметы, как мне кажется, могут по воле случая и капризного течения снова вернуться на покинутые берега. Мне такого наблюдать не приходилось, но, видимо, я был недостаточно терпелив. И кроме того, кто-то мог бы прийти на берег, подобрать какой-нибудь предмет и унести с собой.

Когда я понял, что первое из названных выше явлений все-таки возможно, меня стошнило. Я уже три дня как пил и наслаждался ароматами одного экзотического растения. Потом я выставил своих гостей. Шок — отличное отрезвляющее средство, хотя я знал, что явление второго рода, когда подбирают и уносят предмет с берега залива, может иногда случиться, как это уже произошло со мной. Но я и представить не мог, что когда-нибудь столкнусь наяву с происшествием вида первого. Поэтому я проглотил таблетку, за три часа гарантировавшую сделать меня прозрачнее стеклышка, добавил для верности сауну и вытянулся на кровати, пока все мои слуги, механические и немеханические, занимались уборкой дома. Затем меня начала бить дрожь. Я боялся.

Вообще-то я трус.

Да, существует множество вещей, которые меня пугают, и все они из разряда явлений, над которыми у меня нет никакого — или очень маленький, если есть, — контроля. Как, например, над Большим Деревом.

Я приподнялся на локте, взял с ночного столика пакет и в который раз принялся рассматривать содержимое.

Ошибки быть не могло, особенно если такая вот штука адресована лично мне.

Я получил это заказное письмо, сунул его в карман куртки и распечатал на досуге.

Понял, что это уже шестое послание, и мне стало плохо, тогда решил, что пора кончать.

В пакете лежала любопытная объемная фотография Кати в белом платье. Снимок был сделан в прошлом месяце, как указывала отметка.

Кати была моей первой женой, единственной, наверное, женщиной, которую я когда-либо любил, и она умерла пятьсот лет тому назад. Подробнее я расскажу об этом позже.

Я внимательно рассмотрел снимок. Шестая фотография подобного рода за последние месяцы. Снимки разных людей, и все они были мертвы уже многие столетия.

За спиной Кати на снимке были только скалы и голубое небо.

Такой снимок можно было сделать где угодно, имелись бы скалы да голубое небо. Снимок мог быть и подделкой, есть люди, которые могут подделать все, что угодно.

Но кто мог послать его мне и зачем? Кто столько знал, чтобы это сделать? В пакете не было никакого письма, только снимок — так же как и в предыдущих: снимки моих друзей, снимки моих врагов.

И вот почему я опять вспомнил о Токийском заливе. И еще об Апокалипсисе.

Я накрылся одеялом с головой и лежал в искусственных сумерках посреди полудня. Ведь мне было так хорошо все эти годы. И вот рана, давно затянувшаяся, снова прорвалась и начала кровоточить.

Если существовал хотя бы один шанс из миллиона, что в руках у меня не подделка…

Я отложил пакет в сторону. Потом забылся и, проснувшись, не мог вспомнить, какой кошмар заставил меня покрыться потом. И к лучшему, так я думаю.

Проснувшись, я принял душ, надел все чистое, наспех поел и, захватив полный кофейник, отправился в кабинет. Я привык называть кабинет конторой — в те времена, когда я в нем еще работал. Но где-то лет тридцать пять тому назад привычка исчезла. Я переворошил всю рассортированную корреспонденцию за последние месяцы и среди просьб помочь деньгами от неких странных благотворительных учреждений и не менее странных личностей, намекавших на использование бомб, если я не внемлю, четырех приглашений прочесть лекцию, одного письма с предложением работы, которая несколько лет тому назад могла бы быть интересной, кипы журналов и газет, письма от внезапно появившегося наследника, какого-то моего горячо нелюбимого родственника со стороны жены, третьей, с предложением встретиться с ним у меня дома, трех настойчивых просьб любителей искусства, ищущих покровителя, тридцати одной повестки, извещающих о том, что против меня возбуждено уголовное дело, и писем моих адвокатов, сообщающих, что тридцать одно начатое против меня дело было прекращено. Среди этого я, наконец, нашел те письма, которые искал.

Первым было письмо от Марлинга с Мегапеи.

В общих чертах в нем говорилось следующее:

«Сын Земли, приветствую тебя всеми двадцатью семью именами, что еще существуют, в надежде, что ты успел погрузить не одну пригоршню жемчужин во мрак и придал им сияние всех цветов жизни.

Боюсь, что время жизни совсем древнего и темно-зеленого тела, которое я имею честь носить, близится к концу и истечет полностью в начале следующего года. Уже давно сии пожелтелые и близорукие глаза не видели моего чужеземного сына. Пусть до начала пятого периода он посетит меня, потому что все мои тревоги явятся тогда ко мне, а его рука на моем плече облегчит ношу».

Следующее сообщение было от «Компании по бурению глубоких скважин» — вывески, под которой, как всем известно, скрывается авангардное отделение Центрального Бюро Безопасности Земли. Компания интересовалась, не захочу ли я приобрести уже бывшее в употреблении, но все еще очень хорошее горное оборудование, находящееся в местах столь отдаленных, что транспортировка его для нынешних владельцев не представляется выгодной.

На самом деле в этом послании кодом, которому я был обучен во времена, когда выполнял одну работу по контракту с федеральным правительством Земли, сообщалось вот что:

«В чем дело? Верны ли вы по-прежнему родной планете? Вот уже двадцать лет мы просим вас вернуться на Землю для консультации по делу жизненной важности для Земли. Вы последовательно игнорируете просьбы. Настоящим удостоверяется необходимость вашего немедленного прибытия по делу чрезвычайной важности. Верим в вашу лояльность и т. д.».

Третье письмо было написано по-английски:

«Я не хочу беспокоить тебя и напоминать о каких-то давно ушедших в прошлое узах, нас соединявших, но ты единственный человек, который может мне помочь. У меня очень большие неприятности. Если у тебя будет возможность, загляни в ближайшем будущем на Альдебаран-5. Адрес тот же, хотя декорации несколько изменились. Искренне твоя Рут».

Три воззвания к человечности Френка Сандау. Какое отношение имеет, если имеет, хотя бы одно из них к снимку в моей куртке в левом кармане?

Веселая пирушка, которую я устраивал у себя, была своего рода прощальным ужином. В данный момент все гости покинули мою планету и находились на пути к родным мирам. Когда я устраивал эту пирушку, чтобы наиболее веселым и эффектным способом отделаться от гостей, я знал, куда потом отправлюсь сам. Но снимок Кати заставил меня изменить планы.

Все три моих адресата знали Кати. Знали, чем и кем она была для меня. Рут в свое время могла заполучить снимок Кати, который теперь мог использовать ловкий монтажер. Марлинг запросто мог сотворить такую штуку тоже. Бюро Безопасности имело достаточно обширные архивы и лаборатории, в которых ничего не стоило подделать снимок. Но все это с таким же успехом могли быть мои пустые домыслы. Странно, что в пакете не было никакой записки. Ведь этот кто-то должен что-то хотеть от меня получить?

Просьбу Марлинга нужно будет уважить, иначе я никогда больше не смогу уважать себя. Но до пятого периода в северном полушарии Мегапеи еще далеко — почти целый год. Следовательно, по дороге можно будет сделать несколько остановок.

Какие и где?

Бюро Безопасности не имело никакого права требовать от меня услуги, и подданным Земли я тоже не был. Конечно, я всегда был готов помочь родной планете всеми силами, но дело было не столь уж жизненной важности, если тянулось двадцать лет. В конце концов Земля, насколько я знаю, по-прежнему существовала и функционировала так же, как и всегда, то есть плоховато. И если я им был до такой степени необходим, как они уверяли во всех письмах, они могли бы уже кого-нибудь прислать встретиться со мной.

Оставалась Рут.

Рут — это было совсем другое дело. Мы прожили почти год вместе, пока не поняли, что просто мучаем друг друга и ничего путного у нас не выйдет. Мы расстались друзьями. Рут значила для меня немало. Хотя я был удивлен, что она все еще жива. Но если ей нужна моя помощь, я сделаю все, что смогу.

Значит, так и сделаем. Я отправлюсь к Рут, быстро вытяну ее из переплета любого рода, потом проследую на Мегапею. И где-то в пути я могу напасть на след, получить хоть какой-нибудь намек относительно того, кто, когда и зачем и каким образом присылал мне снимки. Если же я ничего не узнаю, то отправлюсь на Землю и свяжусь с ЦДРЗ. Предложу им услугу за услугу.

Я курил и потягивал кофе. Потом, впервые за пять лет, я вызвал порт и приказал готовить «Модель-Т» к отправлению в дальний путь. «Модель-Т» — это мой подпространственный джампер. Приготовления займут весь вечер и ночь, а на рассвете я смогу стартовать к Рут. Затем я справился у моего Автоматического Секретаря и Архивариуса Секара относительно нынешнего владельца «Модели-Т». Секар объяснил, что зовут его Лоуренс Дж. Коппер. Родом он с Лошира. Дж. означало «Джон».

Я велел приготовить необходимые бумаги, которые через несколько секунд мягко стукнули о подбитое бархатом дно приемной корзинки. Я изучил внешность Коппера, потом призвал моего парикмахера на колесах, и он перекрасил мои волосы — я стал блондином, осветлил мой загар, добавил пару морщинок и несколько веснушек, в три раза усилил оттенок глаз и наложил новые папиллярные линии на подушечки пальцев.

Я в свое время заготовил целый список несуществующих людей, с полностью составленными и вполне надежными, если вы вдалеке от «родной планеты», биографиями. Все эти люди поочередно приобретали и продавали «Модель-Т» друг другу, и таким образом они будут поступать и в будущем. У них много общего: все они примерно пяти футов ростом и весом около ста шестидесяти фунтов. В любого из них я могу легко превратиться с помощью минимума грима и небольшого напряжения памяти, чтобы запомнить необходимые факты. Потому что во время путешествий я не переношу регистрировать судно на имя Фрэнсиса Сандау, Планета Вольная, или, как ее еще называют, планета Сандау. Хотя я всегда готов на жертвы, но вот вам маленькое неудобство, от которого никуда не денешься, если ты один из ста самых богатых людей в Галактике. (Кажется, мой номер 87 в настоящий момент, в крайнем случае, наверняка или 88, или 86.)

Кому-то постоянно что-то от меня требуется, как правило, это или деньги, или кровь. Ни то, ни другое я не склонен тратить попусту. Я человек ленивый и тревожный, и деньги, и кровь мне нужны самому. Честолюбие у меня отсутствует, иначе я постарался бы стать 85 самым богатым человеком в Галактике, потом 84 и так далее. Отсутствие честолюбия мало меня беспокоило. Может, только поначалу, и то не очень сильно, потом новизна чувства притупилась. После первого миллиарда у вас возникает философское отношение к деньгам. Я долго мучился мыслью, что наверняка финансирую множество черных дел, даже не подозревая об этом. Потом я придумал Большое Дерево и решил — катись оно все к черту.

Большое Дерево старо, как общество, потому что это оно и есть. Общая сумма всех листьев и листиков на его ветвях, ветках и сучках представляет собой общую сумму всех существующих денег. На каждом листе написаны имена. Некоторые листья опадают, появляются новые, и через два-три сезона все имена меняются, и все начинается снова. Но дерево остается практически тем же самым, оно только успевает еще больше вырасти, и свои жизненные функции оно исполняет тем же старым способом. Было время, когда я думал отсечь все гнилые ветки на Большом Дереве. Оказалось, что едва я успевал отсечь одну ветку, как начинала гнить новая, а ведь мне приходилось делать перерывы для отдыха. Проклятье, в наше время даже деньги нельзя потратить по-человечески, и Дерево — не карликовое растение в горшке, оно не сгибается и не растет в указанном направлении. Ну и пусть себе растет, как ему нравится, и мое имя тоже останется на некоторых листьях, не желтых, увядающих, а зеленых и свежих, и я доставляю себе маленькое удовольствие прыгать по его ветвям под именем, какого на листьях не отмечено. Вот и все, что касается меня и Большого Дерева. История же о том, каким образом в моем распоряжении оказалось столько зелени, может навести на еще более забавную, более сложную и менее растительную метафору. Но об этом позже. На сегодня достаточно, и вообще, вспомните, что случилось с бедным Джоном Донном: он перестал считать себя островом. Где он теперь? На дне Токийского залива. А я каким был — таким и остался, нисколько не уменьшился.

Я начал вводить в Секара инструкции по поводу того, что должна и не должна делать прислуга во время моего отсутствия. После множества перезаписей и мучительного напряжения мыслей я, наконец, упомянул все, что следовало. Просмотрев завещание, я решил ничего не менять. Я переложил некоторые бумаги в бокс деструктора и оставил приказ активизировать устройство в таком-то случае. Я послал уведомление одному из моих представителей на Альдебаране-5, гласящее, что если человеку по имени Лоуренс Дж. Коппер случится быть проездом в тех местах и если ему что-то потребуется, то он должен будет это получить. Я не забыл упомянуть и секретный аварийный код — на тот случай, если мне придется доказывать, что я — это я. Потом я обнаружил, что миновало почти четыре часа и мне хочется есть.

— Сколько осталось до заката, округляя до минуты? — спросил я Секара.

— Сорок три минуты, — ответил голос среднего рода сквозь открытый динамик.

— Я буду обедать на Восточной террасе через тридцать три минуты, — сказал я, сверяясь с хронометром. — На обед желаю отведать омара с картофелем по-французски и капустным салатом, ватрушек, полбутылки нашего собственного шампанского, кофе, лимонный шербет, самого выдержанного коньяку из запасов в погребе и две сигары. Спросите у Мартина Бремена, не окажет ли он честь лично подавать мне?

— Понимаю, сэр. А салата не надо?

— Не надо.

Затем я отправился обратно в свои апартаменты сунуть кое-какие вещи в сумку и начал переодеваться. Я задействовал тамошний вывод Секара и, ощущая холодок на шее и пустоту в желудке, отдал приказ, давно уже подготовленный, который я все откладывал и который необходимо было наконец привести в действие.

— Ровно через два часа одиннадцать минут, — произнес я, сверяясь с хронометром, — позвони Лизе и спроси, не захочет ли она выпить со мной на Западной террасе. Приготовь для нее два чека, каждый по пятьсот тысяч долларов. Подготовь также копию рекомендации по форме «А». Доставь названные предметы сюда в отдельных, незапечатанных конвертах.

— Понял, сэр, — последовал ответ, и, пока я вкладывал запонки в манжеты, названные документы скользнули в корзинку приемника на туалетном столике.

Я проверил содержимое каждого конверта, запечатал их, положил во внутренний карман пиджака и отправился на Восточную террасу.

Солнце снаружи уже превратилось в янтарного гиганта. Оно как раз попало в тенета тонких перистых облачков, менее чем в минуту истаявших и уплывших прочь. Купол неба над головой закрывали стада пылающих золотом, желтизной и багрянцем туч. Солнце спускалось на отдых по безжалостной голубой дороге прямо между двух пиков-близнецов, Урима и Тумима, которые я поместил в том месте, чтобы указать ему путь и приютить на ночь. В последние мгновения его радужная кровь расплещется по туманным склонам пиков.

Я сел за стол под вязом. Установленный наверху силовой проектор немедленно пришел в действие, лишь только я коснулся сиденья стула, удерживая своим невидимым конусом сухие листья, насекомых, птичий помет и прочий мусор от попадания на стол. Спустя несколько мгновений показался Мартин Бремен, толкая перед собой тележку с крышкой.

— Добрый вечер, сир.

— Добрый вечер, Мартин. Как дела?

— Фросто замечательно, мистер Сандау. А как фы?

— Я уезжаю.

— О?!

Он расставил тарелки, разложил приборы, поднял крышку тележки и начал подавать.

— Да, — заметил я. — Возможно, что надолго.

Я продегустировал шампанское и одобрительно крякнул.

— Поэтому я хочу, прежде чем уеду, сказать тебе кое-что, что ты, наверное, и так знаешь. Да, так вот, ты готовишь самые лучшие блюда из всех, что я когда-либо пробовал…

— Плахотарю вас, мистер Сандау, — его от природы красноватое лицо потемнело в два раза, и он погасил улыбку, скромно опустив глаза. — Очень пыл рат рапотать с вами.

— Поэтому, если ты не возражаешь против годового отпуска с полной оплатой плюс дополнительный фонд на испытание новых рецептов, если такие интересы возникнут, то я вызову контору Бурсара и все с ним улажу.

— Кохда уезшаете, сир?

— Завтра рано утром.

— Понимаю, сир. Плахотарю фас. Ошень приятное претложение.

— Наверное, забавно готовить блюда, которые даже не можешь попробовать?

— О нет, сир, — запротестовал он. — На пробователи можно полностью положиться. Часто тумал я, какой фкус у того, что я готовил, но это как у химика — он не фсехда шелает знать, какие на фкус его химикалии. Вы понимаете, что я хочу сказать, сир?

В одной руке он держал корзиночку с ватрушками, в другой сжимал ручку кофейника, еще одной рукой подавал блюдо с капустным салатом, а последней рукой опирался на тележку. Сам он был ригелианец, имя его звучало примерно так: Ммммирт’ы Бооон. В Галактике нет лучших поваров, чем ригелианцы, если только снабдить их соответствующими приставками-пробователями. К славе они относятся довольно спокойно. Подобные беседы мы с ним вели уже не раз, и он знает, что я просто шучу, когда пытаюсь заставить его признать, что человеческая пища наводит его на мысли об отходах — производственных и органических. Очевидно, профессиональная этика воспрещает ему подобные признания. Обычно он спокойно отражает мои выпады. Лишь иногда, если ему уж очень досаждает избыток лимонного сока, грейпфрутового или апельсинового, он признается, что готовить еду для гомо сапиенс считается низшим уровнем, до какого может опуститься ригелианец. Я стараюсь от него не отстать, потому что люблю его и то, как он готовит, а раздобыть повара ригелианца очень трудно, независимо от суммы, которую вы можете предложить.

— Мартин, если что-нибудь случится со мной в отъезде, я хочу, чтобы ты знал — о тебе я сделал специальное упоминание в завещании.

— Я… я не знаю, что сказать, сир.

— Тогда ничего не говори. Но я надеюсь вернуться.

Мартин был одним из немногих людей, которым я мог бы с полной безопасностью говорить подобные вещи. Во всяком случае, он служит у меня тридцать два года и давно заработал хорошую пожизненную пенсию. Готовить еду было его бесстрастной страстью, и по непонятной причине он, кажется, неплохо ко мне относился. Он недурно зажил бы, помри я вдруг на месте, но не настолько уже хорошо, чтобы подбавлять мне в салат муританского яду от бабочек.

— Взгляни-ка только на этот закат! — перешел я на другую тему.

Он смотрел минуты две, потом заметил:

— Хорошо вы их подрумянили, сир.

— Благодарю за комплимент. Можешь оставить коньяк и сигары и быть свободным. Я посижу еще немного.

Он оставил коньяк и сигары на обеденном столе, выпрямился во все свои восемь футов, отвесил поклон и произнес:

— Щасливого пути, сир, и спокойной ночи.

— Приятных снов.

— Плахотарю фас, — и он заскользил прочь в сумерки.

Когда подул прохладный ночной бриз и соловьеголосые лягушки затянули вдалеке баховскую кантату, моя оранжевая луна, Флорида, взошла точно в том месте, куда опустилось солнце. Ночецветущие розоодуванчики испускали в индиговый воздух вечера свой аромат, звезды рассыпались по небу, как алюминиевое конфетти, рубиново светящаяся свеча затрещала на столе, омар был словно масло и таял на языке, шампанское было ледяным, как сердцевина айсберга. Меня охватила некоторая грусть и желание сказать всему вокруг: «Я вернусь!»

Итак, я покончил с омаром, с шампанским, с шербетом, и прежде, чем плеснуть себе глоток коньяку, я зажег сигару, что, как мне говорили, признак дурного тона. В качестве извинения я произнес тост за все, что видят мои глаза, и налил себе чашечку кофе.

Завершив ужин, я поднялся и обошел сложное и объемное строение, которое я называю домом. Я двигался к бару на Западной террасе. Там я опустился на табурет, поставив перед собой рюмку с коньяком, и зажег вторую сигару. Потом в проходе появилась она. На Лизе было что-то шелковистое, голубой шарф, пенящийся вокруг нее в свете фонарей террасы, все такое искрящееся и воздушное. Она надела высокий воротник с бриллиантами и белые перчатки. Лиза была пепельная блондинка, губы бледно-розовые, сложенные таким образом, что между ними появлялась дырочка. Головка слегка склонена набок, один глаз закрыт, второй прищурен.

— Приятная встреча под луной, — проворковала она, и дырочка между губами перелилась в улыбку, влажную и неожиданную. Я все рассчитал правильно, и именно в этот момент вторая луна, чисто белая, взошла над западным горизонтом. Голос Лизы напоминал мне пластинку, которую заело на ноте «до». Пластинку теперь никогда не заедает, но я помню другие времена. Больше никто не помнит.

— Привет, — сказал я. — Что будешь пить?

— Шотландское виски с содовой, — заказала она, как всегда. — Какая ночь!

Я взглянул в ее голубые глаза и улыбнулся.

— Да, — я выбил заказ, и появился бокал. — Действительно.

— А ты изменился. Повеселел.

— Да.

— Полагаю, что ты не задумал ничего недоброго, правда?

— Возможно, — я подтолкнул в ее сторону бокал. — Сколько получается? Пять месяцев?

— Немножко больше.

— Твой контракт на год.

— Да, на год.

Я передал ей конверт:

— Я расторгаю контракт.

— Что ты хочешь этим сказать? — Ее улыбка замерла и исчезла.

— Как всегда, то, что говорю.

— Ты хочешь сказать, что я свободна?

— Боюсь, что так. Здесь соответствующая сумма, чтобы заглушить твою тревогу, — я передал ей второй конверт.

— Я подожду.

— Нет.

— Тогда я поеду с тобой.

— Даже если существует опасность погибнуть вместе со мной? Если до того дойдет?

Я надеялся, что она скажет «да». Но все-таки, как мне кажется, я действительно немного знаю людей. Поэтому запасаюсь рекомендациями по форме «А».

— В наше время все возможно, — добавил я. — Иногда человек вроде меня должен идти на риск.

— Ты даешь мне рекомендацию?

— Вот она.

Она сделала глоток из бокала:

— Хорошо.

Я отдал ей конверт.

— Ты меня ненавидишь? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— А с чего мне тебя ненавидеть?

— Потому что я слабая и берегу свою жизнь.

— То же самое делаю я, хотя не всегда уверен в гарантиях.

— Поэтому я принимаю отставку.

— Поэтому я все приготовил.

— Ты думаешь, что все знаешь, так?

— Нет.

— Что мы делаем сегодня вечером? — поинтересовалась она, приканчивая бокал.

— Я же сказал, что мне не все известно.

— Но кое-что известно мне. Ты хорошо ко мне относился.

— Спасибо.

— Я не хотела бы расставаться.

— Но я тебя напугал?

— Да.

— Очень?

— Очень.

Я допил свой коньяк, пыхнул сигарой, рассматривая Флориду и вторую белую луну под названием Бильярдный Шар.

— Но сегодня, — промолвила она, беря меня за руку, — ты забудешь про ненависть.

Она не распечатала конвертов и потягивала вторую порцию виски, также рассматривая Флориду и Бильярдный Шар.

— Когда ты улетаешь?

— Завтра, едва забрезжит утро.

— Боже, ты стал поэтом.

— Нет, я стал тем, чем есть.

— Это я и говорю.

— Не думаю, но приятно было провести время в вашем обществе.

— Становится прохладно, — она допила виски.

— Да.

— Нужно согреться.

— И я не прочь.

Я выкинул сигару, мы поднялись, и она поцеловала меня. Я обвил рукой ее голубую искрящуюся талию, и мы покинули бар. Пройдя под аркой, мы вернулись в дом, который вскоре должны были покинуть.

Очевидно, состояние, которое я приобрел на пути к себе настоящему, сделало меня тем, чем я стал, то есть в некотором роде параноиком. Но нет. Это слишком просто.

Таким образом я легко бы мог объяснить приступы малодушия, посещающие меня всякий раз, когда я покидаю Вольную. После чего можно повернуть на сто восемьдесят градусов и сказать, что это совсем не паранойя, так как действительно имеются люди, жаждущие добраться до моей глотки. И поэтому я один вместе с моей планетой могу противостоять любому правительству или отдельному лицу, если они пожелают до меня добраться. Им придется убить меня, а это весьма дорогостоящее предприятие, так как повлечет разрушение целой планеты. И даже на этот крайний случай у меня приготовлен запасной выход — правда, его не приходилось пока испытывать в рабочих условиях.

Нет, настоящая причина беспокойства не в мании преследования, а в обычном страхе перед смертью и небытием, что присуще всем людям, но в данном случае усилено в несколько раз. Хотя однажды я все-таки приподнял завесу за краешек и что это было — объяснить не могу. Но оставим этот предмет. Сейчас во всей обитаемой Вселенной только я да несколько секвой остались живым анахронизмом двадцатого века в нынешнем тридцать втором. Но, обладая бесстрастной пассивностью этих представителей растительного царства, я на собственном опыте убедился, что, чем дольше живешь, тем сильнее тебя охватывает чувство смертности всего живого. Следовательно, стремление выжить, занятие, о котором я раньше рассуждал только в терминах теории Дарвина и относил к развлечениям низших видов, становится основной заботой. А джунгли теперь стали значительно сложнее, чем во времена моей молодости. Теперь у нас полторы тысячи обитаемых миров, на каждом — собственные способы лишить человека жизни, чрезвычайно легко экспортируемые в эпоху, когда путешествие между небесными мирами на требует времени вообще. Добавьте к этому семнадцать внепланетных разумных рас, четыре из них, как мне кажется, превосходят людей в умственном отношении, а семь или восемь — также дураки, как и люди, ’ и у них тоже свои способы лишать разумное существо жизни, мириады обслуживающих нас машин, ставшие такими же привычными, как автомобиль в мою молодость, — и они по-своему способны убивать людей, плюс новые болезни, новые виды оружия, новые яды и новые хищные животные, новые предметы ненависти, жадности, похоти и прочих пагубных привычек — и они тоже могут убивать. Потом есть еще множество, превеликое множество мест, где ничего не стоит потерять драгоценную жизнь. Я видел и сталкивался с множеством образцов этого нового богатства в силу моего несколько необычного занятия, и только двадцать шесть других людей во всей Галактике могут знать о них больше, чем знаю я.

Поэтому мне страшно, хотя никто не стреляет в меня сейчас, как тогда, за две недели до моего прибытия в Японию, куда меня направили на отдых и лечение, и где я увидел Токийский залив. Когда же это было? Да, двенадцать веков назад. Недолгий срок. Всего лишь жизнь.

Я улетел в самый темный предрассветный час, ни с кем не прощаясь. Правда, я помахал рукой неясной фигуре в контрольной башне, и фигура помахала мне в ответ, когда, припарковав свой багги, я пересекал взлетное поле. Но для него я тоже был только смутным силуэтом. Я нашел док, где припала к плитам покрытия «Модель-Т», поднялся на борт, уложил вещи и посвятил полчаса проверке бортовых систем, затем вышел наружу, чтобы осмотреть фазоизлучатели. И закурил мятную сигарету.

Небо на востоке пожелтело. Из-за далеких гор на западе докатился раскат грома. По небу ползло несколько тучек, и звезды все еще цеплялись за выцветшее ночное небо. Теперь они больше походили на капли росы, чем на конфетти.

«Нет, — подумал я, — сегодня этого не случится».

Запели птицы. Откуда-то появился серый кот, потерся о мою ногу и удалился в сторону птичьих голосов.

Бриз сменил направление, теперь он дул с юга, просачиваясь сквозь шелестящий фильтр леса на дальнем конце поля. Ветер нес утренние запахи влажной земли и живой листвы.

Когда я в последний раз затянулся сигаретой, небо уже порозовело. Большая голубая птица села на мое плечо. Я погладил ее хохолок и отправил своей дорогой.

Я шагнул к кораблю…

Носок ботинка зацепился за торчащий из плиты болт, и я едва не упал. Но успел ухватиться за распорку. И все-таки я упал на одно колено. И не успел подняться, как маленький черный медведь уже лизал мне лицо. Я почесал его за ухом, погладил по голове, потом хлопнул по огузку и встал на ноги. Медведь повернулся и направился в лес.

Я попытался сделать еще один шаг, но тут оказалось, что мой рукав зацепился в том месте, где распорка пересекалась со стойкой.

Пока я освобождал рукав, на плечо мое села еще одна птица и целая стая неслась из леса. Сквозь их крики я услышал новый раскат грома.

Все-таки это началось. Я как угорелый бросился к кораблю, едва не споткнувшись о зеленую крольчиху, сидевшую на задних лапках у люка и следившую за мной розовыми близорукими глазами. По плитам люка ко мне заскользила стеклянная змейка, прозрачная и сверкающая.

Я забыл пригнуться, стукнулся головой о верхний край люка и отшатнулся. За лодыжку меня схватила русошерстая обезьянка, подмигивая мне голубым глазом.

Похлопав ее по макушке, я высвободился. Обезьянка оказалась сильнее, чем я предполагал.

Я проскочил в люк, но крышку заело.

К тому времени, когда я наладил крышку, пурпурные попугаи выкрикивали мое имя и стеклянная змейка пыталась пробраться на борт.

Тогда я нашел электроввод и воспользовался им.

— Ну ладно, черт вас побери! — прокричал я. — Я улетаю! До встречи! Я вернусь!

Засверкала молния, грянул гром, в горах начиналась гроза, и она двигалась в мою сторону. Я освободил крышку люка.

— Уходите с поля! — крикнул я и захлопнул крышку.

Я задраил ее намертво, плюхнулся в кресло управления и задействовал все системы.

На экране я увидел, как уходят звери. Через поле протянулись клочья тумана и первые капли ливня застучали по корпусу.

Я поднял корабль, началась гроза.

Я миновал ее, вышел из атмосферы и лег на нужную орбиту, чтобы установить курс.

И так вот каждый раз, когда я покидаю Вольную, а покидать ее я стараюсь незаметно, без прощания. Но у меня ничего не выходит.

Как бы то ни было, а приятно чувствовать, что тебя где-то ждут.

В соответствующий момент я покинул орбиту и начал удаляться от Вольной. Несколько часов подряд меня мутило и руки ходили ходуном. Я выкурил слишком много сигарет, и во рту пересохло. Там, на Вольной, я отвечал за целый мир и целый мир хранил меня. Теперь я сам выходил на большую арену. На какой-то миг я и в самом деле решил вернуться домой.

Потом я вспомнил о Кати и Марлинге, о Рут и Нике — давно умершем карлике, и о брате Чаке, и, ненавидя самого себя, продолжал приближаться к точке фазоперехода.

Это случилось внезапно, едва только я вошел в фазу и корабль переключился на автопилот.

Я начал хохотать, и чувство пренебрежения опасностью охватило меня, совсем как в старые времена.

Ну и что, если я погибну? Для чего необычайно важного я живу? Развлекаться с наемной куртизанкой? Черта с два! Рано или поздно все мы попадем в Токийский залив, не исключая меня самого, — это я прекрасно понимаю. Пусть лучше костлявая старуха настигнет меня на пути к чему-то хоть в малой доле благородному. Это лучше, чем, подобно цветку в кадке, дожидаться, пока кто-то не вычислит способ прикончить меня в собственной постели.

И тут на меня нашло…

Я затянул старую литанию, написанную на языке более древнем, чем человечество. Впервые за многие годы я пел ее, потому что впервые за многие годы чувствовал себя к этому готовым.

Казалось, свет в кабине померк, хотя я знал, что светильники горят, как всегда, ярко. Казалось, что указатели приборов на панели управления уплыли вдаль и превратились в горящие глаза ночных хищников, следящих за мной из темноты леса. Мой голос теперь, казалось, уже не принадлежал мне и звучал как голос другого человека, сидящего передо мной. И в своем сознании я последовал за ним.

Потом к пению присоединились другие голоса. Мой голос вскоре исчез, но остальные продолжали звучать, слабые, высокие, замирающие, будто несомые бесплотным ветром. Они едва доносились до меня, почти никуда не звали. И вокруг были еще голоса, и не приближаясь и не удаляясь, где-то впереди брезжило слабое зарево, как закат в пасмурный день. Я понимал, что все это мне только снится и что я могу проснуться, если захочу. Но я не хотел. Я двинулся на запад.

Через некоторое время я оказался на гребне утеса и дальше идти не мог. Надо мной было бесцветное, как в сером сне, небо, передо мной была вода, водное пространство, и я не мог его пересечь. Вода тоже была бесцветной, но иногда вдруг вспыхивала искрами, туманные видения то появлялись, то исчезали над волнами, и вдали от места, где я стоял, наполовину вытянув одну руку, там, где скала вздыбилась на скалу рядами промозглых террас, в окружении гранитных бастионов, где окутанные туманом башни указывали острыми пальцами в небо, в сердце айсберга из полированного эбена, я узрел источник пения — и холод тронул мне шею, и волосы, наверное, встали дыбом.

Я видел тени мертвых, то плывущие, как клочья тумана, то стоящие неподвижно, наполовину скрытые скалами. И я знал, что это мертвые, потому что среди них я видел карлика Ника, и телепата Майка Шендона, того, что едва не поверг во прах мою империю и которого я прикончил собственными руками, и там же был мой старый враг Данго Нож. И Коткор Боджис, человек с мозгом компьютера, и леди Карли с Алгола, которую я любил и ненавидел.

И тогда я воззвал к тому, к чему еще надеялся воззвать.

Грянул гром, и небо осветилось и стало ярким, как озеро лазурной ртути. Я увидел на мгновение, как она стоит там, за пределом вод в сердце темного острова — я увидел Кати, всю в белом, и наши глаза встретились, и она произнесла мое имя, но ничего больше, потому что снова грянул раскат и вместе с ним тьма окутала остров и фигуру, стоящую на утесе с полупротянутой рукой. Кажется, это был я сам.

Когда я проснулся, то едва мог сообразить, что все это могло бы значить. У меня была одна гипотеза, но очень приблизительная. Хотя я пытался проанализировать ее, но тем не менее никакой ценности в ней не обнаружил.

Некогда я создал Остров Мертвых. Это была нелегкая работа, особенно если учесть, что я мыслю в основном в формате книжной иллюстрации. Так вот, всякий раз, когда мне думается о смерти, а это бывает часто, два видения сменяют друг друга в моем воображении. Первое — Долина Теней, большая, темная долина, бравшая начало меж двух серых скальных выступов среди ранних сумерек и постепенно все темневшая и темневшая, пока она не превратилась во тьму межзвездного пространства, и вы смотрели в нее, полную и беспросветную, без звезд, комет, метеоров — без ничего.

Второе — это сумасшедшая картина Беулина «Остров мертвых». То место, что я видел во сне. Из этих двух мест Остров Мертвых более зловещий. Долина Теней содержит какой-то намек на умиротворение. Это, очевидно, мне только кажется, потому что я так до конца и не создал Долины, проливая ручьи трудового пота над каждым нюансом и выверяя каждую ноту эмоционального звучания. Но в самом центре планеты, которая иначе могла бы быть настоящим Эдемом, я много лет тому назад возвел к небу скалы, Острова Мертвых, и с тех пор это воспоминание горело в моем сознании и за прошедшие годы я сам стал его частью настолько же, насколько оно стало частью меня. И эта часть меня обращалась ко мне теперь единственным возможным способом, отвечая на своего рода молитву. Это было как бы предупреждение, я чувствовал это, и кроме того, Остров Мертвых был еще намеком, зацепкой, которая со временем может обрести большой смысл. Проклятье, символы так же хорошо скрывают, как и указывают!

Кати, она видела меня, так сплелась ткань сна, и, значит, может быть надежда…

Я включил экран. Световые спирали вращались по и против часовой стрелки над и под невидимой точкой прямо по моему курсу, — это были звезды, но только видимые с моей стороны, с изнанки пространства. И пока я висел там, а Вселенная проплывала мимо, я чувствовал, как десятилетние слои мира, обволакивающие мою душу, затлели и начали выгорать. Человек, которым я так долго старался стать, умер, а другой человек по имени Шимбо из Башни Темного Дерева, он же Громотворец, все еще жил.

Я смотрел на звездные волчки с благодарностью, с чувством печали и гордости, как человек, проживший предназначенную ему судьбу и почувствовавший, что, возможно, ему выпадет другая.

Немного погодя, водоворот неба всосал меня в свой темный центр, где таился сон, прохладный и без сновидений, спокойный и мирный. Совсем как Долина Теней, наверное.

Прошло недели две, прежде чем Лоуренс Дж. Коппер привел «Модель-Т» к благополучному завершению полета на Альдебаран-5, который по имени своего первооткрывателя зовется также Дрисколлом. Две недели прошло внутри «Модели-Т», хотя сама фаза не заняла времени вообще. Не спрашивайте, почему. У меня нет сейчас времени написать целую книгу. Но реши вдруг Лоуренс Коппер повернуть обратно и направиться к Вольной, он смог бы еще две недели наслаждаться гимнастикой, чтением и интроспекциями, и вполне вероятно, что прибыл бы назад в тот же день, когда Фрэнсис Сандау покинул планету, но только не утром, а после полудня. Несомненно, вся живность пришла бы в неописуемый восторг. Но он такого решения не принял, впрочем, вместо этого он помог Сандау обстряпать одно дельце, связанное с вересковым корнем, чего ему особо не хотелось, но, пока он изучал части головоломки, которую обнаружил, ему приходилось выдерживать конспирацию. Быть может, это были части нескольких головоломок, перемешанные между собой. Кто знает?

Я нарядился в белый тропический костюм и надел солнцезащитные очки, потому что в желтом небе проплывало лишь несколько оранжевых облачков и солнце низвергало на меня тепловые волны, разбивавшиеся о пастельные плиты тротуара, откуда поднималось ровное тепло мелких брызг. Я въехал на своей взятой напрокат машине-скользанке в колонию художников этого города, который назывался Миди. Место это было слишком хрупким, пестрым и слишком приморским, на мой вкус. Почти все его башни, шпили, кубы, овоиды, которые люди называют домами, конторы, студии и мастерские были выстроены из особого вещества, называемого стеклит, который можно было сделать прозрачным, с любым оттенком, или непрозрачным, любого цвета — путем простого контролируемого взаимодействия. Я искал улицу Нуаж (по-французски это означает туча), располагающуюся у самой линии прибоя, и проехал через весь город, постоянно менявший свой цвет, напомнив мне фигурный мармелад — малиновый, земляничный, вишневый, лимонный и так далее — со множеством ягод и фруктов внутри.

Я нашел нужное мне место. Адрес был старый, но Рут была права. Здесь многое изменилось, и очень. Раньше это был один из последних оплотов, противостоящих надвигающемуся мармеладу, поедавшему город. Это было в те времена, когда мы жили здесь вдвоем. Теперь же там, где раньше каменная стена окружала вымощенный камнем двор, в арке ворот чернели железные створки, внутри раскинулась гасиенда рядом с небольшим прудом, в котором вода расплескивала солнечные зайчики по грубому камню стен и по плиткам покрытий, — теперь там стоял замок из четырех мармеладовых башен. Малиновых, кстати. Я припарковал машину, пересек радугу-мостик, коснулся пластинки-сигнала на дверях.

— Этот дом свободен, — доложил монашеский голос из спрятанного громкоговорителя.

— Когда вернется мисс Ларри? — спросил я.

— Этот дом свободен, — повторил голос. — Если вы думаете купить его, то обратитесь к Полу Глиддену из «Солнечного Сиона». Его адрес — Авеню Семи Бэдоков, 173.

— Не оставила ли мисс Ларри нового адреса?

— Нет.

— Какие-нибудь сообщения?

— Нет.

Я вернулся к своей скользанке, поднял ее на восьмидюймовой подушке воздуха и отправился искать Авеню Семи Бэдоков, которая некогда называлась Главной улицей.

Он оказался толстым и совершенно лысым, не считая седых бровей с промежутком в два дюйма и таких тонких, будто их нарисовали одним-единственным росчерком карандаша. Его брови располагались высоко над синевато-серыми и серьезными глазами. Еще ниже находился розовый цепкий рот, который улыбался, должно быть, даже во сне. Надо ртом имелось некое курносое образование, через которое он дышал, казавшееся еще меньше из-за солидных кусков теста, служивших щеками, угрожавших подняться еще выше и полностью поглотить его. В общем, это был шумно двигающийся гладкий толстяк (слегка не вписывались в картину маленькие уши с сапфировыми серьгами в них), такой же румяный, как и рубаха с широкими рукавами, покрывавшая его северное полушарие. Это был мистер Глидден, и он сидел за своим рабочим столом в конторе «Солнечного Сиона». Я пожал его влажную руку, и масонский перстень на его пальце звякнул о керамический протуберанец пепельницы, когда он взял сигару, чтобы, наподобие рыбы, изучить меня из глубин озера табачного дыма.

— Присаживайтесь, мистер Коппер, — промычал он, не вынимая сигары. — Чем могу служить?

— Вы занимаетесь домом Рут Ларри по улице Нуаж, так?

— Да. Что, подумываете о покупке?

— Я ищу Рут Ларри. Не знаете, куда она уехала?

В его глазах определенно погас какой-то огонек.

— Нет, — проронил он. — Я даже никогда ее не видел.

— Она наверняка оставила вам указания переслать деньги за дом. Но куда?

— Почему я должен это вам рассказывать?

— А почему нет? Я хочу ее найти.

— Я должен поместить их на счет в банке.

— Здесь в городе?

— Да. Художественный фонд.

— Но она лично с вами не договаривалась?

— Нет. Это сделал ее адвокат.

— Не подскажете, как его имя?

Он пожал плечами, покоясь в водах своего дымного озера.

— Могу сказать. Андре дю Буа, «Венсен, Карлинг и Ву». Восемь кварталов к северу отсюда.

— Благодарю.

— Выходит, дом вас не интересует?

— Наоборот. Я куплю дом. Если только смогу вступить в права владения сегодня после полудня и связаться с ее адвокатом. Пятьдесят две тысячи вас устроят?

Совершенно неожиданно он выбрался на сушу из табачного озера.

— Как мне с вами связаться, мистер Коппер?

— Я остановлюсь в «Спектре».

— Я позвоню вам после пяти, идет?

— Вполне.

Итак, что я должен делать?

Сначала я отправился в «Спектр» и снял номер. Во-вторых, используя секретный код, я связался со своим человеком на Дрисколле и отдал распоряжение подготовить достаточную сумму наличными, дабы Лоуренс Коппер смог произвести покупку дома. В-третьих, я поехал в квартал религиозных заведений, оставил скользанку на стоянке и пошел вдоль улицы.

Я шел мимо храмов и святилищ, посвященных кому угодно: от Зороастра до Иисуса Христа. Я замедлил шаг, когда оказался в Пейанском секторе.

Немного погодя я нашел его. Над поверхностью находился лишь один вход — зеленое сооружение размером с гараж на одну машину.

Я вошел и начал спускаться по узкой лестнице.

В маленьком фойе, которое освещали свечи, я прошел под низкой аркой.

Теперь я оказался в самом святилище, где находился главный алтарь, выкрашенный в темно-зеленый цвет и окруженный рядами скамей.

На всех пяти стенах сотни стеклитовых панелей изображали деяния пейанцев. Быть может, не стоило мне лететь туда… Как давно это было.

В святилище было шесть пейанцев и восемь людей. Из шести пейанцев четверо были женщины. Все с молитвенными лентами.

Ростом пейанцы достигают примерно семи футов, кожа у них зеленая, как трава. Головы напоминают воронки, плоские на макушках, а шеи — как горловины воронок. Глаза большие, влажно-зеленые или желтые. Носы плоские — просто две морщины, заключающие в себе ноздри с отверстиями в четвертак. Волос на теле у них вообще нет. В большом рту у пейанцев зубов как таковых тоже не имеется. Вместо зубов — роговые наросты на том месте, где должны находиться зубы, а точнее, губы. С их помощью они жуют. Как бы это ни звучало для тех, кто никогда не видал пейанцев, нужно заметить, что они грациозны, как кошки, очень приятны на взгляд, раса их значительно превосходит возрастом человеческую. И они мудры, очень. Кроме всего, они имеют двухстороннюю симметрию тела, по две руки и ноги с пятью пальцами на каждой. И мужчины и женщины носят куртки, юбки и сандалии, преимущественно темных тонов. Женщины несколько ниже мужчин, шире в бедрах и грудной клетке, хотя грудей у них нет. Своих детей они, в отличие от людей, не кормят молоком, поскольку те питаются на самом раннем этапе запасом жира в подкожной клетчатке, которого хватает на первые несколько недель. Потом они уже могут употреблять жидкую кашицу и всякую морскую пищу. Вот вам и пейане.

Изучить язык пейанцев трудно. Но я его знаю. У них очень сложные философские учения. Некоторые мне знакомы. Многие из них обладают даже даром телепатии или другими необычными способностями. Так же, как и я.

Я уселся на скамье и расслабился. Всякий пейанский храм придает мне сил и энергии благодаря обучению, которое я прошел на Мегапее. Пейанцы — исключительные политеисты. Их религия напоминает мне немного индуизм, потому что они никогда ничего не отбрасывают насовсем и, похоже, всю свою историю только и делали, что накапливали богов, ритуалы и традиции. Религия эта называется странти, и в последние годы она значительно распространилась. У нее имеется приличный шанс в один прекрасный день стать универсальной религией, потому что в ней есть нечто, что удовлетворяет почти кого угодно — от анимистов до пантеистов, включая агностиков и тех, кому просто нравится совершать обряды. Настоящие пейанцы сейчас составляют лишь десять процентов странтиан, и это, наверное, будет первая масштабная религия, которая переживет расу-прародительницу. С каждым годом число пейанцев уменьшается. Как индивиды они отличаются безумно долгим сроком жизни, но не слишком плодовиты. Поскольку их великие мыслители уже дописали великую главу, то есть последнюю в необозримой «Истории пейанской культуры» в 14 926 томах, то они вполне могли решить, что нет смысла продолжать тянуть кота за хвост. Они ужасно уважают своих мыслителей. Забавные у них понятия в этом отношении.

Пейанцы создали галактическую империю уже в те времена, когда человек еще обитал в пещерах. Затем целыми веками они вели войны с расой, которая больше не существует — бакулианцами, войны, которые истощали ресурсы обеих сторон, значительно уменьшив оба народа по численности. Потом они покинули свои внешние владения и постепенно сконцентрировались в небольшой планетной системе, где и обитали по сей день. Их родная планета, которую они также называли Мегапея, была уничтожена бакулианцами, которые, судя по всему, были существами безжалостными, злобными, лютыми и до предела развращенными. Конечно, все исторические хроники были написаны пейанцами, поэтому, как я подозреваю, мы никогда не узнаем, какими на самом деле были бакулианцы. Но они не были странтианами, во всяком случае потому, что, как я где-то читал, они поклонялись идолам.

На противоположной от арки входа стороне святилища кто-то затянул литанию, которую я знал гораздо лучше, чем остальные, и я быстро поднял глаза, чтобы посмотреть, случится ли это.

Это случилось.

Стеклитовая панель, изображающая Шимбо из Башни Темного Дерева, Громотворца, теперь сияла зеленым и желтым.

Некоторые из пейанских божеств можно, заимствуя термин, назвать пейаномофными, другие же, подобно египетским богам, напоминают результаты скрещивания пейанцев и существ, которых вы найдете в зоопарке. Но, в сущности, у них просто необычный вид. И я уверен, что в какие-то времена пейанцы определенно посещали Землю, потому что Шимбо  — человек. Почему цивилизованной расе вздумалось сделать богом дикаря — это вне возможностей моего понимания, но вот он, Шимбо, стоит передо мной, голый, со слегка зеленоватой кожей, лицо его частично скрыто поднятой левой рукой, в которой он держит посреди желтого неба громовую тучу. В правой руке у него большой лук, и полный громовыми стрелами колчан висит на бедре. Вскоре все шесть пейанцев и восемь людей запели ту же самую литанию.

Появились новые посетители. Помещение наполнялось.

Сильнейшее чувство легкости и силы родилось где-то в области моей диафрагмы и постепенно заполнило всего меня.

Я не понимаю, почему так происходит, но всякий раз, когда я вхожу в пейанский храм, изображение Шимбо начинает светиться, вот как сейчас, и я опять чувствую мощь и восторг. Когда я закончил тридцатилетний курс обучения и двадцатилетний курс ученичества, в области моей профессии я был единственным землянином. Все остальные мироформисты были пейанцами. Каждый из нас несет имя одного из пейанских божеств, и это странным и сложным способом помогает в нашей работе. Я выбрал Шимбо — или, скорее, он выбрал меня, — потому что он был похож на человека. Я выбрал Шимбо! Считается, что, пока я жив, Шимбо через мое посредство существует в физической Вселенной. Когда я умру, он вернется в счастливое ничто, пока кто-нибудь не примет опять его имя. Всякий раз, когда Имя-носящий входит в пейанский храм, начинает светиться изображение соответствующего божества. В любом святилище, на любой планете Галактики. Я не понимаю, как это происходит. Даже пейанцы не понимают, честно говоря.

Я привык думать, что Шимбо давно уже поставил на мне крест и позабыл меня — за все то, что я сделал с Силой и своей жизнью. И в этот храм я пришел, как мне кажется, проверить, так ли это.

Я встал и направился к входной двери. Когда я проходил через нее, меня охватило неодолимое желание поднять левую руку. Тогда я сжал кулак и поднял его на уровень плеча. Едва я успел это сделать, как откуда-то сверху донесся раскат грома.

Когда я вышел наружу, Шимбо продолжал сиять на своей панели и уши мои наполняло пение. Снаружи легкий дождь начал падать на поднебесный мир.

Глава 2

Мы встретились с Глидденом в конторе Андре дю Буа и заключили сделку на продажу дома за пятьдесят шесть тысяч. Андре оказался невысоким человеком с суровым обветренным лицом и копной снежно-седых волос. Он согласился открыть свою контору, потому что я настаивал заключить сделку в этот же день. Я выплатил деньги, бумаги были подписаны, ключи положены в мой карман. Мы пожали друг другу руки и покинули контору адвоката. Когда мы неторопливо шагали по влажному тротуару к нашим машинам, я сказал, как бы невзначай:

— Проклятье, кажется, я забыл ручку у вас на столе, Андре!

— Я ее вам пришлю. Вы ведь остановились в «Спектре»?

— Боюсь, я очень скоро уеду оттуда.

— Я могу послать вам домой, на улицу Нуаж.

Я отрицательно покачал головой:

— Она мне будет необходима сегодня вечером.

— Вот, пожалуйста, возьмите мою, — и он протянул мне ручку.

К этому времени Глидден уже сел в свою машину и не мог слышать нас. Я помахал ему рукой и объяснил:

— Это все из-за Глиддена. Мне нужно было поговорить с вами наедине.

Вокруг его темных глаз тут же проявились морщинки, от чего глаза потеряли появившееся в них выражение отвращения и в них загорелось любопытство.

— Ладно, — коротко бросил он, и мы возвратились в здание его конторы, где он снова отомкнул дверь.

— Так в чем же дело? — спросил он, вновь усаживаясь в кресло с мягкой обивкой за своим рабочим столом.

— Я разыскиваю Рут Ларри.

Он закурил сигарету — так всегда делают, когда хотят потянуть время и поразмышлять.

— Зачем? — поинтересовался он.

— Это мой старый друг. Вы знаете, где она?

— Нет.

— А вам это не кажется слегка необычным — вкладывать такие суммы на счет лица, местонахождение которого вам неизвестно?

— Кажется, — согласился он. — Кажется, скажем прямо. Но именно это мне и было поручено.

— Рут Ларри?

— Как прикажете вас понимать?

— Она лично давала вам поручение или кто-то другой сделал это от ее лица?

— Я не понимаю, каким образом это касается вас, мистер Коппер. Думаю, нам пора прекратить этот беспредметный разговор.

Подумав не больше секунды, я принял быстрое решение.

— Но прежде я хочу, чтобы вы знали — ее дом я купил лишь для того, чтобы найти там какие-то намеки на то место, где она может сейчас находиться. После этого я намерен трансформировать его обратно в гасиенду, потому что мне не нравятся архитектурные вкусы в этом городе. Это вам о чем-то говорит?

— Только о том, что у вас, вероятно, не совсем в порядке с головой, — заметил он.

Я кивнул и добавил:

— Сумасшедший, имеющий средства удовлетворить свои безумные прихоти. Ненормальный, способный натворить кучу неприятностей кое-кому. Сколько стоит это здание? Пару миллионов?

— Не знаю, — удивился он. На его лице отразилось некоторое беспокойство.

— Что, если бы кто-нибудь купил его и вам пришлось искать помещение для своей конторы?

— Не так-то просто было бы разорвать мой контракт на аренду, мистер Коппер.

Я тихо засмеялся.

— … и кроме того, — продолжал я, — вы бы вдруг оказались в поле внимания местной Юридической Ассоциации. А?

Он вскочил на ноги:

— Вы действительно сумасшедший!

— Вы в этом уверены? Я не знаю, в чем вас будут обвинять. Пока не знаю. Но вы понимаете, что даже простое дознание причинит вам массу беспокойства. А потом, если у вас возникнут затруднения с новым помещением… — не люблю вести дела таким образом, но у меня не было времени. Что ж… — Так вы уверены? Совершенно уверены, что я ненормальный? — заключил я свой монолог.

Он помолчал, но затем произнес:

— Нет. Я не уверен.

— Тогда, если вам нечего скрывать, почему вы не расскажете, как Рут договаривалась с вами об этом деле? Меня не интересуют какие-то личные подробности, лишь обстоятельства, при каких дом был оставлен для продажи. Почему Рут не оставила письма или какого-то другого сообщения, вот что меня удивляет.

Он откинул голову на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня сквозь дым сигареты.

— Переговоры велись по телефону…

— Ее могли одурманить наркотиками, запугать…

— Исключено! Какое вы, собственно, имеете к этому отношение?

— Я уже сказал, она мой старый друг.

Его зрачки расширились, потом снова сжались. Некоторые люди до сих пор помнят, кто был одним из старых друзей Рут.

— Кроме того, — продолжал я, — недавно я получил от нее письмо, в котором она приглашала меня приехать по чрезвычайно важному делу. И вдруг она исчезает, не оставив письма или адреса. Появляются некоторые подозрения. Поэтому я намерен найти ее, мистер Андре.

Он был, конечно, не слепой и видел, какой на мне костюм, и понимал, сколько он может стоить, и, возможно, в голосе моем еще сохранились командирские нотки — после многих лет, когда я только и делал, что отдавал приказы. Во всяком случае, он не вызвал по телефону полицию.

— Все переговоры велись по телефону и почтой, — повторил он. — И я говорю вам совершенно искренне, я не имею представления, где она сейчас. Она просто сказала, что уезжает, и просила продать дом, а деньги поместить на ее счет в банке. Я согласился обо всем позаботиться и передал дом в «Солнечный Сион». — Он посмотрел в сторону, а затем снова на меня. — В общем, она действительно оставила у меня письмо для лица, которое должно обратиться ко мне. Но это не вы. Если же указанное лицо не обратится ко мне вообще, то по истечении тридцати дней я должен буду отправить ему это письмо почтой.

— Могу ли я узнать, сэр, кому оно адресовано?

— К сожалению, сэр, это личное дело клиента.

— Включите телефон, — сказал я, — и наберите 73 737 373, это в Гленкое. Соединитесь с Домеником Малисти, управляющим «Нашего Объединения» на этой планете. Назовите себя, скажите ему «Бе-бе, черная овечка» и попросите установить личность Лоуренса Джона Коппера.

Андре дю Буа сделал все, как было указано, и когда он выключил телефон, он встал и прошел к небольшому вделанному в стену сейфу, достал оттуда конверт и вручил его мне. Конверт был запечатан, а на его лицевой стороне имелась надпись, напечатанная на машинке: «Френсису Сандау». Мне пришлось сдерживать чувства, пока я рассматривал три предмета, лежавшие в конверте. Там была новая фотография Кати, на несколько изменившемся фоне, фотография Рут, чуть постаревшей и погрузневшей, но все еще привлекательной, и записка.

Записка была написана по-пейански. В приветствии указывалось мое имя и далее следовал условный знак, которым в священных текстах обозначался Шимбо, Громотворец. Подписано послание было именем «Грин Грин» (это имя представляет собой игру слов. «Грин» по-английски — «зеленый». Имя должно читаться как «Зеленый Зеленый». Смысл этого станет ясен позднее) и сопровождалось знаком Белиона, который к двадцати семи существовавшим именам не относился.

Я был сбит с толку. Лишь очень немногим были известны личности Имя-носящих, а Белион — бог Огня, Живущий в Недрах. По традиции он был врагом Шимбо. Он и Шимбо рубили друг друга почем зря в периодах между воскресениями.

Я внимательно прочитал записку. В ней говорилось:

«Ищи своих женщин на Острове Мертвых. Боджис, Данго, Шендон и карлик тоже ждут».

Дома, на Вольной, я оставил объемные фото Боджиса, Данго, Шендона, Ника, леди Карли (ее тоже можно было причислить к женщинам, к «моим женщинам») и Кати. Все шесть фотографий, которые я получил. И вот теперь они захватили еще и Рут.

Кто они?

Я не мог припомнить имени Грин Грин, как ни старался, но что такое Остров Мертвых, я, конечно, знал.

— Благодарю вас, Андре.

— Что-то не так, мистер Сандау?

— Да. Но я все улажу. Не волнуйтесь, это вас не касается. И забудьте мое имя.

— Уже забыл, мистер Коппер.

— До свидания.

— До свидания.

Я направился в дом на улице Нуаж. Там я прошелся по комнатам, нашел спальню Рут и внимательно осмотрел ее. Вся обстановка полностью оставалась на местах. Одежда Рут тоже оставалась в шкафах и ящиках, включая разного рода мелкие личные вещи, которые люди не оставляют в старых жилищах, если меняют адрес. Было забавно и странно бродить по дому, который не был уже таким, как раньше, и то тут, то там натыкаться на знакомые предметы: старинные часы, разрисованную ширму, инкрустированный портсигар, — это напоминало мне о жизни, которая перетасовывает вещи, некогда значимые, с предметами, чужими для вас, уничтожая их особое тонкое очарование, остающееся лишь в вашей памяти о прошлом времени и месте, и это вас беспокоит, недолго, непонятно, каким-то сверхреальным образом, а потом и это очарование умирает, продырявленное фактом встречи с ним, и чувства, которые вы уже успели позабыть, снова исчезают, покидая воображаемую картину в вашем сознании. По крайней мере именно это я чувствовал, пока отыскивал какой-то след, намек на то, что здесь могло произойти. Час проходил за часом, и одна за другой все вещи в доме прошли сквозь сито моего пристального внимания, и тогда мысль, осознанная мною в конторе адвоката, все то, что не покидало меня по пути с Вольной и еще раньше, с того дня, когда я получил первое письмо с фотографией, эта мысль завершила круг обращения: из мозга в чрево и обратно в мозг.

Я присел и закурил сигарету. Фотографию Рут делали в этой комнате, не на фоне голубого неба и скал, как на остальных снимках. Я тщательно обыскал комнату, но ничего не нашел. Никакого намека на насилие, ни одного намека на личность моего врага. Эти слова я сказал вслух: «Моего врага», — первые слова, которые я произнес после «До свидания», с которым покинул седоволосого, внезапно оказавшегося любезным адвоката, и слова отозвались странным эхом в пустом доме-аквариуме. Моего врага…

Теперь все стало ясно. Я был на прицеле. Почему — этого я пока не мог сказать наверняка. Самый простой ответ — меня хотят прикончить. Если бы я только мог знать, кто из моих многочисленных врагов стоит за всем этим, решать было бы гораздо легче. Я постарался припомнить каждую деталь. Я постарался тщательно взвесить выбор моим противником места встречи, нашего поля битвы. Я вспомнил о посетившем меня сне, где я видел это место.

Если кто-то хотел нанести мне вред, то глупо было с его стороны заманивать меня именно сюда, если только он что-то знал о той силе, которую я получу, едва ступлю на землю созданного мною мира. Но если я вернусь на Иллирию, то найду там союзников во всем, потому что много столетий тому назад именно я пустил эту планету вращаться по ее орбите, и именно там находится Остров Мертвых, мой Остров Мертвых…

…и я вернусь туда. Я это знал. Рут, а может быть, Кати… Это требовало моего возвращения в необычный Эдем, некогда сотворенный моими руками. Рут и Кати… Два образа, которые мне не хотелось бы помещать рядом, но другого выхода не было. Но раньше они не существовали для меня одновременно, и теперь перемена совсем не нравилась мне. Да, я отправлюсь туда, и тот, кто наживил для меня эту наживку, горько пожалеет об этом, но жалеть будет недолго, потому что останется на Острове Мертвых навсегда.

Я раздавил сигарету, запер розовые ворота замка и возвратился в «Спектр». Мне вдруг захотелось есть.

Я переоделся к ужину и спустился в холл. Там я приметил приличного вида ресторанчик, но он, как назло, как раз закрылся. Поэтому у стола регистрации я навел справки о приятном местечке, где бы в этот час я смог поужинать.

— Поезжайте в Башню Барта у Залива, — простонал ночной портье, подавляя зевок. — Они не закрывают до самой ночи. У вас еще есть несколько часов.

Итак, я узнал у него, как туда проехать, покинул отель и уладил одно дело, касающееся верескового корня. Смехотворно, это слово подходит здесь больше, чем «странно», но ведь все мы живем под сенью Большого Дерева, верно?

Я подъехал к ресторану и оставил скользанку на попечение какой-то ливреи. Обычной ливреи, которую встречаешь повсюду, с улыбающимся лицом, они открывают дверь, которую я могу открыть сам, и подают полотенце, которого мне не нужно, подхватывают чемодан, который мне не нужно нести, и правую руку всегда держат на уровне пояса, ладонью кверху при первом же блеске металла или похрустывании соответствующего сорта бумаги, и карманы у них глубокие, туда может войти много. Они не отстают от меня уже тысячу лет, и я вовсе не против этой униформы. Я ненавижу проклятую улыбку, которая включается лишь по сигналу и никак иначе. Моя скользанка была припаркована меж двух полосок краски на покрытии дороги.

В свое время на чай давали лишь в случае, если услугу требовалось оказать быстро и расторопно, и это должно было компенсировать низкий заработок определенного класса служащих. Это понимали и принимали. Но уже в моем веке туризм в развивающихся странах дал понять, что все туристы — это копилки, и таким образом был создан прецедент, распространившийся затем во все страны, даже в родные страны туристов. Теперь все, носившие униформу, знали о выгодах, которые могли бы получить, и поставляли клиентам ненужное и незаконное с любезной улыбкой. Армия ливрейных покорила мир. После их безмолвной революции в XX веке мы все превращаемся теперь в туристов, едва только перешагнем порог дома, мы становимся гражданами второго класса, которых безжалостно эксплуатируют улыбающиеся легионы, коварно и навсегда одержавшие победу.

Теперь в любом городе, стоит только приехать, ливреи кидаются мне навстречу, смахивают несуществующую пыль с моего воротника, суют в руку какую-нибудь брошюру, пересказывают сводку погоды, молятся за мою душу, перебрасывают мостки через ближайшую лужу, держат над моей головой раскрытый зонтик — и в солнечные и в дождливые дни, или светят на меня ультра-инфра-фиолетово-красным фонариком, если день выдался облачным, извлекают торчащую нитку из пуговицы у меня на поясе, чешут мне спину, подбривают сзади шею, застегивают ширинку, полируют мне туфли, и улыбаются — и это все прежде, чем я успеваю заявить протест, — и правая рука их уже торчит на уровне пояса. Проклятье, каким приятным местом стала бы Вселенная, если бы мы все носили блестящие, скрипящие униформы-ливреи. Нам бы всем приходилось тогда улыбаться друг другу.

На шестидесятый этаж, где располагалось заведение, я поднялся на лифте. Там я понял, что следовало занять столик еще из отеля по телефону. Все было занято. Я забыл, что завтра на Дрисколле должен быть праздник. Распорядительница записала мое имя и попросила подождать минут пятнадцать — двадцать, и я отправился в один из баров и заказал пиво.

Потягивая из кружки, я огляделся по сторонам. Напротив, через фойе, виднелся в полумраке еще один такой же бар. Там я заметил толстощекое лицо, которое показалось мне знакомым. Я нацепил очки, функционирующие как подзорная труба, и внимательно изучил лицо, на этот раз в профиль. Волосы были другого цвета, и кожа тоже стала несколько темнее. Но это ничего не стоило сделать.

Я встал и направился в том направлении, но меня остановил официант, заявив, что я не могу выносить спиртные напитки за пределы бара. Когда я объяснил, что иду в бар напротив, он улыбнулся и предложил отнести кружку за меня, — руку он держал на уровне пояса. Я прикинул и решил, что дешевле обойдется купить новую кружку пива, поэтому я сказал, что он может выпить мою кружку сам.

Толстощекий сидел один. Перед ним на столике стоял бокал с чем-то ярким. Я снял очки и спрятал их, пока подходил к столику. Затем произнес фальшивым фальцетом:

— Позвольте присоединиться, мистер Бейкер?

Он подскочил слегка, внутри собственной кожи, и слои жира немного заволновались на мгновение. Он сфотографировал меня своими глазами величиной с блюдце, и я знал, что машинка внутри его черепа уже набрала полные обороты, как дьявол на тренажере.

— Видимо, вы ошиблись… — начал он, улыбаясь, но затем нахмурился. — Нет, это я ошибся, — поправился он, — ведь прошло столько времени, Френк, мы оба изменились…

— … и надели походные сюртуки, — промолвил я нормальным голосом, садясь напротив него за столик.

Ему удалось поймать внимание официанта так легко, словно действовал арканом, и он спросил:

— Что будешь пить?

— Пиво. Любого сорта.

Официант принял заказ, кивнул и удалился.

— Ты поужинал?

— Нет, я сидел напротив и ждал места в ресторане, когда заметил тебя.

— А я уже поужинал, — сообщил он. — И не удовлетвори я желания заглянуть сюда на минутку, я бы мог тебя пропустить.

— Странно, — проронил я. — Грин Грин.

— Что?

— Вер вер. Грин Грин.

— Боюсь, что не понимаю тебя. Это что, какой-то код и я должен дать отзыв?

Я спокойно пожал плечами:

— Можешь считать это молитвой, проклятьем моих врагов. Что новенького?

— Ну, теперь, когда ты здесь, нужно с тобой поговорить, конечно. Можно, я к тебе присоединюсь?

— Само собой.

И когда объявили заказ Л. Коппера, мы перешли за столик в одной из бесчисленных комнат ресторана, занимавшего этот этаж Башни. Отсюда мы могли бы иметь прекрасный вид на залив, но небо затянуло тучами и над темными волнами океана лишь изредка посверкивали огни буев, и вспыхивал случайный режущий луч прожектора. Бейкер решил, что его аппетит еще не погиб окончательно, и заказал полный ужин. Он заглотнул целый холм спагетти в сопровождении кровавого вида колбасы; пока я лишь наполовину прикончил бифштекс, он тем временем перешел к десерту и кофе.

— Да, неплохо, — удовлетворенно откинулся он от стола и тут же воткнул зубочистку в верхнюю половину улыбки, каковую на его лице я видел впервые лет за сорок.

— Сигару? — предложил я.

— Не откажусь.

Зубочистка была извлечена, были зажжены сигары, нам принесли счет. Я всегда так делаю в многолюдных местах, если официанты не спешат со счетом. Закуриваю сигару, один клубок голубоватого дыма — и вот счет уже на столе.

— Плачу я, — объявил Бейкер, когда я принимал счет.

— Чепуха! Ты мой гость.

— Тогда… ладно.

В конце концов Билл Бейкер был сорок пятым богатым человеком в Галактике. Не каждый день выпадает возможность поужинать с удачливым человеком.

Когда мы вышли, он пробурчал:

— Я знаю тут одно местечко, мы можем там поговорить. Я буду вести машину.

И мы поместились в его машину, оставив на стоянке очередную ливрею с досадно нахмуренным лбом, и минут двадцать кружили по городу, освобождаясь от гипотетических «хвостов». В конце концов мы прибыли к многоквартирному дому в восьми кварталах от Башни Барта. Войдя в холл, Бейкер кивнул привратнику, тот кивнул в ответ.

— Завтра будет дождь, как вы считаете? — глубокомысленно заметил Бейкер.

— Будет, ясное дело, — не стал возражать привратник.

Потом мы поднялись лифтом на шестой этаж. Обшивка панелей в коридоре была украшена искусственными самоцветами, часть из них по совместительству работала объективами. Он постучал в одну самого обычного вида дверь: три торопливых стука, пауза, два стука, пауза, два стука. Завтра же сигнал будет другой — я-то знаю Бейкера. На стук дверь открыл молодой человек с суровым лицом и в темном костюме. Он удалился лишь после того, как Бейкер указал через плечо большим пальцем. Мы вошли, и он запер дверь, но я все-таки успел заметить, что между двумя фальшивыми деревянными листами заключена на манер бутерброда металлическая пластина. Еще пять или десять минут он проверял комнату поразительно разнообразным набором детекторов, отыскивая прослушивающие устройства, мне он дал знак хранить тишину, — потом в качестве дополнительной предосторожности включил пару помехосоздающих устройств, вздохнул, снял пиджак, повесил его на спинку стула, повернулся ко мне и сказал:

— Порядок, теперь можно поговорить. Выпить желаешь?

— Ты уверен, что это не опасно?

С минуту он размышлял и неуверенно кивнул:

— Да.

— Тогда налей мне коньяку с содовой, если она у тебя есть.

Он отправился в соседнюю комнату и вернулся через минуту с двумя бокалами. В одном, по-видимому, находился чай, если он собирался поговорить со мной о деле. А меня это мало волновало.

— Итак, в чем дело? — начал я разговор.

— Черт побери, все истории, которые о тебе ходят, оказываются правдой. Как ты узнал?

Я пожал плечами.

— Но на этот раз ты меня так не обставишь, как тогда, с горными разработками на Веге.

— Не понимаю, о чем ты говоришь? — удивился я.

— Шесть лет назад.

Я рассмеялся:

— Почти не помню. Послушай, я мало слежу за тем, что делают мои деньги, пока они там, где им положено быть. Я доверяю многочисленным служащим заботиться о них и распоряжаться ими вместо меня. Если я совершил выгодную сделку в системе Веги шесть лет назад, то это потому, что какой-то мой хороший служащий постарался на славу для своего хозяина. Я вовсе не возвышаюсь над своим состоянием, как бдительный пастух, в отличие от того, что делаешь ты. Я все передал в другие руки.

— Конечно, конечно, Френк! Я понимаю, ты на Дрисколле инкогнито, и ты ухитрился наскочить на меня в самый вечер перед сделкой. Скажи, кого из моих людей ты подкупил?

— Никого, честное слово.

Кажется, он обиделся.

— Я тебя заверяю, — пропыхтел он. — Я ничего ему не сделаю, просто переведу в другое место, где он мне больше не повредит.

— Но я сюда приехал совсем не по какому-то делу. И тебя я встретил совершенно случайно.

— Что бы ты там ни укрывал в тайне, но весь пирог на этот раз тебе не проглотить, — предупредил он меня.

— Я и не стремлюсь. Честно.

— Проклятье! — воскликнул он. — Все шло так гладко! — и его кулак хлопнул по ладони.

— Я даже не видел его, — проронил я.

Он поднялся, вышел из комнаты, вернулся и протянул мне трубку.

— Отличная трубка! — похвалил я.

— Пять тысяч, — сообщил он. — Дешево.

— Я трубками особенно не увлекаюсь.

— Больше чем на десять процентов в долю не возьму, — произнес он. — Я лично устраивал это дело и не желаю, чтобы ты мне подгадил.

И тогда я разозлился. Этот паразит, кроме еды, думал только о приумножении своего богатства. Автоматически он представлял, что я свое время провожу точно так же, потому что многие листья на Большом Дереве носили имя «Сандау».

— Я беру треть или действую сам, — пригрозил я.

— Треть?

Он вскочил — и началось. Хорошо, что комната была звуконепроницаемой и без «клопов». Многие выражения я слышал впервые за многие годы. Он побагровел и стал мерить комнату нервным шагом. Потом стал при ходьбе подскакивать. А жадное, загребущее «я» сидело за столом и спокойно размышляло на предмет курительных трубок, пока Бейкер старался убедить меня в чем-то.

Человек с моей памятью держит в голове много необычных фактов. В дни моей молодости, дома, на Земле, лучшие трубки делались из пенки или эрики, особого рода вереска. Глиняные трубки слишком нагреваются, а деревянные трескаются или быстро прогорают. В более поздний период XX, века благодаря отчетам хирургического общества о заболеваниях органов дыхания, курение трубок пережило нечто вроде возрождения. Если к началу следующего века мировые запасы были истощены, я имею в виду запасы пенки и эрики, то это благодаря хирургическому обществу. Пенка, или гидроксилат магния, скальная порода осадочного типа, встречающаяся в слоях отложившихся за тысячелетия морских раковин, будучи выработанной, исчезла совсем. Вересковые трубки изготовлялись из корня белого вереска, или по-латыни «Эрика Арбореа», который рос лишь в ограниченных районах вокруг Средиземного моря, и на достаточное созревание одного растения должно было уйти лет сто, иначе никакой трубки из его корня не получится. Белый вереск был подвергнут бурному сбору, а о сохранении ресурсов на будущее никто даже и не подумал. Вследствие чего курильщикам трубок приходится теперь удовлетворяться веществами вроде пиролитического углерода, а пенка и вереск остались лишь в воспоминаниях и в коллекциях. Небольшие запасы пенки иногда обнаруживались на других планетах, и владельцы этих месторождений мгновенно обогащались. Но Эрика Арбореа или подходящий заменитель был пока встречен лишь на Земле, и нигде больше. А в наши дни подавляющее большинство курило трубки. Я и Андре дю Буа являлись отщепенцами. Трубка, которую показал мне Бейкер, была сделана из отличного вереска. Следовательно…

— Черта с два! Этот вереск стоит с десять раз больше своего веса в платине!

— Ты разорвешь мое больное сердце, если потребуешь больше восемнадцати процентов.

— Тридцать.

— Френк, будь благоразумен.

— Мы разговариваем о деле или не о деле?

— Двадцать процентов — это все, что я могу себе позволить. И это обойдется тебе в пять миллионов.

Я захохотал ему в лицо.

Из чистого упрямства и хулиганства я торговался с ним еще целый час, отметая предложения Бейкера, и наконец настоял на своем. Мы сошлись на двадцати пяти с половиной процентах и четырех миллионах, и мне нужно было позвонить Доменику Малисти, чтобы перебросить финансы. Честное слово, мне было жаль его будить.

Вот таким образом я уладил дело с вересковым корнем. Смехотворно — это слово подходит больше, чем «странно», но ведь мы живем в тени Большого Дерева, верно?

Когда все было кончено, он похлопал меня по плечу, сказав, что я хладнокровный игрок и что лучше быть на одной стороне со мной, чем на противной, и вновь наполнил бокалы, намекнув при этом на желание перекупить у меня Мартина Бремена, потому что ему никак не удавалось завести повара-регилианца, и снова спросил, кто дал мне знать о деле с вереском.

Он высадил меня у Башни Барта — ливрея открыла мне дверцу машины, получила свою мзду, отключила улыбку и удалилась, после чего он уехал. Я отправился в «Спектр», жалея, что не поужинал в отеле и не лег пораньше спать, а вместо этого весь вечер чертил автографы на листьях.

Радио в машине наигрывало какую-то диксилендовскую мелодию: я сто лет не слышал ее. От этого и еще из-за дождя, который припустил немного спустя, мне вдруг стало одиноко и более чем грустно. Машин на улицах почти не было. Я прибавил скорость.

На следующее утро я послал курьерграмму Марлингу на Мегапею. В ней я заверил его в том, что Шимбо будет с ним до начала пятого периода и поэтому он может почивать спокойно. И еще я спрашивал, не знает ли он пейанца по имени Грин Грин, или с эквивалентным именем, — который каким-то образом может быть связан с именем Белиона. Я просил его ответить курьерграммой на имя Лоуренса Дж. Коппера, ч/п Вольная, и депешу свою я не подписал. Я планировал в этот же день покинуть Дрисколл и вернуться домой. Курьерграмма — один из быстрейших и самых дорогих видов межзвездной коммуникации, и поэтому, как я знал, пройдет пара недель, прежде чем я получу уже оплаченный ответ.

Конечно, я несколько нарушал свое прикрытие на Дрисколле, посылая депешу тайного класса с обратным адресом на Вольной, но я улетал в тот же день и хотел облегчить себе дело.

Я расплатился за номер в отеле и поехал к дому на улице Нуаж, в последний раз окинуть дом Рут взглядом. По дороге я остановился и съел легкий завтрак.

В Малиновом дворце меня поджидала всего одна новость: что-то лежало в приемнике почты. Это был большой конверт без обратного адреса.

На конверте значилось: «Фрэнсису Сандау, по месту жительства Рут Ларри». Я извлек конверт и вошел в дом. И не распечатывал конверта, пока не убедился, что в нем нет подвоха. Тогда я снова спрятал в карман небольшую трубочку, способную исторгнуть бесшумную и мгновенную смерть, имевшую вид естественной, уселся в кресло и открыл конверт.

Так и есть!

Еще один снимок.

На снимке был изображен Ник, старый друг Ник. Ник-карлик. Ник-покойник. Он сердито скалился сквозь бороду и явно был готов прыгнуть на фотографа. Он стоял на скалистом утесе.

«Прилетай на Иллирию. Здесь все твои друзья».

Так говорилось в записке, написанной по-английски.

Я закурил первую в этот день сигарету.

Личность Лоуренса Джона Коппера знали тут Малисти, Бейкер и Андре дю Буа.

Малисти был моим агентом на Дрисколле, и я платил ему достаточно, чтобы, как мне казалось, не бояться подкупа. Отметим, что к человеку могут применить другие средства давления, но Малисти сам узнал о моей настоящей личности лишь вчера, после того, как была произнесена кодовая фраза, являющаяся ключом к специальной инструкции. Прошло не так много времени, чтобы к нему могли успеть приложить давление.

Бейкер, с другой стороны, ничего не выигрывал, приценившись ко мне. Мы были партнерами в совместном предприятии, одной из капель в том ведре, о котором столько говорят люди. И это все. Если наши капиталы каким-то образом вступали в конфликт, то это был конфликт совершенно не персонального характера. Бейкер исключался.

Андре дю Буа тоже, как мне показалось, не принадлежал к числу разговорчивых людей, особенно после нашего разговора и моих намеков на применение крайних мер к достижению необходимого мне результата.

На Вольной тоже никто не знал о месте моего назначения, никто, кроме Секара, а его память я предварительно стер перед вылетом.

Я решил рассмотреть другую возможность.

Если Рут была похищена и ее принудили написать записку, которую она мне послала, тогда тот, кто ее похитил, мог предположить, что если я отреагирую, то получу и это письмо, а если нет — то ничего страшного.

Предположение казалось возможным.

Это означало, что на Дрисколле был человек, имя которого я не прочь был бы узнать.

Стоило ли терять время? С помощью Малисти я мог бы, наверное, выловить отправителя последнего снимка.

Но если за этим человеком находился другой человек и если тот второй не дурак, то его подчиненный будет знать очень мало и вообще может не иметь отношения к делу. Я решил пустить по следу Малисти, а о результатах пусть доложит мне на Вольную. Но сразу же звонить ему из Малинового дворца я, конечно, не стал.

Всего несколько часов спустя уже не будет иметь значения, кто знал, что Коппер — Сандау. Я уже буду в пути и никогда больше не буду Коппером.

— Все несчастья в этом мире, — сказал мне однажды Ник-карлик, — происходят из-за красоты.

— Может, из-за правды или доброты? — возразил я.

— Они тоже помогают. Но главный преступник — это красота. Вот где изначальное зло.

— А не богатство?

— Деньги — это тоже красиво.

— Что-нибудь еще, чего не хватает: еда, вода, женщины…

— Точно! — воскликнул он, с такой силой опуская на стол кружку с пивом, что в нашу сторону повернулся десяток голов. — Красота, черт ее побери!

— А как насчет красивых мужчин?

— Все они или подонки — те, которые знают, что получили все даром, или тихони, потому что знают, что остальные парни их терпеть не могут. Подонки портят жизнь остальным людям, тихони — мучают сами себя. Обычно они слегка съезжают с дорожки — и все из-за проклятой красоты!

— А как насчет красивых вещей?

— Они заставляют людей красть или завидовать, если они не могут ими завладеть, черт побери!

— Погоди. Вещь не виновата, что она красива, и симпатичные люди тоже не виноваты, что они такие. Так получилось, и все тут.

Он пожал плечами.

— Вина? А кто говорит в вине?

— Ты говорил о зле. Это уже подразумевает вину, рано или поздно. Это вне сомнений.

— Тогда красота тоже виновата, черт бы ее побрал!

— Красота как абстрактный принцип?

— Да.

— Присущий отдельным вещам?

— Да.

— Это чепуха! Вина подразумевает ответственность, какого-то рода намерение…

— Отвечать должна красота!

— Возьми еще одно пиво.

Он взял и снова рыгнул:

— Ты погляди вон на того смазливого парня возле бара. Вон того, что старается подцепить девку в зеленом платье. Кто-то скоро даст ему в морду. А если бы он был урод, ничего такого не случилось бы.

Чуть позже Ник доказал свою правоту, расквасив парню нос, потому что тот назвал его коротышкой. Поэтому в том, что он говорил, могла быть доля истины. Ростом Ник был примерно четыре фута. У него были руки и плечи силача. Он мог кого угодно побить на кулачках. Голова у него была нормальных размеров с шапкой нормальных густых русых волос, над бородой и курносым носом голубели глаза. Нос был свернут вправо, и усмешка у него была недобрая, как правило, она открывала только с полдюжины желтоватых зубов. Но ниже пояса он весь пошел узлами. Он вырос в какой-то жутко военной семье. Отец его был генералом, и все его братья и сестры, не считая одного, были офицерами. Детство Ник провел в обстановке, насыщенной приемами военного искусства. Назовите любой вид оружия — будьте уверены, Ник умел с ним обращаться. Он умел фехтовать, стрелять, ездить верхом, закладывать подрывные снаряды, ломать доски и шеи ударом ладони, жить в дикой местности — и проваливался на любой медкомиссии в Галактике, потому что был карликом. Я нанял его в свое время как охотника, приканчивать продукты моих неудачных экспериментов. Он ненавидел все красивое и всех, кто был выше его ростом.

— То, что красивым считаю я или ты, — заявил я, — может вызвать приступ тошноты и отвращения у регилианца, и наоборот. Следовательно, красота — понятие относительное. Ты не можешь низвести ее как абстрактный принцип…

— Дерьмо! — возразил он. — Просто они воруют, насилуют и калечат из-за других вещей. И все равно это потому, что красота сидит себе посиживает и заставляет рвать жизнь на части.

— Тогда как ты можешь обвинять красоту в отдельной вещи…

— Мы с регилианцами ведем дела, так?

— Так.

— Тогда можно сделать перевод. Вот и все, и рассуждать тут нечего. Все ясно.

Потом тот смазливый парень, который пытался подцепить девицу в зеленом, прошел мимо, направляясь в известную комнату для джентльменов, и назвал Ника коротышкой, требуя, чтобы тот убрал с дороги свой стул, и на этом наш вечер в баре кончился. Ник клялся, что умрет в походе, на каком-нибудь экзотическом сафари, но на самом деле нашел свою вершину Килиманджаро в госпитале на Земле, где его вылечили от всего, что его беспокоило, кроме ураганного воспаления легких, которое он подхватил в госпитале.

Случилось это примерно двести пятьдесят лет назад. На похоронах я нес покрывало.

Я раздавил свою сигарету и направился к скользанке. Что бы ни прогнило в Миди, я займусь этим позднее. Сейчас пора было улетать.

Мы слишком крепко связаны с покинувшими этот мир.

Все две недели пути я размышлял над тем, что обнаружил, и поддерживал себя в форме. Когда я вошел в систему Вольной, жизнь моя осложнилась еще более, потому что, как обнаружилось, Вольная раздобыла еще один спутник. Искусственный, разумеется.

«ПРОКЛЯТЬЕ! = В ЧЕМ ДЕЛО?»

— послал я запрос кодом на Вольную.

Пришел ответ:

«ПОСЕТИТЕЛЬ. ЗАПРОШЕНО РАЗРЕШЕНИЕ НА ПОСАДКУ. ОТКАЗАНО. ПРОДОЛЖАЕТ ОБЛЕТ. ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ОН АГЕНТ ЗЕМНОЙ РАЗВЕДКИ».

«ПУСКАЙ САДИТСЯ ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА ПОСЛЕ МОЕЙ ПОСАДКИ!»

— ответил я.

Пришло подтверждение получения моей инструкции, и я вывел «Модель-Т» на низкую орбиту и стал сужать круги все ниже и ниже.

После веселой встречи со зверушками я укрылся в доме, принял душ, избавился от копперовского грима и переоделся к обеду.

Итак, что-то все-таки заставило богатейшее правительство из всех существующих санкционировать путешествие какого-то малообеспеченного гражданского чиновника на одном из дешевейших межзвездных средств передвижения.

Я поклялся по крайней мере как следует его накормить.

Глава 3

Льюис Бриггс и я изучали друг друга, разделенные остатками обеда и широким столом, который они занимали. Предъявленные им бумаги удостоверяли, что податель сего является агентом Центрального Департамента Разведки Земли. Внешностью он напоминал выбритую обезьяну. Это был маленький, высохший, сморщенный человек с неотступно-назойливо-любопытствующим взглядом. К тому же ему явно пора было на пенсию. Когда он представлялся, то держался немножко робко, но обед, как оказалось, произвел на него расслабляющее действие, и заикание прекратилось.

— Обед был превосходным, мистер Сандау. Теперь, если позволите, я хотел бы обсудить дело, по которому я прибыл сюда.

— Тогда давайте перейдем наверх. Там мы сможем подышать свежим воздухом.

Мы встали из-за стола, захватив с собой наши бокалы, и я повел его к лифту.

Пять секунд спустя лифт доставил нас в сад на крыше, и я жестом пригласил усаживаться в шезлонги под каштанами.

— Здесь вам удобно?

Он кивнул и опустился в шезлонг. Сумерки дышали прохладным бризом.

— Это врезается в память и впечатляет, — проронил он, оглядывая погруженный в тени сад. — Вы умеете удовлетворять все свои прихоти.

— Та прихоть, в которой мы сейчас находимся, рассчитана на полную маскировку места при разведке с воздуха.

— О, об этом я даже не подумал!

Я предложил ему сигару, от которой он отказался. Поэтому я закурил сам и поинтересовался:

— Итак, о чем вы должны были со мной поговорить?

— Вы согласитесь отправиться вместе со мной на Землю и встретиться с моим начальником?

— Нет. На этот вопрос я ответил уже дюжину раз в дюжине писем. Земля вредно действует на мою нервную систему. Такое потрясение мне уже не под силу. Поэтому я и живу здесь. На Земле слишком тесно, там полно бюрократов. Это совершенно нездоровое место и страдает к тому же от такого количества массовых психозов, что их не перечислишь. Что бы ни хотел мне сказать ваш начальник, вы можете сказать вместо него, а я отвечу вам, и вы передадите ему ответ.

— Обычно, — произнес он, — такие вещи решаются на уровне отдела.

— Мне очень жаль, и поэтому я готов, если потребуется, оплатить кодированную курьерграмму отсюда на Землю.

— Ответ слишком дорого обойдется Департаменту. Бюджет, вы меня понимаете.

— Ради Бога, я оплачу и ответ! Только прекратите забивать мне почтовый ящик этими письмами, которые до сих пор странным образом именуются почтой наземной доставки.

— Нет! Ни в коем случае! — В его голосе зазвучали панические нотки. — Прежде подобным образом никогда не поступали. Человеко-часы, затраченные не решение вопроса об оплате вашего ответа, окажутся слишком дорогостоящими!

Я глубоко вздохнул о твоей судьбе, мать-Земля. Что за чудесные создания оккупировали тебя? Вот правительство — оно рождается, сторожит границы, потом наступает пора затвердения, специализации, рождаются слои управления и цепи команд. Да-да, об этом говорил еще Макс Вебер. Он считал бюрократию неизбежным результатом эволюции всякого учреждения, и он думал, что это хорошо. Если считаете нужным, после последнего слова поставьте запятую, добавьте восклицание «Боже!». Потому что в истории любой бюрократии наступает время, когда система начинает пародировать саму себя. Вспомните, что сотворила застрявшая машина громадной Австро-Венгерской империи с Кафкой, а русская — с Гоголем. Бедняги, они потеряли разум. И вот теперь я видел перед собой человека, выжившего в общении с бесконечно более сложной структурой. Это указывало на то, что его умственные способности находились на уровне ниже среднего и он эмоционально уравновешен, или наоборот: что он был мазохистом с железной волей. И поэтому, мать-Земля, я внутренне рыдал о тебе в тот момент грандиозного парада, называемого Время: мимо проходят клоуны, и все знают, что где-то внутри их сердца навеки разбиты.

— Тогда скажите, что вам от меня нужно, и я отвечу вам сразу на этом самом месте. — Мне все это начинало надоедать.

Он вытащил из внутреннего кармана запечатанный конверт, украшенный многочисленными штампами и значками службы безопасности, которые я не стал внимательно изучать, даже после того, как он вручил конверт мне.

— В случае, если вы откажетесь вернуться вместе со мной на Землю, я должен вручить вам это.

— А если бы я согласился лететь, что бы вы сделали с конвертом?

— Вернул бы его начальнику.

— Чтобы он вручил его мне?

— Вероятно.

Я разорвал конверт и вытащил листок бумаги.

В сумеречном вечернем свете я поднес листок поближе к глазам, чуть прищуриваясь. Это был список шести имен, и я тщательно следил за выражением лица посетителя, пока читал его.

Это были имена людей, которых я ненавидел или любил, и все они были из давно покрывшегося пылью списка некрологов.

А кроме того, все они фигурировали на первом плане в шести фотоснимках, которые мне в недалеком прошлом довелось узреть.

Я выдохнул облачко дыма, свернул лист, положил его в конверт и опустил на столик между нами.

— Что это должно означать? — поинтересовался я немного спустя.

— Все они — потенциально живы. Я прошу вас уничтожить список при первой же возможности.

— Ладно. А почему они считаются потенциально живыми?

— Потому что были похищены их Воспроизводящие Ленты.

— Каким образом?

— Этого мы не знаем.

— И вы прилетели сюда…

— …потому что вы — единственная зацепка, которую мы смогли обнаружить. Вы знали их всех.

Первой моей реакцией было недоверие, но я не подал виду и ничего не сказал. Воспроизводящие Ленты, как я полагал, — это была единственная вещь во Вселенной, которую невозможно было украсть или раздобыть каким-то способом. Тридцать дней длится их короткая жизнь — и потом не остается и следа. Я сам пытался добраться до такой Ленты однажды — и ничего не вышло. Их охранники не поддаются подкупу, их хранилища абсолютно недоступны.

И по этой причине я тоже никогда теперь не посещаю Землю. Я не переношу необходимости носить воспроизводящую панель, даже короткое время. Все рождающиеся на Земле получают такую панель с первого дня жизни — она подсаживается в их тела. Лица, посещающие Землю или временно живущие там, обязаны носить панель, пока не покинут Землю.

Эти панели транслируют электромагнитную матрицу нервной системы. Они записывают подвижный отпечаток человеческого бытия, каждый из которых так же уникален, как и отпечатки пальцев. Их назначение — передать финальное состояние матрицы в момент смерти человека. Смерть — спусковой крючок, пуля — психика человека, цель — сенсоры машины. Это очень сложная и громоздкая машина, и она записывает принятые сигналы на отрезок Ленты, который спокойно умещается на вашей ладони. Все, чем человек был или надеялся быть, — теперь будет весить меньше унции. А через тридцать дней Ленту уничтожают. Так-то вот! И все.

Но бывали случаи, очень редкие и хранящиеся в секрете, — когда Ленты постигала иная участь. Назначение этого сложного и дорогостоящего процесса состоит в следующем: имеются люди, которые, умирая внезапно во время пребывания на планете Земля, уносят в эту слезную долину небытия информацию, необходимую экономике, технологии, национальным интересам Земли. Вся система воспроизведения и направлена на возвращение этих ценных данных. Но даже сверхмогучая машина не в состоянии извлечь из Ленты всю необходимую информацию. Поэтому у каждого носителя панели берется и замораживается образец ткани. Эту ткань вместе с Лентой хранят тридцать дней и тоже уничтожают. Если необходимо совершить воспроизведение, то из образца ткани выращивается целое новое тело с помощью РУ Ра, Резервуара Ускоренного Роста, которое полностью дублирует старое, не считая того, что мозг его — чистый лист. На этот чистый лист накладывается затем записанная матрица сознания, и новый индивид обладает теперь всеми мыслями и памятью погибшего оригинала вплоть до самого момента смерти. И он способен теперь сообщить информацию, которую Мировой Конгресс счел требующей воспроизведения. Вся система находится в квадратной, в четверть мили площадью, крепости в Далласе и охраняется, как зеница ока.

— Вы полагаете, что это я похитил Ленты? — спросил я.

Он скрестил и снова расправил ноги и отвел взгляд.

— Согласитесь, что здесь имеется система, и она каким-то образом связана с вами.

— Все это так, но я не крал Лент.

— Но согласитесь, что однажды вы уже были под следствием по обвинению в попытке подкупить работника правительства и получить в свое владение Ленту вашей первой жены, Кэтрин?

— Это зафиксированный факт, и я не буду его отрицать. Но обвинение было отброшено.

— Верно, вы могли позволить себе нанять слишком много отличных адвокатов, и Ленту вы в конце концов так ведь и не получили. Но позже она была похищена, и лишь годы спустя мы обнаружили, что она не была уничтожена в назначенный расписанием день. Вас сюда мы не могли привязать никоим образом. Но и связаться с вами тогда мы тоже не могли.

Я улыбнулся, заметив, как он сделал ударение на слове «связаться». У меня тоже есть своя система безопасности.

— И что же, по-вашему, я сделал бы с Лентой, если бы завладел ею с некоей целью?

— Вы богатый человек, мистер Сандау, один из немногих, кто может позволить себе дублировать оборудование для воспроизведения. И ваше обучение…

— Признаюсь честно, что такое желание у меня однажды было. И поскольку я не получил Ленту, то попытка так и не была осуществлена, к сожалению.

— Тогда как вы объясните остальные происшествия? Последовательные хищения, происходившие на протяжении веков. И все они касаются ваших друзей.

— Я не обязан ничего объяснять, и тем более вам. Но я скажу вам вот что: я их не трогал. И до настоящего момента даже не имел понятия о том, что они похищены.

«Но великий Боже! Это же та самая шестерка!»

— Принимая ваше утверждение за правду на настоящий момент, — продолжал он, — не могли бы вы дать нам какой-нибудь ключ к вопросу: кто мог бы быть так заинтересован в этих людях, чтобы пойти на такие крайности?

— Я не могу вам ничем помочь, — ответил я, видя в своем воображении Остров Мертвых. Я понимал, что мне самому придется выяснять эту загадку.

— Мне кажется, — произнес Бриггс, — что я должен напомнить вам о том, что это дело не будет закрыто до тех пор, пока мы не добудем достоверных сведений о местонахождении Лент.

— Понимаю, — согласился я. — Не скажете ли, сколько незакрытых дел на счету вашего Департамента к настоящему моменту?

— Количество не имеет значения. Дело в принципе. Мы никогда не сдаемся.

— Нет, просто я слышал, что таких дел слишком мало, — заметил я, — и все они очень уж заросли пылью.

— Как я понимаю, вы отказываетесь сотрудничать с нами?

— Не «отказываюсь». Просто не могу. Я ничего не могу вам рассказать.

— И на Землю вы со мной не вернетесь?

— Чтобы ваш шеф повторил все, что вы мне только что сказали? Нет, спасибо. Передайте ему, что я очень сожалею. Скажите, что я помог бы, если бы смог, но просто не вижу, как я могу это сделать.

— Хорошо. Тогда я подумаю. Мне пора. Благодарю за обед.

Льюис Бриггс поднялся.

— Вы вполне можете остаться до утра и отлично выспаться в удобной кровати, — предложил я ему.

Он покачал головой:

— Спасибо, но я не могу. Я должен дать отчет за каждый день, проведенный на задании.

— А как считаются дни, когда вы в субпространстве?

— Это сложная система, — ответил Бриггс.

Итак, я принялся ждать почтальона. Это большая факсимиль-машина, которая превращает полученные по бучу сообщения в письма и передает их Секару, а тот их сортирует и подает в мою приемную корзинку. Тем временем я готовился к посещению Иллирии. Я проводил Бриггса до самого взлетного поля. Я видел, как он сел в корабль, и проследил за взлетом по своей системе мониторов, пока его корабль не покинул систему Вольной. Я предполагал, что в один прекрасный день я снова увижу Бриггса или его начальника, если мне удастся и в самом деле разузнать, что происходит, и вернуться потом домой. Мне стало ясно, что, кто бы ни ждал меня на Иллирии, банкетов в мою честь он давать не станет. Вот почему подготовка состояла в основном в выборе оружия. Пока я перебирал и откладывал смертоносные игрушки младшего разряда из моего арсенала, я размышлял о воспроизведении.

Бриггс был прав, конечно. Только очень богатый человек может продублировать дорогое воспроизводящее оборудование, такое же, что упрятано в Далласе. Потребуется и определенная исследовательская работа, потому что некоторые тонкости процесса до сих пор содержались в строгом секрете. Я искал подходящие кандидатуры среди моих конкурентов. Дуглас? Нет. Он меня ненавидел, но к таким изощренным способам, чтобы разделаться со мной, прибегать бы не стал. Креллсон? Этот сделал бы, если бы мог, но я держал его под таким скрупулезным наблюдением, что был уверен — ничего столь масштабного он не предпринимал. Леди Гноил с Ригаля? Практически она впала в старческое слабоумие. Империей руководят дочери, и они вряд ли пойдут на такие расходы ради мести, и в этом я был уверен. Кто же тогда?

Я проверил свои записи, в них финансовые операции такого масштаба не отмечались. Поэтому я послал курьерграмму в Центральное Регистрационное Отделение местного астрорайона. Но прежде, чем пришел ответ, я получил сообщение от Марлинга — ответ на мою депешу с Дрисколла.

«ПРИЛЕТАЙ НА МЕГАПЕЮ НЕМЕДЛЕННО».

Вот и все, что в нем говорилось. Никаких формальных украшений, характерных для стиля пейанца. Одно лишь голое предположение и повелительное наклонение. Предположение, причем не одно, с моей стороны, а повелительное наклонение в курьерграмме от Марлинга. Значит, требовалось поспешить. Или Марлингу стало хуже, чем я мог предполагать, или мой запрос вызвал большие волны.

Я приказал послать курьерграмму о моем вылете и отправился в путь.

Глава 4

М Е Г А П Е Я. Если вы выбираете место умереть, то вполне разумно выбрать место поудобнее. Пейанцы так и сделали и поступили мудро, как мне кажется. Место это, как мне говорили, было довольно заброшенным, но они сначала как следует поработали над ним, потом переселились и принялись доживать дни тихой старости.

Диаметр Мегапеи составляет семь тысяч миль. В северном полушарии имеется два больших континента и еще три поменьше в южном. Больший из северных континентов напоминал высокий чайник с отломанной ручкой, который наклонили, чтобы налить чаю. Второй похож на лист плюща, от которого некая прожорливая гусеница отгрызла приличный кусок на северо-западе. Эти континенты разделены восемью сотнями миль и днище меньшего на пять градусов забирается в тропическую зону. Континент-чайник размерами приблизительно равен Европе. Три континента в южном полушарии выглядят как континенты, то есть неправильной формы осколки зелени и коричневого, окруженного кобальтом моря, и ничего больше они мне не напоминают. По всему шару планеты разбросано много довольно больших островов и множество маленьких. Полярные шапки невелики и тенденций к увеличению не проявляют. Температура приятная, потому что плоскость эклиптики и экватора весьма близки. У всех континентов красивые берега и мирного вида горы, и множество пространств для любого вида приятного пейзажа, какой вы только можете вообразить. Так все задумали пейанцы.

Тут нет больших городов, и город Мегапея на континенте Мегапея планеты Мегапея — совсем небольшой город; следовательно, Мегапея — это тот континент, который похож на надгрызенный лист. Город Мегапея расположен на берегу моря в средней точке выеденного куска. Между двумя ближайшими жилищами в черте города лежит расстояние не менее мили.

Я совершил два оборота на орбите, потому что хотел посмотреть вниз и полюбоваться искусной работой. И по-прежнему не мог найти ни единой детали, которую стоило бы изменить. Во всем, что касалось древнего искусства, они были учителями, и так предполагается во все будущие времена.

Память нахлынула потоком о тех счастливых давних днях, когда я еще не стал богатым и знаменитым, когда у меня еще не было врагов и завистников. Население всей планеты было меньше миллиона. Вероятно, я мог бы затеряться там, внизу, и провести на Мегапее остаток жизни. Но я знал, что не стану этого делать. Пока, во всяком случае. Но иногда приятно погрезить наяву.

На втором витке я вошел в атмосферу, и немного спустя вокруг запел ветер, и небо из индигового превратилось в фиолетовое, и потом в темно-лазурное. Несколько прядей облачков повисли в глубине между реальностью и небытием.

Местность, на которую я опустился, была практически двором дома Марлинга. Я замкнул корабль и, захватив небольшой саквояж, зашагал к башне. Идти нужно было примерно с милю.

Когда я брел по знакомой дороге в тени широколиственных деревьев, я тихонько засвистел один раз, и птица повторила ноту. Я чувствовал запах моря, хотя видеть его не мог. Все было таким же, как годы назад, в те дни, когда я поставил перед собой неразрешимую задачу и вышел на борьбу с богами, надеясь обрести забвение и найдя нечто совсем другое. Воспоминания, словно диапозитивы, загорались одно за другим, пока я, последовательно, встречал на пути громадный, заросший мохом валун, или необычное гигантское партоновое дерево, или крибла (существо, размером с небольшую лошадь, похожее на собаку бледно-лилового цвета, с длинными ресницами и короной розовых перьев на голове), который быстро убежал прочь, или желтый парус, когда показалось море. Затем я увидел причал Марлинга на берегу бухты, а позже и саму башню, суровую, высокую, вознесшуюся над плещущими волнами под солнечным небом, гладкую, как зуб, и древнюю, еще древнее меня.

Последние сто ярдов я почти бежал и, добежав, застучал по решетке, закрывавшей вход в виде арки, ведущий в небольшой внутренний двор.

Минуты через две показался некий молодой пейанец и остановился по ту сторону, рассматривая меня. Я заговорил с ним по-пейански.

— Меня зовут Фрэнсис Сандау. Я пришел увидеть Дра Марлинга.

Услышав это, пейанец открыл решетку. Но, по их обычаю, он заговорил лишь после того, как я вошел во двор.

— Добро пожаловать, Дра Сандау. Дра Марлинг примет вас после того, как колокол известит о приливе. Позвольте показать вам место, где вы отдохнете. Я принесу вам туда легкой еды и освежающих напитков.

Я поблагодарил его и последовал за ним по винтовой лестнице.

В комнате, куда он привел меня, я немного перекусил. До прилива оставалось больше часа, поэтому я закурил сигарету и стал наблюдать за океаном из широкого низкого окна, рядом с которым находилась ложе-кровать. Локти я упер в подоконник, который был серым и более прочным, чем интерметаллидный пластик.

Странный образ жизни, говорите? Раса, умеющая практически все, человек, такой, как Марлинг, — умеющий создавать миры? Возможно. Марлинг мог бы быть богаче меня и Бейкера, вместе взятых и помноженных на десять, если бы пожелал. Но он выбрал башню на крутом берегу у моря и лес за ней и решил жить здесь, пока не умрет, что потихоньку и делает. Я не стану выводить мораль и рассуждать о стремлении уединиться от контактов со сверхцивилизованными расами, заполонившими Галактику, или отвращении ко всякому обществу соплеменников. Всякое объяснение будет слишком простым. Он жил здесь, потому что хотел жить здесь, и дальше этого факта я заглянуть не могу. И все же мы с ним были родственными душами, я и Марлинг, несмотря на наши разные крепости. И он заметил это раньше, чем я, хотя каким образом он мог определить, что Сила действительно тлеет где-то внутри несчастного инопланетника, оказавшегося у ворот его башни много столетий тому назад, — этого я понять не могу.

Устав от скитаний, напуганный Временем, я отправился искать совета у расы, которую называли старейшей. Страх, охвативший меня в ту пору, я с трудом могу описать. Вряд ли вы понимаете, что это такое — видеть, как все умирает и все умирают. Но именно поэтому я отправился на Мегапею. Не должен ли я рассказать вам немного о себе? И ожидая удара колокола, я снова рассказал сам себе эту историю.

Я родился на планете Земля в середине XX века. Это был период истории, когда раса человека успешно отбросила в сторону многие табу и традиции, веселилась некоторое время, потом обнаружила, что никакой, собственно, разницы не получилось: человек был таким же мертвым, когда умирал, и по-прежнему перед ним старые проблемы жизни и смерти, как и раньше, осложненные тем фактом, что Мальтус оказался прав. Я покинул колледж в конце второго курса и пошел в армию. Вместе со мной записался и младший брат — он только что окончил школу. Таким вот образом я открыл Токийский залив. Затем я снова вернулся в колледж, чтобы стать инженером, но решил, что это ошибка, и захотел поступить на медицинский. Где-то на моем извилистом пути стремлений я попал под увлечение биологией, и в особенности экологией. Мне было двадцать шесть лет, и шел 1991 год. Отец мой умер, мать вышла замуж во второй раз. Я влюбился в девушку, сделал предложение, получил отказ и подал заявление на участие добровольцем в одной из первых попыток достичь другой звездной системы. Мне помогла разнообразная подготовка, и я был заморожен для столетнего путешествия. Мы достигли Бартона, начали создавать колонию. Не прошло и года, как меня поразила местная болезнь, от которой у нас не было средств, не говоря уже о ее названии. Тогда меня вторично заморозили в той же камере. Двадцать два года спустя я был выпущен на свет божий. К тому времени прибыло еще восемь транспортов с колонистами, и вокруг простирался новый мир. В тот же год прибыло еще четыре корабля с колонистами, из них осталось лишь два. Остальные должны были продолжить полет к еще более отдаленной системе, чтобы присоединиться к еще более новой колонии. Я раздобыл место на одном из кораблей флотилии, обменявшись с колонистом, который решил, что и первого этапа полета с него хватит. Это была единственная в моей жизни возможность, или мне так показалось, и поскольку я не мог вспомнить даже лица, не говоря об имени, той девушки, что побудила меня на первоначальный порыв, то желание мое было продиктовано, я уверен, единственно любопытством и тем фактом, что окружающая среда старой колонии уже была окультурена и укрощена, и я в этом укрощении не принимал участия. Прошло столетие с четвертью, прежде чем мы достигли цели назначения, и планета мне совсем не понравилась. Поэтому я попросился в экипаж дальнего рейса всего лишь через восемь месяцев, проведенных на планете, для перелета за двести двадцать семь лет на Бифрост, которому предстояло в случае нашей удачи стать самым дальним форпостом человека в космосе. Бифрост оказался мрачным и неприветливым миром, он меня напугал. Я стал подумывать о том, что мне не было предназначено стать колонистом. Я отправился в новый перелет, — и все, было уже поздно. Люди оказались неожиданно расселенными повсюду, были установлены контакты с разумными существами, межзвездные путешествия занимали недели и месяцы вместо столетий. Смешно? Я тоже так думал. Я подумал, что все это одна большая шутка. Потом мне сказали, что я являюсь, по всей видимости, старейшим из всех живущих людей и, без сомнения единственным представителем XX века. Люди рассказывали мне о Земле. Показывали фотографии. И я уже больше не смеялся, потому что Земля стала совсем другим миром. Внезапно я стал очень одиноким. Все, что я учил в школе, было теперь на уровне средних веков. Что же я сделал? Я решил поискать себе место в жизни. Я вернулся в школу, обнаружил, что в состоянии еще учиться. Но страх не покидал меня ни на минуту. Я чувствовал себя не в своей тарелке. И тогда я услышал об одной вещи, которая могла мне помочь, избавить меня от чувства, будто я — последний житель Атлантиды, бредущий по Бродвею, вещи, которая могла дать мне превосходство над странным миром, в котором я оказался. Я узнал о пейанцах — в те времена только что обнаруженной расе, для которых все чудеса Земли XXVII века, включая и способы лечения, прибавившие позже пару веков к моей средней продолжительности жизни, могут оказаться сущим каменным веком. И я прилетел на Мегапею — наполовину не в своем уме, подошел к первой попавшейся башне, постучал в ворота, пока кто-то не вышел, и попросил:

— Научите меня, пожалуйста…

Это оказалась башня Марлинга, чего я совсем не мог знать, Марлинга, одного из двадцати шести Имя-носящих, что еще жили.

Когда прозвучал звон приливного колокола, за мной пришел молодой пейанец. Он проводил меня по ступеням винтовой лестницы наверх. Он первым вошел в комнату, и я услышал голос Марлинга, приветствовавший его.

— Дра Сандау решил проведать вас, — сообщил пейанец.

— Тогда проси его войти.

Молодой пейанец вышел от Марлинга и произнес:

— Он просит вас войти.

— Благодарю.

И я вошел.

Как я и предчувствовал, Марлинг сидел спиной ко мне, лицом к окну на море. Три широких стены его веерообразной комнаты были светло-зелеными, напоминая цветом кадент, и кровать его была низкой, длинной и узкой. Одна стена была громадной консолью, немного запылившейся, а возле кровати на столике, который вполне могли не двигать с места уже несколько веков, по-прежнему стояла оранжевая фигурка животного, похожего на прыгающего рогатого дельфина.

— Добрый день, Дра, — промолвил я.

— Подойди сюда, чтобы я тебя увидел.

Я обошел его кресло и остановился перед ним. Он похудел, а его кожа стала темнее.

— Ты быстро прилетел, — заметил он, а его глаза всматривались в мое лицо.

Я кивнул:

— Ты сказал «немедленно».

Он зашипел и защелкал — у пейанцев это означает смешок.

— Что думал ты о жизни в последнее время?

— Что она достойна уважения и боязни.

— А как твоя работа?

— Одну я закончил, за следующую пока не брался.

— Садись.

Он указал на скамью рядом с окном, и я перешел туда.

— Расскажи мне, что случилось?

— Фотографии. Я стал получать снимки людей, которых знал раньше и которые уже давно мертвы. Все они умерли на Земле. Совсем недавно я узнал, что их Воспроизводящие Ленты были похищены. Поэтому возможно, что сейчас они опять живы — в некоем месте. Затем я получил вот это.

Я протянул ему письмо, подписанное «Грин Грин». Он поднес его к самым глазам и медленно прочел.

— Ты знаешь, где находится Остров Мертвых?

— Да. Это на планете, которую я сам создал.

— Ты полетишь?

— Должен полететь.

— Грин Грин… Я думаю, это Грингрин-тари из города Дипек. Он тебя ненавидит.

— Почему? Я его даже не знаю.

— Это не имеет значения. Его оскорбляет одно твое существование. Естественно, он намерен отомстить. Очень печально.

— Действительно, особенно если это ему удастся. Но каким образом мое существование нанесло ему обиду?

— Ты единственный чужепланетник, ставший Имя-носящим. Одно время считалось, что лишь пейанец способен овладеть искусством, которым овладел ты, и далеко не каждый пейанец был на это способен. Конечно, Грингрин сам прошел обучение и завершил его. Он должен был стать двадцать седьмым. Но он провалился ни последнем испытании.

— На последнем испытании? Я предполагал, что это почти чистая формальность.

— Нет. Возможно, это так тебе показалось, но на самом деле все не так. И вот, после полувека занятий с Делгреном из Дилпеи, он не был принят в наши ряды. Он был несколько этим обеспокоен. Он часто повторял, что последний принятый в Имя-носящие не был пейанцем. Потом он покинул Мегапею. При его знаниях он, конечно, быстро, очень быстро разбогател.

— Как давно это было?

— Несколько столетий тому назад. Кажется, шесть.

— И ты думаешь, что все это время он продолжал ненавидеть меня и планировать святую месть?

— Да. Спешить было некуда, а хорошая месть требует тщательной подготовки.

Всякий раз испытываешь странное чувство, когда пейанец говорит что-то в этом роде. Сверхцивилизованный народ, они тем не менее сделали месть и вендетту образом своей жизни. Несомненно, это одна из причин малочисленности пейанцев. Некоторые из них ведут даже книги вендетт — длинные, подробные списки людей или лиц, с которыми следует свести счеты, чтобы не позабыть кого-нибудь, кого они намерены наказать. Сюда же включаются отчеты о ходе каждой операции по отмщению. Месть ничего не стоит для пейанца, если только это не сложная, тщательно подготовленная и приведенная в действие схема, которая приводит к точно рассчитанному результату через много лет после того, как была нанесена сама обида. Мне объяснили, что все удовольствие заключается именно в планировании и предвкушении результата. Смерть жертвы собственно, а также безумие, унижение или обезображивание, являющееся результатом акции, считаются вторичными эффектами. Марлинг однажды признался мне, что вел одновременно три подготовки к мести, в общей сложности покрывавших тысячелетия. Это и в самом деле образ жизни. Это предмет, занятие которым дает массу положительных эмоций, когда все остальные дела идут отвратительно. Удовлетворение приносит само наблюдение за тем, как развитие акции переходит из одной фазы в другую, как один маленький триумф за другим ведет к окончательной развязке. И в тот момент, когда со старанием вырезанная и отполированная дубина опускается на голову жертвы, автору надлежит получить громадное эстетическое наслаждение, как утверждают некоторые, он может пережить и мистическое озарение. Детей знакомят с этой системой с самого раннего детства, чтобы они успели изучить ее как следует, — это необходимо для достижения ими преклонного возраста. Мне пришлось изучать ее наспех, и до сих пор я хромал по некоторым наиболее тонким вопросам.

— Какие будут предложения? — спросил я.

— Все очень просто — один из вас должен будет умереть. Этим разрешится ваше противостояние и все противоречия. Если погибнет он, тебе не надо торопиться. Если погибнешь ты, мои наследники отомстят за тебя.

— Спасибо, Дра.

— Не за что.

— А какое к Грингрину отношение имеет Белион?

— Он с ним.

— Каким образом?

— Эти двое сумели каким-то образом договориться.

— И…?

— Больше я ничего не знаю.

Помолчав, он добавил:

— Давай посмотрим, как поднимается вода.

— Посмотрим, Дра.

Я повернулся и смотрел, пока он не заговорил снова, примерно полчаса спустя.

— Вот и все.

— Все?

— Да.

Небо темнело, и больше уже не было парусов. Я слышал море, чувствовал его запах, вдали блестел звездными искрами его громадный черный бок. Я знал, что скоро вскрикнет невидимая птица, и она вскрикнула. Долго я сидел, не шевелясь, и в соответствующем отделе моего сознания я видел и перебирал многие вещи, которые были оставлены мною так давно, что я их почти забыл, и другие вещи, которые я никогда полностью не понимал. Большое Дерево рухнуло, Долина Теней исчезла, а Остров Мертвых оказался лишь обломком скалы, который бросили посреди Залива, и он быстро шел ко дну. Без всплеска. Я был один, я был совершенно один. Я знал, какие слова сейчас я услышу, и затем, немного позже, я их услышал:

— Пойдем со мной этой ночью, — промолвил он.

— Дра…

Молчание.

— Именно сегодня ночью? — спросил я.

Молчание.

— Где же пребудет тогда Лоримель Многорукий?

— В счастливом ничто, дабы прийти опять. Как всегда.

— А твои враги и долги?

— Все и всем уплачено.

— Ты говорил о пятом сезоне в будущем году.

— Теперь срок другой.

— Понимаю.

— Мы проведем ночь в беседе, Землерожденный, чтобы до восхода я успел передать тебе мои главные секреты. Садись.

Я сел у его ног, как в те дни, что различимы далеко за дымом памяти, когда я был моложе. Он начал говорить, и я закрыл глаза, вслушиваясь.

Он знал, что делает, знал, что хочет.

Но от этого моя печаль и страх не уменьшились. Он избрал меня в сопровождающие… Я буду последним живым существом, которое он увидит. Это была высочайшая честь, и я ее не заслужил. Я не воспользовался тем, что он мне дал когда-то, так хорошо, как мог бы. Я многое испортил. И я знал, что он знает это. Но это было не важно. Он выбрал меня. И поэтому во всей Галактике лишь он один мог напомнить мне об отце, умершем тысячу с чем-то лет назад. Он простил мне мои промахи.

Страх и печаль…

Почему сейчас? Почему он выбрал это время?

Потому что другого могло бы и не оказаться.

Было совершенно очевидно, что, по мнению Марлинга, я, скорее всего, не вернусь из рискованного похода. Поэтому эта встреча должна стать нашей последней. «Человек, я пойду с тобой бок о бок, в любой нужде тобою буду я руководить». Эти слова произносит Знание, но они отлично подходят и для Страха. У них много общего, если вы на минуту задумаетесь над этим.

Вот почему я боялся.

О печали мы тоже не говорили. Такой разговор оказался бы не к месту. Мы говорили о мирах, которые мы создали, о планетах, нами построенных и заселенных, о всех науках, участвующих в превращении кучи хлама в жилище, и естественно, мы разговаривали об искусстве. Экологическая игра безмерно сложнее любых шахмат, она за пределами возможностей лучших компьютеров. Это оттого, что проблемы здесь имеют скорее эстетическую, чем научную природу. Да, она требует напряжения всех мыслительных способностей всех семи черепных зон, но прилив чего-то, что лучше всего описывается словом «вдохновение», играет решающую роль. И мы говорили о вдохновении, и ночной морской ветер стал вдруг резким и холодным, и мне пришлось затворить окно и побеспокоиться об огне, который в богатой кислородом атмосфере пылал, как святая реликвия. Я не могу вспомнить ни одного слова из сказанных в ту ночь, лишь глубоко внутри меня сохраняются безмолвные картины, которыми мы обменивались. Теперь это только память. «Вот и все», — так сказал он, и скоро наступила заря.

Он отдал мне корни ГЛИТТЕНА, когда небо лишь посерело в предвестии рассвета, потом посидел немного, и после этого мы совершили последние приготовления.

Примерно три часа спустя я призвал слуг и велел им нанять погребальников, а также послать людей в горы, подготовить фамильный склеп Марлинга. Использовав оборудование Марлинга, я послал формальные приглашения всем двадцати пяти Имя-носящим, что еще жили, и всем друзьям, и тем, кого он хотел пригласить на похороны. Потом я подготовил, как требовалось, старое зеленое тело, которое он носил, и отправился на кухню позавтракать. Затем, закурив сигару, я бродил вдоль ярко-голубого моря, где пурпурные и ярко-желтые паруса опять прочертили горизонт. Я нашел маленькое приливное озерцо, уселся на берег и курил, раздумывая.

Я чувствовал онемение, так точнее всего можно описать мои ощущения. Я был уже здесь — там, откуда я только что вышел, и, как в прошлый раз, я покинул это место с нечитаемыми письменами на душе. Если бы я снова мог почувствовать страх или печаль, что угодно! Но я ничего не чувствовал, даже злости. Это придет позже, я знал, а пока я слишком юн или слишком стар.

Отчего так ярок день и море так искрится у моих ног? Почему соленый воздух так приятно сгорает внутри меня и музыкой звучат в ушах крики лесной жизни за спиной? Природа далеко не так сострадательна, как хотели бы поэты. Лишь люди иногда горюют, если вы закрыли за собой двери и больше не откроете их никогда. Я останусь на Мегапее еще немного и услышу литанию Лоримеля Многорукого, пока тысячелетней давности флейты будут покрывать ее, словно покрывало статую. Затем Шимбо еще раз отправится в горы в процессии с остальными, и я, Фрэнсис Сандау, увижу, как открывают серую, черную воронку склепа. Я задержусь еще на несколько дней, чтобы помочь привести в порядок дела моего наставника, а потом отправлюсь в путь. Если в конце меня ждет то же самое, — что ж, такова жизнь.

И на том пришел конец ночным мыслям в час разгара утра. Я поднялся и вернулся в башню. Ждать.

В последовавшие дни снова явился Шимбо. Словно во сне, я помню звуки грома. Гром и флейты, огненные иероглифы молний над горами, среди туч.

На этот раз Природа тоже рыдала, потому что Шимбо дернул за проволоку звонка. Я помню серо-зеленую процессию, которая прошла по извилистой дороге через лес, а потом мокрая земля сменилась камнем и лес кончился. Я шел за скрипящей повозкой с положенным убором Шимбо на голове, плечи жег траурный плащ, в руках я нес маску Лоримеля, глаза ее покрывала полоска черной ткани. Никогда больше не будет загораться его изображение в святилищах, пока кто-то другой не получит это Имя. Я понимал, что в этот момент движения процессии он горел в последний раз во всех святилищах по всей Галактике. Потом затворились последние двери, серые, черные, угольные. Какой странный сон, ужели?

Когда все кончилось, я неделю провел в башне, как от меня и ожидали. Я постился, и мысли мои принадлежали лишь мне. В один из этих дней пришел ответ из Центрального Регистрационного Отделения — через Вольную. Но я не дотронулся до него до конца недели, а когда прочел, то узнал, что Иллирия находится в собственности компании «Гриновские Разработки».

Прежде чем день подошел к концу, я уже знал наверняка, что компания «Гриновские Разработки» — это Грин-грин-тари собственной персоной, в прошлом — житель Дилпеи, в прошлом — ученик Делгрена из Дилпеи, носящего имя Клиса Радуги Исторгающего. Я вызвал Делгрена и договорился о встрече на следующий день. Наконец, мой пост завершился и я заснул. Я спал долго, очень долго. Если я и видел сны, то ничего о них не помню.

Малисти из Дрисколла ничего не смог выяснить. Никаких следов. Делгрен из Дилпеи тоже мало чем мог мне помочь, поскольку не видел своего бывшего ученика уже несколько столетий. Он намекнул, что, вполне возможно, он подготавливает сюрприз для Грингрина, если тот когда-нибудь вернется на Мегапею. Я подумал, что чувства и планы могут оказаться взаимными.

Как бы там ни было, все это уже не имело решающего значения. Время моего визита на Мегапею подошло к концу.

Я поднял «Модель-Т» в небеса и разгонялся, пока время и пространство прекратились для моего собственного времени и пространства. Я продолжал путь.

Заморозив анестезией, я рассек средний палец левой руки, подсадил в него лазерный кристалл и несколько пьезоэлектрических контуров, закрыл разрез и четыре часа держал палец в заживляющем аппарате. Шрама не осталось. Будет больновато, и придется пожертвовать клочком кожи, но теперь, если я только вытяну этот палец, сожму остальные и поверну ладонью кверху, луч из кристалла пробьет двухфутовую гранитную плиту. В легкий рюкзак я уложил концентраты, медикаменты, корни глиттена. Компас и карты мне не понадобятся, но вот несколько огневых булавок, полотно тонкой пленки, фонарик и какие-нибудь инфраочки вполне могли пригодиться. Я отложил все, что показалось мне подходящим, включая мои планы.

Я решил не опускаться на «Модели-Т», а выйти на орбиту и совершить посадку на неметаллическом дрифтере. На поверхности Иллирии, как я решил, мне понадобится провести неделю. «Модель-Т» получит инструкции по истечении этого срока опуститься к поверхности, найти самый мощный узел-энерговвод и зависнуть над ним. И затем возвращаться в это место ежедневно.

Я спал, ел, ждал и ненавидел.

Потом в один прекрасный день послышался гул, перешедший в вой, звезды вдруг посыпались огненным дождем и неподвижно застыли. Одна, яркая, повисла впереди.

Я установил точное положение Иллирии и двинулся к точке встречи. Два дня — или две жизни — спустя, я уже рассматривал ее: опаловая планета со сверкающими морями, множеством заливов, островов, фиордов, с буйной растительностью на трех тропических континентах, с прохладными лесами и многочисленными озерами на четырех континентах в умеренной зоне. Без особо высоких гор, но с большим количеством холмов, с девятью небольшими пустынями, разнообразия, одна извилистая река длиной в половину Миссисипи, система океанических течений, которой я действительно гордился, и пятисотмильный скальный мост между континентами, который я возвел лишь потому, что геологи их ненавидят в той же степени, в какой антропологи обожают. Я наблюдал, как формируется штормовой фронт в зоне экватора, как он движется на север, рассеивая свой влажный груз над океаном. Одна за одной, по мере моего приближения к планете, ее частично затмили луны — Флопсус, Мопсус и Каттонталус.

Я вывел «Модель-Т» на длиннющую эллиптическую орбиту, за пределами самой дальней из лун и, как я надеялся, за пределами действия всех обнаруживающих устройств. Потом я занялся делом — подготовкой спуска, как моего, первого, так и последующих спусков уже самого корабля.

Наконец, я выверил настоящее положение «Модели-Т», включил таймер и немного соснул.

Проснувшись, я сходил в латрину, проверил дрифтер и весь свой багаж. Приняв ультразвуковой душ, я оделся в черную рубашку и черные брюки из водоотталкивающей противонасекомной синтетики, название которой я никак не мог запомнить, хотя компания по ее производству принадлежала мне. Затем я застегнул ремешок мягкого кожаного пояса. Две его пряжки могли в случае необходимости превратиться в ручки проволоки удавки, спрятанной в центральном шве ремня. Потом я обулся в тяжелые армейские ботинки, которые в эти дни носят название туристических, и заправил в них низ штанин. Справа на бедро я подвесил ремешок с ручным лазером, а по поясу за спиной прикрепил гирлянду маленьких гранат. На шее у меня покачивался медальон с бомбой внутри, а на правое запястье прицепил хронометр, имевший способность извергать парагаз, если потянуть за соответствующий штырек. В карманы были уложены носовой платок, расческа и остатки тысячелетней давности кроличьей лапки. Я был готов.

Но мне нужно было обождать. Я хотел совершить спуск ночью, черной пушинкой опуститься на континент Великолепия, в точке, удаленной не более трехсот и не менее ста миль от цели моего назначения. Я влез в лямки моего рюкзака, закурил и направился к отсеку дрифтера. Загерметизировав его изнутри, я занял место на борту аппарата. Надвинув полусферу, я закрепил соединения, чувствуя, как легкий ветерок шевелит волосы и под ногами прокатывается приятная волна тепла. Потом нажал кнопку, поднимавшую створку люка. Открылся выход, и я увидел под собой полумесяц планеты. «Модель-Т» должна была запустить дрифтер в соответствующий момент. В мою задачу входило управление скольжением дрифтера, как только он войдет в атмосферу. Сама машина вместе со мной будет весить всего несколько фунтов — благодаря антигравам, встроенным в корпус. У дрифтера имелись рули высоты, элероны, стабилизаторы, а также паруса и парашюты. Но он меньше похож на лайнер, чем можно подумать, услышав его описание. Скорее, это парусник для плавания в трехмерном воздушном океане. Я ждал, сидя внутри него, и смотрел вниз, где волна ночи смывала день с лица Иллирии. В поле зрения показался Мопсус, а Каттонталус, наоборот, исчез. У меня зачесалась правая лодыжка. Пока я ее чесал, над головой загорелся голубой сигнал. Едва я застегнул ремни, как этот сигнал сменился красным. Я расслабился, послышался звонок, красный цвет погас, и в спину меня лягнул мул, а вокруг уже были звезды, передо мной темнела Иллирия, и не было уже рамки из краев люка. Потом был дрейф — не вниз, а вперед. Не падение, а скольжение, и настолько незаметное, что я закрыл глаза. Планета стала входом в темную шахту, черным отверстием, которое медленно увеличивалось в размерах. Капсулу наполнило тепло, и я слышал лишь собственное дыхание, биение сердца и шуршание струи воздуха над головой.

Когда я обернулся, то уже не увидел «Модели-Т». Хорошо.

Я очень давно не пользовался дрифтером, кроме как для развлечения. И всякий раз, как и сейчас, в памяти моей возникало серое предрассветное небо, волны, запах пота и соли, и горький привкус драмамина в горле, и первые «Угх» артиллерийского огня, и наша десантная баржа, приближавшаяся к берегу. И как сейчас, я вытер тогда ладони о колени и потрогал старую кроличью лапку в левом боковом кармане. Смешно. У брата тоже была такая же лапка. Ему наверняка понравились бы дрифтеры. Он любил самолеты, планеры, парусники. Он любил кататься на водных лыжах и нырять с аквалангом, и еще любил акробатику и аэробатику — поэтому, видимо, и пошел в авиацию. Поэтому, видимо, и повстречался со старухой. Много ли можно ожидать от одной-единственной паршивой лапки!

Звезды сияли как слава Божия, холодные и далекие, потому что я надвинул на купол фильтр и отгородился от солнечного света. Мопсус же продолжал отражать лучи и отбрасывать их вниз, в яму. Эта луна была средней. Флопсус располагался на более низкой орбите, но сейчас находился по другую сторону планеты. Благодаря тройке лун на Иллирии моря были относительно безмятежными, и лишь раз в несколько лет они сообща поднимали впечатляющую приливную волну. Отхлынувшие воды явят вдруг острова кораллов посреди неожиданно возникших оранжевых и пурпурных пустынь. Воды, взгорбленные в зеленую гору, прокатятся вокруг планеты, и камни, кости, рыбы и всякое плавучее дерево будут лежать на дне, подобно следам ноги Протея. За водами последуют ветры и колебания температуры, инверсия, скопления туч, вздыбление облаков. В небе соберутся облачные соборы, и придут дожди, и водяные горы разобьются о берега, рухнут сказочные города и волшебные острова вернутся на морское дно, и Протей, спрятавшись бог знает где, станет смеяться, как гром при виде добела раскаленного трезубца Нептуна, что станет вонзаться в волны, а они будут отвечать шипением. Удар — шипение, удар — шипение. Потом вам придется тереть глаза.

Сейчас Иллирия казалась уже тонкой кисеей, на которую падают таинственные лунные лучи. Где-то там, внизу, скоро пробудится ото сна похожее на кошку существо. Оно проснется, потянется, поднимется и примется крадучись обходить окрестности. Немного погодя оно на миг взглянет на небо, на луну, куда-то дальше луны. Затем по долине разнесется бормотание, и на деревьях забеспокоятся листья. Они почувствуют. Они, рожденные от моих нервов, выделенные из моей собственной ДНК, получившие лик в первичной клетке благодаря лишь Силе моего мозга, они почувствуют, все до одного. Предощущение… Да, дети мои, я иду к вам. Ибо Белион осмелился появиться среди вас…

Если там, внизу, меня ждал обыкновенный человек, все было бы просто. Все мое оружие — это просто бутафория. И я понимал это. И если бы там был просто человек, то я даже не стал бы с ним возиться. Но Грин Грин не был человеком. Он даже не был пейанцем, что уже довольно страшно. Собственно, он был чем-то большим, чем первое и второе.

Он носил Имя, а Имя-носящий может странным образом воздействовать на вещи и их элементы, когда они каким-то образом взаимодействуют с тенью, лежащей за Именем. Я вовсе не впадаю в теологию. Мне приходилось слышать вполне наукообразное объяснение всего, что касается феномена Имени, если только вас устроит такой диагноз, как самовызванная шизофрения с комплексом божественного величия и экстрасенсорными способностями. Выбирайте, что понравится, но не забывайте о времени, которое уходит на обучение мироформиста, и количество успешно закончивших обучение.

Я чувствовал, что у меня есть преимущество перед Грин Грином, потому что для встречи он избрал мой собственный мир. Конечно, я не знал, как долго он возился с ним и насколько успел его испортить, и это меня беспокоило. Что удалось ему изменить? Он избрал наилучшую приманку. Но насколько хорошо подстроена его ловушка? Какое, по его мнению, преимущество имеет он надо мной? В любом случае в противоборстве с другим Имя-носящим он не мог полностью быть уверенным во всем. Так же, как и я.

Вам приходилось когда-нибудь наблюдать, как дерутся «бетта сплендес», сиамские боевые рыбки? Это ни на что более не похоже: ни на бой петухов, ни на схватку собак, ни на встречу кобры и мангусты. Это уникальное зрелище. Вы подсаживаете двух самцов в аквариум. Они начинают быстро двигаться, расправив плавники, яркие, как алые, голубые, зеленые лепестки, и раздувая свои жаберные мембраны. От этого возникает иллюзия, будто обе рыбы вдруг распустились, наподобие цветка, и заметно увеличились в размерах. Они медленно приближаются друг к другу, бок о бок. Потом быстрое движение, такое быстрое, что глаз не успевает следить за ним. Потом снова медленно и мирно они плывут рядом. Внезапно рыбы сплетаются в разноцветный вихрь. Опять замирают. И так далее, подобным образом. Мелькание ярких плавников. Немного спустя их уже окутывает красноватый туман. Новая схватка. Оба замирают. Они сцепились ртами. Проходит минута, может две. Один из самцов открывает рот и отплывает в сторону. Второй остается недвижим.

Вот так мне представлялось то, что мне вскоре предстояло.

Я миновал луну. Впереди, затемняя звезды, рос темный диск планеты. Когда дрифтер приблизился к планете, его спуск замедлился. Пришли в действие спрятанные под кабиной устройства, и в тот момент, когда я наконец вошел в верхние слои атмосферы, я заскользил вниз очень медленно. Вокруг сияли под луной сотни озер, будто монеты на дне темного пруда.

Я включил монитор, проверил, нет ли внизу искусственных огней. Ничего не обнаружил. Еще одна луна, Флопсус, показалась над горизонтом, помогая своим сестрам. Примерно полчаса спустя я уже мог различить наиболее выдающиеся черты континента подо мной. Я сверился с изображением в моей памяти и начал манипулировать рулями дрифтера.

Словно лист с дерева в безветренный день, я приближался к поверхности планеты. Озеро под названием Ахерон с Островом Мертвых посреди него находилось, как я вычислил, в шести сотнях миль к северо-западу.

Далеко внизу показались облака. Я продолжал скольжение, и они вскоре исчезли. Потеряв совсем немного в высоте, я продвинулся на сорок миль к своей цели. Следят ли за мной снизу какие-нибудь точные приборы, думал я.

Дрифтер попал в полосу высотных ветров. Некоторое время я сражался с ними, но потом пришлось спуститься на несколько тысяч футов, чтобы убежать от самых неприятных из них.

В течение нескольких последующих часов я упорно продвигался на север и запад. На высоте в пятьдесят тысяч футов мне по-прежнему оставалось до цели еще четыреста миль. Следят ли за мной снизу какие-нибудь точные приборы, подумал я.

За следующий час я спустился на двадцать тысяч футов и выиграл еще семьдесят миль. Все шло прекрасно.

Наконец на востоке загорелась высотная заря, и я сбросил милю, чтобы пройти под ней. Скорость увеличилась. Я будто спускался в океан, из освещенной воды в темную.

Но свет преследовал меня. Через некоторое время я снова предпринял побег от зари, пробился сквозь облачный слой, определил свое положение, продолжая спуск. Сколько миль до Ахерона?

Двести, наверное.

Свет настиг меня.

Я опустился до пятнадцати тысяч футов, выиграл еще сорок миль. Я деактивировал еще несколько пластин-антигравов.

Когда я шел на высоте трех тысяч, началась настоящая заря.

Я падал еще несколько минут, подыскал подходящее место и опустился на землю.

В щели расколовшегося горизонта на востоке показалось солнце. Я находился в сотне миль от Ахерона, плюс-минус десять. Я поднял купол кабины, потянул за шнур деструктора, спрыгнул на землю и отбежал подальше.

Минуту спустя дрифтер провалился сам в себя, и остатки его начали тлеть. Я перешел на шаг, сориентировался на местности и взял направление к противоположному концу поля, где начинались деревья.

Глава 5

Через пять минут моя Иллирия уже вернулась ко мне, словно я никуда не улетал. Профильтрованный сквозь лесной туман солнечный свет стал розовым и янтарным. Воздух был прохладен, пахло влажной землей и прошлогодними листьями. На ветвях и цветах блестела роса. Над головой у меня описала круг маленькая желтая птичка, неслышно опустилась на плечо, посидела там чуть-чуть и улетела. Я приостановился, чтобы вырезать себе палку на дорогу, и запах живого дерева напомнил мне Огайо и ручей, где я срезал ивовые ветки и делал свистки, опуская ветки на ночь в воду, и потом снимал кору, предварительно постучав по ней ручкой ножа, чтобы отделить ее от сердцевины. Неподалеку от того места росло много земляники. Я нашел несколько диких ягод: они были крупные, пурпурные. Я раздавил их между пальцами и слизнул сок, кислый и терпкий. Ящерица с плюмажем, яркая, как помидор, медленно сползла с верхушки камня и устроилась на моем ботинке, пока я слизывал сок. Я потрогал ее корону, потом сдвинул зверька в сторону и продолжил путь. Когда я обернулся, крапчато-черно-белые глаза ящерицы встретились с моими. Я проходил под высокими, в тридцать и сорок футов деревьями, и время от времени на меня падали капли влаги. Начали просыпаться птицы и насекомые. Толстобрюхий зеленый свистун завел десятиминутную песню, выпуская накопленный воздух. Где-то слева от меня к нему присоединился товарищ или родственник. Шесть пурпурных «кобра де капелла», это были всего лишь цветы, выпрыгнули из земли, покачиваясь на стеблях, издавая шипение, размахивая лепестками, как флажками, а их мощный аромат распространялся по округе со скоростью и эффективностью разорвавшейся газовой гранаты. Но я не удивился, потому что мне казалось, будто я никогда отсюда не улетал.

Я продвигался вперед, и трава встречалась все реже. Деревья пошли более высокие, от пятидесяти до семидесяти футов, среди них попадалось довольно много валунов. Отличное место для засады. С другой стороны, хорошее место для укрытия.

Над головой трещали и верещали пара мартышек. Тем временем с запада подполз легион туч. Низкое еще солнце воспламенило их края, пробивая световые шахты сквозь листья. На некоторых лианах, приклеившихся к древесным гигантам, распустились цветы, похожие на серебряные канделябры, и в воздухе вокруг них что-то напоминало о залах соборов и запахе ладана. Я форсировал жемчужный ручей, и хохлатые водяные змейки плыли за мной, ухая, словно совы. Змейки были довольно ядовитые, но дружелюбные.

На другом берегу местность начала немного подниматься, и по мере продвижения я почувствовал, что в мире что-то переменилось. Ни к какому объективному предмету я это чувство отнести не мог, просто ощущал, что в миропорядке произошла некая перемена.

Прохлада утра и лесной чащи не исчезла с развертыванием дня. Наоборот, она, казалось, углубилась. В воздухе повисла явная злобность. Позже холод стал почти что влажным. Правда, небо было наполовину затянуто облаками и ионизация, предшествующая грозе, частенько вызывает подобные ощущения.

Когда я присел отдохнуть и поесть, прислонившись спиной к стволу дерева, я вспугнул пандрилла, который копался в его корнях. Едва он бросился наутек, я понял — что-то не в порядке.

Я заполнил мозг желанием, чтобы пандрилла вернулся, и направил желание на него.

Тогда он замер, повернулся и посмотрел не меня. После чего медленно приблизился. Я угостил его крекером и попытался заглянуть в его глаза.

Страх, чувство благодарности, снова страх… На секунду — непонятная паника.

С чего бы все это? Странно.

Я дал пандрилле свободу, но тот не убежал, намереваясь сожрать все мои крекеры. Но о первоначальной его реакции нельзя было забывать. Она могла означать то, чего я опасался.

Я вступил на вражескую территорию!

Я завершил завтрак и двинулся дальше. Я спустился в полную туманов долину, а когда покинул ее, туман остался вместе со мной. Небо почти полностью закрыли тучи. Животные разбегались при моем появлении, и я не пытался настроить их на мой лад. Я шагал вперед, и дыхание мое вырывалось двумя влажными струйками прелого пара. Я осторожно обошел два энерговвода. Если я использую хоть один, это выдаст мое местоположение.

Что такое энерговвод? Это, в общем, часть любой системы с электромагнитными полями. У каждого мира есть в его гравитационной матрице особые, подвижные точки. Находясь в этих точках, особые машины или наделенные особым даром люди могут как бы подключаться к электромагнитному полю планеты и действовать наподобие батарей, конденсаторов, переключателей. Энерговвод — термин, обозначающий такой энергетический узел, им пользуются люди, способные использовать это явление. Но я не хотел пользоваться им, пока не буду уверен в природе врага, поскольку все Имя-носящие, как правило, обладали такой способностью.

Потому я терпел, пока туман пропитывал влагой одежду и покрывал каплями испарины мои блестящие ботинки, хотя я мог бы высушить их. Я продолжал свой путь: посох — в левой руке, правая — свободная, готовая к стрельбе.

Но никто меня не атаковал. Фактически уже давно ни одно живое существо не пересекало моей тропы.

Я шел до вечера, проделав в тот день миль двадцать. Было очень влажно, но без дождя. Я обнаружил небольшую пещеру в склоне холма, по которому как раз взбирался, расположился на взятом загодя куске пленки — десять на десять, три молекулы толщиной, но страшно крепкой, чтобы предохранить себя от грязи и частично от влаги. Я съел сухой паек и заснул с пистолетом в руке.

День оказался таким же унылым, как и ночь в предыдущие сутки. Туман стал гуще. Я подозревал, что это подстроено специально, и продвигался с большой осторожностью. Однако это мелодрама, подумал я. Если он намерен потрясти мои чувства туманами, тенями, холодом до костей и совращением с пути истинного нескольких моих созданий, то он зря старался. Неудобства лишь раздражают меня, я злюсь и даю слово добраться до их причины, и как можно быстрее.

Почти весь второй день я взбирался на вершины холмов и спускался по склонам вниз. К самому вечеру ко мне привязался попутчик.

Слева от меня появился свет и начал двигаться параллельным курсом. Огонь парил где-то между двумя и восемью футами от земли, и цвет его менялся от бледно-желтого до оранжевого и белого. Расстояние до него в разное время могло быть любым — от двадцати до ста футов. Время от времени он исчезал, но всегда возвращался.

Блуждающий огонь, посланный заманить меня в какую-нибудь расщелину или болото? Может быть. И все же мне было интересно, я восхищался его настойчивостью. Кроме того, приятно идти вдвоем.

— Добрый вечер, — произнес я. — Я иду покончить с тем, кто вас послал, между прочим.

— Но вы можете быть всего лишь болотным огнем, — добавил я. — В этом случае можете не обращать внимания на мое последнее замечание.

— В любом случае, — продолжал я, — забредать в заблуждение я сейчас не намерен. Можете сделать перерыв на обед, если хотите.

Затем я стал насвистывать «Долог путь до Типперери». Огонь продолжал следовать за мной и со мной. Я остановился под защитой дерева, закурить сигарету. Я стоял и урывками курил под деревом. Огонь парил над землей футах в пятидесяти, поджидая меня. Я попытался мысленно потрогать его, но там словно вообще ничего не было. Я вытащил пистолет, но передумал и положил его в кобуру. Докурил сигарету, загасил ее и двинулся дальше.

И вновь огонь тронулся вместе со мной.

Примерно час спустя я разбил лагерь на небольшой прогалине. Прислонившись спиной к скале, я замотался в пленку. Затем разжег маленький костер и подогрел банку с супом. В такую ночь свет издалека не разглядишь.

Блуждающий огонь висел в воздухе как раз за границей светового круга.

— Желаете чашку кофе? — спросил я. Ответа не последовало, ну и хорошо. У меня была всего одна чашка.

Поев, я зажег сигару и наблюдал как угасает костер. Я потягивал сигару и жалел, что на видно звезд. Ночь была безмолвна и холод пробирал до позвонков. Он уже проглотил пальцы ног и успешно переваривал их. Жаль, что я не захватил фляжку бренди.

Мой молчаливый спутник не двигался, замер, и я смотрел не него. Если это не естественный феномен, то он следит за мной. Осмелюсь ли я заснуть? Я осмелился.

Когда я проснулся, хронометр указывал, что прошло полтора часа. Ничего не изменилось. Так же, как и сорок минут назад, я спал, так и два часа спустя я тоже спал, иногда просыпаясь.

Я проспал остаток ночи и утром обнаружил, что огонь ждет меня.

Третий день был таков же, как и второй — холодный и серый. Я свернул лагерь и тронулся в путь. Я находился примерно с трети пути от моей цели, как и предполагал.

Неожиданно произошло нечто новое. Мой спутник покинул свою позицию слева и медленно выдвинулся вперед. Потом от повернул направо и замер, паря в футах шестидесяти передо мной. К тому времени, когда я достиг этой точки, он передвинулся вперед, предугадывая направление моего движения.

Мне это не понравилось. Получалось, словно кто-то разумный, управляющий этим огнем, издевался надо мной, говоря: «Смотри, старина, я знаю, куда ты идешь и как ты намерен туда добираться. Позволь, я немного облегчу тебе дорогу». Да, это была настоящая насмешка, потому что я почувствовал себя полным дураком. Можно было кое-что предпринять по этому поводу, но я решил подождать.

Итак, я шел за ним до обеда. Огонь вежливо подождал, пока я подкреплялся, и во время ужина тоже.

Лесные цветы уже не подмигивали мне, но я не отчаивался.

Немного спустя огонь изменил свое поведение. Он отплыл влево и исчез. Я остановился и с минуту стоял неподвижно, потому что привык к нему за это время. Может, предполагалось, что за день у меня выработался условный рефлекс и усталость с привычкой заставят меня последовать за огнем, отклонившись от пути? Возможно.

Как далеко заведет он меня, если я дам ему эту возможность?

Я решил, что двадцати минут пути вслед за ним будет вполне достаточно. Я поправил пистолет в кобуре и ждал появления огня.

И он появился. Я повторил предшествующий трюк и пошел за ним следом. Огонь поспешил вперед, подождал, пока я догоню его, и снова заспешил. Минут через пять пошел небольшой дождь. Хотя стало темнее, я мог видеть даже без фонарика. Скоро я совсем промок. Вздрагивая, я уныло ругался.

Через полмили пути, когда день стал еще пасмурнее и холоднее, а чувство отчуждения еще более усилилось, я был оставлен в одиночестве: огонь исчез. Я ждал, но он не возвращался.

Я осторожно пробрался к месту, где видел его в последний раз, обойдя его справа, с пистолетом в руке, ощупывая местность взглядом и мыслью.

Я задел сухой сучок и услышал, как он треснул.

— Не надо! Ради Бога, не надо!

Я бросился на землю и откатился в сторону.

Крик раздался справа, и я взял это место на прицел.

Крик? Был ли это действительно крик или лишь нечто в моем мозгу? Я не был уверен, что именно.

Я терпеливо ждал.

Потом, на пределе слуха, до меня донеслось всхлипывание. Тихий звук трудно определить. Не поймешь, откуда он исходит, и в данном случае трудность определения звука, его источника, увеличивалась в результате моей подозрительности и мнительности. Я медленно повернул голову слева направо, но никого не увидел.

— Кто здесь? — спросил я громким шепотом, потому что шепот тоже трудно зафиксировать.

Молчание. Но всхлипывания продолжались. Проникнув вперед мыслью, я ощутил боль, растерянность, и ничего больше.

— Кто здесь? — повторил я.

Снова молчание.

— Это ты, Френк? — спросил чей-то голос.

Теперь я решил помолчать. Прошла минута, и тогда я назвал себя.

— Помоги мне, — взмолился голос.

— Кто ты и где?

— Здесь…

И тут я осознал ответ, и по шее к позвоночнику побежали мурашки, и ладонь непроизвольно сжала рукоятку пистолета.

— Данго! Данго Нож!

Теперь я знал, что произошло, но у меня духу не хватало включить фонарик и посмотреть как следует. Необходимости такой не было.

Потому что мой блуждающий огонь выбрал этот момент, чтобы вернуться.

Он проплыл мимо, разгораясь все ярче, чем когда-либо раньше, и завис на высоте пятнадцати — двадцати футов, сияя, как осветительная ракета. Под ним стоял Данго. И другого выбора у него не оставалось, кроме как стоять.

На месте его держали корни.

Его худое треугольное лицо обрамляла черная борода, длинные волосы переплелись с листьями и ветвями. Глаза его были темные, провалившиеся, измученные. В стволе, который был его частью, виднелись дыры от насекомых, его пятнал птичий помет, а у подножия чернели следы кострищ. С ветки, которую я обломил, капала кровь.

Я медленно встал:

— Данго…

— Они грызут мои ноги! — воскликнул он.

— Извини, мне очень жаль, — проронил я, опуская пистолет и едва не выронив его.

— Почему он не оставил меня в мертвых?

— Потому что ты когда-то был моим другом, а потом врагом. Ты хорошо знал меня.

— Из-за тебя? — Дерево затряслось, словно стараясь дотянуться до меня. Он принялся проклинать меня, а я стоял и слушал, пока кровь смешивалась с дождем и впитывалась в землю. Когда-то мы были партнерами по одному предприятию, и он попытался обмануть меня. Я обвинил его, он был исключен из доли и пытался прикончить меня. Затем я засадил его в больницу, там, на Земле, и он погиб в автомобильной катастрофе через неделю после выхода из больницы. Он бы меня убил, если бы добрался до меня с ножом, но я не предоставил ему такой возможности. В каком-то смысле можно сказать, что я помог его несчастью, когда дело дошло до аварии. Я знал, что он не успокоится, пока не пригвоздит меня или пока сам не умрет, а мне дырявиться совсем не хотелось.

В направленном свете лицо казалось страшным, мертвенно-бледным. Кожа цвета мухомора и глаза злого кота. Зубы, казалось, были выбиты, что и в самом деле соответствовало действительности. На щеке гноилась рана. Затылок его был соединен с деревом, плечи уходили в ствол, и две большие ветви могли скрывать внутри руки. Начиная от пояса и ниже он был деревом.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Этот зеленый подонок. Пейанец, — зло буркнул он. — Я вдруг оказался здесь. Ничего не понимал. Была авария…

— Я его достану, — угрожающе процедил я. — Я его убью! Потом я вытащу тебя…

— Нет! Не уходи!

— Но я должен, Данго.

— Ты не понимаешь, что это такое. Я не могу ждать… пожалуйста…

— Всего несколько дней.

— … и выиграть может он. Тогда я здесь навсегда… Боже! Как больно! Фрэнк, я раскаиваюсь, что старался обмануть тебя, честное слово… Поверь мне!

Я посмотрел вниз, на землю, и наверх, на огонь.

Подняв пистолет, тряхнул им и опустил.

— Я больше не могу тебя убить, — проронил я.

Он закусил губу, и кровь побежала вниз по подбородку в бороду, и в глазах его показались слезы. Я старался не встречаться с ним взглядом.

Спотыкаясь, я отступил и что-то принялся бормотать по-пейански. И только тогда я понял вдруг, что рядом находится энерговвод. Внезапно я почувствовал его. И я стал расти все выше и выше, а Фрэнсис Сандау становился все меньше, и стоило мне пожать плечами, как раздавался раскат грома. Когда я поднял левую руку, громы взревели. Когда я опустил ее к плечу, вспышка ослепила меня, и от потрясения волосы встали дыбом у меня на голове.

Я снова был один. Лишь пахло озоном и дымом. Я находился перед обуглившимися, раздробленными в щепы остатками того, что было Данго Ножом. Даже блуждающий огонь пропал. Порывами налетал дождь и скоро прибил запахи.

Пошатываясь, я направился туда, откуда пришел. Ботинки хлюпали, одежда была мокрее воды.

Не помню, где и когда я заснул.

Вероятно, из всех свойств и способностей человека именно сон в наибольшей степени помогает ему сохранить здравый рассудок. Сон — это скобки, в которые заключается каждый день. Если вы сегодня сделали что-то глупое, что-то неприятное, то стоит кому-то напомнить вам об этом — и вы начинаете злиться. Это сегодня. Но если это произошло вчера, то вы, вполне возможно, только кивнете или усмехнетесь, вот и все. Через нематериальность сна вы уже перебрались на другой остров Времени. Как много можно сделать во сне и как много можно вспомнить за один раз? Много — так кажется лишь на первый взгляд. На самом деле — лишь небольшую часть того, что спрятано в закромах вашего мозга. И чем дальше, тем запас ваш обширнее. Поэтому стоит мне проснуться, как на помощь мне приходит множество вещей, и они помогают удалить боль в каком-то отдельном воспоминании. Может показаться, что это черствость. Это не так. Это вовсе не означает, что я живу, не болея за все, что прошло, не жалея и не чувствуя своей вины. Просто за века у меня выработался мозговой рефлекс. После всякого эмоционального потрясения я сплю. Проснувшись, я чувствую, как заполняют меня мысли о вчерашнем дне. Немного погодя стервятник-память сужает круги, опускаясь ниже и ниже к причине боли. И он расчленяет ее, пожирает, и прошлое стоит рядом, как свидетель. Кажется, это называется взглядом со стороны. Многие люди умирали на моих глазах, разными способами. Равнодушным я никогда не оставался. Но сон дает памяти возможность завести двигатель, и на следующий день моя голова снова полностью моя. Потому что кроме смерти есть еще и жизнь, и многие цвета радости, печали, любви, ненависти, умиротворения, удовольствия.

Ее я нашел однажды утром в горах, в дальних горах, и губы ее уже стали синими, а пальцы она едва не отморозила. Одета она была лишь в одно полосатое трико, и лежала свернувшись в клубок у маленького кустика. Я завернул ее в куртку и оставил на той же скале все мешки с образцами и инструментами и даже не вернулся за ними потом. Она бредила, и, кажется, я расслышал имя «Ноэль», произнесенное ею несколько раз, пока я тащил ее к машине. На теле ее было несколько серьезных ушибов и много мелких порезов, ссадин и синяков. Я отвез ее в больницу, где ей помогли и оставили на ночь. На следующий день я пришел ее навестить и узнал, что она отказалась назвать себя. Она не могла также заплатить за лечение. Поэтому я уплатил по счету и поинтересовался, что она думает делать дальше. Этого она тоже не знала. Я предложил ей остановиться в коттедже, который снимал, и она согласилась. Всю первую неделю у меня было такое впечатление, будто в доме поселилось привидение. Она постоянно хранила молчание, если только ее о чем-нибудь не спрашивали. Она готовила для меня еду, убирала в доме, а все остальное время проводила, запершись в своей комнате. Во вторую неделю она услышала, как я играю на мандолине — я первый раз за многие годы взял в руки инструмент, — она вышла из своей комнаты, присела напротив меня в гостиной и стала слушать. Поэтому я продолжал играть еще целый час, хотя и не намеревался сначала делать этого, потому что впервые за все это время она проявила какую-то реакцию. Когда я опустил мандолину, она спросила, можно ли ей поиграть. Я не возражал. Она подошла ко мне, взяла инструмент, склонилась над ним и начала играть. Конечно, она была далеко не виртуоз, впрочем, как и я сам. Я послушал, потом принес ей кофе, пожелал спокойной ночи, и все. Но на следующий день это был уже другой человек. Она причесала и слегка подрезала свои темные волосы. И припухлость под ее глазами тоже уменьшилась. За завтраком мы разговаривали с ней о чем угодно: о погоде, последних новостях, о моей работе с минералами, о музыке, об антиквариате и даже экзотических раках и тропических рыбках. Обо всем, кроме нее самой. После этого мы начали ходить вместе — в ресторан, театр, на пляж — куда угодно, только не в горы. Так прошло четыре месяца. Я вдруг понял, что, должно быть, полюбил ее. Конечно, я ничего не сказал, но она не могла не заметить. Но, проклятье, я ничего о ней не знал и чувствовал неловкость. Может, у нее где-то муж и шестеро детей. Она попросила пойти с ней на танцы. Мы пошли и танцевали на террасе под звездами до самого закрытия, до четырех утра. Когда я проснулся около полудня, ее уже не было. На столе в кухне лежала записка. В ней говорилось:

«Спасибо. Пожалуйста, не ищите меня. Я должна вернуться. Я вас люблю».

Подписи, конечно, не было. Вот и все, что я знаю об этой девушке без имени.

А когда мне было где-то лет пятнадцать, под деревом я нашел птенца скворца. Я косил траву во дворе и обнаружил птенца, у него были сломаны ножки. По крайней мере, мне так показалось, потому что они торчали в разные стороны под странным углом. Когда птенец заметил меня, он отвел голову назад и раскрыл клюв. Я наклонился и увидел, что его всего покрывали муравьи, поэтому я поднял и отряхнул его. Затем я стал искать место, куда его положить, и решил, что корзина со свежескошенной травой вполне подойдет. Корзину я поставил на летний столик в нашем патио, под кленами. Я попытался пипеткой влить ему несколько капель молока в клюв, но он едва не захлебнулся. Я снова принялся за работу. Попозже я вернулся посмотреть на птенца и рядом с ним заметил на траве пять или шесть больших черных жуков. Я с отвращением выкинул их. На следующее утро, когда я вернулся с молоком и пипеткой, то обнаружил в корзине новых жуков. Я вновь навел порядок. Некоторое время спустя, я увидел, как на край корзины опустилась большая черная птица. Она прыгнула в корзину и мгновение спустя улетела. Я продолжал наблюдение за ней: за полчаса она прилетала еще три раза. Потом я заглянул в корзину и нашел там жуков. Я понял, что птица ловила жуков и приносила их, пытаясь покормить птенца. Есть он не мог, поэтому она просто оставляла их в корзине. В ту ночь птенца обнаружил кот. И на следующий день, когда я пришел к корзине, в ней осталось всего несколько перьев и капель крови среди больших черных жуков.

А где-то в пространстве есть одно место. Там, вокруг красного солнца, кружит кольцо астероидов. Несколько веков назад в этом месте мы обнаружили разумную расу членистоногих, которые называли себя «виллизами». Контакта с ними мы установить не могли. Они отказывались от предложений дружбы и сотрудничества со всякой разумной расой. Кроме того, они умертвили наших посланников и в расчлененном виде прислали тела обратно. Во время первой встречи с виллизами у них были еще межпланетные корабли. Совсем немного спустя они уже научились межзвездным перелетам. И куда бы они ни отправлялись, они убивали, грабили и потом скрывались в своей системе. Очевидно, они не представляли размеров межгалактического общества того времени, а возможно, их это не волновало. Они верно предположили, если они так думали, что на достижение взаимной договоренности и объявления войны у нас уйдет уйма времени. Собственно, межзвездная война — очень редкое явление. Пейанцы — почти единственная раса, которая имеет о ней представление. Итак, наше нападение не удалось, остатки объединенного флота были отосланы, и мы начали обстреливать их планету издалека. Но технологически виллизы оказались куда развитее, чем мы думали. У них имелась почти абсолютно совершенная антиракетная защита. Поэтому мы вновь отступили, попытались блокировать их и таким образом примирились и их существованием. Но своих набегов они не прекращали. Тогда были призваны Имя-носящие, и три мироформиста: Сангринг из Кралдеи, Карфтинг из Мордеи и я, были выбраны, дабы использовать наши силы и знания процесса реверса. И вот в системе виллизов, за пределами орбиты планеты, астероиды начали формировать планетоид. Скала за скалой, осколок за осколком, планетоид рос и рос, и постепенно орбита его менялась. Мы с нашими машинами расположились за орбитой самой дальней планеты, управляя ростом нового мира и его спиральным путем; когда виллизы поняли, что происходит, было уже поздно, хотя они и попытались уничтожить его. Но пощады они не просили и никто из них не попытался бежать. Они ждали — и день настал. Орбиты двух планет пересеклись, и теперь в этом месте кольцо каменных осколков кружит вокруг красного солнца. Неделю после этого я пил беспробудно.

А однажды я погибал в пустыне, когда моя машина разбилась и я пытался дойти до поселения. Я шел четыре дня, и нёбо мое превратилось в наждачную бумагу, а ноги, казалось, отделены были от меня миллионом миль. Я потерял сознание. Не знаю, как долго я пролежал. Вероятно, целый день. Затем, как мне тогда показалось в кошмаре мук жажды, ко мне подошло существо и нагнулось надо мной. Оно было пурпурного цвета, с брыжами вокруг шеи и тремя роговыми выступами на ящероподобном лице. В длину оно было около четырех футов и покрыто чешуей. Сзади имелся короткий хвост, а на каждом пальце был коготь. Глаза его были темные, овальные, с мигательными мембранами. С собой оно несло длинную тростинку и маленький мешок. Я до сих пор не знаю, что или кто это был. Несколько секунд существо рассматривало меня, потом отбежало в сторону. Я перевернулся на бок и наблюдал за ним. Оно воткнуло тростинку в землю и обхватило второй конец ртом. К одиннадцатому разу его щеки стали раздуваться, как резиновые пузыри. Затем, оставив тростинку воткнутой, оно подбежало ко мне и коснулось моего рта передней лапой. Я угадал, что она хочет сказать, и открыл рот. Наклонившись так, чтобы не потерять ни капли, оно впрыснуло горячую грязную воду из своего рта в мой. Шесть раз вода из тростинки переходила в рот существа, а затем в мой. Потом я снова потерял сознание. Когда я пришел с себя, был вечер, и это существо опять принесло мне воды. Утром я уже мог сам подойти к тростинке, присесть и вытянуть порцию влаги. Существо медленно просыпалось, вялое в утреннем холоде. Когда оно подошло ко мне, я вытащил свой хронометр, охотничий нож и все деньги, какие нашлись в кармане, и положил все это перед ним. Оно посмотрело на вещи. Я подтолкнул их поближе и показал на мешочек, который оно несло с собой. Существо отодвинуло вещи назад и защелкало языком. Поэтому я коснулся его передней лапки и поблагодарил на всех языках, мне известных, подобрал свои пожитки и отправился дальше. На следующий день к вечеру я пришел к селению.

Девушка, птица, планета, глоток воды и Данго Нож, расколотый с головы до ног.

В кругах воспоминаний боль помещается рядом с мыслью, видением, чувством и вечными «кто-что-почему». Сон, проводник памяти, сохраняет мой разум в целости. Больше я ничего не знаю. И не думаю, что я зачерствел, если на следующий день я проснулся, полный еще большей решимости совершить то, что предстояло мне, и думал об этом больше, чем обо всем лежавшем позади.

Передо мной лежали пятьдесят или шестьдесят миль пересеченной местности. Чем дальше, тем более труднопроходимой становилась дорога. Окрестности стали скалистое, суше, у листьев появились острые зазубренные карликовые защипы.

И деревья здесь были другие, и животные иные. Это были карикатуры на мои создания, которыми я так гордился. Мои ночные певуньи издавали хриплое карканье, у насекомых объявились жала, а цветы просто воняли. Исчезли стройные, высокие деревья. Стволы приобрели узловатую, прижатую к земле форму. Мои газели-леогазы начали хромать. Звери фыркали и убегали от меня. Некоторых, покрупнее, пришлось даже осаживать.

Уши мои болели — я взбирался все выше, — и туман меня не покидал, но я продвигался вперед, медленно, но верно. В тот день я сделал, наверное, миль двадцать пять.

Еще два дня, прикинул я. Или еще меньше. И один день на все остальное.

В ту ночь меня разбудил самый жуткий взрыв, какой я только слышал в жизни. Я сел и прислушался к эху, но лишь звон стоял у меня в ушах. Я сидел с пистолетом в руке и ждал, прислонившись к старому, большому дереву.

На северо-западе, несмотря на туман, я видел зарево, оранжевое полыхание. Оно начинало разрастаться.

Второй взрыв не был таким громким, как первый. И третий, и четвертый тоже. Но к этому времени меня отвлекли другие неприятности.

Земля подо мной задрожала.

Толчки усиливались. Я оставался на месте и ждал.

Судя по виду неба, четверть планеты полыхала огнем.

Поскольку по этому поводу я ничего предпринять не мог, я сунул пистолет обратно в кобуру и закурил сигарету. Что-то тут не так. Совершенно ясно, что Грин Грин лезет из шкуры вон, чтобы поразить меня, хотя должен был бы знать, что произвести на меня впечатление не так-то просто. Естественными здесь такие процессы быть не могут, а кроме Грин Грина и меня больше на сцене не имелось лиц, способных на подобное. Почему? Не хотел ли он просто сказать: «Смотри, я разнесу твой мир в щепки, что ты теперь станешь делать, а?» Неужели он демонстрировал мощь Белиона, надеясь запугать меня?

На мгновение у меня появилось желание найти энерговвод и выдать ему такую электрическую бурю, какой он в жизни не видал, чтобы знал, как я испугался. Но я эту идею сразу оставил. Я не желал вести бой на расстоянии, я хотел встретиться с ним лицом к лицу и сказать все, что я о нем думаю. Я хотел, чтобы он меня видел и ответил мне, отчего он уродился таким чертовым болваном, отчего он меня ненавидит только за то, что я принадлежу к расе гомо сапиенс, и прилагает могучие усилия, лишь бы нанести мне удар и боль.

Он не мог не знать, что я уже прибыл и нахожусь в каком-то месте планеты, иначе блуждающий огонь не вывел бы меня к Данго. Поэтому то,’ что я сделал, уже не могло меня выдать.

Я закрыл глаза, наклонил голову и вызвал Силу. Я попытался вызвать в сознании его картину — как он там, неподалеку от Острова Мертвых следит за поднимающимся конусом своего вулкана, смотрит, как летит черными листьями пепел, как кипит лава, как змеи сернистого дыма ползут в небеса, и со всей силой своей ненависти я послал злорадному пейанцу сообщение:

«Терпение, Грин Грин, терпение, Грингрин-тари.

Терпение. Всего через несколько дней мы встретимся на короткое время. Очень короткое время».

Ответа не было, но я и не ожидал его.

Утром идти стало труднее. Сквозь туман начал падать черный пепел, и время от времени земля еще вздрагивала, и животные убегали из этих мест в противоположном моему движению направлении. Меня они полностью игнорировали, и я также старался не замечать их.

Весь северный горизонт пылал огнем. Если бы на любой из моих планет я не обладал абсолютным чувством направления, то мог бы подумать, что направляюсь прямо на восход. Жестокое разочарование.

И это был пейанец, почти что Имя-носящий, представитель самой утонченной в искусстве расы. А в искусстве мести им не было равных из всех существовавших и существующих, а он строил из себя клоуна перед презренным землянином. Ну ладно, он меня ненавидел и хотел со мной покончить. Но это еще не повод делать глупости и забывать прекрасные древние традиции своего народа. Ведь вулкан — всего лишь детская демонстрация силы, которую я, ясное дело, и так предполагал встретить. Мне было даже слегка стыдно за Грин Грина, за такую безвкусицу, совершаемую на моей планете. Даже я, за свой краткий период ученичества, узнал достаточно об изящном искусстве вендетты, чтобы понимать, какую от совершает нелепость. Теперь я, кажется, начал понимать, отчего он не прошел последнего испытания.

Я пожевал на ходу немного шоколада, решив не делать остановки на обед до вечера. Я хотел пройти в этот день как можно больше, чтобы утром мне оставалось всего несколько часов пути. Я выбрал средний равномерный темп, а свет впереди становился все ярче и ярче, пепел падал все гуще, земля вздрагивала почти каждый час довольно ощутимо.

Примерно в полдень на меня напал бородавчатый медведь. Я попытался взять его под контроль, но не смог. Мне пришлось убить его, проклиная имя того, кто довел животное до такого состояния. Туман к этому времени почти развеялся, но сыпавшийся пепел более чем компенсировал эту потерю. Кашляя, я пробирался сквозь сумерки посреди дня. Из-за изменений в характере местности я продвигался медленнее, чем предполагал, и поэтому добавил к пути еще один день.

Но ко времени, когда я расположился на ночлег, мне удалось покрыть приличное расстояние, и я теперь знал, что достигну Ахерона к полудню следующего дня.

Я отыскал сухое место на склоне холма. Его покрывали наполовину ушедшие в землю валуны, торчавшие под разнообразными углами. Я привел в порядок все свои принадлежности, растянул пленку, развел костер и немного перекусил. Затем я закурил одну из моих последних сигар, дабы внести лепту в загрязнение воздуха, и забрался в спальный мешок.

Когда это произошло, мне снился сон. Что именно снилось — сейчас я вспомнить не могу, помню только, что сперва это был приятный сон, который превратился потом в кошмар. Помню, что я начал мечтать во сне, но вдруг понял, что это уже не сон и что я уже проснулся. Но глаз я не открыл и продолжал шевелиться, как будто во сне. Моя ладонь коснулась пистолета. Я лежал и прислушивался, стараясь определить источник опасности. Я напряг «глаза и уши» внутреннего сознания.

В воздухе я ощущал запах дыма и пепла. Я чувствовал пронизывающую холодную влажность земли, на которой лежал. И то, что рядом есть кто-то или что-то. Вслушавшись, я уловил тихий стук потревоженного камня где-то справа от меня. И снова повисла тишина.

Я коснулся пальцем изгиба дужки спуска и повернул ствол в направлении звука.

И вот, нежно-нежно, словно птичка колибри, которая спускается на медоносный цветок, в голову мою, в это мое сумрачное жилище, проникло какое-то щупальце.

«СПИШЬ, СПИШЬ, — казалось, шептал кто-то, — и пока просыпаться не будешь. Не будешь, пока не разрешу. Ты спишь и слышишь меня. Так и должно быть. Нет причин просыпаться. Спи крепко, глубоко, как я тебе велю. Это очень важно, чтобы ты…»

Я не мешал, потому что уже полностью проснулся. Я подавил реакцию и разогнал дремоту, пока пелась усыпляющая формула.

Минуту спустя, когда я по всем правилам наверняка был погружен в сон, в том же направлении, где и раньше, послышался шум движения.

Тогда я приоткрыл глаза и внимательно всмотрелся в очертания теней.

За одним из валунов, примерно в тридцати футах от меня, появился силуэт, которого не было в момент моего отхода ко сну. Я наблюдал за ним, пока не заметил легкого шевеления. Удостоверившись в его местоположении, я щелкнул предохранителем, очень тщательно прицелился и потянул спуск, прочертив линию по грунту примерно в пяти футах от силуэта. Благодаря углу выстрела в его сторону полетели куски гравия, грязи и песка.

«ПОПРОБУЙ ТОЛЬКО ВЗДОХНУТЬ — И Я РАССЕКУ ТЕБЯ ПОПОЛАМ!»

— пригрозил я ему.

Затем я встал, не спуская его с прицела. Когда я заговорил, то заговорил по-пейански, потому что в свете луча успел заметить, что за валуном притаился пейанец.

— Грин Грин, — усмехнулся я. — Такого увальня я среди пейанцев еще не встречал.

— Да, я совершил несколько ошибок, — признался он, не выходя из тени.

Я тихо рассмеялся:

— Мягко сказано.

— Но у меня были на то извиняющие обстоятельства.

— Оправдания… Ты даже не выучил как следует закон скалы. Рано ты поднял на меня руку. Скала кажется неподвижной, но незаметно движется, — я покачал головой. — Бедные твои предки, как могут они покоиться в мире после такого халтурного отмщения, о?

— Я опасаюсь, что приближается мой конец.

—: А почему бы и нет! Не станешь же ты отрицать, что выманил меня сюда единственно с целью добиться моей гибели?

— Почему я должен отрицать очевидное?

— Тогда почему бы мне не довести дело до логического конца?

— Но подумай, Фрэнсис Сандау, будет ли это логично? Почему я должен был действовать таким образом, когда мог дождаться твоего появления там, где я находился бы в более выгодном положении?

— Вероятно, я потряс твои чувства вчера вечером.

— Не такой уж я нервный. Нет, я пришел сюда, чтобы получить над тобой контроль.

— И проиграл!

— … и проиграл.

— Зачем тебе это понадобилось?

— Мне нужен ты.

— Для чего?

— Мы должны как можно быстрее улететь отсюда, ведь в твоем распоряжении имеется средство передвижения.

— Естественно, но чего ты испугался?

— За всю жизнь, Фрэнсис Сандау, ты приобрел несколько друзей и множество врагов.

— Называй меня просто Френк. У меня такое чувство, словно мы давно знакомы, мертвый.

— Тебе не следовало посылать вчера сообщение, Френк. Теперь о твоем присутствии знают, и если ты не поможешь мне бежать, то встретишься с еще более страшным, суровым мстителем, чем я.

Ветер переменил направление, и до меня донесся сладковатый, отдающий плесенью запах, так пахнет кровь пейанцев. Я щелкнул кнопкой фонарика и направил луч на Грин Грина.

— Ты ранен?

— Да.

Я опустил фонарик, отступил боком к рюкзаку и раскрыл его левой рукой. Отыскав пакет первой помощи, я перебросил его пейанцу.

— Сделай перевязку, — произнес я, снова поднимая фонарик. — Они дурно пахнут, твои раны.

Он развернул бинт и повязал его поверх глубокой раны на плече и предплечье. На несколько ран помельче, на груди, он не стал обращать внимания.

— Похоже, тебе пришлось драться.

— Пришлось.

— И как дела противника?

— Я ранил его. Мне повезло, я почти его убил. Но теперь уже слишком поздно.

Я заметил, что у него нет оружия, поэтому уложил пистолет в кобуру и подошел к нему.

— Делгрен из Дилпеи шлет тебе горячий привет, — сообщил я. — По-моему, тебе посчастливилось попасть в его ассенизаторский список.

Он усмехнулся:

— Делгрен был следующим на очереди после тебя.

— Ты по-прежнему не убедил меня. Почему я должен оставить тебя в живых?

— Но я возбудил твое любопытство, что и охраняет пока мою жизнь. Ты даже снабдил меня бинтами.

— Но терпение мое истощается, как песок, просеивающийся сквозь мелкое сито.

— Тогда это ты не овладел законом скалы.

Я закурил сигарету.

— Сейчас пословицы выбираю я, а не ты.

Он завершил перевязку ран.

— Предлагаю сделку.

— Какую?

— У тебя где-то есть спрятанный корабль. Возьми меня с собой и увези с этой планеты.

— Я что я получу взамен?

— Жизнь!

— Едва ли ты можешь мне угрожать.

— Я тебе не угрожаю. Я предлагаю свои услуги, чтобы спасти твою жизнь, если ты спасешь мою.

— От чего спасать?

— Ты знаешь, что я возвратил к жизни нескольких людей?

— Да, ты стащил Воспроизводящие Ленты… Кстати, как ты это смог сделать?

— Телепортация. Это мой дар. Я могу переносить небольшие предметы с места на место. Много лет назад, когда я только начинал подготавливать мою месть, я несколько раз посетил Землю, и каждый раз, кстати, кто-то из твоих врагов ли, друзей ли, но умирал. Потом я ждал, пока не накопил достаточных средств, чтобы купить эту планету, которая казалась мне самым подходящим местом.

А для мироформиста несложно научиться обращаться с Лентами.

— Друзей, врагов… Ты воспроизвел их тут?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы ты увидел, как снова будут страдать твои близкие и любимые, прежде чем сам умрешь. О Боже, жаль, что это не получилось. А твои враги должны были наслаждаться твоими мучениями.

— А почему ты поступил так нехорошо с человеком по имени Данго?

— Он меня раздражал. Это должен был быть образец и предвестие для тебя. Заодно я избавился от него, доставив ему максимум мучений. Таким образом он служил сразу трем полезным делам.

— Какое же третье?

— Мое удовольствие, конечно.

— Понятно. Но почему здесь, на Иллирии?

— О Боже! Разве это не твоя любимая планета после Вольной, которая недоступна? Разве это не твое любимое детище?

— Это так.

— Чего же лучше искать?

Я выбросил сигарету и загасил ее каблуком.

— Ты оказался сильнее, чем я предполагал, — добавил после паузы Грин Грин. — Ты, Френк, смог его однажды убить, а меня он победил и отобрал у меня нечто, не имеющее цены…

А я вдруг оказался на резной крыше дома, на Вольной, в саду на крыше. Я покуривал сигару, а напротив сидел Льюис Бриггс в образе бритой мартышки, и я пробегал глазами список имен, который он мне вручил. Так что телепатия здесь ни при чем. Просто память и логическое мышление плюс мрачные предчувствия.

— Майк Шендон, — прошептал я.

— Я не знал, что это такое, а иначе я бы его не воспроизвел ни в коем случае.

Я мог бы и пораньше догадаться. Ведь я знал, что он воспроизвел всех, но был занят мыслями о Кати и прочем.

— Ты дурак с куском кости вместо мозга, — выругался я. — Дурак и сукин сын!

В моем родном XX веке искусство или же ремесло, можно судить и так и этак, шпионажа пользовалось куда более лестной известностью среди широких народных масс, чем, скажем, морская пехота США или Американская Медицинская Ассоциация. Как я понимаю, в условиях международной напряженности срабатывал механизм романтического бегства от действительности. Затем он выбился из-под контроля, как и все прочее, если оно оставляет след на эпохе. В длинном ряду популярности героев, начиная с принцев Эпохи Возрождения и кончая бедными трудолюбивыми юношами, которые жили честно, старательно трудились и женились в результате на дочерях своих начальников, люди с капсулами цианистого калия в дупле зуба, с прекрасными любовницами-шпионками и невозможно трудными заданиями, в которых секс и насилие на скорую руку заменяли любовь и смерть, эти люди пришли к славе в семидесятые годы, и в самом деле их вспоминают теперь с ностальгией, подобно Рождеству в средневековой Англии. Конечно, это была абстракция подлинного явления. Но в наши дни шпионы — это еще более тоскливое зрелище, чем в двадцатом веке. Они собирают всякие мелочи для передачи своему начальству, которое вводит их в компьютеры. Таким образом становится известным какой-то второстепенный факт, кто-то пишет малопонятный доклад, доклад помещают в архив и о нем забывают. Как я уже упоминал, по сравнению со стратегической или тактической тайной межзвездная война — исключительное явление, а классический шпионаж имеет дело с военными сведениями. Поэтому в наши дни настоящие, талантливые шпионы работают в промышленной сфере. В двадцатом веке мало кто знал о человеке, доставившим в руки компании «Дженерал моторе» микрофильмы чертежей последнего детища мозгового треста Форда, или о девице, у которой на подкладке лифчика или лобке помещался набросок последней модели Диора. Эти шпионы не удостаивались особого внимания. Но теперь только они и сохранили древние навыки. Межзвездная торговля невозможно напряженна. Все, что может дать вам какое-то преимущество: новый технологический процесс, секретное расписание поставок — приобретает особую важность, сравнимую с Манхэттенским проектом. Если вы желаете знать что-то, что имеется у кого-то другого, то в этом деле хороший шпион без преувеличения стоит своего веса в пенке для курительных трубок.

Майк Шендон был настоящим шпионом, лучшим из всех, какие у меня когда-либо работали. При мысли о нем я не могу сдержать некоторого укола зависти. Он был всем, чем я когда-то хотел стать. Он был примерно на два фута выше меня ростом и фунтов на двадцать пять тяжелее. Глаза у него были цвета только что отполированного красного дерева, а волосы черными, как чернила. Он был чертовски ловок, голос имел до отвращения красивый и одевался всегда безукоризненно. Бывший выходец с планеты фермеров Вава, он обладал дорогостоящими вкусами и неспособностью сидеть на одном месте. В школу он не ходил и обучался самостоятельно, когда проходил перевоспитание после совершения одного антиобщественного поступка. В дни моей молодости было бы сказано так: он проводил все свободные часы в тюремной библиотеке, отбывая срок за крупную кражу. Сейчас так не говорят, но смысл тот же самый. Перевоспитание его было успешным, если судить по тому факту, что во второй раз его поймали не очень скоро. Конечно, у него были блестящие способности. Я был даже удивлен, что его выследили вторично, хотя он любил говорить, что ему это было на роду написано. Он был телепатом и обладал почти фотографической памятью. Он был силен, вынослив, умел пить, и женщины вешались ему на шею. Поэтому, как мне кажется, укол зависти имеет свои основания.

Он работал на меня несколько лет, прежде чем я познакомился с ним лично. Один из моих вербовщиков обнаружил его и направил в «Специальную учебную группу при Объединении Сандау», проще говоря, «шпионскую школу». Год спустя он уже был вторым в своем классе. Он проявил себя, когда дело дошло до производственных исследований, как мы это называем. Его имя продолжало появляться в секретных донесениях, и я решил пригласить его на обед.

Искренность и хорошие манеры — вот и все, что я мог потом вспомнить. Это был прирожденный проходимец.

Телепаты встречаются редко, и полученная телепатическим путем информация не имеет цены в суде, и все же дар этот явно чего-то стоил. Но чего бы он ни стоил, работать с ним было не так-то легко. Сколько бы он ни зарабатывал, он всегда тратил больше.

Лишь годы спустя после его смерти я узнал о размерах его деятельности по шантажу. Но попался он, конечно, при работе «на сторону».

Мы знали, что в системе секретности Объединения имеется серьезная течь. Но мы не знали, где и как утекают сведения, и потребовалось пять лет, чтобы выяснить причину. К этому времени Объединение Сандау порядочно лихорадило.

Но мы его пришпилили. Это было трудное дело, и нам пришлось нанять еще четырех телепатов. Мы загнали его в угол и отдали под суд. Он был осужден, приговорен и отправлен на очередное перевоспитание. Мне пришлось взять три контракта на мироформирование, чтобы поддержать наше ОС. Мы пережили немалые трудности, но все обошлось благополучно.

В неприятности входил также побег Шендона из заключения. Это произошло несколько лет спустя, но весть разнеслась быстро. Суд проявил к нему излишнюю снисходительность.

Таким образом, имя его было занесено в список лиц, разыскиваемых полицией. Но ведь Вселенная велика…

Это произошло на побережье Кусбей, в Орегоне, где я выбрал себе местечко для отдыха, на Земле, у моря. Два или три месяца представлялись вполне подходящим сроком, пока я наблюдал за нашим объединением с несколькими североамериканскими компаниями.

Жизнь рядом с морем — целительное время для утомленной психики. Морские запахи, чайки, песок, то прохлада, то жара, то сухость, то влажность, вкус морской соли на языке и постоянное присутствие сине-серо-зеленого испещренного барашками пены беспокойного водного пространства производят омывающий эффект на эмоции, проясняют взгляд на мир и очищают сознание. Я прогуливался вдоль берега каждый день до завтрака и каждый вечер после ужина. Звали меня Карлос Палермо, если это кого-то интересовало. После шести недель я начал чувствовать себя чистым и здоровым снаружи и внутри, и к тому же после объединений с местными компаниями моя финансовая империя снова пришла в состояние равновесия.

Мой дом — белое каменное строение с красной черепичной крышей и закрытым задним двориком — находился на берегу небольшой бухты. В стене со стороны моря имелась черная железная решетка-калитка, а сразу за ней располагался пляж. С юга пляж ограничивал высокий откос серой глины, с севера берег заключали непролазные кусты и древесная поросль. Здесь все дышало миром, и я ощущал мир в себе.

Ночь была прохладной, можно даже сказать зябкой. Большая, в три четверти, луна, не спеша, опускалась на западе, разбрасывая блики на волнах. Звезды казались соцветиями ярких растений. В дали вздыхающего морского полотна собравшиеся вместе восемь плавучих буровых платформ время от времени загораживали звезды. Временами на металле плавучего острова отсвечивали лунные лучи.

Я не слышал, как он подобрался. Очевидно, он прокрался сквозь заросли на севере, подождал, когда я подойду насколько возможно ближе, приблизился насколько мог и напал, когда я ощутил его присутствие.

Одному телепату скрыть свое присутствие от другого легче, чем это может показаться. Одновременно он имеет возможность следить за действиями второго. Это достигается с помощью «блокирования» — когда воображается экран вокруг себя и эмоционально человек старается оставаться, насколько удается, нейтральным.

Признаю, что это довольно трудно сделать, если вы до смерти ненавидите человека и подкрадываетесь к нему с целью прикончить его. И это, вероятно, спасло мне жизнь.

Не могу сказать, что я действительно почувствовал чье-то зловещее присутствие за спиной. Просто получилось, что, прогуливаясь вдоль линии прибоя и вдыхая ночной воздух, я вдруг был охвачен тягостным чувством. Подобные безымянные мысли порой будят человека посреди тихой теплой ночи, когда вы вдруг просыпаетесь без определенной причины, некоторое время лежите, раздумывая, что за дьявол вас разбудил, потом вдруг слышите непонятный звук в соседней комнате, усиленный тишиной, наэлектризованный неожиданной тревогой и сжимающим все внутри напряжением, такие вот мысли вдруг промчались у меня в голове, я почувствовал мурашки в пальцах рук и ног — старый антропоидный рефлекс, — и ночь показалась мне еще темней, и в море вдруг объявились невиданные чудовища, и щупальца их, скрытые волнами, уже тянулись ко мне.

Светящаяся полоска над головой означала пролетавший стратосферный транспорт, который в любую секунду мог выйти из строя и метеором низринуться мне на голову.

Словом, когда я услышал позади хруст песка, адреналин был уже на своем месте в крови.

Я быстро обернулся, одновременно пригибаясь. Правая нога моя поскользнулась, и я упал на одно колено.

Удар в голову бросил меня на правый бок. Тут он на меня кинулся, и мы сцепились на песке, стараясь каждый занять ключевую позицию. Кричать было бесполезным расходом сил, потому что поблизости никого не было. Я попытался запорошить ему глаза песком. Я попытался ударить его коленом в пах и еще в дюжину чувствительных мест. Но он был отлично натренирован, весил больше, и реакция у него была мгновенной.

Как это ни странно, но минут пять мы дрались молча, прежде чем я узнал его. Мы дрались уже на мокром песке, под ногами была вода, и он уже сломал мне нос прямым ударом головы и вывернул два пальца, когда я попытался сжать его горло. На его мокрое лицо упал лунный свет, и я увидел, что это Шендон, и понял, что мне придется убить его, чтобы остановить. Оглушить — этого будет мало. Тюрьмы или больницы лишь отодвинут новую встречу с ним на будущее. Он должен был умереть, чтобы я мог спокойно жить. Как мне кажется, и он рассуждал подобным образом.

Секунду спустя в спину мне воткнулось что-то твердое и острое, и я дернулся в сторону. Если этот человек решил убить меня, то не имеет значения, каким способом я с ним покончу. Главное — успеть первым.

Вокруг плескались волны прибоя. Он прижал мою голову, чтобы опустить ее под воду, но я нащупал рукой камень.

Первый удар скользнул по предплечью, которое он поднял для защиты. У телепатов иногда бывает преимущество в драке, потому что они знают, что через долю секунды собирается предпринять противник. Но страшная штука — знать и не иметь возможности предотвратить удар. Со второго раза я раздробил ему левую глазницу, и он, очевидно, понял, что ему пришла смерть, потому что завыл как собака. Через мгновение я опустил камень на его висок и на всякий случай ударил его еще два раза. Потом оттолкнул в сторону и откатился. Камень выскользнул из моих пальцев и упал рядом, в воду.

Я долго лежал там, смотрел на звезды, пока волны прилива окатывали меня и лениво покачивали тело смертельного врага в нескольких футах от меня.

Когда я собрался с силами, я обыскал его и среди прочего обнаружил пистолет. Он был заряжен и отлично функционировал.

Другими словами, он хотел прикончить меня голыми руками. Он предположил, что у него хватит для этого сил, и был готов рискнуть получить рану, лишь бы убить меня именно так. Он мог спокойно пригвоздить меня из-за кустов, но мне повезло, что он послушался голоса своей ненависти. Это мог бы быть самый опасный человек, с каким я только сталкивался, но он иногда забывал подумать головой. И за это я его уважал, потому что на его месте поступил бы наоборот, пошел бы путем полегче. Даже если причины любого насилия, в которое я ввязываюсь, и лежат в кругу эмоций, я никогда не позволял чувствам диктовать мне средства.

Я заявил о нападении в полицию, и Шендон остался лежать мертвым там, на Земле. Где-то в Далласе он превратился в кусочек Ленты, и все, чем он был и надеялся быть, весило теперь меньше унции. А через тридцать дней и эта Лента должна была исчезнуть.

Несколько дней спустя, накануне моего отлета, я стоял на том самом месте, на одном берегу Большого Озера, а по другую его сторону располагался Токийский залив, и я знал, что если вы уже отправились в его воды, то назад вам дороги нет. Отражения звезд мерцали и двоились, как сквозь поле деформационного генератора, и хотя я знать этого не знал, но где-то уже посмеивался некто с зеленой кожей. Он вышел на рыбалку в Залив.

— Ты дурак и сукин сын! — повторил я.

Глава 6

Необходимость начинать все сначала раздражала меня. Но кроме раздражения я испытывал и определенный страх. Шендон один раз промахнулся, поддавшись чувствам. Едва ли он дважды допустит одну и ту же ошибку. Это был опасный человек, а теперь он явно обзавелся еще чем-то, от чего стал еще более опасным. Кроме того, он знал о моем присутствии на Иллирии из посланного мною Грин Грину сообщения накануне вечером.

— Ты поставил на мою задачу, — заявил я. — Поэтому ты мне и поможешь ее разрешить.

— Не понимаю, — произнес Грин Грин.

— Ты поставил на меня ловушку, теперь у нее выросли новые зубцы, — объяснил я, — Но приманка осталась на месте, как и раньше, и я пойду на все, и ты пойдешь со мной.

Он засмеялся.

— Прошу прощения, но мудрость обволакивает мой мозг и подсказывает, что мой путь лежит в противоположном направлении. По доброй воле я назад не пойду, а пользы от меня как от пленника не будет. Практически, я стану лишь ненужным балластом.

— Передо мной только три возможности, — проронил я. — Я могу прикончить тебя на месте, могу позволить тебе уйти на все четыре стороны, могу позволить идти со мной. Первую возможность мы пока оставим в стороне, потому что мертвый ты для меня не представляешь никакой пользы. Если ты отправишься своей дорогой, то я продолжу свой путь. Добившись того, чего хочу, если мне это удастся, я вернусь на Мегапею. Там я всем расскажу, как провалился твой многовековой план мести назойливому землянину. Я расскажу, как ты отказался от своего плана и бежал, потому что тебя до безумия напугал другой человек, тоже землянин. И если после этого ты вдруг надумаешь жениться, то подыскивать пару тебе придется на другой планете, да и там среди пейанцев разнесется слух. И никто не будет называть тебя «Дра», несмотря на твое состояние. Мегапея откажется принять твои кости, когда ты сдохнешь. Ты никогда больше не услышишь звона приливного колокола, зная, что он звонит по тебе.

— Да будут слепые твари на морском дне, чьи брюхи как круги света, вспоминать удивительный вкус твоих потрохов, — сказал он.

Я выдул колечко дыма.

— И если я отправлюсь дальше один и меня убьют, то неужели ты думаешь, что тебе удастся убежать? Если ты сражался с Майком Шендоном, то неужели ты не заглянул в его мысли? Ведь ты, кажется, упомянул, что ранил его? И ты полагаешь, что этот человек простит тебе это? Он не настолько тонок, как пейанцы. Он не станет тратить время на изысканные ритуалы. Он просто начнет искать тебя, а когда найдет, то прирежет, как свинью. Поэтому, выиграю ли я или проиграю, конец у тебя один — бесчестие и смерть.

— А если я решу идти с тобой и помогать тебе, что тогда? — поинтересовался он.

— Я забуду о мести, которую ты намеревался свершить. Я докажу тебе, что «пайбадра» не имела здесь места, то есть отсутствовал состав оскорбления, и ты сможешь отменить месть с честью. Я не стану требовать возмещения убытков, и каждый из нас отправится своим путем, каждый будет свободен от обязанностей пред другим.

— Нет, — возразил он. — Пайбадра была — это твое избрание в Имя-носящие. Я не принимаю твоего предложения.

Я лишь пожал плечами:

— Ладно. Тогда что ты скажешь вот на это. Поскольку твои чувства и намерения мне известны, то для нас обоих бесполезно строить мост по классическим канонам. Тот самый решающий момент, когда враг осознает и инструмент, и движущего его, и пайбадру и понимает, что вся его жизнь была лишь предисловием к этому моменту большой иронии, весь этот миг будет почти, если не полностью, разрушен.

— Тогда я могу предложить тебе удовлетворение вместо прощения, — продолжал я. — Помоги мне, а потом я предоставлю тебе честную возможность свести со мной счеты, когда все останется позади. Что ты на это скажешь?

— Какие средства ты думаешь избрать?

— Пока не знаю. Подойдет все, на что ты согласишься.

— Какие гарантии ты даешь?

— Я клянусь Именем, которое ношу.

Он отвернулся и некоторое время молча размышлял, после чего произнес:

— Согласен. Я пойду с тобой и буду помогать.

— Тогда вернемся в лагерь и расположимся поудобнее. Ты должен побольше рассказать мне о некоторых вещах, которые ты лишь слегка затронул.

Я повернулся к нему спиной и направился в лагерь. Там я расстелил пленку, чтобы мы могли поместиться на ней вдвоем, и подбросил дров в костер.

Прежде чем мы оба уселись, земля вздрогнула.

— Это ты наделал? — я показал рукой на северо-запад.

— Частично.

— Зачем? Пытался меня напугать?

— Нет, не тебя.

— Шендон тоже не испугался.

— Наоборот.

— Может быть, ты расскажешь мне поподробней, что случилось?

— Во-первых, относительно нашего соглашения. У меня только что возникло встречное предложение… его тебе будет интересно выслушать, надеюсь.

— Какое?

— Ты направляешься туда, чтобы спасти своих друзей, — он показал рукой, куда я иду. — Предположим, имеется возможность совершить это без риска? Предположим, что Майк Шендон будет сейчас нами обойден? Не лучше ли все сделать именно так? Или ты жаждешь его крови немедленно?

Я сидел и обдумывал его предложение. Если я оставлял Майка в живых, то рано или поздно он снова до меня доберется. С другой стороны, если я получу сейчас то, что нужно, и не буду при этом стоять у него на пути, то потом я найду тысячу безопасных способов вывести его из игры. К тому же я прибыл на Иллирию готовый стрелять или предпринимать другие действия по отношению к врагу. Я был готов встретиться лицом к лицу со смертельным врагом. Какая разница, если переменятся лица и декорации? И все же…

— Я внимательно слушаю твое предложение.

— Те люди, которых ты ищешь, находятся здесь потому, что я воспроизвел их. Ты знаешь, как я это сделал. Я использовал Ленты. Ленты до сих пор у меня, в сохранности, и лишь я знаю, как их найти. Я рассказал уже, как они ко мне попали. То же самое я могу сделать и сейчас. Я могу переправить Ленты сюда немедленно, если ты попросишь. Затем мы можем покинуть это место, и ты вновь восстановишь этих людей, по своему желанию. Когда мы взлетим, я укажу тебе место, куда надо стрелять или бросить бомбу, и мы уничтожим Майка Шендона, не подвергая себя опасности. Разве это не более простой и безопасный способ? Наши разногласия мы обсудим потом, как и было договорено.

— В твоем предложении две большие дыры. Для Рут Ларри Ленты не будет, это раз. Мне придется покинуть остальных, это два. То, что я смогу снова воспроизвести их потом, не имеет значения, если я должен оставить их позади сейчас.

— Аналоги, которые ты воспроизведешь, помнить об этом не будут.

— Это не существенно. Они есть уже сейчас. Они также реальны, как ты и я. И не важно, что их можно продублировать… Они на Острове Мертвых, правильно?

— Да.

— Выходит, если я должен буду разрушить его, чтобы погубить Шендона, я погублю и остальных?

— Это неизбежно.

— Я отклоняю твое предложение.

— Это твое право.

— Будут какие-либо иные предложения?

— Нет.

— Теперь, когда мы можем вернуться к первоначальному предмету нашей беседы, расскажи мне, что произошло между тобой и Шендоном.

— Теперь у него есть Имя.

— Что?!

— За ним стоит тень Белиона.

— Этого не может быть. Так не бывает. Он не мироформист…

— Потерпи минутку, Френк, я понимаю, что здесь необходимо разъяснение. Вероятно, некоторые вещи Дра Марлинг тебе не сообщил. Он был из ревизионистов, так что это понятно. Ты знаешь, что Имя-носящий должен иметь не только Имя, чтобы формировать миры…

— Но это необходимо. Это неотъемлемый психологический прием, который позволяет высвободить подсознательный потенциал, необходимый на определенных ступенях работы. Чтобы творить миры, человек должен ощущать себя Богом.

— Тогда почему я не могу?

— Я никогда о тебе не слышал, пока ты не стал моим врагом. Я не видел образцов твоей работы, кроме тех, что у меня перед глазами, сработанные поверх моих творений. Если это образец, то заявляю, что работать ты не можешь. Паршивый из тебя вышел мастер.

— Считай, как тебе угодно. Тем не менее я с очевидностью в состоянии манипулировать необходимыми процессами.

— Это может выучить любой. Мы разговариваем о творческой работе, следов которой я тут не примечаю.

— Я говорил о пантеоне Странти. Он существовал еще до появления мироформистов, как ты знаешь.

— Ну и что из этого?

— Ревизионисты, такие, как Дра Марлинг и его предшественники, использовали старую религию для своей работы. Они видели ее символы не как таковые, а как средство психологической настройки. Твое утверждение как Шимбо Громотворца было лишь средством закрепить в подсознании особый способ организации. Для фундаменталиста это святотатство.

— А ты фундаменталист?

— Да.

— Тогда зачем ты сам пошел учиться делу, которое считаешь грязным? Ответь!

— Чтобы получить Имя.

— Кажется, я что-то не понял.

— Мне нужно было Имя, а не профессия. Я руководствовался религиозными, а не экономическими соображениями.

— Но это лишь психологическое средство…

— В том-то и дело! Это не просто средство. Это подлинная церемония и влечет за собой подлинный результат — контакт с божеством. Это обряд посвящения для высших жрецов Странти.

— Тогда почему бы тебе было не принять святой сан, вместо того чтобы изучать инженерию планет?

— Потому что произвести обряд может только Имя-носящий, я двадцать семь живых имен — все были ревизионистами. Они не санкционировали бы обряда по известной причине.

— Двадцать шесть, — уточнил я.

— Двадцать шесть?

— Дра Марлинг покоится в недрах горы, и Лоримель Многорукий пребывает в счастливом ничто.

Он склонил голову и помолчал.

— Еще на одного меньше. Я помню время, когда их было сорок три.

— Печально.

— Да.

— Зачем же тебе понадобилось Имя?

— Чтобы стать священником, но не мироформистом. Но ревизионисты не потерпели бы такого среди своих. Они позволили мне завершить учение и затем отвергли меня. Потом, чтобы больше оскорбить и унизить меня, следующим посвященным стал инопланетянин.

— Понимаю. Поэтому ты предназначил меня для отмщения?

— Да.

— Но это едва ли моя вина. Практически всю эту историю я слышу впервые. Я всегда считал, что присвоение Имени лишь формальный обряд.

— Теперь ты станешь знать больше. Ты должен понять, что к тебе лично я зла не питаю. Я ударяю через тебя по тем, кто святотатствует. Ясно?

— Зачем же ты занялся мироформированием, если, по-твоему, это аморальное занятие?

— Мироформирование само по себе ничего дурного не представляет. Я протестую только против использования истинной религии в данных целях. В ортодоксальном смысле слова Имени я не ношу, и работа эта хорошо оплачивается. Так отчего же мне не заниматься ею?

— Не вижу причин отказываться, если кто-то действительно вздумает дать тебе заказ. Но какое тогда ты имеешь отношение к Белиону, а Белион к Майку Шендону?

— Грех и наказание — таковы наши отношения, как мне кажется. Я самостоятельно произвел обряд присвоения Имени в храме в Прилбеи. Ты знаешь, как это делается — приносится жертва, произносится формула, и ты начинаешь продвигаться вдоль внешней стены храма, почтительно приветствуя каждое божество, а потом загорается одна из пластин с изображением, и в тебя входит Сила. И это будет твоим Именем.

— Ну и?

— У меня загорелось изображение Белиона.

— Значит, ты утвердил себя?

— Скорее, это он утвердил меня своим Именем. Я не желал именно его, потому что он разрушающий бог, а не созидающий. Я надеялся, что ко мне придет Кирвар Четырехлицый Отец всех Цветов.

— Каждому по делам его.

— Верно, это была самая первая и самая главная моя ошибка. Белион начал управлять мною, даже если я его не призывал. Не знаю, но, быть может, он даже руководил мною в подготовке мести для тебя, потому что ты носишь Имя его исконного врага. Да, даже сейчас я чувствую, как происходит перемена в моих мыслях. С тех пор как он меня оставил, все пошло не совсем так, как раньше…

— Как он мог тебя оставить? Союз заключается на всю жизнь!

— Но характер моего утверждения мог не обязывать к этому. Теперь его со мной нет.

— Значит, Шендон…

— Да. Он один из редких представителей среди вас, землян, таких, как ты, которые могут разговаривать без слов.

— Я не всегда это умел. Дар развивался во мне медленно, пока я учился у Марлинга.

— Когда я возвратил его к жизни, то в его сознании я тут же обнаружил гнев по поводу того, что он погиб от твоей руки. Но потом он быстро погасил гнев и начал разбираться в обстановке. Его умственные процессы заинтересовали меня, и я стал выделять его среди остальных, начал давать ему поручения. Я часто с ним разговаривал и многому его научил. Он помогал мне подготовиться к твоему прибытию.

— Давно он здесь?

— Примерно один спланф, — сообщил Грин Грин (один спланф — это где-то восемь с половиной земных месяцев). — Я воспроизвел их всех примерно в одно время.

— Зачем ты похитил Рут Ларри?

— Я подумал, что ты можешь и не поверить в воскресение мертвых. После того, как я начал посылать снимки, ты не начал широкого расследования. Да, как приятно было бы заставить тебя искать подольше, чтобы ты, наконец, обнаружил, что все они именно здесь. Поскольку ты не реагировал, я решил подать более прозрачный намек. Я позволил себе похитить одного из тех людей, которые что-то для тебя значили. Если бы ты опять не прореагировал, даже после моего послания, я бы похитил еще одного, и еще, пока ты не надумал бы начать свой розыск.

— Выходит, Шендон стал твоим любимцем. И ты ему доверял.

— Если так можно сказать. Он был очень старательным и способным учеником. Он умен и обладает приятными манерами, с ним было интересно проводить свободное время.

— До последних дней.

— Да. Как я сожалею, что неправильно оценил его старательность и желание помогать. Естественно, он разделял мое желание отомстить тебе. Так же, как и остальные твои враги, но они были глупее, и среди них не было телепатов. Я наслаждался возможностью непосредственного общения хоть с кем-нибудь.

— Что за кошка пробежала между такими милыми друзьями?

— Это случилось вчера, и я сперва подумал, что это из-за желания отомстить. Но это означало уже Силу. Он оказался хитрее, чем я мог предположить. Он провел меня, как мальчишку.

— Каким образом?

— Он заявил, что желает не просто мертвого Сандау. Он хочет отомстить тебе лично и убить своими руками. Мы начали спорить. В конце концов, он отказался подчиниться моим приказам, и я пригрозил ему суровым наказанием.

С минуту Грин Грин молчал, после чего продолжил:

— Тогда он меня ударил. Он напал на меня без оружия, с голыми руками. Пока я защищался, во мне рос гнев, и я решил, что он умрет мучительной смертью. Я воззвал к Имени, которое носил, и Белион услышал и пришел ко мне. Я достиг энерговвода и, стоя в тени Белиона, заставил землю дрожать, вызвал пламя и дым, заключенные в сердце мира. И таким образом он на мгновение заколебался, ища опоры на краю бездны. Я сильно обжег его, но он сумел удержаться и не упал. Он достиг своей цели: вынудил меня вызвать Белиона.

— Зачем это ему понадобилось?

— Он знал историю моего посвящения. Я рассказал ее ему также, как и тебе. Он знал, как я получил Имя, и относительно его он составил план, который удачно скрыл от меня. Даже узнай я об этом плане, я бы только посмеялся. Не более. И даже когда я понял, что он пытается сделать, я лишь захохотал, поскольку был уверен, что ему ничего не удастся. Но я ошибался. Он сумел заключить договор с Белионом.

— Он вызвал во мне гнев и подверг мою жизнь опасности, зная, что я вызову Белиона, если у меня будет достаточно времени. И когда я встал в тени Белиона, он напряг свою мысль и волю и заключил контракт. Итак, он начал игру за власть — не на жизнь, а на смерть. Он сказал: «Взгляни на сосуд, то есть на меня. Разве я не более превосходное вместилище силы и разума, чем то, которое ты избрал когда-то. СМОТРИ на меня. Сложи все силы моего ума и тела. Сделав это, ты, быть может, оставишь пейанца и перейдешь ко мне, чтобы мы шагали вместе до конца моей жизни. Я призываю ТЕБЯ. Я способен лучше всех живущих людей служить тебе и твоим целям — огню и разрушению. Этот, что стоит передо мной, — он слаб, он рад был бы заключить союз с Отцом Цветов, если бы у него был выбор. Приди ко мне, и мы оба выиграем от этого союза».

Здесь Грин Грин сделал паузу.

— И что же дальше?

— Неожиданно я остался один.

Где-то каркнула птица. Ночь заготовила в своих кладовых запасы влаги и принялась обильно покрывать ею мир. Скоро на востоке разгорится горизонт. Я смотрел на огонь и ничего не видел.

— Да, похоже, теории автономного комплекса придется собирать собственные кости, — вымолвил я. — Но мне приходилось слышать о обмене психозами между телепатами. Это было что-то в таком роде.

— Нет. Белион и я были связаны обрядом. Но он нашел более подходящего носителя и покинул меня.

— Но я не уверен, что он существует, как таковой.

— Ты… Имя-носящий… ты не веришь? Я начинаю разочаровываться в тебе.

— А пайбадры? Подумай, до чего тебя довела предыдущая? Я сказал только, что не убежден. Я не знаю… Что произошло после того, как Шендон заключил союз с Белионом?

— Он медленно отвернулся от трещины, раскрытой между нами, и повернулся ко мне спиной, будто я вовсе не существовал. Я коснулся его мыслью и почувствовал Белиона. Шендон поднял руки, и весь остров задрожал. Тогда я бросился бежать. У причала я сел в лодку и поплыл к берегу озера. Вскоре вокруг меня начала кипеть вода. Затем началось извержение. Я добрался до берега, и когда взглянул назад, там уже показался над водой конус вулкана. Я еще мог различить на берегу острова фигуру Шендона. Руки его были подняты, в воздухе вокруг вились искры и дым. И я отправился искать тебя. Немного позже я получил твое послание.

— А до этого он мог пользоваться энерговводами?

— Нет. Он даже не ощущал их присутствия.

— А что с остальными?

— Они все остались на острове. Некоторые из них в наркотическом трансе, чтобы не волновались.

— Понятно.

— Вероятно, теперь-то ты изменишь планы и сделаешь, как предлагал я?

— Нет.

Мы сидели у костра. Через пятнадцать минут на востоке показался свет зари. Начал подниматься туман, небо по-прежнему было затянуто тучами. В лучах солнца тучи запылали огнем. Поднялся прохладный ветер. Я все раздумывал о моем бывшем шпионе, который сейчас играет с вулканами и заключает союз с Белионом. Да, ударить необходимо было именно сейчас, пока он еще опьянен новым могуществом. Если бы можно было выманить его с острова в неиспорченную Грин Грином область Иллирии. Там все живое стало бы моим союзником. Но он на эту удочку не попадется. И еще я бы хотел отделить его от всех остальных, но не мог придумать способа, как это сделать.

— Сколько у тебя ушло времени, чтобы загадить эту местность?

— Этот район я начал изменять лет тридцать назад, — произнес он.

Я покачал головой, встал и забросал костер комьями земли, пока он не погас.

— Пошли. Нам лучше поспешить.

Как считали древние скандинавы, на заре времен в центре всего пространства существовал Гинцунга-гап в окружении вечных сумерек. Северный его край был закован во льды, а южный пылал в огне. В течение веков эти силы сражались, и в результате потекли реки, а в бездне замерцали первые проблески жизни. Согласно цеумерианскому мифу, Еп-ки сражался с Тиматом, морским драконом, и таким образом земля была отделена от суши. Сам Еп-ки был чем-то вроде огня. Ацтеки были уверены, что первые люди были сделаны из камня и что огненные небеса предзнаменуют новую эру. А о том, как миру наступит конец, существует множество историй: о Судном Дне, а также о Геттердаймерунге и расщеплении атомов. Я лично не раз видел, как рождаются и гибнут миры и люди и на самом деле и в переносном смысле. И всегда одно и то же. Всегда огонь и вода.

Пусть вы и ученый, но в душе вы остаетесь алхимиком. Вы живете в мире жидкостей, твердых веществ, газов и тепловых эффектов, которыми сопровождаются переходы из одного состояния в другое. Эти процессы вы видите, ощущаете. Все, что вы знаете об их подлинной природе, остается в уме. Поэтому когда речь идет о повседневной жизни, о приготовлении чашки кофе или о полете змея в потоках времени и ветра, то вы имеете дело с четырьмя основами древних философий: землей, огнем, водой и воздухом.

Скажем прямо, воздух вызывает ощущение чего-то легковесного, с какой стороны ни подходи. Конечно, без него не проживешь, но его не видно глазом, и пока он ведет себя тихо, то его принимаешь как данность и почти не обращаешь на него внимания. Земля? Тут все дело в том, что она очень долгопрочная. Все твердые вещества тяготеют к монотонной неизменчивости.

Но вода и огонь — совсем не то. Они не имеют формы, они многоцветные, и они постоянно в движении. Предрекая наказание, пророки редко грозят землетрясением или ураганами. Нет! За многочисленные прегрешения вам грозят пламенем и потопом. Первобытные люди встали на верный путь, когда научились управляться с первым и не забывали иметь под рукой немного второго, чтобы вовремя погасить костер. Разве не случайно мы заполняем преисподнюю огнем, а океаны чудовищами? Не случайно, я думаю. Огонь и вода — они оба подвижны, а это в первую очередь ассоциируется с жизнью. Оба они загадочны и умеют ранить или убивать. Не удивительно, что и другие разумные существа во Вселенной относились к ним подобным образом. Это все алхимический подход.

И в наших отношениях с Кати было что-то подобное.

Что-то грозное, подвижное, загадочное, полное сил рождения и способное ранить или убить. Она два года работала моим секретарем до того, как мы познакомились и поженились. Невысокая, темноволосая девушка, которая любила яркие платья, а также кормить крошками птиц. У нее были маленькие красивые руки. Я нанял ее через агентство на Маале. Во времена моей молодости люди были довольны, если брали на работу сообразительную девушку, умевшую печатать, стенографировать и вести переписку. Но в наши более сложные и напряженные дни я взял ее на работу по совету моего агентства, поскольку она имела степень доктора по теории и практике секретарской деятельности Маальского института. Боже! Первый год все шло вверх тормашками. Она перепутала весь мой личный архив, и переписка шла с опозданием на пол года. Потом я, за солидную цену, заказал машинку образца XX века, научил ее стенографии, и она превратилась в прекрасную прилежную выпускницу колледжа со специализацией по ведению дел. Дела вернулись в свое нормальное русло, и я думаю, что мы были единственными людьми, которые могли разобрать каракули Грегга, что имело свою ценность для секретности и рождало что-то общее между нами. Но она была ярким маленьким языком пламени, а я — мокрым одеялом, и в течение первого года я частенько доводил ее до слез. Потом я уже не мог без нее работать и понял, что дело не только в том, что она хорошая секретарша. Мы поженились и счастливо прожили шесть лет, шесть с половиной. Фактически. Она погибла в пожаре при катастрофе в космопорте Майами, когда ехала встречать меня. У нас было два сына, один еще жив. И с тех пор огонь преследовал меня, так или иначе, все годы. Вода всегда была моим другом.

Хотя я чувствую больше расположения к воде, чем к огню, все мои миры рождены, как первым так и вторым. Кокитус, Новая Индиана, Святой Мартин, Бунинград, Мерсия, Иллирия и остальные — все они появились на свет в процессе расплавления, охлаждения, испарения и омовения. Вот я шел сквозь леса Иллирии — мир, который был задуман как парк, курорт — вся Иллирия, которую купил враг, идущий рядом со мной. Исчезли люди, которым предназначался этот мир: отдыхающие, туристы, — все те, кто верил еще в деревья и гладь озер, и в горы с их тропами. Они исчезли отсюда, и деревья, среди которых я шел, были согнуты, стволы их скрючены узлами, озеро, к которому мы направлялись, было замутнено. Земля эта стонала от ран и огня, кровь ее вытекала из горы, поднимающейся перед нами. Огонь, как всегда поджидал меня. Над головой висели низкие тучи, из их серой белизны сыпался посланный огнем пепел, бесконечный поток приглашений на погребение. Иллирия понравилась бы Кати, если бы она увидела ее в другое время и в другом месте. Одна мысль о ее присутствии здесь и сейчас, когда карнавалом управлял Шендон, вызывала у меня тошноту. Продвигаясь все дальше вперед, я тихонько слал проклятия. Вот и все, что я думаю об алхимии.

Мы брели примерно с час, и Грин Грин начал жаловаться, что у него болит плечо и что он вообще устал. Я сказал, что горячо сочувствую ему, но только пока пусть он продолжает свой путь. Этого ему наверное хватило, потому что он сразу затих. Еще через час я позволил ему передохнуть, а сам залез на дерево и разведал, что лежит впереди. Мы приближались к цели, и скоро местность должна была перейти в главный склон холма. Вся дальнейшая дорога будет идти по спуску. День посветлел, насколько это позволяли тучи, и туман почти полностью исчез. Стало гораздо теплее. Пока я карабкался по дереву, по мне текли струйки пота, а на каждой ветке я поднимал облако пепла и пыли. Несколько раз я чихнул, глаза у меня запорошились и заслезились.

Над верхушками дальних деревьев я уже видел верхнюю часть острова. Слева от него и немного сзади я видел дымящийся конус свежевыросшего вулкана. Я с чувством выругался и спустился вниз.

До берега Ахерона мы добрались через два часа.

В маслянистой воде моего озера отражались языки пламени, и ничего больше. Лава и раскаленные камни жутко шипели, попадая в воду. Глядя на останки своего творения, я чувствовал себя грязным, потным и липким. Маленькие ленивые мысли соответствовали маленьким ленивым волнам, которые выбрасывали на берег полосы пены и пемзовые осколки. По всему озеру целые плавучие острова подобной грязи медленно плыли в направлении берега. На мелководье белела брюхом мертвая рыба, и в воздухе пахло тухлыми яйцами. Я сел на камень и закурил сигарету, рассматривая пейзаж.

В миле от берега, посреди озера, находился мой Остров Мертвых. Он не изменился — все такой же мрачный и неподвижный, словно тень без хозяина. Я наклонился и кончиками пальцев попробовал воду. Она была довольно горячей. За островом к востоку виднелся свет. Там как будто светился конус еще одного вулкана, но поменьше.

— Я выбрался на берег в четверти мили к западу отсюда, — сообщил Грин Грин.

Я кивнул и продолжал смотреть. Было еще рано, и я решил позволить себе передышку, чтобы рассчитать свои шансы. Под южной стороной острова — той, которая была обращена к нам, лежала узкая полоска песчаного пляжа. Тут же была небольшая бухта в двести футов в поперечнике. От бухты вверх шла естественного вида извилистая тропинка, выводившая к высоким острым пикам верхушки.

— Как ты думаешь, где он сейчас? — обратился я к Грин Грину.

— Примерно в двух третях от подножия, в домике-шале. Там у меня была лаборатория. Я расширил многие пещеры в стене за ним.

Сам собой напрашивался при этом единственный путь — брать остров с лицевой стороны, потому что все остальные не имели побережья у подножья и отвесно поднимались прямо из воды.

Единственный, но не совсем.

Я сомневался, что Грин Грин, Шендон или еще кто-нибудь знал, что и по северной стене можно было взобраться вверх. На вид она была неприступной — так я ее и задумал, — но на самом деле все было не так уж и плохо. Я всегда любил устраивать запасной выход наравне с парадным подъездом. Если мы пойдем этим путем, то придется взбираться на самый верх и с тыла спускаться к шале.

Я решил, что так и сделаю. И еще я решил, что буду держать при себе этот план до последней минуты. В конце концов, Грин Грин был телепатом, и вся история, которую он мне выложил, вполне могла быть кучей навоза. Я-то это хорошо понимал. Шендон и он вполне могли играть на одной стороне, и даже никакого Шендона могло и не быть. Я не верил Грин Грину ни на ломаный цент, хотя уже не имелось в природе центов, да еще ломаных.

— Двинули, — буркнул я, поднимаясь и бросая сигарету в мой бывший Ахерон, ныне сточную канаву. — Покажи, где ты оставил лодку.

Мы двинулись по берегу влево, к тому месту, где, как он помнил, была им вытащена на берег лодка. Только на месте ее не оказалось.

— Ты уверен, что это то самое место?

— Конечно.

— А где же лодка?

— Очевидно, один из толчков сбросил ее обратно в озеро и она уплыла.

— Ты смог бы доплыть до острова с раненым плечом?

— Я пейанец, — ответил он с таким видом, словно спокойно мог бы переплыть Ла-Манш с обеими ранеными плечами, а потом развернуться и переплыть его в обратную сторону без отдыха. Я его специально спрашивал, чтобы поддеть.

— … но плыть до острова нельзя, — добавил он.

— Почему?

— Там горячие потоки от вулкана. И чем ближе к острову, тем горячее.

— Тогда будем строить плот. Я буду срезать пистолетом деревья, а ты пока найдешь что-нибудь подходящее, чтобы связывать бревна.

— Например? — поинтересовался он.

— Ты лично довел местные леса до такого безобразия, так что тебе лучше знать. Я заметил по пути еще крепкие лианы.

— Они несколько шероховатые. Мне понадобится нож.

Я на секунду заколебался.

— Ладно. Держи!

— Вода может покрыть плот. Будет горячо.

— Тогда воду придется охладить.

— Как?

— Скоро пойдет дождь.

— Но вулканы…

— Дождь будет не такой сильный.

Он пожал плечами, кивнул и направился резать лианы. Я начал валить и обдирать деревья, выбирая одинаковые, дюймов шести в диаметре, не меньше. При этом я не забывал, насколько возможно, следить за происходящим у меня за спиной.

Скоро начался дождь.

В течение последующих нескольких часов с небес непрерывно падал мелкий холодный дождик, промочив нас до костей. Дождь усыпал оспинами поверхность Ахерона, смыл частично пыль и пепел с прибрежной растительности. Я выстругал два широких весла и срезал пару длинных шестов, пока поджидал Грин Грина, набиравшего достаточный запас связочного материала, чтобы скрепить плот. Пока я его ждал, земля вдруг страшно дернулась и жуткого вида расселина появилась в конусе вулкана, рассекая его до половины. Река лавы цвета неба на закате стала изливаться из прорехи. В моих ушах еще несколько минут звучало эхо взрыва. Затем поверхность озера вздыбилась и в виде небольшой приливной волны, миниатюрного цунами, стремительно понеслась с мою сторону. Я бросился бежать изо всех сил и успел взобраться на самое высокое дерево, растущее вблизи.

Вода добралась до подножия дерева, но выше чем на фут не поднялась. За двадцать минут прошло три таких волны. Потом вода начала отступать, оставив мне вдоволь ила взамен бревен и уже вырезанных весел.

Я разозлился. Я знал, что дождь не загасит вулкана, и может даже подстегнуть его деятельность, и все же…

Я был зол, как черт. Смыло всю мою работу.

Я прильнул к земле и в нескольких сотнях ярдов слева почувствовал ощутимое притяжение энерговвода. Откуда-то издалека донесся крик пейанца, но я не стал обращать на него внимания. В общем, в этот момент я уже был не совсем Фрэнсис Сандау.

Я двинулся в сторону энерговвода, взобрался на небольшой холмик, чтобы достигнуть самого узла. С этой точки у меня был отличный вид на все озеро и на сам остров за гранью встревоженных вод. Видимо, моя зрительная чувствительность возросла. Я вполне ясно видел это шале. Мне представилось, что я даже заметил какое-то движение в том месте, где поручень огораживал конец двора, выходившего на обрыв над водой. Глаза землян уступают по остроте зрения пейанцам. Ведь Грин Грин сказал, что ясно различал Шендона после того, как переплыл на берег с острова.

Я стоял над одной из крупных вен Иллирии, или небольшой артерией, и чувствовал ее пульс, и в меня вошла Сила, и я послал ее вперед.

Довольно скоро моросивший дождик перешел в мощный ливень, и когда я опустил поднятую ладонь, сверкнула молния и прокатился гром, словно кто-то бил в жестяной барабан. Ветер, внезапный, как прыгнувший кот, и холодный, как арктический ореол вокруг солнца, ударил мне в спину и, проносясь мимо, погладил щеку.

Грин Грин вновь что-то закричал. Кажется, он находился где-то справа от меня.

Затем небеса принялись с шипением слать вниз тяжкие дождевые потоки, шале совсем исчезло из виду, и сам остров превратился в серый призрак. Пламя вулканов виднелось слабой искрой над водами острова. Вскоре ветер понесся вперед, как грузовой поезд, и его завывания слились с раскатами грома в непрерывный жуткий грохот. Воды Ахерона собрались в волны вроде тех, что получили мы, и двинулись в противоположном направлении — туда, откуда пришли раньше. Если Грин Грин что-то и кричал мне, то я уже не мог его слышать.

Вода струями бежала у меня по волосам, стекала по лицу и шее. Я ничего не видел, но мне и не нужны были глаза. Меня окутывала энергия. Температура упала, дождь хлестал почти целыми полотнищами, которые с текучим треском разрывались, и звук напоминал удар кнута. День стал темен, как ночь. Я захохотал — и воды поднялись столбами, закачались, как великаны-джинны, и молнии снова швыряли ослепительную перчатку, и вся моя машина еще ни разу не сказала мне: «Предел — полный ход!»

«Френк, остановись, он узнает, что ты здесь!» — пришла мысль, адресованная той части меня, к которой и хотел направить ее Грин Грин.

«Но он и так уже знает, что я тут, разве не так? — примерно так ответил я. — Спрячься, пока это не кончится! Жди!»

И вместе с низринувшимся дождем и поднявшимся ураганом грунт подо мной снова стал вздрагивать. Искра вулкана, плававшая в сумерках передо мной, разгорелась и засияла, как погребенное в море солнце. Затем вокруг него заплясали молнии, клюя макушку острова, покрывая его разными именами, и одно из них было моим.

Следующий толчок бросил меня на колени, но я снова встал и поднял обе руки.

…И теперь я стоял в каком-то месте, состоявшем не из твердого вещества, не из воды и не из газа. Здесь не было света, но не было и тьмы. Было не холодно и не жарко. Быть может, оно находилось внутри моего сознания, а может, и нет.

Мы смотрели друг на друга, и в своих бледно-зеленых руках я сжимал громомолнию, держа ее как винтовку перед грудью наискосок.

Он своим видом напоминал широкую серую колонну, и был покрыт чешуей. У него была морда крокодила и огненные глаза. Когда он говорил, три пары его рук постоянно меняли положение. Но в целом он также не двигался с места.

«Старый враг, старый товарищ», — обратился он ко мне.

«Да, Б е л и о н, я здесь».

«Твой цикл завершен. Избавь себя от унижения пасть от моей руки. Уступи, Шимбо, и сохрани мир, тобой созданный».

«Едва ли этот мир должен погибнуть, Б е л и о н».

Молчание.

И немного спустя:

«Тогда будет противоборство».

«…Если ты не отступишь».

«Я не отступлю».

«Да будет так».

И он исчез.

… И я снова находился на маленьком холме, медленно опуская руки, потому что сила покинула меня.

Это была странная метаморфоза, ничего подобного со мной никогда не случалось. Сон наяву, если хотите. Фантазия, рожденная напряжением и гневом.

Дождь продолжал идти, но уже не с такой силой, как раньше. Ветер потерял долю свирепости. Молнии больше не сверкали, и гром тоже утих. Земля больше не вздрагивала. Огневая активность вулкана прекратилась, оранжевое свечение на макушке уменьшилось, и трещина в склоне уже не кровоточила лавой.

Глядя на все это, я вновь почувствовал холод, и то, что я промок, и что земля под ногами твердая. Наша бесконечная битва была прервана в самом начале. Лично я был этим сейчас доволен: вода в озере стала на вид прохладнее, и серый остров казался на таким уж и недоступным.

Пока я смотрел, сквозь прореху в тучах пробилось солнце и на сверкающих каплях воздушной влаги развернулась радуга. Она изогнулась сквозь промытый воздух, окантовав аркой Ахерон, остров, дымящийся конус, словно картинку внутри блестящего пресс-папье, отчего все стало похоже на нереальную миниатюру.

Я покинул свой холмик и возвратился на место, где находился до этого. Нам еще нужно было построить плот.

Глава 7

Оплакивая с горя отсутствие у себя трусости, я вдруг обнаружил, что последняя прореагировала тем, что навалилась на меня, отчего я опять был напуган чуть ли не до смерти.

Я прожил уже слишком долго, и с каждым новым днем шансы моей гибели все больше увеличивались. Хотя факт этот формулируется иными словами, но отношением к нему моего страхового агентства может служить размер страховой премии. Их компьютер классифицировал меня в один разряд со случаями неизлечимой ксенопатии — в соответствии с их критериями и показаниями моих шпионов. Это придает уверенности, возможно, они правы. Впервые за очень долгий срок я предпринял новое опасное предприятие. И я чувствовал, что немного вышел из формы. Если Грин Грин и заметил, что мои руки дрожат, то никаких замечаний он не сделал. В этих руках заключалась его жизнь, и у него и без того на этот счет мысли имели мрачную окраску. Сейчас он мог убить меня в любое время — если вы подумаете как следует, то согласитесь. Он это знал. И я знал. И он знал, что я знаю. И…

Сдерживал его единственный факт, что он не мог выбраться с Иллирии без меня. Рассуждая логически, это означало, что его корабль остался на острове. Из чего следовало, что, если в распоряжении Шендона имеется корабль, он может отправиться на наши поиски с воздуха, что бы ни имели в виду наши иллюзорные покровители под перспективой противоборства. Что означало, что мы поступим разумно, укрывшись под кронами деревьев на берегу, и что в путешествие следует отправиться под покровом ночи. Соответственно, я перенес наши строительные работы в глубь леса. Грин Грин нашел эту идею великолепной.

В облачном одеяле в тот день появилась проплешина, но полностью небо не очистилось. По-прежнему шел дождь. Стало немного светлее, и над нами проплыли две белые луны, Каттонталус и Флопсус, нельзя было только рассмотреть их ухмылки и глазницы.

Позже, в тот же день, с острова поднялось большое серебряное насекомое, втрое большее «Модели-Т», отвратительного вида, как личинка жука, и шесть раз описала круг над озером, сначала расширяя круги по спирали наружу, а потом сужая их внутрь. Мы укрылись под многочисленными ветвями, при этом еще зарылись в листья и оставались там, пока «насекомое» не вернулось на Остров Мертвых. Все это время я судорожно сжимал мой древний амулет. Старина-кролик не выдал и на этот раз.

Плот мы закончили за пару часов до заката и остаток дня провели, сидя на земле, прислонившись спинами к деревьям.

— Грош за идею, — проронил я.

— Что такое грош?

— Древняя денежная единица, когда-то распространенная на моей родной планете. Впрочем, обдумав предложение, я его снимаю — теперь они очень ценятся.

— Странное предложение — купить мысль. В древности это было обычным среди твоего народа?

— Это было связано с развитием торговли. У всего есть своя цена и так далее.

— Чрезвычайно интересная концепция. И я понимаю, кстати, как люди вроде тебя вполне могут в нее верить. Ты бы выкупил пайбадру?

— Это уже сутяжничество. Пайбадра — это причина действия.

— Но ты бы заплатил человеку, чтобы он оставил намерение отомстить тебе?

— Нет.

— Почему же?

— Ты бы взял деньги, но продолжал бы искать удовлетворения, надеясь усыпить меня чувством ложной безопасности.

— Я говорил не о себе. Ты же знаешь, что я богат и что пейанцы не бросают своих вендетт ни за что и никогда… Нет. Я подумал о Майке Шендоне. Он твой соплеменник и тоже может думать, что у всего имеется своя цена. Как мне помнится, первый ущерб тебе он нанес потому, что ему требовались деньги, и, стараясь добыть их, он делал это за твой счет. Теперь он ненавидит тебя за то, что ты послал его в тюрьму, а потом убил его. Но поскольку он твой сонародник, а ваша раса любит назначать денежную плату за все вещи, то, может быть, если ты заплатишь ему достаточно за его пайбадру, он будет удовлетворен и уйдет с нашего пути.

Купить выход из нашего положения за деньги? Эта мысль мне в голову не приходила. Я прибыл на Иллирию, готовый сражаться с врагом — пейанцем. Теперь я держал его в руках, и он мне больше не угрожал. Его место занял землянин, ставший теперь моим врагом номер один. Может быть, Грин Грин и прав. Мы народ корыстный, хотя нельзя сказать, что сильно отличаемся в этом от других рас, но некоторых и в самом деле превосходим. И в неприятности Шендон вляпался в первую очередь из-за своих дорогостоящих вкусов. События на Иллирии разворачивались стремительно, и, к моему удивлению, мне и в голову не пришло, что выход можно найти в моих деньгах.

С другой стороны, учитывая список расходов Шендона, который был представлен еще на первом суде, он тратил деньги со скоростью горного потока, падающего с высоты.

Допустим, я дам ему полмиллиона в универсальных кредитных карточках. Всякий другой поместил бы эти деньги понадежней и всю жизнь жил бы на дивиденды. Шендон же истратит их за пару лет. И потом у меня вновь возникнут проблемы. Он решит, что, выдоив их у меня один раз, сможет сделать это и во второй, и так далее. И, возможно, он не станет съедать свою гусыню, несущую золотые яйца. Но такой вариант, в этом я был уверен, меня не устроит.

И все же, если он пойдет на соглашение, я мог бы купить его — сейчас. После я успею организовать команду профессиональных убийц, и они быстро выведут его из игры, насколько можно будет.

Но если они промахнутся…

Тогда он снова сядет мне на хвост, и вновь один вариант — или он, или я.

Я обдумывал эту мысль, рассматривая ее со всех сторон. В конце концов я пришел к единственному выходу, вернее выводу.

У него имелся пистолет, но он желал прикончить меня голыми руками.

— Ничего не выйдет, — заявил я. — Он не из числа торговцев.

— Гм, я не хотел оскорбить тебя. Я все еще не совсем понимаю психологию землян.

— И не только ты.

Я наблюдал, как гаснет день и тучи зашнуровываются на ночь. Скоро наступит время подтащить плот к воде и отправиться в путь по утихомирившимся водам. Лунный свет нам помогать не будет.

— Грин Грин, — произнес я. — В тебе я узнаю себя, потому что я, вероятно, стал более пейанцем, чем землянином. Я не думаю, что дело именно в том, что «я — настоящий», — это продолжение того, что уже было во мне. Я тоже могу убивать, как делал бы ты, и я также буду держаться моей пайбадры, разверзнись хоть земля, хоть небо.

— Я знаю, — промолвил он, — и уважаю тебя за это.

— Я вот что хочу сказать, когда все закончится, и если мы оба доживем до конца, я мог бы найти в тебе друга. Я мог бы ходатайствовать за тебя перед другими Именами, чтобы они дали тебе возможность нового посвящения. Я был бы рад видеть высшего жреца странти с Именем Кирвара Четырехлицего Отца Всех Цветов.

— Ты пытаешься узнать мою цену, землянин?

— Нет. Я делаю разумное предложение. Думай, как здесь подсказывает тебе твоя совесть. И все же, ты не нанес мне пайбадры.

— Пытаясь убить тебя?

— Из-за ложной пайбадры. Это меня не волнует.

— Ты знаешь, что я могу покончить с тобой, когда захочу.

— Я знаю, что ты так думаешь.

— Мне казалось, что я надежно защитил эту мысль.

— Это результат дедукции, а не чтения мыслей.

— Ты действительно во многом как пейанец, — проговорил он немного погодя. — Я обещаю не убивать тебя и отсрочить месть, пока мы не рассчитаемся с Шендоном.

И мы сидели и ждали, пока не наступит ночь. И она наступила.

— Пора, — сказал я.

— Пора, — откликнулся он, мы поднялись и подняли плот с двух сторон.

Мы отнесли его к воде и опустили в теплые волны.

— Весла взял?

— Да.

— Тогда с Богом.

Мы забрались на плот, установили равновесие и начали грести и отталкиваться о дно.

— Если он выше взяток, — спросил Грин Грин, — то почему продавал твои секреты?

— Если бы мои люди заплатили ему больше, он продал бы противоположную сторону.

— Тогда почему нельзя подкупить его сейчас?

— Потому что он мой соплеменник и ненавидит меня. Вот и все. Такая пайбадра не продается.

Тогда я думал, что я прав.

— В сознании землян всегда присутствуют темные области, — заметил он, — Мне всегда хотелось узнать, что там творится.

— И мне тоже.

Неожиданно появилась луна, за тучками возникло расплывчатое световое пятно, которое медленно поплыло к зениту.

Рядом с плотом тихо плескалась вода, и маленькие волны разбивались о наши ботинки. Нам вслед с берега полетел прохладный ветерок.

— Вулкан успокоился, — вымолвил Грин Грин. — О чем вы говорили с Белионом?

— Так ты, значит, заметил?

— Я несколько раз попытался войти с тобой в контакт, и я понял то, что обнаружил.

— Белион и Шимбо ожидают. Потом будет быстрый выпад, и один из них получит удовлетворение.

Вода была черной, как тушь, и теплой, как кровь. Остров высился угольной горой на фоне сероватой беззвездной ночи. Мы отталкивались, пока дно не ушло от нас вниз, тогда мы снова начали грести, тихо и осторожно. У Грин Грина была пейанская любовь к воде. Я чувствовал это по тому, как он двигался, по тем клочкам эмоций, которые я улавливал.

Путь через лик темных вод… Чувство было жутковатое — из-за всего, что это место для меня значило, из-за той струны, что была тронута во мне, когда я его благоустраивал. Здесь отсутствовало чувство мирного ухода, как в Долине Теней. Это был скорее обух мясника в конце загона. Я ненавидел его и боялся. Я знал, что у меня не хватит духу повторить его еще раз. Это было одно из тех творений, что случаются раз в жизни, и лучше бы они не случались. Этот путь через черное озеро означал для меня столкновение с чем-то, чего я сам не понимал и не принимал. Я плавал себе по Токийскому заливу — и вдруг передо мной ответ на все вопросы: нависает над головой туча, куча остатков всего, что тонет и не возвращается на берег, мусорный контейнер для всего, что осталось от прошлого, которое не вернешь, место, символизирующее бесплодность всех изменений, плохих и хороших, камень, дробящий ценности, вот он, дает нам знать о бесполезности жизни вообще, которая в один день должна быть окончена. У меня под ногами плескалась теплая вода, но я дрожал в ознобе и сбился с ритма. Грин Грин коснулся моего плеча, и мы снова начали грести в лад.

— Зачем ты создал его, если так ненавидишь? — спросил он меня.

— Мне хорошо платили, — ответил я. — Бери влево. Активнее. Пойдем через черный ход.

Наш курс изменился, и мы начали забирать к западу. Я греб потише, он усилил работу веслом.

— Черный ход? — удивился он.

— Да, — буркнул я и не стал вдаваться в подробности.

Когда мы приблизились к острову, я прекратил всякие раздумья и стал механическим устройством, как и всегда делаю, если думать приходится сразу слишком о многом. Я греб, и мы скользили сквозь ночь, и скоро среди темноты справа по борту выросла громада острова. Его таинственные огни мерцали во тьме. Впереди на вершине конуса вулкана горел огонь, его свет пересек наш путь, бросая слабый красный отсвет на прибрежные скалы.

Мы обогнули остров и начали подплывать к нему с севера. Несмотря на темноту, я словно видел весь северный склон, как днем. На карте памяти отпечатались все его шрамы и зубцы, на кончиках пальцев я ощущал шероховатость его камней.

Мы очень осторожно подплыли ближе, и я тронул черную скалу веслом. Мы держались под стеной, пока я смотрел вверх, после чего тихо прошептал:

— На восток.

Несколько сотен ярдов — и мы оказались у места, где был упрятан мой «ход». Внутри скалы шла расщелина-труба сорока футов, где, упираясь спиной и ногами, можно было взобраться на узкий уступ, откуда, пройдя по узкому карнизу в шестьдесят футов, добраться до «лестницы» из скоб, ведущей наверх.

Я объяснил все это Грин Грину, и он занялся плотом, а я отправился наверх. Затем полез и он, без жалоб, хотя его плечо наверняка сильно болело.

Когда я добрался до верхушки трубы, то взглянул вниз, но плот различить уже не смог. Я сообщил об этом Грин Грину, и он облегченно вздохнул. Я подождал, пока он взберется наверх, и помог ему выкарабкаться из расщелины. После этого мы двинулись вдоль выступа в восточном направлении.

На это ушло примерно пятнадцать минут, и снова перед нами лежал путь наверх. Первым опять пошел я, объяснив, что взбираться предстоит пятьсот футов, пока не достигнем следующего выступа. Пейанец вздохнул еще раз и последовал за мной. Скоро руки у меня начало саднить, и, когда мы выбрались на выступ, я улегся плашмя, закурив сигарету. Через десять минут мы двинулись дальше. К полуночи, без несчастных случаев, мы выбрались на верхушку берегового склона.

Мы шли еще минут десять, а потом увидели его.

Он бродил с потусторонним видом. Несомненно, он был накачан наркотиками по самые уши. А может, и нет. Трудно сказать наверняка.

В общем, я подошел к нему, взял за плечо, встал перед ним и поинтересовался:

— Коткор, как поживаешь?

Он взглянул на меня из-под тяжелых век. Весил он приблизительно триста пятьдесят фунтов, был одет в белое (идея Грин Грина, надо понимать), глаза имел голубые, светлую кожу и тихий голос. Он слегка шепелявил, отвечая мне:

— Я думаю, что у меня все данные.

— Отлично. Ты знаешь, я пришел сюда, чтобы встретиться в своего рода поединке вот с этим человеком — Грин Грином. Но совсем недавно мы стали союзниками против моего бывшего сотрудника — Майка Шендона.

— Одну минуту, — промямлил он. — Да,— заявил он чуть погодя. — Ты проигрываешь.

— Как это понимать?

— Шендон убивает тебя через три часа и десять минут.

— Нет. Он не сможет.

— Если не убьет, то потому, что его уничтожишь ты. Тогда мистер Грин прикончит тебя через пять часов и двадцать минут.

— Почему ты в этом уверен?

— Грин — это мироформист, сработавший Коррлин? — Да.

— Тогда он тебя убьет.

— Как?

— Вероятно, с помощью тупого оружия. Если тебе удастся этого избежать, то, возможно, ты покончишь с ним своими руками. Ты всегда оказывался сильнее, чем выглядел. Это обманывало людей. Но полагаю, что на этот раз это тебе не поможет.

— Спасибо. Тебе не мешает выспаться.

— …Если только вы оба не имеете тайного оружия, — продолжал он. — А это возможно.

— Где сейчас Шендон?

— В шале.

— Мне нужна его жизнь. Как до него добраться?

— В тебе присутствует определенный динамический фактор. Какая-то способность, которую я не могу оценить полностью.

— Понимаю.

— Не используй ее.

— Почему?

— У него она тоже есть.

— Это я тоже знаю.

— Если ты сможешь его убить вообще, то без ее помощи.

— Ладно.

— Ты мне не доверяешь?

— Я никому не доверяю.

— Помнишь тот вечер, когда ты принял меня на работу?

— Смутно.

— Это был лучший ужин в моей жизни. Свиные отбивные. Причем сколько угодно.

— Теперь припоминаю.

— Ты мне тогда рассказывал о Шимбо. Если пробудишь его, то Шендон пробудит другого. Слишком много перемен и фатальный конец.

— Может, Шендон с тобой договорился?

— Нет. Я просто оцениваю вероятности.

— Может ли Яри Всемогущий сотворить камень, который не сможет поднять? — вмешался в разговор Грин Грин.

— Нет, — коротко ответил Коткор.

— Почему нет?

— Он не станет его сотворять.

— Это не ответ.

— Ответ. Подумай. Ты бы стал?

— Я ему не верю, — проронил Грин Грин. — Когда я его воспроизвел, он был вполне нормальный. Вероятно, его подкупил Шендон.

— Нет, — возразил Коткор. — Я пытаюсь вам помочь.

— Тем, что предрекаешь Сандау гибель?

— Но он погибнет.

Грин Грин поднял руку — и неожиданно в ней очутился мой пистолет. Видимо, он телепортировал его из кобуры у меня на поясе таким же путем, каким получил Ленты. Он дважды выстрелил и вернул пистолет назад.

— Зачем ты это сделал?

— Он лгал, пытался тебя запугать и разрушить твою уверенность.

— Когда-то он был моим близким помощником. Он научился мыслить наподобие компьютера. Думаю, он старался быть объективным.

— Получишь Ленту — и тогда сможешь попробовать воспроизвести его снова.

— Пойдем. У меня осталось два часа и пятьдесят минут.

И мы отправились в путь.

— Я не должен был этого делать? — спросил он меня немного погодя.

— Нет.

— Мне жаль.

— Великолепно. Только больше никого не убивай без моей просьбы.

— Ладно… Ты много раз убивал, Френк, да?

— Да.

— Почему?

— Я или они — так стоял вопрос. Я решил — лучше они.

— Разве?

— Ты мог бы не убивать Боджиса.

— Я думал…

— Заткнись!

Мы двинулись дальше. Миновали расщелину в скале. Мимо вились щупальца тумана, трогая нашу одежду. Еще одна фигура-тень показалась в стороне, там, где мы вышли на путь, ведущий вниз по склону.

— …Идете на смерть, — прошелестела она, и я остановился, глядя на нее. — Леди Карли.

— Проходи, проходи, — промолвила она. — Спеши к своей гибели. Ты и знать не мог бы, что это значит для меня.

— Когда-то я тебя любил, — выскочило у меня совсем не к месту.

Она покачала головой.

— Кроме себя самого, ты любил только деньги. И ты получил их. Ты убил больше людей, чем я знаю, чтобы сохранить свою империю. И вот, наконец, появился человек, который может прикончить тебя. Я радуюсь, что присутствую при твоем конце.

Я включил фонарик и направил на нее. Волосы ее были такие огненно-рыжие, а лицо такое белое… Овал ее лица напоминал формой сердце, и у нее были зеленые глаза, как я помнил. На секунду я снова страшно потянулся к ней.

— Что, если погибнет он? — предположил я.

— Тогда, вероятно, я вновь ненадолго стану твоей. Но надеюсь, что нет. Ты черный человек, и я желаю твоей смерти. Я сама найду способ, если ты снова попытаешься завладеть мною.

— Тихо, — угрожающе произнес Грин Грин. — Я вернул тебя к жизни. Я заманил сюда этого человека, чтобы убить. Мне пришлось подчиниться воле другого человека, который, к счастью или к несчастью, имеет такое же намерение по отношению к Сандау. Но сейчас наши с Френком судьбы скреплены вместе. Не забывай обо мне. Я воспроизвел тебя, и я, создатель, сохраню тебя. Помоги нам в бою с врагом, и я награжу тебя.

Она вышла из светового пятна, и до нас донесся ее смех.

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Благодарю!

— Но я тебя любил, — промолвил я.

Наступила тишина, затем она прошептала:

— Ты смог бы снова?

— Я не знаю, но ты что-то для меня значишь, что-то важное…

— Проходите мимо. Все долги списаны. Иди, ищи Шендона на свою погибель.

— Пожалуйста. Когда-то ты была моя, и это очень много для меня значило. Леди Карли, я никогда не забывал о тебе, даже когда ты ушла. И Альгольскую Десятку я не трогал, хотя часто говорят, что это моих рук дело.

— В этом я уверена.

— Я могу доказать тебе обратное.

— Не старайся. Уходи!

— Хорошо. Но я не перестану…

— Что не перестанешь?

— Думать о тебе, хоть немного.

— Уходите, пожалуйста, уходите!

Что нам оставалось делать?

Все это время мы разговаривали на дралмине. Я даже не заметил, как переключился на него с английского. Забавно!

— Ты любил многих женщин, Френк? — прервал молчание Грин Грин.

— Да.

— Ты говорил ей правду… что будешь думать о ней?

— Да.

Мы шли по спуску, пока внизу я не различил свет окна в шале. Мы продолжали движение в том же направлении, и, наконец, появился последний силуэт. Он приблизился.

— Ник!

— Верно, мистер, это я! Будь я проклят, это его голос! Подойдите-ка поближе!

— Сейчас. Вот свет, — я окатил себя лучом фонарика, чтобы ему было видно.

— Боже! Это действительно ты! Тот парень, внизу, он свихнулся. Ты знаешь, он тебя хочет убрать.

— Догадываюсь.

— Он хотел, чтобы я ему помог, а я сказал, пусть идет и займется самоэротизмом. Он страшно разозлился. Мы подрались. Я расквасил ему нос и сбежал оттуда. Но он меня искать не стал. Сильный малый.

— Знаю.

— Я помогу тебе достать его.

— Отлично.

— Но мне не нравится этот тип, который с тобой.

«Старина Ник бушует, совсем как раньше… Великолепно!»

— То есть?

— Это он все сварганил. Это он вернул меня сюда, как и всех остальных. Хитрый такой, сукин сын! На твоем месте, Френк, я бы его убрал, и поживее.

— Теперь мы союзники. Он и я.

Ник сплюнул.

— Я-то вас не забуду, мистер, — обратился он к Грин Грину. — Когда мы покончим с тем парнем, я займусь вами. Лично. Помните, как вы меня допрашивали, вначале? Думаете, было смешно? Теперь наступила моя очередь!

— Ладно, ладно… Хорошо.

— Нехорошо! Совсем нехорошо! Вы обозвали меня коротышкой или каким-то пейанским словом в том же смысле. Ты тупое растение! Теперь я тебя зажарю! Я, конечно, рад, что снова живу, и обязан этим вам. Но я тебя отлуплю, зараза! Погоди немного. Я с тобой покончу тем, что будет у меня под рукой.

— Сомневаюсь, малыш, — спокойно промолвил Грин Грин.

— Давайте подождем, а там посмотрим, — предложил я.

Итак, к нам присоединился Ник. Он зашагал рядом со мной.

— Он сейчас внизу? — спросил я.

— Да. У тебя есть бомба?

— Есть.

— Тогда лучше будет кинуть бомбу. Убедимся, что он внутри, и запузырим ее в окно.

— Он один?

— Ну… Нет. Но ведь это не будет убийством. Как только ты получишь Ленты, ты восстановишь девушку.

— Кто она?

— Ее зовут Кати. Я ее не знаю.

— Это моя жена, — проронил я.

— Ладно. Тогда этот вариант отпадает. Придется входить.

— Да уж, — промычал я, — Если придется, то я займусь Шендоном, а ты хватай Кати и прикрывай ее.

— Он ее не тронет.

— Почему?

— Понимаешь, Френк, мы здесь уже несколько месяцев, с тех пор как проснулись. Мы не знали, где мы и почему. И этот зеленый сказал, что знает об этом не больше нашего. Все, что мы знали, — это что мы умерли. И о тебе узнали, только когда он и Майк начали спорить. Грин забыл про защиту, и Майк залез ему в мозги. Так было, кажется. Словом, Майк и девушка… да, Кати… у них что-то такое, значит, между ними. Словом, вроде как любовь.

— Грин, почему ты мне этого не сообщил?

— Я полагал, это не важно. Разве нет?

Я не ответил, потому что не знал, так ли это. Я быстро думал. Я прислонился спиной к скале и нажал на педаль газа в уме до предела. Я пришел, чтобы найти и убить врага. Теперь он стоит рядом, пока я ищу другого вместо него. И теперь я узнаю, что он спит с воспроизведенной моей женой, которую я прибыл спасать… Это меняло дело. Каким образом — я точно не знал. Если Кати любит его, я не мог ворваться туда и застрелить его у нее на глазах. Даже если он просто пытался использовать ее, если ему было наплевать, я этого сделать не мог, пока он что-то для нее значит. Похоже, что оставалось испробовать предыдущее предложение Грин Грина — попытаться купить его. У него теперь новый дар силы и красивая женщина. Добавьте к этому мешок денег — и, возможно, его удастся склонить к отступлению.

Я мог бы просто повернуться и уйти. Взобраться на борт «Модели-Т» и менее чем через день уже лег бы на курс к Вольной. Если ей нужен Шендон, то оставим его ей. Я мог свести счеты с Грин Грином и возвратиться домой. «Мой дом — моя крепость».

— Нет, это важно.

— Это вносит изменения в твои планы? — поинтересовался Грин Грин.

— Да.

— Из-за девушки?

— Вот именно.

— Ты странный человек, Френк. Пройти такой путь, добраться сюда и передумать из-за девушки, которая всего лишь древнее воспоминание, не более.

— У меня отличная память.

Идея оставить врага моего Имени, да еще в теле ловкого человека, мне совсем не нравилась. Ловкого и умного, который не прочь увидеть меня мертвым. Такое сочетание не даст мне покоя даже ночью, даже на Вольной. С другой стороны, какая польза от мертвой гусыни, если она несет золотые яйца. Забавно все же, прожив достаточно долго, наблюдать врагов, друзей, любимых, ненавидимых в хороводе вокруг себя, как в гигантском маскараде, где они то и дело меняются масками.

— Что будешь делать? — спросил Ник.

— Поговорю с ним. Попробую договориться, если получится.

— Будь добр, повтори, что ты сказал. Ведь ты заявил, что он не продаст своей пайбадры, — заметил Грин Грин.

— Я так и думал, когда говорил. Но теперь, из-за Кати, мне необходимо попытаться купить его.

— Этого я не понимаю.

— И не старайся. Наверное, вам обоим лучше подождать здесь, на случай, если он начнет стрелять.

— Что нам делать, если он всадит тебе пулю в живот? — поинтересовался Грин Грин.

— Тогда это твоя забота. До свидания, Ник!

— Пока, Френк.

Я стал спускаться к шале, прикрывшись своим телепатическим экраном. Приблизившись, стал пробираться ползком среди камней. Наконец, я оказался в полутораста футах от шале. Меня прикрывали два громадных валуна, отбрасывавших могучие тени. Я положил ствол пистолета на предплечье и взял на прицел черный ход.

— Майк! — позвал я. — Это Френк Сандау! — и стал дожидаться его ответа.

Прошло примерно полминуты, пока он решил откликнуться:

— Чего тебе?

— Я хочу поговорить.

— Говори.

Свет в домике подо мной неожиданно погас.

— Это правда? То, что мне рассказали о тебе и Кати?

После непродолжительного молчания он произнес:

— Думаю, что да.

— Она с тобой?

— Возможно. А что?

— Пусть она сама скажет.

И я услышал ее голос:

— Наверное, это правда, Френк. Мы не понимали, где мы оказались… и я не могла забыть пожар… Я не знаю, как…

Я закусил губу.

— Не надо извинений. Это было давно, и я переживу.

Майк засмеялся:

— Кажется, ты в этом уверен.

— Да. Я решил выбрать самый легкий способ.

— Умереть?

— Сколько ты хочешь??

— Деньги? Френк, ты испугался.

— Я пришел прикончить тебя, но я этого не сделаю, если тебя любит Кати. Она утверждает, что это так. Ладно. В таком случае я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Сколько ты возьмешь за то, чтобы упрятать свое наследство и смыться отсюда?

— Что за наследство?

— Не важно, забудь. Так сколько?

— Я не думал, что ты мне это предложишь, поэтому не могу сказать сразу. Я потребую гарантированный пожизненный доход, причем большой. Потом несколько крупных приобретений на мое имя… Мне нужно составить список… Ты действительно намерен? Это не твои фокусы?

— Мы оба телепаты. Я предлагаю одновременно снять защитные экраны. То есть я настаиваю на этом, как на одном из условий.

— Кати просила не убивать тебя, и, если бы я сделал это, она бы мне не простила. Ладно, она значит для меня много. Я возьму твои деньги, жену и уйду.

— Благода