КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 432085 томов
Объем библиотеки - 594 Гб.
Всего авторов - 204488
Пользователей - 97082
«Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики

Впечатления

Любопытная про Ратникова: Проданная (Любовная фантастика)

ГГ- юная нежная дева, ее купили ( продали , навязали, отдали ) старому или с дефектами, шрамами мужу –и полюбила на всю жизнь. Ан нет , тут же находится злодей, жаждущий поиметь именно ГГ. Ее конечно же спасают и очень любит муж.
Свадьба , УРА!!
Это сюжет практически каждой книги этого автора, с чуть разбавленным фэнтезийным антуражем.
Очень убогонько и примитивненько.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
poruchik_xyz про Кузина: Эдуард Стрельцов. Честная биография (Биографии и Мемуары)

И кино сняли, и телесериал, теперь вот книга. Прямо герой, а не насильник! Пройдет несколько лет, и такую же книгу напишут про Кокорина и Мамаева: мол, жертвы режима, жертвы политического преследования и т.д.
Так идет тихое переписывание истории, чтобы показать, как плохо было талантливым людям при социализме...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
ZYRA про Кожевников: Великий князь (Альтернативная история)

Великое дело, книга заблокирована! Нашел где скачать, начал читать и вот, совсем как герои книги, мучаюсь вопросом: "да или нет?". Только герои книги ломают голову над тем пить или не пить. А я думаю, читать или не читать галиматью, в которой с первых страниц все о бухле. О том какой спирт в институте плохой получают, синего цвета, с добавками, верно для того, чтобы академики не бухали. О том как этот плохой спирт преобразуют в амброзию(с), годную для питья. О благом эффекте бухания этой амброзии. Странно, чего русские за "бояру" так обижаются? По сути та же амброзия, да еще и лечебная.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
Александр Козлов про Стиганцов: Честный бизнес (СИ) (Рассказ)

Интересная сюжетная линия, импонирует авторская смелость в отношении употребления "негр"))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про серию Михаил Карпов

Странно. Автор - взрослый дядька, а пишет - как затюканный пацан, который мечтает стать миллиардером, и известным, чтоб все знали, и сильным, чтоб всех обидчиков побить, и стать чемпионом мира, и чтоб все девчонки давали... (это так, краткий синопсис произведения. Ах, да! и, конечно же, великая русская мечта - уехать в Штаты - как же без этого...) B куда ж без того, чтоб перепеть все песни из будущего (не Высоцкого - Высоцкий тут в роли восхищенного зрителя :))

Чушь несусветная. Впрочем, великое уродство встречается столь же редко, как и великая красота...

Впрочем, одно несомненное достоинство имеется - здесь Брежнев показан тем, кем он и был: человеком, который своей боязнью реформ и желанием порулить подольше убил СССР. Горбачев просто сбросил труп в могилу, но убил СССР по сути Брежнев :(

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Близкий Контакт (fb2)

- Близкий Контакт (а.с. Антология-2008) (и.с. Абсолютное оружие) 987 Кб, 262с. (скачать fb2) - Коллектив авторов

Настройки текста:



Близкий контакт

Поле боя

Александр Громов Кот-такт

Позор! Позор всем, наступившим на кота! Во веки веков! Себе же хуже делаете, между прочим. Лежу это я, никого не трогаю, погружен в себя. Решаю мировую проблему. Какую? А вам что за дело? Моя проблема, я и решаю, любопытных и помощников не приглашал. Ну и ступайте себе мимо, не мешая и не мешкая, а если вам неймется не обойти меня, а перешагнуть — я и на это согласен. Но наступить? Ногой?! Нечаянно? Скажите пожалуйста! Да какая мне разница, нечаянно или с умыслом?!

Не до заслугам дан двуногим большой рост и нешуточный вес, ох, не по заслугам…

И ведь обнаглели до того, что ругают несчастную жертву, чудом ими не раздавленную! Не нравится им, видите ли, кошачий крик. А как бы вы заорали, если бы на вас наступил бегемот?

Не знаю, не видел. Но бьюсь об заклад: громко и очень немузыкально.

Сегодня опять: лежу на спине, передние лапы на груди сложил, задние вытянул. Я всегда так лежу, когда думаю о чем-нибудь приятном. Ну и конечно, бежит Дылда. Из всех двуногих он самый противный. Бежит, аж переборки трясутся. И огромной своей ступней — прямо мне на лапу! Каково! Я свету невзвидел и давай орать. Он как подпрыгнет да как впечатается макушкой в потолок! Аж гул по отсекам пошел. И кто виноват, спрашивается? А не бегай по кораблю сломя голову! Или хотя бы помни, что в некоторых коридорах потолки низкие и ничем мягким не обиты.

Нет, если честно, то даже среди людей иногда попадаются неплохие экземпляры. Как исключение. Они сразу бы поняли, что кот ни в чем не виноват. Коты никогда ни в чем не виноваты — виноват тот, кто не знает, для чего они нужны.

А никто по-настоящему не знает, между прочим. Даже лучшие из двуногих. Очень уж они ограниченные и самодовольные до смешного.

Но Дылда не из лучших. И не из средних. Он еще хуже — как ушиб никчемную свою макушку, так сейчас же захотел меня пнуть. Вы представляете? Меня! Пнуть. Ногой. Ждать пинка я, конечно, не стал и удалился чуточку быстрее, чем обычно, но все-таки не теряя достоинства. А уж что он кричал мне вслед!

Я не утерпел и ответил ему, кратко и емко охарактеризовав его моральные качества. Жаль, что он не понял.

— Опять животное мучаешь? — вылетела в коридор Разиня, услыхав глупые проклятья Дылды и мой полный справедливого негодования ответный мяв. — Наступил? Наступил, да?

Дылда сразу стушевался. Перед Разиней многие тушуются. По меркам двуногих, она красивая и решительная. Двуногим не видна ее глубинная сущность.

Зато она превосходно видна мне. Нерешительная и закомплексованная особа с детства упрямо работала над собой и загнала свои недостатки вглубь. Когда все душевные силы уходят на то, чтобы не дать им выползти наружу, на многое просто не хватает внимания. На моей памяти Разиня уже дважды упускала шанс получить в командование такой же корабль, как наш, и — вот умора — оба раза не заметила этого. Так и состарится простым штурманом на пассажирском лайнере.

Лучше бы она не покидала рубки. При входе в диспетчерскую зону возможно всякое, а возле Мю Цефея движение особенно оживленное. Столкнуться с каким-нибудь грузовозом, нежданно вынырнувшим из гиперканала, — удовольствие сомнительное.

— Ну ладно, ладно… — забормотал Дылда. — Не сильно-то и наступил… Этот твой любимчик нарочно ложится так, что не хочешь, а наступишь…

— А тебе трудно под ноги посмотреть? Садист! Ты его убьешь когда-нибудь. Киса, где ты? Кис-кис… Штиблет! Кис-кис… Штиблетушка…

Штиблет — это я. Мне известно, что означает это слово на языке двуногих. Иногда я даже снисхожу до того, что откликаюсь, хотя нимало не похож ни на какую обувь. Еще чего не хватало! Мы похожи только на самих себя и вполне тем довольны.

— Кис-кис-кис… Вон ты где! Иди сюда, Штиблетик…

Не иду. Прекрасно вижу: Разине просто хочется приласкать меня и тем успокоить. Вот еще! Если бы она сообразила предложить мне что-нибудь вкусненькое — ну тогда так и быть. А коли не догадалась — мерси, мне и в одиночестве хорошо. Самое же существенное вот в чем: я вижу, что погладить меня ей важнее, чем мне быть поглаженным. Какой уважающий себя кот не устыдится, поняв, что доставил человеку больше пользы, чем получил от него? Подхалимов мы не уважаем. В честном кошачьем бою им всегда достается по первое число — кишка тонка у подхалимов драться как следует.

— Кис-кис… Ну же, Штиблетушка… Беги сюда. Ага, так я и разбежался.

Вздохнула Разиня, ушла в рубку. Это правильно. Инструкции для кого писаны? Это я имею право гулять сам по себе, а двуногие закабалены великой кучей ими же придуманных правил. Рабы они, хоть и мнят себя царями природы.

Впрочем, после посадки надо бы подойти к Разине, потереться о ногу. Иногда и рабы заслуживают поощрения. На то мы и высшие существа, чтобы изредка проявлять великодушие.

Как правило, самки двуногих лучше самцов. По крайней мере, с поверхности. У самок все лучшее на поверхности. В глубине они часто не менее, а более жестоки, чем самцы. Наше счастье, что они обожают ласковых и пушистых.

Мы, мэйн-куны, как раз пушисты и ласковы, любим помурчать, а еще игривы. Это у нас от ума. Нам необходимо, чтобы нас обожали. Чем сильнее обожают, тем полнее миска. Мэйн-куны крупны, и еды нам требуется больше, чем другим кошкам. Самки двуногих изрядно глупы, они не видят того, что у них перед глазами: наши подбородки и кисточки на ушах. У кого из кошачьих есть кисточки на ушах? А? Как по-вашему, у рыси добрый характер? А наши выпяченные подбородки прямо указывают на несгибаемую силу воли и недюжинную целеустремленность. Если не верите, попробуйте искупать мэйн-куна. Что он подумает, вопрос второй, но обязательно сделает вид, будто ничуть не боится воды. Это ли не характер? Что до нашего ума, то вот вам лишь одно, сравнительно мелкое его проявление: мы скрываем от двуногих свою истинную сущность и тем привязываем их к нам. Не так ли в свое время поступал и человек, мало-помалу приручая скотину?

В пассажирских отсеках — а они, чтоб вы знали, занимают пять шестых полезного объема корабля — я бывать не люблю. Пассажир — самое никчемное существо, а хуже всех дети. Их леденцами не корми, дай покуситься на мое достоинство! У них это называется — поиграть. Разве я игрушка? Вы имеете дело с личностью, молодой человек! Хотите сделать себе приятное за мой счет — сделайте что-нибудь приятное и мне, а я рассмотрю, эквивалентен ли обмен. Если нет — свободны!

По своей воле я бы вообще никогда не выходил к пассажирам, но ритуал ежедневного обхода владений — это святое. Должен я проверить, все ли в порядке, или нет? Ясно — должен. И у котов бывают обязанности.

Я уже знал, что в этом рейсе никто из пассажиров не везет с собой ни котов, ни кошек. Была одна вздорная собачонка карманного формата — столь мелкая, что, узрев меня, совершающего обход, опять, как в первый раз, напустила лужу и, отчаянно скуля, попыталась скрыться в штанине хозяина. Разумеется, я степенно продефилировал мимо, даже не повернув головы. Еще не хватало обращать внимание на всякую мелочь! К непорядку в моих владениях она уж точно не относилась.

К непорядку относилось другое. Девчонка лет восьми — совершенно никчемное существо с полным отсутствием центров торможения в курином мозгу — не придумала ничего лучше, как метнуться ко мне со скоростью хищника, схватить меня за задние лапы и слегка приподнять. Ей было интересно, как я буду ходить на одних передних, точно в цирке. Откуда ей знать, что в цирке соглашаются работать лишь те из нас, кто не видит лучшей перспективы — парии, изгои, отбросы кошачьего общества? Разве я циркач?

Извернувшись, я выпустил когти и дал волю передним лапам. Маленькая дрянь истошно завизжала, к ней кинулась мамаша, а я унес ноги. К счастью, пассажирам вход в служебные отсеки лайнера строжайше воспрещен. Еще не хватало, чтобы ненужное вздумало качать права!

А вообще черт знает что такое! Тут не лежи, там не ходи… Мой это корабль, в конце концов, или не мой?!

Нашел укромный уголок, умылся, успокоил растревоженные нервы и отправился в рубку к Разине. Вот теперь можно потереться о ее ногу и помурлыкать. Почему теперь? Потому что она занята, а значит, я ей помеха. Но запомнит, что я подходил, а она меня отшила. Глядишь, на почве комплекса вины принесет с камбуза что-нибудь повкуснее того комбикорма, что мне обычно скармливают. Так и надо. Никогда не иди навстречу желаниям двуногого — первая заповедь умного кота. Взаимность приедается. Чересчур ласковых кошечек двуногие рано или поздно начинают шпынять. В них нет непостижимого для двуногих кошачьего «я», они разгаданы и малоинтересны. Поэтому всегда тщательно выбирай время, чтобы показать, какой ты замечательный кот! Это вторая заповедь.

Иные уходят в открытую оппозицию — и кончают свою жизнь на помойках. Глупые. Совсем не трудно уразуметь правильную линию поведения: не потакай, но и не тяни в обратную сторону. Найди баланс.

Разиня выразила притворное недовольство, не отрываясь от своих приборов и экранов, а Сушеный Подлещик отвлекся на мгновение, чтобы бросить: «Пшел вон, Штиблет!» Как я и предвидел, им было не до меня. Тем лучше. Я уселся возле переборки и принялся умываться с оскорбленным видом. Пусть устыдятся.

На обзорном экране между тем росла Мю Цефея — Гранатовая звезда, как ее иначе называют. Мне от нее не по себе, очень уж она красна и велика, а для чего существует — неясно. Двуногие, разумеется, думают, что исключительно для их удобства. Они все меряют удобством. Видите ли, одна из планет Гранатовой удобна им как пересадочная станция. Астровокзал здесь. Даже два астровокзала — пассажирский и грузовой. А между ними что-то вроде города с уймой гостиниц для транзитных пассажиров и всевозможных, но неизменно громадных складов, теснящих пустыри по окраинам.

Мне — тьфу. Это все выдумки двуногих. Хоть всю планету прибери под свои нужды, только о коте не забывай. Я здесь не впервые, и Разиня не раз выпускала меня на прогулку. Ничего планета, жить можно. Конкурентов мало, гуляй — не хочу, травка на городских задворках растет знакомая, нездешняя, для желудка полезная, пырей называется. Редко-редко заорет кто-нибудь, заявляя свои права на территорию. Ну и я поору — само собой, больше для приличия. Не молчать же. Подраться? Я готов. Только мало находится желающих сцепиться с мэйн-куном. Поорет-поорет конкурент да и отступит. Пусть бежит. Я преследую только самых отпетых нахалов.

Кстати, поискать бы Эвольвенту. Хорошая кошечка. А что на улице живет, так это ничего. Она чистюля. У меня с нею много чего было и еще будет.

Самое худшее, что придумали для нас двуногие, это силовой поводок. Затянут у тебя под мышками ременный поясок, а в нем вшитая дрянь. И когда хозяин включит крохотную коробочку на браслете, что застегнут на его запястье, эта дрянь тащит меня туда, куда хозяину нужно. У меня всегда нервы расстраиваются, когда меня тащит что-то такое, чего не видно. По обыкновенному поводку хоть можно стукнуть лапой, демонстрируя возмущение, а здесь по чему стучать? Ничего же нет, одно сплошное ничто, лапа свободно проходит. Я-то уже попривык, а молодые коты с таких штук, бывает, шалеют до полной невменяемости. Не понимаю я этой страсти двуногих — унизить кошачье достоинство. Зачем это им? Чтобы самим возвыситься?

Хотя если подумать, то что с них взять? Как были обезьянами, так и остались. Правда, кое-чему научились, но ведь не тому, чему надо!

Нет, не тому!

Ну, сели мы на планету. Увидел я поясок от поводка у Разини в руках — заметался. Не от страха, а для порядка. Спину выгнул, пошипел сколько положено. Уж она меня уговаривала! А я ведь не дурной, понимаю, что без поводка меня на планету никак не пропустят — такие уж у двуногих правила, и Разиня против них бессильна. Но выразить законное негодование обязан всякий уважающий себя кот. После чего можно и смириться на время, особенно если помнить, кто тут на самом деле хозяин. Поводок — штука обоюдная. Ведет двуногий кота и не понимает, что это кот ведет его. А если кот хочет в одну сторону, а двуногий тянет в другую, полезно знать: грубая сила никогда не служила мерилом интеллекта. Вот, скажем, слон — преогромная зверюга, может раздавить двуногого одним притопом, а много ли ему с того пользы? Двуногие на нем, дураке, бревна в джунглях возят.

Нет, люди не совсем дураки, но уж больно много о себе мнят. Вот и Разиня — ведет меня на поводке, приговаривая умильно: «Молодец котик, умница ты мой, Штиблетушка», — и невдомек ей, что в действительности не она меня ведет, яко пса позорного, а я сам иду, сохраняя достоинство. Да и никакой я не ее кот, я свой собственный кот.

А вот Разиня — моя. И нет ничего странного в том, что иногда мне приходится и претерпеть от нее. Человека тоже может боднуть коза, так что же ему, человеку, из-за этого не считать козу полезным домашним животным? А что двуногих нам еще приручать и приручать, так это дело обыкновенное. Дайте время, приручим. Коза небось тоже не сразу приручилась.

Ну, прошли мы въездной контроль, повеяло на меня местными запахами. Благодать! Пахнет чужепланетной пылью, земным пыреем и, кажется, Эвольвентой. Эй, двуногое недоразумение, отпусти уже кота! Он погулять хочет. Только, чур, покорми сперва!

Не тут-то было. Как только рассталась Разиня с Дылдой, Сушеным Подлещиком и прочими двуногими придатками к нашему космолайнеру, так ноги в руки — и в гостиницу. Глаза у нее при этом, как у Эвольвенты в брачный период, и неспроста: у Разини шуры-муры с одним пилотом, что ходит в рейсы к Фомальгауту. Иной раз случается, что дни отдыха пересекаются у них именно здесь, на Мю Цефея. «Случается» — это, по-моему, от слова «случка». И весьма бурная, я вам доложу.

Мне — тьфу! Это их дело. Я даже использую его в своих целях: поднимаю мяв, как только эти двое начинают предаваться блуду. Ну и, натурально, меня выгоняют вон, а мне того и надо. Разиня знает: я вернусь, как только покончу со своими делами. Еще ни разу не опоздал к очередному рейсу, между прочим! Ну просто добропорядочный корабельный кот. А я никакой не корабельный — я свой собственный. Захочу — уйду. Обязан я кому, что ли? Ни в коем случае. Имею полное право уйти. А не ухожу, потому что не слабоумный.

В этот раз искомого Разиней пилота на планете не оказалось. Ну-ну. Мне что, я иду себе и в ус не дую. Встречные языками щелкают: «Ух ты, какой зверь! А морда-то!..» Разиня в расстроенных чувствах. А я не упираюсь, не ору и вообще не позволяю себе никакого своеволия, потому что в данный момент толку в нем нет.

В гостиничном номере — иное дело. Обнюхал я все предметы, как заведено, а уже потом голос подал. Как раз, по моим расчетам, Разиня слегка успокоилась и не станет швыряться в меня разными предметами. Так и вышло. Но и мяв мой ей поперек души. Добился: покормила она меня, а когда я поел, но не замолчал — обругала в сердцах и выпустила за дверь. Вот как надо. Учитесь! А впрочем, кому я это говорю! Только очень глупый кот не умеет пользоваться двуногими.

Коридор, холл — и вот я уже на воле. Небо серое, висит в нем кирпично-красное солнце — Гранатовая, видите ли, звезда — и на нервы действует, но я к такому уже привык. Галопом выбрался из человеческого муравейника, травки пожевал, обхожу неспешно территорию. Эй, подружка, где ты?

Неудача. Нашлась Эвольвента, а при ней выводок котят, и она на меня смотреть не хочет. Один котенок меня за хвост лапой тронул, а я стерпел. Как знать, вдруг он мой отпрыск? Окрас, во всяком случае, похож: черный тигровый. А Эвольвента шипит! Конечно, кошки украшают жизнь, но даже лучшие из них чересчур подвержены эмоциям. Пришлось сделать вид, что не огорчен, и потрусить обратно. Ладно, переживем.

Вернулся. В гостиничном холле изобилие двуногих — кто просто так сидит, а кто тянет из стакана через соломинку какую-то отраву. Обратили на меня внимание, а коту тоже иной раз хочется покрасоваться, пусть даже перед низшими существами. Только я лег на ковер у всех на виду, как — бац! Конкурент.

Рыжий и крупный, хотя не крупнее меня, конечно. И тоже небось считает эту территорию своей, несмотря на то, что она моя. Ладно уж, когда я в отсутствии — пользуйся. Но когда я здесь — не попадайся на глаза!

Нахалов учить надо. Вскочил я, издал боевой клич. В ответ конкурент заорал премерзостно. Хвостом себя по бокам хлещет. Но я же вижу: трусит рыжий перед мэйн-куном и удрать готов, только не с позором. Ну так и быть, поори, но, чур, недолго!

Краем глаза вижу: двуногие зашевелились, заерзали азартно на табуреточниках. Табуреточник — это что-то местное, живое. Выглядит как массивная табуретка, умеет лениво передвигаться, перебирая толстыми гнутыми ногами, но больше стоит в неподвижности, а когда двуногий садится на него — принимает форму, удобную седалищу. В местных гостиницах ни стульев, ни кресел отродясь не водилось. Зачем они, если на планете водятся табуреточники?!

У двуногих плебейское развлечение — поглазеть, как два высших существа будут выяснять отношения. Портье недоволен, но на него рукой махнули. Подначки с трибун пошли:

— Эй, тигровый, в челюсть его!

— Не робей, рыжий, встречай прямым справа! Дави верзилу!

— За ухо его куси!

— Ставлю три к одному на тигрового!

— Еще чего! Ставь пять к одному, тогда подумаю.

— В угол зажимай! Эй, секунданты рыжего, приготовьте полотенце! Кажется, это называется у них чувством юмора. Двуногие вообще склонны задирать нос, но своим чувством юмора они особенно гордятся. Было бы чем. К тому же выставлять напоказ свои сильные стороны — вообще глупость. Серьезного врага этим не испугаешь. Да и юмор у них глупый, одно слово — человеческий. Тоже мне, сильная сторона!

Я медленно иду на рыжего. Тот орет, испугать меня думает. Не на такого напал. Двуногие ликуют, предвкушая зрелище.

И вдруг… шуточки и хохот как отрезало, повисли в воздухе проклятья. Это все табуреточники, сколько их было в гостиничном холле, одновременно и не очень-то вежливо стряхнули с себя двуногих и потянулись к выходу. Из людей кто вскрикнул от неожиданности, растянувшись на полу, кто ругается, кто пытается словить убегающего табуреточника, а кто, ничегошеньки не поняв, кричит о землетрясении. Портье призывает к спокойствию, да где там.

Рыжий под шумок удрал. Кинулся я было догнать его и устроить нахалу трепку, но притормозил. Самому любопытно стало. Слыхал краем уха, что такое здесь иногда случается, но сам не видел. Двинулся я за табуреточниками. А они знай себе идут сквозь мембранную дверь, вытянувшись в колонну, а за дверью разбредаются кто куда. И ведь чую: довольны табуреточники жизнью в крайней степени!

Как чую? Вам этого не понять, если вы не кот. Собака еще могла бы понять, они худо-бедно ощущают настроение двуногих. Ну и всяких прочих тоже. С котами им, конечно, не сравниться, куда им, рабам наших рабов.

Увязался я на улице за одним табуреточником и даже о рыжем конкуренте забыл. Идет табуреточник, ногами переступает. По тротуару идет, под механические повозки не лезет. Как я и думал, двинулся он к городским задворкам, но, конечно, не в сторону астровокзала, а поближе к дикой природе. А навстречу ему — глядь! — сразу несколько табуреточников. И откуда только взялись? Вовсю поспешают. Притормозили возле моего, молча посовещались о чем-то — и чуть ли не галопом к гостинице! В дверь ломятся. Мембранная дверь с них пыль счищает, так что портье даже не шевелится — знает, что новые сидячие места в протирке не нуждаются. А по какой причине произошла замена «мебели» — то портье не интересует. Мол, так и надо. Дурак.

Подошел я тогда к табуреточнику, понюхал его, вибриссами потрогал да и потерся о его ножку, устанавливая контакт. Мысли его уловил и все понял. Не мы одни используем двуногих, в то время как те уверены, что это они используют нас. Табуреточники поступают так же, только их не миска с кормом интересует, а эмоции двуногих. Уважаю! Не конкуренты они нам, коли жаждут от двуногих того, в чем мы не нуждаемся. Подпитается табуреточник эмоциями какого-нибудь туриста, присевшего на него отдохнуть, насытится да и пойдет себе усваивать корм, телепатически дав понять собратьям: занимайте, мол, мое место. А некоторых из них двуногие увозят на другие планеты, чтобы и там было на чем посидеть, так что табуреточники мало-помалу распространяются по Вселенной. Совсем как мы.

«Привет, сиденье», — невербально сообщаю я табуреткоподобному собрату, и он отвечает мне:

«Привет, хвостатый. Спасибо тебе».

Я сразу понял, за что спасибо. Ну какие могут быть эмоции у двуногих, ожидающих чего-то в холле? Ленивые, вялые. Никакой питательности для представителей местной цивилизации ходячих табуреток. То ли дело буря эмоций под шоу, которое устроили мы с рыжим! Это же для табуреточников истинный пир, деликатесы в огромном количестве!

Ну и пожалуйста. Один раз не жалко.

«Как насчет регулярных выступлений?» — деловито интересуется табуреточник, уловив мои мысли.

«Рассмотрим, — отвечаю я тактично, но уклончиво. — Вообще-то мой народ уважает регулярность только в еде и сексе».

«Согласен и на нерегулярные, — телепатирует он. — Размер и форму оплаты обговорим позже».

И побрел себе в свою сторону, пошатываясь от сытости, а я побрел в свою.

Нахлынула было досада — и прошла. Ну в самом деле, неужели мы, кошачьи, одни такие? Другим вот тоже хватило разума воспользоваться двуногими. И знаете, я уверен, что нам с табуреточниками хватит ума поделить взимаемую с двуногих пользу к обоюдному удовольствию. И даже многократно преумножить ее, как водится у всех разумных. Но это потом. Сейчас главное то, что мы нашли и поняли друг друга.

А двуногие пусть себе ищут братьев по разуму, почем зря бороздя галактические просторы. Вряд ли они когда-нибудь найдут братьев по такому, с позволения сказать, разуму, какой у них.

Да им, по-моему, и не надо.

Алексей Калугин Третья попытка

Лот номер двести восемьдесят шесть! Астероид М-18-Альфа с залежами никелевой руды! — ведущий торги щелкнул пальцами, и по залу прокатился густой, упругий звук гонга. — Прошу! Делайте ваши ставки, господа! Вершигоров растерянно хлопнул глазами, раскрыл рот и произнес: — А… Ведущий тут же упал грудью на трибуну и вытянул указующий перст в направлении Вершигорова: — Я вижу, господин из первого ряда готов сделать первую ставку! Ну же, уважаемый! Включайте свой идентификационный планшет!.. Итак, сколько?..

Не в силах вымолвить ни слова, Вершигоров только головой затряс.

— Жаль, — с видимым разочарованием ведущий убрал длинный палец, которым, казалось, собирался выковырнуть Вершигорова из кресла.

Раздался мелодичный звуковой сигнал, и на огромном экране за спиной ведущего возникли сначала бегущие по кругу зеленые полоски, а затем надпись: «Система Венор-4. 1 год».

— Представитель системы Венор-4 предлагает провести разработку полезных ископаемых на астероиде М-18-Альфа, а затем уничтожить его ровно за один галактический год! — ведущий вскинул руку. — Напоминаю! Астероид М-18-Альфа находится вблизи транспортной магистрали Киу-66 и представляет собой потенциальную угрозу тем, кто выбрал для путешествия этот маршрут. Поэтому мне хотелось бы, чтобы кто-то предложил решить эту проблему за более короткий срок!

Вновь прозвучал уже знакомый Вершигорову сигнал. Зеленые полоски пробежали по экрану круг, и на нем появилась новая надпись: «Федерация Краутон. 10 месяцев + 8 дней».

— Замечательно! — щелкнул пальцами ведущий. — Представитель Федерации Краутон предлагает решить проблему за 10 месяцев и 8 дней! Напоминаю, господа, залежи никелевой руды на астероиде М-18-Альфа оцениваются специалистами в одну тысячу двести восемьдесят семь стандартных галактических трудодней! Так что все ваши затраты окупятся сторицей! Итак, кто сделает новую ставку? Кто меньше, господа?

В том, что происходило вокруг, Вершигоров выделил три момента, которые смущали его. Первый: он никогда прежде не посещал аукциона, а потому даже понятия не имел, как себя вести. Второй: он сидел на самом заметном месте в первом ряду, но одет был при этом в домашний полосатый халат, здорово полинявший за годы безупречной службы, с вытертыми до прозрачной сеточки локтями, а на ногах его красовались зеленые домашние шлепанцы с дыркой, из которой вызывающе торчал большой палец правой ноги. И, наконец, третье: ведущий торгов, хотя и стоял на двух ногах, оказался покрыт крупной зеленой чешуей, челюсти его были вытянуты и уплощены на манер утиного клюва, глаза — желтые, с вертикальными зрачками, а по голове и открытой части спины тянулся широкий кожаный гребень, поднимающийся всякий раз, когда голос ведущего закипал от переполнявших его эмоций.

Впрочем, последние два пункта вскоре отпали. Осмотревшись, Вершигоров смог убедиться, что зал заполнен существами, многие из которых имели куда более причудливую внешность, нежели ящерооб-разный ведущий. Были среди присутствующих и человекообразные особи, но почти все они отличались необычным цветом кожи, варьирующимся в пределах от бледно-розового до темно-лилового, странной формой ушей, непривычным разрезом глаз или чудны ми предметами, которые использовались в качестве украшений. Что же касалось одежды, то на некоторых и вовсе не было ничего, кроме перьев или чешуи. По сему поводу Вершигоров решил, что его халат не особо выделяется на общем фоне. А обутые в тапки ноги он на всякий случай спрятал под кресло.

Вершигоров никак не мог взять в толк, что же он тут делает. Ему доводилось слышать слово «аукцион». Он знал, что на аукционе можно что-то купить или что-то продать. Как правило, очень дорогие вещи. Но о том, как именно это происходит, Вершигоров имел весьма смутное представление. Он предполагал, что личности на аукционах собираются весьма своеобразные, экстравагантные. Но все же не настолько странные, как те, что заполняли зал.

И самое главное — Вершигоров понятия не имел, как он тут оказался!

Именно это крайне неприятное чувство, на научном языке именуемое ретроградной амнезией, а на всем понятном — «память отшибло», — очень мешало Вершигорову просто встать и покинуть зал. Кто знает, может быть, его сюда специально зачем-то пригласили? И, наверное, не каждого усадят на почетное место в первом ряду. Да и зеленый ведущий то и дело искоса посматривал на Вершигорова, как будто ждал от него не то откровения, не то безумства.

— Так! Я вижу, свое предложение хочет сделать представитель Кластера-887! — ведущий вытянул длинную тонкую руку, указывая в самый конец зала. — Ваше слово!

Звуковой сигнал — и на экране за спиной ведущего появилась новая информация.

— Девять месяцев и три дня! Замечательно! Похоже, что за этот лот борьба предстоит нешуточная! Кто меньше, господа?.. Кто меньше?.. — Звуковой сигнал! — Девять месяцев ровно! Представитель Эф-Содружества!.. Кто меньше?..

Немного пообвыкнув и убедившись, что он никого своим внешним видом не шокирует, Вершигоров почувствовал себя увереннее. Вопрос о том, как и почему он здесь оказался, по всей видимости, в скорости разрешится. А раз уж случилась такая оказия, нужно пользоваться случаем. Кто знает, когда еще выпадет возможность на настоящем аукционе побывать. А в том, что аукцион богатый и знаменитый, у Вершигорова не возникало сомнений. Все о том говорило: и убранство зала, и его техническое оснащение, и ловкий ящеропо-добный ведущий, и весьма специфическая публика. Да и сами торги… Надо полагать, далеко не на каждом аукционе участникам предлагают купить астероид.

— Кто готов предложить меньше девяти месяцев за астероид М-18-Альфа, господа?.. Ну же!.. Напоминаю: запасы никелевой руды на астероиде М-18-Альфа оцениваются в одну тысячу двести восемьдесят семь стандартных галактических трудодней!

Чешуйчатый пел свою песню, но разноперые участники аукциона не торопились — сидели, притихшие, и делали вид, что внимательно изучают свои идентификационные планшеты.

Дабы не выделяться, Вершигоров тоже взял в руки планшет, лежавший у него на коленях. В центре воспроизводилась информация с большого экрана. По верху тянулась лента крупных желтых букв: ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ/СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА. В самом низу экран перечеркивали две шкалы — зеленая и красная. Красная была разбита на деления, как ученическая линейка. Только вместо сантиметров и миллиметров на ней обозначались годы, месяцы и дни. На зеленой стоял бегунок, острым концом указывающий на отметку «9 месяцев» красной шкалы. Бегунок призывно подмигнул Вершигорову, и тот протянул к нему палец.

— Девять месяцев — раз!.. Девять месяцев — два!.. — Ведущий поднял руку и выдержал многозначительную паузу. — Девять месяцев!..

Вершигоров прижал бегунок пальцем и решительно перевел его в крайнее левое положение. Гонг!

— Три?.. — чешуйчатый запнулся, удивленно посмотрел на лежавший перед ним планшет, потыкал пальцем в какую-то кнопку и недоуменно потряс головой. — Три дня? — Он обернулся и посмотрел на большой экран, чтобы убедиться в том, что не ошибся. — Три дня? — он окинул притихший зал недоумевающим, растерянным взором. — Представитель планеты Земля предлагает три дня за астероид М-18-Альфа? — Он оперся руками о края трибуны, лег на нее грудью и пристальным, немигающим взглядом, как умеют только рептилии, посмотрел на Вершигорова. — Я правильно вас понял?

Вершигоров глянул в свой планшет. Последняя загоревшаяся на нем надпись гласила: «Планета Земля. 3 дня».

— Все верно, — кивнул он ведущему.

— Вы уверены, — озадаченно вывернул голову чешуйчатый, — что за три дня возможно забрать всю руду с астероида, а затем распылить его?

— Почему же нет? — улыбнулся Вершигоров. — Если никто не будет мешать…

Публика в зале возбужденно загудела. Кто-то одобрительно свистнул.

— И вы готовы предоставить устроителям аукциона проект трехдневного освоения астероида М-18-Альфа? — продолжал давить на Вершигорова зеленый.

Вершигоров задумчиво потеребил кончик носа. Понятное дело, никакого проекта у него и в помине не было. Он вообще не понимал, о чем идет речь. Но признаваться в этом не хотелось. Поэтому он гордо вскинул голову и громко произнес:

— Готов!

Ведущий ошарашенно высунул раздвоенный язык.

Публика в зале взорвалась восторженными аплодисментами.

Вершигоров довольно улыбнулся. Пусть всего на пару минут, но ему удалось оказаться в центре внимания. И не во дворе, среди любителей домино и пива, а в окружении участников элитного аукциона!

Неожиданно откуда-то слева выскользнул невысокий, худосочный типчик, одетый в лиловое трико, с тремя розовыми перышками, торчащими на самой макушке лысой головы. Прижимая локтем планшет, лиловый подбежал к ведущему и что-то быстро зашептал ему в прикрытое кожаной складкой ушное отверстие. При этом оба косились на Вершигорова.

Все, подумал Вершигоров, сейчас меня отсюда выставят. И ему вдруг отчего-то сделалось неимоверно грустно. То, что происходило сейчас, было, наверное, самым захватывающим приключением в его не сказать чтобы совсем уж безнадежной, но в целом тусклой жизни.

Выслушав лилового, ведущий коротко кивнул, поднял руку и щелкнул пальцами.

По залу поплыл протяжный гул. А с экрана за спиной ведущего пропали все надписи.

— Господа! Торги по лоту номер двести восемьдесят шесть признаны недействительными!

По залу прошел недовольный гомон.

— Повторные торги по этому лоту состоятся на следующей неделе! О точной дате будет сообщено отдельно!

Изображая досаду, Вершигоров щелкнул пальцами и крутанул головой.

— Они всегда так, всегда, — зашептало, а может быть, забулькало сидевшее справа от Вершигорова существо, отдаленно напоминающее сиреневого осьминога с широкой клоунской улыбкой и длинным слоновьим хоботом. — У них такая тактика, — осьминог дружески положил одно из своих щупалец Вершигорову на руку. — Зажимают все перспективные проекты. Не далее как на прошлой неделе…

К сожалению, Вершигорову так и не удалось узнать, что же произошло на прошлой неделе. Лиловый с тремя перышками сбежал с трибуны, подскочил к Вершигорову, крепко ухватил его за локоть и со словами: «Пойдемте со мной, господин Вершигоров, я вам все объясню», — повлек его к выходу.

Вершигоров едва успел кивнуть на прощание сиреневому осьминогу.

Едва поспевая за лиловым, Вершигоров покинул зал, прошел по широкой галерее, украшенной монументальными голографическими панно, изображающими, как можно было понять, различные варианты эволюции разумных существ, свернул в коридор, освещенный парящими под потолком большекрылыми бабочками, и вошел в просторный кабинет. Или, скорее, небольшой зал для совещаний. Дальняя стена была прозрачной — за ней по бледно-зеленому небу плыли пушистые белые облака. На других стенах были развешаны плоские экраны, каждый из которых выдавал какую-то визуальную информацию. Вершигоров сразу же узнал ящерообразного ведущего, экспрессивно размахивающего руками и беззвучно разевающего безгубый рот. Больше всего Вершигорову понравилось, как ловко, не прекращая говорить, зеленый время от времени облизывал свои выпученные глаза длинным раздвоенным языком. Как будто протирал от пыли. Хотя, может быть, так оно и было?

В центре комнаты стоял большой овальный стол на тонких металлических ножках, с прозрачной столешницей. На столе, как и полагается, находилась оргтехника — экраны, экранчики, пластиковые коробочки со множеством щелей и ящички с кнопочками. Вокруг стола — с дюжину прозрачных кресел необычной конструкции. Вершигоров никогда прежде не видел столь причудливой мебели, а потому решил, что именно такая форма называется эргономичной.

Два человека сидели по разные концы стола и без особой приязни посматривали друг на друга. Один был японец. Лет пятидесяти, с гладко зачесанными назад темными волосами, прикрытыми капроновой сеточкой, в маленьких очочках с круглой оправой, с тоненькой ниточкой усиков на губе — ну, просто классический представитель среднего класса Страны восходящего солнца. К тому же и одет он был в темно-синее кимоно с золотыми рыбками. Вершигорову нравились японцы, поэтому он приветливо улыбнулся человеку в кимоно. Японец тут же вскочил, сложил руки на животе и низко поклонился. Второй же окинул Вершигорова холодным, надменным взором и в знак приветствия едва заметно наклонил голову. Он казался моложе японца и, несомненно, относился к европейскому типу. Одет он был в серые брюки и кремовый блейзер с клубной эмблемой на груди.

Еще в зале находился гуманоид, родиной которого никак не могла быть планета Земля. Он был невысокого роста и очень, очень тучен. Ярко-малиновый френч с золотыми пуговицами и позументами с трудом сходился на круглом животе. Его одутловатое лицо с обвисшими щеками и выпученными водянистыми глазами показалось Вершигорову похожим на голову селедки, что в красивой селедочнице возлежит на праздничном столе, сбрызнутая подсолнечным маслом и прикрытая тонко нарезанными колечками репчатого лука. Оттопыренные складчатые уши малинового также наводили на мысль о жабрах.

Сопровождавший Вершигорова лиловый тут же подскочил к малиновому и что-то тихо зашептал ему в ухо. Малиновый внимательно слушал, кивал и время от времени поглядывал на Вершигорова. Взгляд у него при этом был совершенно невыразительный. Как у рыбы.

Вершигорову надоело ждать, когда ему предложат сесть. Он подошел к столу и сел в прозрачное кресло. Ровно посередине между приветливым японцем и надменным европейцем. Откинулся на спинку кресла. Удобно. Постучал пальцами по прозрачной столешнице. В глубине сознания шевельнулся вопрос: что я тут делаю? И почему все молчат?

Выслушав лилового, малиновый похлопал его по плечу, и тот удалился.

Малиновый подошел к столу, занял место напротив Вершигорова, сложил руки на груди и поочередно, словно оценивая по каким-то одному ему понятным критериям, посмотрел на каждого из присутствующих.

Японец улыбнулся.

Европеец нервно дернул плечом.

Вершигоров положил на стол идентификационный планшет, который прихватил из аукционного зала.

— Вы действительно собирались принять участие в торгах? — спросил его малиновый.

— А почему нет? — вскинул брови Вершигоров. — Раз уж меня сюда пригласили…

Он умолк, не закончив фразы. Потому что понятия не имел, как она должна быть закончена.

— И вы собирались приобрести астероид на условиях добычи всех его полезных ископаемых в течение трех дней?

Вершигоров подумал. И почему-то решил, что лучше будет уйти от прямого ответа.

— Ну, в общем, что-то вроде того.

— Восхитительно! — всплеснул пухленькими ручками малиновый.

— Спасибо, — смущенно улыбнулся Вершигоров.

— Вы хотя бы представляете себе технологию добычи полезных ископаемых на астероидах? — малиновый навалился животом на край прозрачной столешницы. — Практически в условиях открытого космоса?

— Нет, — честно признался Вершигоров.

— Тогда — почему?

Малиновый всем своим видом олицетворял недоумение.

Вершигоров улыбнулся и прищурил левый глаз.

— А, так!

— Так? — растерянно повторил малиновый.

— Ну да! — подтвердил Вершигоров, молодецки хлопнул в ладоши и широко раскинул руки в стороны.

— Хорошо, — малиновый быстро провел кончиками пальцев по лбу. — Я ничего не понял, но не об этом сейчас речь, — он выпрямился, одернул френч, приосанился. — Меня зовут У-Фар. Я представляю кластер Шен-2-12. И являюсь одним из распорядителей Галактического аукциона, на который вы приглашены. Слева от меня — господин Осино Курамото из Японии. В Осаке у него свой небольшой бизнес.

— Зажигалки, мундштуки, пепельницы, портсигары и прочие аксессуары для курильщиков, — вставил японец и поклонился так, что едва не коснулся лбом стола.

— Справа — господин Томас Уильям Тревес-третий из Великобритании.

— Сэр Тревес-третий, — поправил У-Фара англичанин.

— Насколько мне известно, сэр Тревес занимается живописью, — улыбнулся англичанину У-Фар.

— Прежде занимался. Но не снискав больших успехов на этом поприще, оставил его. Сейчас я иногда даю уроки изобразительного искусства учащимся Тэйнчестерского частного пансиона.

— Замечательно, — кивнул У-Фар. — Ну, а прямо передо мной сидит господин Анатолий Вершигоров из России. Господин Вершигоров живет в Москве и трудится в сфере услуг.

— Я слесарь, — объяснил Вершигоров. — Работаю в частной фирме «Муж на час».

— Вы занимаетесь оказанием интимных услуг? — с интересом посмотрел на Вершигорова англичанин.

— Нет, я краны ставлю и унитазы меняю, — обиделся Вершиго-ров. — Дамочкам, у которых мужья с этим сами справиться не могут.

— Простите, меня ввело в заблуждение название, — извинился сэр Тревес.

— Господин Вершигоров! — поднял руку У-Фар. — Сейчас я хотел бы перейти к вопросу, ради которого мы здесь собрались.

— Да-да, очень, очень интересно, — быстро закивал японец. — Я давно уже об этом думаю.

— И что? — посмотрел на японца сэр Тревес.

— Никаких идей, — застенчиво улыбнулся Курамото.

— А мне кажется, нас похитили инопланетяне, — сказал Вершиго-ров.

На самом деле он так не думал. Но хотел, чтобы на него тоже обратили внимание.

У-Фар сделал вид, что не услышал последнюю реплику.

— Прежде чем оказаться в этой комнате, все вы успели побывать в зале, где проводится аукцион, — продолжил малиновый. — Мы решили, что это позволит вам сразу, так сказать, с головой окунуться в атмосферу нашего предприятия. Но, признаюсь честно, — У-Фар бросил косой взгляд на Вершигорова, — не ожидал, что кто-то из вас примет участие в торгах, даже не ознакомившись с правилами аукциона.

— Да и так все ясно, — пожал плечами Вершигоров. — Ведущий кричал «Кто меньше?», вот я и выбрал самую маленькую цифру из тех, что предлагались.

— Для того, чтобы выиграть торги, нужно не просто обозначить самый маленький срок, но и поддержать свое предложение реальным, тщательно проработанным проектом, — объяснил У-Фар.

— Ну, если надо, я могу и проект предложить, — уверенно заявил Вершигоров.

— Для добычи никелевой руды на астероиде? — недоверчиво прищурился У-Фар.

— Ну да, — кивнул Вершигоров.

— Вы же понятия не имеете о том, как это делается!

— Ну и что?

У-Фар растерянно хлопнул ушами.

— Вы знаете, — медленно произнес он. — Я, кажется, начинаю что-то понимать… — он посмотрел на японца. — Вы согласны с тем, что сказал господин Вершигоров?

— Целиком и полностью, — привстав, вежливо поклонился Кура-мото сначала У-Фару, затем Вершигорову. — Когда я начинал свой бизнес, я понятия не имел о том, как устроены зажигалки. А сейчас моя продукция продается по всей Японии и, смею полагать, пользуется успехом. Уверяю вас, У-Фар-сан, можно добиться совершенно невероятных результатов, если взяться за дело с умом и желанием.

— А вы, сэр Тревес?

Англичанин гордо вскинул подбородок.

— Истинный британец для родины и королевы готов сделать невозможное.

— Та-ак…

У-Фар задумчиво постучал пальцами по крышке стола.

— Простите, сэр, — обратился к нему Томас Уильям Тревес-третий. — Вы хотите продать нам астероид?

— Нет-нет! — протестующе взмахнул рукой У-Фар. — Речь идет не об астероиде. Все намного — намного! — сложнее. На торги выставляется планета Земля.

— Наша Земля? — уточнил на всякий случай Вершигоров.

— Именно, — подтвердил У-Фар.

— Понятно, — сказал Вершигоров.

— И с чем же, позвольте спросить, это связано? — полюбопытствовал сэр Тревес.

— С тем, что команда разработчиков последней версии развития вашей планеты не справилась с поставленной задачей. Некоторое время назад они запросили две тысячи лет на воплощение в жизнь своего проекта, но, увы, потерпели фиаско.

— И теперь они выставляют Землю на продажу? — спросил Кура-мото.

— Не они, — отрицательно махнул рукой У-Фар. — Галактический аукцион. Задача нашей организации не сводится к получению прибыли, цель — наиболее рациональное и продуктивное использование ресурсов Галактики. Мы проводим торги, чтобы выявить наиболее удачные проекты развития тех или иных объектов. Это могут быть как отдельные небольшие космические тела (астероиды и кометы), так и целые звездные системы.

Планета Земля будет выставлена на продажу уже в третий раз. Кураторы проекта «Земля 1.0» сами отказались от него, когда развитие цивилизации на вашей планете пошло совершенно не в том направлении, которое было запланировано. Планету выставили на торги и передали победителям, предложившим проект «Земля 2.0». Под реализацию проекта «Земля 2.0» отводилось две тысячи лет. По истечении этого срока Земля должна была стать процветающей планетой, без войн и катастроф, где все люди живут в достатке и радости. В соответствии с планом «Земля 2.0» вы сейчас уже должны решить все проблемы экологии и здравоохранения, суметь обеспечить все население едой и доступным жильем. К началу третьего тысячелетия проекта «Земля 2.0» люди должны были создать подводные и летающие города, освоить Солнечную систему и выйти за ее пределы, а наука и культура достичь невиданного расцвета, — У-Фар тяжело вздохнул и опустил голову. — К сожалению, схемы и методы, отлично зарекомендовавшие себя на других планетах, на Земле почему-то дали сбой. Кураторы проекта «Земля 2.0» долгое время держали это в тайне от Галактического аукциона, пытаясь выправить ситуацию собственными силами. Чем все это закончилось, вам известно лучше меня. Нескончаемые войны, эпидемии, экологические катастрофы, следующие одна за другой, вместо развития науки — гонка вооружений, вместо культуры… сами знаете что. О той пародии на демократию, что вы создали, даже и говорить не хочется. Земля находится на грани гибели. Ситуация настолько нестабильна, что катастрофа может произойти в любой момент из-за сущей мелочи. Какой-нибудь техник повернет не тот кран — и все…

Всесторонне изучив ситуацию, сложившуюся на вашей планете, Галактический аукцион пришел к выводу, что проект «Земля 2.0» должен быть немедленно свернут, а сама планета выставлена на торги. Вот такая ситуация, господа.

У-Фар сложил руки на груди, шевельнул ушами и поджал губы.

На какое-то время в зале воцарилась тишина. Может быть, напряженная, а скорее, гробовая.

— Так, значит, это правда, — медленно изрек Вершигоров.

— Что именно? — озадаченно наклонил голову к плечу У-Фар.

— Жидомасонский заговор! — Вершигоров что было сил хлопнул ладонью по столу. — Секты и ложи! Тайные советники вождей! Все это они! — Вершигоров вскинул руку и затряс указательным пальцем, обращенным на У-Фара. — Ваши кураторы!

— Да помилуйте, господин Вершигоров! — умильно сложил руки перед собой У-Фар. — Ну какой заговор? Какие еще масоны? Кураторы проекта «Земля 2.0» не ставили перед собой цели захватить господство над людьми.

— Это вы так говорите!

— Да если бы нам было нужно мировое господство в пределах одной отдельно взятой планеты, мы бы решили эту задачку в кратчайшие сроки. С нашими-то возможностями!

— Он прав, — посмотрев на Вершигорова, кивнул Тревес.

— Все равно я ему не верю, — набычился Вершигоров.

— Простите, У-Фар-сан, — привстав, поклонился японец. — Вы сказали, что Земля снова будет выставлена на торги. Чем это грозит нам, жителям?

— Абсолютно ничем, — как фокусник, развел руки в стороны У-Фар. — Никто не собирается забирать у вас планету. Как жили, так и будете жить на ней. Претенденты на победу в торгах обязаны предложить проект, который поможет жителям Земли быстро решить все самые болезненные проблемы, в которых они погрязли к финалу реализации проекта «Земля 2.0»… Однако есть одно маленькое «но».

— Вот, — негромко произнес сэр Тревес и тихонько стукнул пальцем по столу. — Именно этого я и опасался.

— Кураторы проекта «Земля 3.0» получат право определять некоторые направления развития цивилизации планеты Земля. Естественно, не ущемляя при этом интересов коренного населения.

— Это как же? — саркастически усмехнулся Вершигоров.

— Например, кураторы могут снизить до минимума интерес землян к освоению космоса. Или отложить на более поздний срок отказ от любых религиозных доктрин. Это никак не скажется на уровне жизни населения Земли, но поможет кураторам реализовать какие-то другие проекты.

— Не вам решать, когда нам в космос выходить! — шарахнул кулаком по столу возмущенный до глубины души Вершигоров.

— В этом я с вами согласен, — кивнул Вершигорову сэр Тревес.

— Я тоже, — поклонился почтительно Курамото.

— Я привел это в качестве примера, — У-Фар поднял руки в успокаивающем жесте. — Может быть, кураторы нового проекта, наоборот, захотят предложить вам форсированную космическую программу. Пока я и сам не знаю, какой проект одержит победу на предстоящих торгах. Но в любом случае Галактический аукцион будет строго следить за тем, чтобы интересы коренных обитателей планеты Земля никоим образом не ущемлялись.

— Извините, господин У-Фар, — обратился к малиновому сэр Тре-вес. — Судя по тому, с какими итогами пришла Земля к завершению предыдущего проекта, на вашу бдительность нельзя полагаться.

— Скажу вам по секрету, — У-Фар положил обе руки на стол и доверительно понизил голос: — Прежде еще ни одна планета не выставлялась на торги третий раз. Повторно — и то редкость. Но третий раз! — У-Фар вскинул руки. — Это почти катастрофа всей нашей системы! Которая прежде считалась практически безупречной. Так что за реализацией проекта «Земля 3.0» следить будут очень пристально.

— Честно говоря, господин У-Фар, верится с трудом, — слегка покачал головой сэр Тревес. — Складывается впечатление, что, совершив серьезный просчет, вы теперь пытаетесь замести следы.

— Или найти стрелочника! — выкрикнул Вершигоров.

— Друзья мои, — улыбнулся снисходительно У-Фар. — Для того, чтобы, как вы выражаетесь, замести следы, нам достаточно просто оставить все как есть. И вы уничтожите сами себя быстрее, чем кто-либо успеет понять, что там у вас вообще происходит. Поверьте, мы в самом деле серьезно обеспокоены сложившейся ситуацией и очень хотим вам помочь.

— А вам не кажется, что это не совсем правильно, — подал голос японец. — Навязывать жителям планеты некий проект, о котором они даже представления не имеют.

— Ну, вообще-то, наши политики именно так и поступают… — заметил Вершигоров.

— Я говорю сейчас не о земных политиках, а о руководстве Галактического аукциона, — японец чуть-чуть поклонился У-Фару. — Если вы готовы играть по-честному, почему бы вам не предложить свою помощь открыто?

— Чтобы в итоге нас обвинили в жидомасонском заговоре? — грустно улыбнулся У-Фар. — Как подсказывает наш опыт, господин Ку-рамото, коренные обитатели планеты в целом готовы принимать открытую помощь от кураторов, но при этом они уверены, что у пришельцев есть какие-то тайные планы. И рано или поздно подобное непонимание перерастет в открытый конфликт. Лучше, если раньше, пока аборигены еще не получили в свои руки технологии, которые позволят им уничтожить не только кураторов, но и самих себя. И тем не менее мне понятна ваша озабоченность. Именно поэтому вы здесь.

— Мы будем присутствовать на торгах в качестве наблюдателей, — догадался сэр Тревес.

— Нет, — сделал отрицательный жест У-Фар. — Мы хотим предложить вам самим принять участие в торгах.

Англичанин непонимающе посмотрел на У-Фара. Затем перевел удивленный взгляд на Вершигорова. Тот, в свою очередь, оценивающе посмотрел на Курамото. Японец встал и низко поклонился У-Фару.

— Благодарю за оказанное доверие, У-Фар-сан.

— Постойте, постойте! — нервно постучал пальцами по краю стола сэр Тревес. — Господин Курамото, если я правильно понял, вы занимаетесь производством зажигалок.

— И других аксессуаров для курильщиков, — добавил японец.

— Замечательно. Но разве это дает вам право решать судьбу всей планеты?

— А кто ее должен решать? — спросил Вершигоров.

— Ну, я не знаю, — растерялся не ожидавший такого поворота англичанин. — Кто-то, кому доверяют.

— Например?

— В Англии есть королева.

— А у нас — нет.

— У вас есть президент.

— Ну и что?

— И тем не менее, — англичанин перевел взгляд на У-Фара. — Мы, трое здесь присутствующих, не политики, не известные общественные деятели и даже не представители культурной элиты. Огромным состоянием, как я понимаю, никто из нас также не обладает. Почему же среди шести миллиардов жителей Земли для участия в аукционе выбрали нас?

— Согласен, выбор был непрост, — слега шевельнул ушами У-Фар. — Но делали мы его, основываясь на четких критериях, разработанных для всех, кто желает принять участие в Галактическом аукционе. Участник не может быть слишком молод или стар. Он не может относиться к какой-либо из элитных групп или сословий. Он должен быть достаточно образован, психически вменяем. И пользоваться уважением тех, кто постоянно с ним контактирует. Политики и государственные чиновники по этой причине сразу отпадают. Нам требуются новые, свежие идеи, способные, если можно так выразиться, вдохнуть огонь в почти погасшее горнило, — У-Фар смущенно кашлянул в кулак. — Надеюсь, вам понятна такая аллегория.

— И вы считаете, что именно мы подходим для этого лучше других? — англичанин скептически поджал губы.

— Полагаю, господин Курамото уже высказал свое мнение на сей счет. А господин Вершигоров?..

— Всегда готов! — пламенным пионерским салютом ответил представителю Галактического аукциона Вершигоров.

— Тем не менее если вы, сэр Тревес, не желаете принимать участие…

— Ну почему же… Я всего лишь высказал разумное, как мне казалось, сомнение. Но поскольку остальные полагают, что эта задача нам по силам, я тоже не собираюсь отсиживаться. В конце концов, такая возможность выпадает раз в тысячу лет.

— В две тысячи! — как Черчилль, показал англичанину два пальца Вершигоров.

— Вот и замечательно, — довольно улыбнулся У-Фар. — Хочу сказать, что в качестве представителей выставленной на торги планеты вы будете иметь преимущество перед остальными участниками — при прочих равных условиях примут именно ваш план.

— Постойте, постойте, — снова постучал по краю стола сэр Тревес. — Допустим, мы разработаем замечательный проект спасения Земли и победим на аукционе. Но мы же не сможем реализовать его собственными силами.

— В случае вашей победы, сэр Тревес, Галактический аукцион обязан оказать вам всестороннюю помощь и поддержку, — У-Фар подошел к стене, сдвинул в сторону плоский экран и достал из открывшейся ниши два идентификационных планшета. Таких же, как и тот, что прихватил с собой из зала Вершигоров. — Здесь вы найдете всю необходимую информацию. А также правила оформления проекта и проведения аукциона, — он передал планшеты англичанину и японцу. — Торги состоятся через десять дней. Поскольку ситуация на Земле критическая, Галактический аукцион определил максимальный срок реализации проекта «Земля 3.0» в семьдесят пять лет. За это время вам предстоит решить все глобальные проблемы и привести свою планету к миру и процветанию.

— А если мы умрем, прежде чем достигнем мира и процветания? — спросил Вершигоров.

— Об этом можете не беспокоиться, господин Вершигоров. Галактический аукцион позаботится о том, чтобы проект не остался без кураторов. Кстати, вопрос о собственном бессмертии вы можете включить в свой проект. С ним я вам помогу лично. Еще вопросы?

Вершигоров понял, что нельзя упускать такой случай. И раз уж У-Фар сам предложил…

— Лунные базы инопланетян существуют?

— Зачем вам это? — удивился У-Фар.

— Для общего развития.

— Нет.

— А как насчет инцидента в Розвелле?

— В Нью-Мехико разбился обыкновенный метеорологический зонд.

— Официальные власти то же самое говорят.

— Ну, а почему они должны говорить что-то другое?

— Ладно, а лох-несское чудовище есть?

— Полагаю, да. Только к этому мы тоже не имеем никакого отношения, — У-Фар поднял руки с открытыми ладонями, давая понять, что берет тайм-аут. — Господа, прежде чем продолжать разговор, вам следует внимательно ознакомиться с содержимым ваших планшетов. С их помощью вы можете задавать мне любые вопросы. И, господин Вершигоров, надеюсь, когда мы снова встретимся с вами через десять дней, вы будете более осмотрительны, чем сегодня.

— Я чуть было не купил астероид, — сообщил Вершигоров жене, вылезая из кровати. — Слышь, Свет?

— Что? — выглянула с кухни жена.

— Я говорю, астероид чуть было не купил.

— Где?

— На Галактическом аукционе.

— А зачем?

— Не знаю, — Вершигоров озадаченно почесал затылок. — Просто захотелось вдруг.

— Дурак ты, Толька, — сообщила жена и скрылась на кухне.

— Да? — Вершигоров посмотрел на себя в зеркало. Повернул голову направо. Налево. — А У-Фар говорит, что я пользуюсь уважением в кругу тех, кто меня знает.

— Чего? — снова выглянула из кухни Светка.

— У-Фар, говорю, считает меня уважаемым человеком.

— Ну да!.. А ты завтракать собираешься?

— Что у нас сегодня?

— Что приготовила. Не нравится — сам готовь.

— Ладно, пойду умоюсь.

Вершигоров сунул ноги в тапки, те самые, что так смущали его на аукционе, прошаркал в ванную, открыл кран с горячей водой и снова внимательно вгляделся в зеркало.

— Ничуть не хуже президента, — Вершигоров ободряюще похлопал себя по щекам. — Только небрит.

И принялся намыливать щеки.

— Толь! — заглянула в ванную Светка. — Тебя к телефону.

— Скажи, чтобы перезвонили. Я бреюсь.

— Иди сам скажи. Это из Японии!

— Откуда? — недоверчиво прищурился Вершигоров. Он быстро смыл мыльную пену и вышел в коридор.

— Слушаю!.. Да, Вершигоров… — прижав трубку плечом, Анатолий махнул рукой выглядывающей с кухни жене — нечего, мол, подслушивать. — Курамото-сан! Доброе утречко… У вас вечер уже?.. Не ожидал, признаюсь, не ожидал… Нет, не ожидал, что мы будем понимать друг друга так же просто, как и на аукционе. Думал, здесь нам переводчик потребуется… Да, конечно, уже просмотрел все материалы и начал обдумывать… Предлагаете встретиться у вас? И билеты уже заказаны?.. Я не против. А как сэр Тревес? С ним вы уже договорились?.. А можно я с собой жену возьму?.. Нет, она ничего в этом не понимает. По большому счету, она вообще ничего не понимает. Но нужна для поддержания духа. И в плане общей морали… Ясно. Значит, договорились… Нет, идей пока никаких нет, зато есть кураж. Хотя… Какой они там максимальный срок под «Землю 3.0» отводят? Семьдесят пять лет, кажется?.. Предлагаю сразу резко сбить цену! Как?.. Мы назовем нашу программу «Девяносто девять дней». Нет, сто не пойдет — круглые цифры всегда внушают сомнение… Не знаю, почему. А вот девяносто девять — как раз то, что надо… Нет, не лет, а дней… Как это не справимся! Справимся непременно! Все. Остальное на месте обсудим. До встречи.

Вершигоров положил трубку на рычаг, наклонил голову и задумчиво постучал пальцами по дверному косяку.

— Ну, что теперь? — выглянула из кухни недовольная жена.

— Собирайся, Светка, — обреченно вздохнул Вершигоров. — В Японию летим.

— Зачем это?

— Мир спасать.

— Дурак ты, Толька! — махнула зажатой в кулаке вилкой Светка.

— Ну, как хочешь, — не стал настаивать Вершигоров. — Только имей в виду, там у них гейши на каждом углу. И, возможно, мне будет не просто совладать с искушением. А потом, когда я стану знаменитым и бессмертным…

— Размечтался! Какая сейчас погода в Японии?

— Ладно, — снисходительно улыбнулся Вершигоров. — Только смотри, чтобы не мешать. Мы делом заниматься будем.

Снова зазвонил телефон.

— Вершигоров! Слушаю!.. А, сэр Тревес! Гутен морген! Вы тоже русский знаете?.. А, это у вас переводчик электронный. То-то я слышу, в нос говорит… Да, конечно, лечу. Уже вещи собирать начал… Мейл от Курамото получили? И что?.. Да, девяносто девять дней. И вас смущает?.. Не управимся? Еще как управимся, если только никто мешать не будет!.. А это уж пусть У-Фар думает, как сделать, чтобы не мешали. Он обещал помочь.

Владимир Михайлов Поле боя

После


Перо Кармака! Перо Кармака! Ответьте Клюву! Перо Кармака…

— Молчат.

— Продолжайте вызывать!

— Ничего нет. Даже фона.

— Уснули они там, что ли?


До


Сколько существуют люди, столько они и воюют. Со временем люди меняются, меняются и войны. Там по-прежнему убивают. Но, как бы это сказать, куда как цивилизованнее. И законы ведения войн становятся все более гуманными.

В частности, в последние годы — лет около двухсот — люди перестали сражаться в местах, где обитает мирное население. Не так чтобы сразу, но с разумной постепенностью. Сначала все миры подписали соглашение, по которому применять оружие запрещалось в радиусе ста километров от любого населенного пункта. Военные решили было, что закон этот относится к множеству юридических актов, которые провозглашаются, но не выполняются вследствие их практической неосуществимости. Но после того как два высоких военачальника, как-то незаметно для самих себя перешедших запретный рубеж и применивших оружие, были разжалованы, уволены из вооруженных сил своих миров и к тому же подверглись запрету поступать на военную службу в любом населенном мире даже в качестве рядовых — после таких неприятностей всем стало ясно: дело это не шуточное, и "Закон об удаленности" не относится к числу тех, которые можно, один раз прочитав, повесить на гвоздик.

А это, в свою очередь, означало, что проблемой становился уже не только исход предполагаемой войны, но, в первую очередь, отыскание такого места в Галактике, где можно было бы, не нарушая закона, скрестить, фигурально выражаясь, свои шпаги. Потому что во всех обитаемых мирах население — где быстрее, где медленнее — неуклонно росло. То есть появлялось все больше населенных мест и местечек, и размещались они так густо, что в каждом стокилометровом круге их насчитывалось уже по несколько пунктов. Так что на любой штабной карте кружки эти, пересекаясь, напоминали старинную кольчугу, выполняя, кстати, ту же роль, что и это древнее средство самосохранения — с той разницей, что теперь сохраняли жизни мирных людей, а не ратников. Военные сердились, дело доходило даже до прямых угроз повесить все оружие на стенку. На это ни одна власть, конечно, не могла пойти: подобное решение означало бы, что из арсенала политиков исчезнут такие действенные средства, как угроза и само применение военной силы — и во что же тогда превратится сама политика? Пришлось спешно искать выход из непростого положения. И, как сказано, кто ищет — тот всегда найдет.


После


— Дракон-восемь, я Гребень, доложите, как идет распаковка номера восемнадцатого!

— Гребень, я Д-восемь. Продолжаем расчистку площадки, готовим паковщик к установке.

— Почему медлите? Отстали от графика на тридцать две минуты!

— Затруднения с расчисткой.

— Жгите! Нечего цацкаться! Мы на войне, подколенный!

— Уже изготовили Желтый вихрь.

— Давайте, давайте побыстрее! Бегом!


До


Решение оказалось неожиданно простым. Мирам, чьи взаимоотношения приводили к неизбежности военного решения, предоставлялось право использовать для противостояния третьи миры.

Первоначально избирались миры, находящиеся лишь в начальной стадии заселения, где одну колонию от другой отделяли сотни, а порой и тысячи километров. Однако на этих мирах уже существовало какое-то подобие самоуправления, представители которого не замедлили поднять гвалт на всю обитаемую Галактику: мы-де теперь люди низшего сорта, чьей безопасностью можно пренебречь. Они взывали к помощи тех миров, от которых отпочковались, и в большинстве случаев такую поддержку получали — если не от властей, то во всяком случае в виде общественного мнения, а это, как известно, могучая сила.

Правительствам пришлось спешно исправлять положение. В новый закон внесли коррективы. Отныне использовать в качестве театра военных действий разрешалось лишь необитаемые планеты, то есть не населенные людьми или иными разумными расами. К счастью для военных, флора и неразумная фауна во внимание не принимались.

Так что теперь достаточно было отыскать такую планету. Это не представляло сложности, ее ведь не заселять собирались, а всего лишь устроить одно, от силы — два решающих сражения. Конечно, требовалось время на подготовку — отыскание подходящего места для исходных позиций каждой армии (их было, как правило, две, но случалось, сходилось и по три, а два раза даже и четыре войска), техническую подготовку к битве — то, что называлось "распаковкой оружия". А после окончания боев — ликвидация мусора, устранение, если возможно, нанесенного природе ущерба, поиск и подготовка к перевозке павших, поскольку ни один мир не допускал, что прах их граждан, отдавших жизнь в интересах родного государства, останется неизвестно где — в глуши, какую даже не во всякий телескоп и увидишь. Военные предлагали, чтобы на месте сражения можно было провести кремацию, и домой доставить лишь компакт-урны с прахом. Но зловредная общественность снова завопила так, что хоть святых выноси, и пришлось возить холодный груз в натуральном виде. Но ради хорошей войны можно пойти и не на такие жертвы!


После


— Перо Гремона, что знаете о соседе справа? У нас нет связи с Кармаком, возможно, волна не проходит. Что вы наблюдаете в западном направлении? Имеете связь с ним?

— Визуальной связи нет, видимо, он еще не добрался до подготовленной позиции, у них была неточность при высадке. Волновая связь не установлена, предполагаю, густые насаждения мешают…

— Гремон, куда вы к черту девались? Я вас больше не слышу!

— …веление… краща… лух…

— Гремон, поднимите Ласточку, пусть посмотрит сверху. Пора уже переходить к монтажу!

— …люв… шенно… неслы… ее…

— Просто идиотизм какой-то! Как тут можно нормально командовать?


До


Эта война, как и всякое серьезное дело, началась с разведки. В задачу разведки входил поиск подходящего поля боя. Объединенной разведки обоих миров, собиравшихся сразиться не на живот, а на смерть (разумеется, не на полную смерть, но на достаточно серьезную). Вражда — враждой, но целесообразность прежде всего, и поскольку требования к искомому месту у обеих сторон совпадали, разумно было поиск проводить совместно, а уж все дальнейшее совершать, конечно, в полном секрете друг от друга. Давно известно, что разведчики разных стран, в том числе и враждующих, все-таки ощущают себя мастерами одного цеха, и когда обстоятельства позволяют действовать совместно, делают это охотно, относясь друг к другу весьма уважительно, как принято между коллегами. Тем более, если поставленная перед ними задача достаточно серьезна и требует полной отдачи сил и способностей. А задача найти подходящее поле боя как раз к таким и относилась. Хотя на первый взгляд — ну что тут такого сложного? Подняли архивы, просмотрели материалы трех-четырех последних войн, не обязательно своих — любых государств. Внимательно проанализировали все, что касалось театров военных действий, обсудили, выбрали оптимальный вариант, рядышком, плечо к плечу, слетали, чтобы убедиться своими глазами, согласовали маршруты, какими в нужную точку будут добираться одни, а какими — другие, и без малейшей задержки доложили начальству, что приказ выполнен, задача решена, выбрано наилучшее место и можно грузить войска на корабли и загонять путевые программы в соответствующие устройства. Никаких сложностей. Но это только на первый взгляд. Потому что уже при втором многое видится совершенно иначе.


После


— Гребень, я Дракон-тринадцать. Докладываю: заняли опорную позицию. Заканчиваю монтаж паковщика. Прошу указания: первым распаковывать десятый или восемнадцатый?

— Д-тринадцатый, ответьте: что наблюдаете на стороне противника?

— Сверху наблюдаем: боевые перья противника выполняют маскировочные программы, опорные позиции частью уже заняты, но о тех, что в зарослях, трудно сказать — там сомкнутые кроны…

— Они никак не должны мешать наблюдениям!

— Так точно, не должны, но мешают.

— Значит так: в распаковку заложите шестьдесят восемнадцатых. Десятки — после них.

— Понял: шестьдесят восемнадцатых.


До


Да, многое видится иначе.

Потому что с последней войны прошло время, и порой весьма немалое. И за это время:

а) само место заметно изменилось — и не к лучшему (с точки зрения поставленной задачи);

б) изменились требования людей к полю боя.

Место может стать обитаемым. Потому что после каждой войны люди — и те, кто сражался, и другие, кто наблюдал, снимал, писал и вел репортажи — распространяли по Галактике неимоверное количество информации о доселе неведомом мире. Вслед за рекламой неизменно тянулся целый караван авантюристов, искателей приключений и тех, кому просто не сидится на месте. В результате уже через полгода пустынный мир переходил в категорию устойчиво обитаемых. Так что ни о каком сражении на его поверхности даже и заикаться не стоило.

Случалось, облик мира до неузнаваемости изменяла матушка-природа: извержения, затопления, обледенения, а в результате — абсолютно испорченное поле боя. Ни одна уважающая себя армия воевать в таких условиях не захочет. Ничего удивительного. Люди всегда склонны предъявлять к месту своего пребывания, пусть и временного, и тем более своей работы (а война, как известно, работа не из легких) определенные требования. И чем выше становится уровень жизни обитаемых миров, тем выше делаются требования к условиям, в которых люди соглашаются рисковать своей жизнью и посягать на чужие.

Кстати, нередко бывает, что изменения природных и прочих условий, заставляющие вычеркнуть данный мир из списка кандидатов, являются именно следствием той войны, что здесь однажды уже велась. Но с этим, понятно, ничего не поделаешь. Всякая война — это своеобразная презентация более современного (читай: мощного, разрушительного) оружия, а без этого обойтись никак нельзя: не станете же вы начинать новую войну, пользуясь оружием предыдущей! Это ведь все равно что выйти из дому одетым по прошлогодней моде. Ужасно даже подумать о таком.

Надеюсь, после столь подробного изложения обстановки всякому станет ясно: поставленная перед объединенной разведкой двух миров задача никак не могла оказаться простой. Она и не оказалась.


После


— Чтоб ему проглотить полный комплект батарей, и чтоб они каждую минуту выдавали заряд в его вонючем брюхе, и чтоб лоскутья его грязной шкуры висели на каждом дереве, и на каждом суку, и на каждой веточке!..

— Эй, Свилп, кого это ты так?

— Да вы только гляньте, декан! Что они нам уложили? Полюбуйтесь только! По-вашему, из этого можно смонтировать распаковщик? Я даже на свалке не видел такого!..

Кармак, декан технического пера, подошел. Одного беглого взгляда оказалось достаточно.

И в самом деле: вся конструкция распаковщика представляла собой набор ржавых и деформированных пластин и трубочек, а сердце аппарата — инкуб-камера — была во многих местах проедена насквозь и напоминала скорее грохот для просеивания гравия, чем герметический объем.

— Что же это за… — подумал декан вслух.

Действительно вся складская упаковка, в которой находился разобранный аппарат, и сейчас была в полном порядке, без единого повреждения.

Приходилось думать, что распаковщик еще на базе именно в таком виде приготовлен к переброске и поступил в распоряжение действующих войск. Но это было просто невозможно. Хотя бы потому, что каждый предмет и вооружения, и его технического обеспечения проходил не одну проверку, перед тем как изготовители и заказчики подпишут акт сдачи-приемки. Нет, это было совершенно невозможно — и тем не менее было.

— Ну, и куда же прикажете заряжать семена? — не унимался старший техник Свилп.

— Значит, так, — принял решение декан распаковщиков. — Оставьте все как есть, не прикасайтесь ни к чему. Я доложу и попрошу прислать инспектора из технической сотни. А вы пока начинайте готовить номер второй. В конце концов, остальных аппаратов хватит, чтобы обеспечить огнемобильное крыло по самую завязку. Просто дело немного затянется, но мы в этом никак не виноваты. Выполняйте. Бегом!


До


Разведывательный дуэт — два безлимитных крейсера — сделал шесть радиусов по Галактике и проанализировал тридцать семь небесных тел, которые могли бы представлять интерес для командования.

Увы! Все — с удручающими результатами.

На десяти из рассмотренных планет мешало время года. При этом шесть из них в каталоге были обозначены как обладающие вполне приемлемыми (в двух случаях даже "хорошими") климатическими условиями. Видимо, их открыватели оказались там в благоприятное время года и поторопились с выводами. Такое случалось и раньше: например, впервые пересекшие Великий океан европейцы были так очарованы погодой, что назвали его "Тихим", а потомки их и посейчас чешут в затылках, удивляясь наивности предков. Конечно, воевать, в принципе, можно в любую погоду, но если есть возможность выбирать — почему же не воспользоваться ею? Кому нужны лишние неудобства?

Из других — то ли три, то ли пять были отвергнуты по причине их неприспособленности для ведения красивой современной войны. Они были старыми настолько, что даже неровности поверхности — кратеры и горные цепи — от времени сгладились. И это сводило на нет возможность эффектных маневров, неожиданных для противника многоходовых комбинаций, клиньев и охватов, массированных десантов, потому что все и во всех направлениях просматривалось на тысячи километров и на грунте (черный песок), и в атмосфере, уже изношенной, кстати, как дедушкины брюки. Нет, эти миры никак не годились для проявления и оттачивания воинского искусства.

Некоторые из планет отстояли так далеко от центров своих систем, что там было темно и невыразимо холодно. Опять-таки: можно воевать в полной темноте и, возможно, даже при двухстах по Кельвину (не вылезая, разумеется, из машин с мощными обогревателями). Но это сводило бы все действия к самому примитивному набору элементарных приемов. Нет, только при крайней необходимости — но до этого ведь дело не дошло?

И наконец, выбрать среди остальных помешало самое большое зло всей Галактики, какое только можно себе представить: люди. Те самые, что ухитрились правдами и неправдами просочиться сюда и даже как-то зацепиться за эти миры.

Доходило до анекдота. На одной вполне пригодной планете с высоты оказался зафиксированным всего лишь один (один!) обитатель целого мира радиусом под пять тысяч километров! Это возмутило разведчиков настолько, что они совершили посадку и учинили отшельнику серьезный допрос. Он и не отрицал, что действительно живет тут в одиночестве уже почти год, но уверял, будто сюда уже летит вся его семья да еще соседи, всего набиралось человек тридцать. Ему не поверили, но оказалось, что он поддерживал с кораблем постоянную двухстороннюю связь. Убедившись, что отшельник не лжет, разведчики убрались с планеты.

Но ищущий обрящет. Ив конце концов — а конец этот давал начало войне — они обнаружили искомое. То самое поле боя, на котором можно было сразиться с применением самого современного арсенала, свежих тактических идей и первоклассной выучки войск.


После


— Инспектор Солк, сходите к распаковщикам, разберитесь, в чем дело, они несут какую-то чепуху, иначе их доклад не назвать. Кстати, скажите: кто контролировал доставку аппаратуры с базового склада?

— Лично я, колон.

— И что?

— Простите, не понял вопроса.

— Не заметили тогда какого-то нарушения — в упаковке или в месте хранения?

— Никак нет, колон. Все было в абсолютном порядке. Я все сдал капу Симону для погрузки на корабль, он принял груз без единого замечания.

— Хорошо, выполняйте. Пройдите здесь лесом, сбережете минут десять, не меньше. Мимо той гари — и все время прямо.

— Слушаюсь.

— На всякий случай оружие держите наготове. Мало ли…

— Так точно. Держать оружие наготове. Вам не кажется, колон, что ветер усилился?

— Ну а нам-то что? Мы ведь не с ветром воюем.

— Прошу извинения.

— Поспешите, Солк.


До


В достижение счастья веришь не сразу. И поэтому разведка не ограничилась первыми впечатлениями. Кто-то уверял, что в таком месте хоть один мерзавец да обязательно обнаружится. Оба корабля сорок часов мотали орбиту за орбитой, оплетая ими всю планету, ища малейшие признаки деятельности хотя бы самого примитивного разума. Не нашли. После этого, выбрав место, которое, по их представлениям, предпочел бы любой нормальный человек, оба крейсера совершили посадку — мягко, бережно, почти плывя в атмосфере, а не прорубая ее, опустились, как семечко одуванчика. Выждали. Потом осторожно вышли при полной защите и вооружении. Разошлись радиально, положив на первое знакомство час времени. Вернулись в целости и сохранности, не подвергшись ни малейшей опасности, улыбаясь до ушей.

Да, тут было все, что нужно. Одного не было: никаких контактов.

Но они как раз и не требовались. Ни в коем случае. Все контакты привезут с собой воюющие стороны. И никто другой.

Очень довольные достигнутым результатом и друг другом, разведчики враждующих государств вполне дружески распрощались. Приглядывая, впрочем, за тем, чтобы враги-коллеги не оставили бы тут чего-то такого, что не было предусмотрено "Положением о совместных действиях" — какой-нибудь следящей, слушающей и передающей аппаратуры, стационарной и мобильной, а также искажающей и дезинформирующей, кроме, конечно, той, что Положением предусматривалась. Убедившись, что ни одна сторона не прибегла к запрещенным действиям, коллеги отсалютовали друг другу, условившись после драки неофициально встретиться на какой-нибудь нейтральной почве, чтобы обсудить результаты войны и обменяться мнениями, а также сделать выводы на будущее — поскольку война, как все понимали, не окажется последней. Наконец погрузились на корабли, синхронно стартовали и устремились к родным мирам.

Доклады разведывательных групп были без задержки обсуждены на специальном совещании высших государственных кругов — на этот раз, конечно, в каждом мире порознь и в условиях глубокой секретности. Не менее серьезной работой занялись в это же время и Главные штабы противоборствующих сторон. А именно — они, пользуясь доставленной информацией, принялись разрабатывать конкретный план кампании. Где сядут корабли? В каких местах расположатся районы сосредоточения? Где высадившиеся войска начнут оборудовать, а затем и занимать исходные позиции? Где поместятся распаковочные пункты для приведения вооружений из транспортного в боевое состояние? Где вероятнее всего займет позиции противник, а следовательно — где прокладывать пути сближения и рокадные дороги, с учетом особенностей рельефа и характера поверхности? Где выкладывать на грунт боеприпасы, располагать базы энергоносителей, ремонтные мастерские, санитарные пункты и в каком отдалении — полевые госпитали? И так далее, и тому подобное. Очень много работы у офицеров штаба.

Но, пожалуй, еще больше — у команды аналитиков. Их задача: проанализировать всю информацию, доставленную разведкой, определить коэффициент ее достоверности. Понятно, что в первичной интерпретации увиденного и запечатленного ошибки неизбежны, и их необходимо выловить еще здесь, пока действия не перешли с дисплеев на натуру и не привели к большим потерям. Поэтому аналитики, чувствующие свою ответственность за результаты войны ничуть не меньше, чем ощущают ее полководцы, склонны придираться к каждой мелочи, сомневаться во всем на свете, иногда спорить до хрипоты и чуть ли не вступать в драку друг с другом для доказательства своей правоты. Правда, все их разногласия и схватки никогда не выходят за пределы Службы аналитики, из дверей которой выносят лишь согласованные выводы. Так что со стороны может показаться, что там всегда царит единомыслие. На самом же деле…


После


— Колон Терел, вызывает распаковка! Мы просили направить к нам инженера, чтобы разобраться. Потому что и второй комплект оказался…

— Вы хотите сказать, что инспектор еще не прибыл? — Никаких признаков, колон.

— Неужели заблудился? Буквально в трех соснах! Ну помогите ему — хотя бы акустическими сигналами. Не поняли? Да просто покричите погромче, он никак не мог зайти далеко. Зовите просто по фамилии: Солк!

— Слушаюсь.

— Так что там, вы сказали, со вторым?.. Отставить. Доложите потом. Меня вызывает штаб. Первый, первый, я четвертый, внимательно слушаю вас.

— Четвертый, я первый. Доложите, какого черта вы задерживаете распаковку тяжелой техники? Хотите, чтобы по вашей милости мы проиграли войну?..

— Первый, разрешите доложить: в распаковочной технике обнаружены некоторые неполадки. Прошу срочно направить ко мне капа, Симона, командовавшего погрузкой аппаратуры на борт при подготовке к старту.

— И у вас тоже? Нет, это не война, это какая-то собачья свадьба! Симон сейчас у Второго, как только освободится…

— Первый, первый, я четвертый. Больше не слышу вас. Первый! Повторяю: не слышу вас, сигнал не проходит. Первый!..


До


— Штаб-колон, я не могу отделаться от серьезных сомнений по поводу…

— Кап, по-моему, это место самой природой предназначено для центрального района сосредоточения. Густейшие заросли, в этом ведь вы не сомневаетесь? Кроны полностью сомкнуты. Так что сверху совершенно невозможно определить, есть там кто-нибудь или никого — кроме, разумеется, тамошнего зверья. Но ведь мы просмотрели все, до последнего кадра, и нигде, вы признаете… нигде не обнаружили никаких следов разумной деятельности. Ни одного кострища, ни одной дороги или тропы, кроме немногих звериных — вы ведь знаете разницу между тропками мелкого зверья и тропами, что прокладываются людьми? О признаках какой-то культуры я не говорю. Таким образом, нет сомнений в том, что разумная жизнь обошла этот симпатичный мирок стороной. Хотя он вроде бы обладает всем или почти всем необходимым для возникновения и укоренения цивилизации. Однако случается и такое, мироздание полно всяческих парадоксов. Что же вас так серьезно смущает?

— Именно то, колон, о чем вы сейчас сказали. Мир, казалось бы, создан для процветания разумной расы — но не несет никаких ее следов. И не только современных: если бы разумные существа обитали там, но по каким-то причинам исчезли — вымерли, мигрировали, мало ли что могло случиться, — они непременно оставили бы следы. Незаметные, может быть, для профана, но мы-то с вами не прошли бы мимо них, верно? Что же это значит?

— Лишь одно: там никого нет и не было. А у вас есть иные истолкования?

— Представьте себе, возникают.

— Например?

— А что если на самом деле цивилизация там существует, однако характер ее таков — или, скажу иначе, уровень ее настолько высок, что она никак не выделяется на фоне природы…

— Вы хотите сказать — живут на деревьях? И цепляются хвостами?

— Вовсе нет. Но предположим, они совершенно самодостаточны. Не нуждаются ни в каких внешних связях. Не ищут их. А при угрозе появления чужих как бы уползают в раковину. Словно улитка.

— Тогда эта раковина должна быть невидимой.

— Колон, при современном уровне маскировочной техники…

— Кап Горн, наша разведка снабжена современной гравископической техникой. А от гравископа укрыться невозможно, вам бы следовало знать это.

— Не сомневайтесь, колон, я сам неплохо владею этой техникой. Но ведь мы с вами рассуждаем, оперируя фактами нашей собственной цивилизации — тем, чем располагаем мы сами. Но если предположить, что их уровень на порядок выше? Отвергаете ли вы в принципе возможность защиты от гравископии?

Колон пожал плечами:

— Отвергать было бы глупо. Но, друг мой, это ведь всего лишь игра словами. А нам нужны пусть не сами доказательства, но хотя бы намеки на них. Вы располагаете таковыми?

— Намеки? Хотя бы вот этот: то, что планета необитаема, должно вызываться какими-то причинами. Пока мы не знаем этих причин, мы не имеем права рисковать…

— Это меня не убеждает. Знаете, я за время службы успел повидать множество миров — и перенаселенных, и едва освоенных. Но даже в самых густонаселенных я видел места, не одно и не два, прекрасные места, обладающие всем, что требуется для человека — но совершенно необитаемые. И никто не мог мне объяснить, почему эти места пустуют. Бормотали что-то невнятное: "Да вот, просто руки не дошли". Или еще интереснее: "Да какие-то несчастливые это места, ничего хорошего тут не выходит". Научно, не так ли? Лишь в одном случае я услышал сколько-нибудь приемлемое объяснение: "Мы специально сохраняем их такими — это наши заповедники. Для памяти: чтобы и потомки могли увидеть, как все здесь выглядело до нас".

— Интересно, чей это может быть заповедник? Высших сил? Но ведь его, судя по виду, даже не пытались заселять?

— Я не говорю, что этот мир — чей-то заповедник. Однако вашу точку зрения принять не могу. Предположим, ваша гипотетическая цивилизация, завидев корабль чужаков, прячется в свою ракушку, одновременно ухитрившись каким-то образом укрыть и все следы своей деятельности. Предположим. Но зачем? Если эта цивилизация так высоко развита, то она не может не понимать: незнакомые корабли — предвестники экспансии. Следовательно, ей надо противостоять. Самое простое — уничтожить непрошеных гостей и ликвидировать все следы их появления. Для такой цивилизации это детская задача, не более.

Но они этого не сделали! Почему? Да потому, что их нет! Так что, Горн, оставьте сомнения при себе. Войска туда отправятся, и война состоится. А поскольку нам с вами в числе группы главного штаба предстоит лететь туда вместе с полками, то у нас будет прекрасная возможность продолжить дискуссию на месте — опираясь уже на факты, которых там обнаружится, несомненно, достаточное количество. А сейчас пора завершить нашу работу и представить выводы начальству.

— Ну что же, — ответил на это кап Горн. — Посмотрим на месте. В мире Лорик.


После


Чтобы не брести по пеплу, инспектор Солк обошел корабль, вокруг которого суетилась команда, выполнявшая табельные постфинишные действия, по большой дуге, согласно приказу, спрямляя расстояние. Это давалось без труда: положение солнца на небосводе определялось легко — хотя самого светила и не было видно, однако угадать его место по освещенности листвы не представляло проблемы.

Шагалось легко, хотя лес и был диким, но упавших мертвых деревьев встречалось не так уж много, и сквозь, кустарник, порой весьма густой, легко определялся приемлемый путь с минимальными отклонениями от заданного курса. Кап Солк был, конечно же, снабжен всей аппаратурой, какую полагалось иметь при себе в подобной обстановке, но сейчас прибегать к ее помощи почти не приходилось — тем более что порой она вела себя странновато: показывала, например, крутой подъем там, где на самом деле идти приходилось под уклон. А то вдруг курсовая линия меняла положение на девяносто градусов, что могло означать магнитные возмущения — но как раз ничего подобного приборы не показывали, судя по ним, тут был полный магнитный штиль. В конце концов кап решил сверяться с собственными чувствами, а не со схемами, которые сегодня явно были не в настроении — как это случается с электроникой, кваркотроникой и со всеми вообще высокими технологиями.

Так что когда очередные заросли двухметрового кустарника преградили ему путь, кап Солк медлил даже меньше минуты, чтобы, внимательно вглядевшись, обнаружить самое проницаемое место — тропа не тропа, но все же какая-то разреженность… Вздохнув, инженер-инспектор поправил снаряжение и решительно двинулся, собственным телом тараня препятствие. Он успел уже заметить, что такие кустарники росли не островами, а, скорее, полосами, ширина которых не достигала и тридцати метров. Так что пробиваться приходилось недолго, а затем снова открывалось пространство, по которому можно было шагать почти беспрепятственно, лишь слегка лавируя между стволами. Любопытно, растут ли в этом лесу какие-нибудь фруктовые деревья? В том, что грибы здесь водятся, Солк уже убедился и поставил себе на заметку. Но сейчас, продираясь сквозь кусты и добравшись уже примерно до середины полосы, он думал только о том, сколько еще минут уйдет на этот прорыв и намного ли он опоздает к распаковщикам Третьего дракона. Там он справится быстро, кап не сомневался: если не с ремонтом, то уж во всяком случае с определением причин обнаруженных неисправностей.

Кусты заметно поредели, и Солк облегченно вздохнул. Теперь перед ним высилось могучее дерево. Оставалось сделать два-три шага, чтобы окончательно вырваться из чащи.

Но тут капу показалось, что кто-то цепко ухватил его за ноги. Солк попытался высвободиться, но…


До


Доклад аналитиков был незамедлительно представлен начальству и принят к сведению без замечаний.

Сразу же после этого прозвучала команда на посадку войск. Правила ведения войн гласили, что стартовать со своих миров войска обеих сторон должны не синхронно, но с гандикапом. Тот, кому добираться до поля боя дольше, получает фору. Этим обеспечивались равные условия. А вот затем, во время полетов, высадки и всех прочих действий, называемых военными, ни на кого никаких ограничений вовсе не налагалось, и тут уж все зависело от генеральских мозгов и солдатской выучки.

По этой причине корабли того мира, что назывался Урей и на котором мы только что присутствовали, имели право стартовать первыми, и лишь через шестнадцать часов общевоенного времени такая же команда могла прозвучать и на кораблях Сирона — именно так звучало имя второго мира.

Команды были поданы не только на посадку войск, но и на погрузку техники, и наконец последняя — на старт эскадры.

Последняя команда означала официальное начало войны. Открытие военных действий.


После


Кап Симон находился в распоряжении штаба Правого крыла, когда ему передали приказание Первого: побыстрее закончить дела здесь и направляться в перо Кармака, где возникли какие-то сложности с распаковочным аппаратом. Симон только покачал головой. Задержки с распаковкой — сейчас ничего хуже просто нельзя придумать. Распаковка — непременное условие победоносных военных действий. Она означает наличие и своевременный ввод в действие тяжелой техники: боевых машин, огневых сил и даже — в случае серьезной необходимости — гравибомб. Без всего этого в современных условиях просто невозможно воевать: не идти же в штыковую на броню противника!

Без техники воевать нельзя. К месту боя ее проще всего доставить в трюмах транспортов. В месте назначения достаточно выкатить машины и огневые установки на грунт — и уже через минуту-другую они готовы вести бой, идти в атаку, накрывать огнем живую силу и технику противника.

Однако чем дальше, тем реже удается использовать этот прекрасный способ в действительности. Люди воюют не только друг с другом, они ведут войну с противником, на первый взгляд, ничем не защищенным и к тому же безоружным — с природой. Но как ни странно, в этой войне человек выигрывает далеко не всегда. Природа, с военной точки зрения, является мощным укрепленным районом, который нельзя обойти и приходится штурмовать. Но у природы множество оборонительных поясов, и, прорвав один, человек вскоре убеждается в том, что перед ним оказывается другой — и, как правило, еще более трудный для преодоления.

Пока войны между мирами велись, как говорится, рядом, тут, сразу за углом, доставка техники на транспортах никаких сложностей не вызывала — кроме разве что необходимости использовать достаточно сильные конвои для защиты от рейдеров противника. Все было просто и ясно. С отдаленными же мирами воевать никто и не пытался, потому что до них пока долетишь — чего доброго, успеют исчезнуть и сами поводы к войне, а молодые десантники доберутся до противника уже готовыми отставниками.

Однако настал день, когда человеку удалось взять штурмом очередную линию обороны природы и выйти в Простор. После этого достижение даже и далеких районов Галактики стало, по старинной формулировке, делом техники.

В трюмах кораблей возможно доставлять что угодно и куда угодно — но не сколько угодно. Простор принимал тела, как оказалось, со строгим ограничением по массе. И для того, чтобы провезти через него нужное количество тяжелого вооружения, нельзя было воспользоваться одним или двумя большими транспортами, но пришлось бы посылать на порядок больше легких кораблей. Такой перегрузки не выдержал бы и самый основательный военный бюджет.

Если крепость нельзя взять в лоб, ее следует обойти. И обходной путь нашелся. Теперь к месту боя везли не технику, но лишь ее семена: крохотные схемы с записанной программой, которые следовало в месте прибытия заложить в соответствующую аппаратуру — и семена пойдут в рост, достаточно быстро превращаясь в настоящие машины и системы, черпая необходимые для этого материалы из земли, воды и воздуха окружающего мира. Поэтому, кстати, анализ всего, из чего состоял намеченный для войны мир, это первое, что предпринимали разведки. Если чего-то из необходимых элементов в этом мире не обнаруживалось — его кандидатура отпадала сразу и бесповоротно.

Этот процесс выращивания боевой техники из кристалликов с программами и назывался распаковкой.

И именно этот процесс сейчас каким-то непонятным образом нарушался.

Поэтому ясно, отчего кап Симон так спешил в расположение команды распаковщиков.

Он летел туда на гравиплатформе. И когда мощный порыв неизвестно откуда прилетевшего ветра впервые встряхнул платформу так, что Симону пришлось судорожно ухватиться за рейлинг, кап даже не уменьшил скорость, лишь быстро-быстро заработал пальцами, подавая на пульт управления необходимые команды. Он справедливо полагал, что как беда не приходит одна, так и первый сильный порыв ветра вряд ли окажется последним.

И вскоре убедился в справедливости этой мысли. Которая тоже была не последней.


До


Эскадры обоих враждующих миров состояли каждая из четырех больших транспортов и четырех же крейсеров, составлявших конвой. Кроме названных эскадры насчитывали еще по одному кораблю — базе атмосферной авиации, а также по одной походной мастерской, в чью задачу входило быстро восстанавливать поврежденную в боях технику.

Переходы обеих эскадр к Лорику совершили без серьезных сбоев и происшествий. Хотя Правилами война в пространстве дозволялась, все же обе стороны решили не подвергать себя излишнему риску, не нести потерь, без которых бои тяжелых кораблей в космосе обходятся очень редко. И поскольку те же правила строго запрещали уничтожение в пространстве невооруженных или же пассивно вооруженных судов (к которым причислялись транспорты), никто не хотел нарываться на штрафные санкции еще до начала серьезных действий. Так что и переход эскадр в Просторе, и выход из него, и сближение с Лориком прошли вполне спокойно. С кольцевой орбиты разведчики убедились в том, что за время их отсутствия на поверхности планеты никаких заметных изменений не произошло, мир этот как был диким, так им и остался. После чего были отданы команды на финиш, флагманский крейсер сел первым, тут же развернул необходимую аппаратуру и с ее помощью принялся выводить каждый последующий корабль в строго отведенное место.

При посадке предприняли необходимые маневры, чтобы случайно не оказаться в прицелах противника: война уже началась, и вести себя следовало соответственно. Поскольку мир был условно поделен на полушария влияния еще заблаговременно, каждая эскадра знала, где производить высадку. Лорик разделили пополам по экватору, а не меридионально — чтобы ни у кого не возникало преимуществ, связанных со временем суток и условиями освещения.

Все, буквально все предусмотрели штабы — кроме разве что одного: как почувствуют себя люди, от генерала до солдата, которым, пожалуй, впервые в жизни предстоит драться в подобных условиях…

Совершив посадку, люди с каждого корабля немедленно начинали действовать по жесткой схеме, и, поскольку войска обеих сторон были действительно хорошо обучены, выгрузка и развертывание сил проходили строго по графику.

Может быть, впрочем, какие-то минуты были потеряны в самом начале, когда люди покидали корабли и оказывались на планетной тверди. Но это время легко наверстывалось.

Минуты же были потеряны потому, что прилетевшие, по сути дела, впервые оказались на по-настоящему дикой планете.

Дикой?

Пожалуй… Ведь и рай кто-то назовет диким местом.

Но вот вам синонимы: неиспорченное, девственное, первозданное.

Пожалуй, именно такие ощущения возникли если не у всех, то во всяком случае у большинства.

Первым впечатлением, которое Лорик произвел на десант, была именно нетронутость, ненарушенность данного мира. Это лишь подтверждало тот факт, что людей здесь не существовало: ведь человек начинает искажать землю, едва успев ступить на нее.

И вот это ощущение первозданного спокойствия в первые минуты подействовало на людей настолько, что эти самые несколько минут они лишь осматривались, глубоко вдыхали здешний воздух, качали головами и обменивались не очень информативными звуками наподобие: "Ого!", "Ох ты!", "Вот это да!" и тому подобными.

Это место недаром было выбрано главными штабами еще дома. Поскольку, как уже сказано, Лорик был условно разделен на два полушария, Северное и Южное, и ось вращения планеты была почти перпендикулярна плоскости орбиты, оба полушария являлись равноценными по климату, продолжительности светлого и ночного времени и прочим условиям, какие могли как-то влиять на ход боевых операций. То есть был сохранен основной принцип Правил: справедливость.

Климатические зоны обоих полушарий практически не отличались, так что условия, в которых оказались войска мира Урей (север) и противника, мира Сирон, были одинаковыми. И солдаты и офицеры противоборствующих сторон, десантировавшись, увидели одну и ту же картину и одинаково на нее отреагировали. Ведь и Урей, и Сирон — высокоразвитые промышленные миры, очень богатые чудесами техники и, соответственно, давно уже разобравшиеся со своими чудесами природы до полного их исчезновения.

Так вот, места для приземления кораблей и развертывания войск были выбраны в обширных лесных районах и именно в густой их части, поскольку это значительно уменьшало объем маскировочной работы и позволяло скрытно производить передвижения войск. Правда, тут пришлось поломать голову, прежде чем удалось отыскать и как-то увязать воедино с чащобами открытые или почти открытые небольшие пространства, пригодные для посадки транспорта. В двух-трех случаях пришлось даже пойти на некоторые жертвы. А точнее — опускающемуся на поверхность кораблю своевременно включить систему расчистки и укрепления грунта, а попросту говоря — выжечь местечко, куда можно было опуститься, и укрепить его, проплавив в глубину. На приземлившиеся корабли немедленно были наброшены маскировочные полотнища, раскраска коих имитировала картину лесов — изготовлены они были, конечно, еще на базах. К такому примитиву прибегли потому, что силовые купола энергоразведка противника обнаружила бы уже издалека, а полотнища — нет. По той же причине энергомолчания вся энергетика кораблей была заблокирована — в наземных сражениях крейсерам не отводилось никакой активной роли.

И вот люди, покинувшие тесные кубрики кораблей, невольно остановились, обнаружив себя в причудливом пространстве, какое невольно хотелось назвать храмом — с высочайшими колоннами деревьев, никогда и нигде ранее не виданных; с зеленой кровлей, расписанной не фресками, но солнечными бликами, чей рисунок поминутно менялся, потому что по верхам гулял ветерок; с тишиной, которая присуща храмам. Эта тишина не была абсолютной: фоном присутствовали шелест и шорохи листьев, веток, а может быть, и неведомой жизни, какая могла существовать и на деревьях, и в кустарнике, и в траве, что беспрепятственно росла даже в ручейке, который обнаружился совсем близко от посадочного места транспорта номер два. Во всяком случае, в двух местах были замечены представители местного животного мира — один четвероногий, другой, кажется, шестиногий; первый размером с поросенка, второй вроде бы удлиненный, рассмотреть его как следует не довелось: он не то чтобы испугался, просто ушел своей дорогой, скрылся в кустах. Похоже, их заинтересовал запах гари, поскольку оба появились близ того корабля, которому пришлось выжигать под собой растительность перед посадкой. Первого удалось без особых усилий поймать, он и не пытался убежать, судя по зубам и ногам, был он травоядным. Возникла даже мысль — испытать его на съедобность, однако начальство тут же приказало выпустить животное и заняться делами, которых тут было выше головы — как обычно на войне.

И войска занялись делами.

Из которых первым являлось обеспечение безопасности предстоящих действий. Пусть пока были замечены лишь мелкие животные, исключительно растительноядные, теория подсказывала, что тут вполне возможно существование и крупных хищников; иначе мелкое зверье при обилии растительного корма неизбежно размножилось бы до того, что ногу было бы некуда поставить. Кроме того, хотя существование на Лорике людей или иных разумных существ ничем не подтверждалось, но мало ли что бывает — а береженого, как известно, бог бережет.

Да, безопасность была основой основ, и поэтому, в первую очередь, приказав войскам вернуться на корабли, а капитанам — провести полную герметизацию, командование приступило к нулевой операции. Для ее осуществления крейсеры выпустили из соответствующих аппаратов нужное количество так называемых нейтрализующих веществ — тех, что встарь именовались отравляющими — и включили систему по имени "Ласковый ветер", то есть попросту достаточно мощные вентиляторы, способные разогнать выпущенную химию по всей площади, несколько превышавшей нужную для развертывания армии.

Затем выдержали получасовую паузу, поскольку за это время газ успевал совершенно разложиться и более не представлял опасности — и прозвучало распоряжение перейти к операции номер один.

Именно такой номер носил комплекс работ по оборудованию исходных позиций. Мест расположения живой силы и техники, которую раньше или позже, но распакуют же в конце концов. Войскам надо где-то заниматься, питаться, отдыхать, обслуживать технику, отправлять естественные потребности, укрываться в случае хотя и маловероятных, но теоретически вполне возможных воздушных или огневых налетов противника. Были отданы соответствующие команды, и работа зашумела и забулькала.

По случайности или в силу каких-то других причин, но распаковка не боевой, а вспомогательной техники прошла без сколько-нибудь заметных нарушений. Так что уже в начале второго часа пребывания войск на Лорике были выращены, опробованы и запущены эргогены, то есть те устройства, что обеспечивали армию энергией, черпая ее из окружающего мира путем преобразования вещества в энергию. Работа этих систем всегда связана с определенным риском, поэтому развертывать их полагается в разумном отдалении от местоположения людей. Пока нет энергии, использовать машины невозможно — питать их от корабельных батарей воздерживались, чтобы не засветить места стоянки энергоразведке противника, пока корабли все еще находились на поверхности. Так что расчищать места для установки эргогенов приходилось вручную. Как в седой (а скорее, уже лысой) древности, в ход пошли пилы, топоры, лопаты, ломы, а где требовалось — небольшие заряды взрывчатки для корчевки особо упрямых корней. То есть началось то, что в той же древности называлось то лесоповалом, то лесозаготовками, оставаясь по сути все тем же экологическим террором, привычно безнаказанным.

Понятно, от храмовой тишины не осталось и осколков. Лес наполнился визгом пил, стуком топоров, время от времени — резкими хлопками подрывных патронов, а также треском, стоном деревьев, пальбой выжигаемого кустарника, глухими ударами рушащихся стволов. Не раз и не два можно было видеть, как падающему дереву пытались помочь соседи, словно подхватывая его под руки и стремясь удержать в воздухе — но и в их плоть уже вгрызались лазерные резаки, и сами они начинали вздрагивать все сильнее и сильнее, чтобы через считанные минуты обрушиться, ломая свои сучья, рядом с упавшими прежде. Войска, расчищавшие территорию, действовали умело, слаженно и почти без жертв — лишь раз или два были зафиксированы легкие телесные повреждения неловко увернувшегося дровосека. На расчищаемой площади обнаружилось немалое количество трупов местного зверья — но хищников, ни крупных, ни мелких, среди них замечено не было. Да никто особенно и не приглядывался.

Еще дорубались последние деревья, а намеченные под установку эргогенов участки уже укатывались, из транспортных трюмов успели извлечь сырье для создания прочнейшего покрытия, которое схватывалось за считанные минуты. Уже закончена была транспортная просека, и по ней — пока еще при помощи живой силы, хотя и с использованием малых антигравов — плыли детали эргогенов и на глазах превращались именно в такую конструкцию, какая была изображена на обложках соответствующих наставлений. Сырья для эргогенов вокруг валялось столько, что его и не на одну войну хватило бы — пожелай кто-нибудь использовать это же поле боя, когда начавшаяся уже война отшумит свое.

А в отдалении от этой машинерии полным ходом шло и другое действие: переход в третье измерение, но не вверх, а в глубину. Нужны были укрытия, и во всех войнах его предоставляла именно земля. Поэтому первые же мегаватты, выданные энергетиками, пошли на оживление роющих и бурящих машин.

Инженеры, руководившие этой операцией, подавали команду за командой, операторы не отрывались от пультов, и сооружения росли прямо на глазах. Они уже покрывались накатами — все из тех же сваленных деревьев, внутри же саперы занимались отделкой стен и полов, конечно, достаточно примитивной, поскольку известно, что солдат в удобствах не нуждается, от комфорта он просто теряет свою боеспособность, и войско разлагается. А вот амбразуры, столы для установки стационарного оружия и другие позиции — на случай возможной обороны — выполнялись с великим тщанием, и командиры стрелковых звеньев уже вычерчивали на своих дисплеях зоны поражения, стараясь, чтобы при этом не возникало никаких "мертвых пространств".

— Ну наконец-то, — сказал колон Терел и облегченно вздохнул: — Добрались, кажется, до главной цели! — Он невольно поежился. — А холодает как, а? И ветер поднялся какой-то… злобный. Пора уже и под крышу. Саперы, освещение установите побыстрее!

Известно, что главной целью любой воюющей армии является уничтожение армии противника, а вовсе не захват территории. Поэтому сейчас, привязываясь к реальной обстановке и оборудуя исходные позиции, командование в первую очередь задействовало все виды разведки: и производимую людьми, и инструментальную, и техническую. Следовало выяснить: совершил ли противник высадку в том районе, какой предположительно, по компьютерному анализу, можно было считать удобным для него — однако это и противник понимал и мог с самого начала пойти на хитрость, десантировавшись в менее привлекательном, зато и менее ожидаемом местечке. Далее — где возникают у противника районы сосредоточения? Зная их конфигурацию, можно будет уже с немалой вероятностью предположить: решил противник стать в оборону или избрал атакующий вариант.

В любом случае было ясно, что другая сторона начнет с того же — с разведки. Поэтому одна из главных поставленных задач — поиск разведчиков, ценность живого "языка" ничуть не уменьшается даже в предельно механизированной и компьютеризированной войне.

Из снаряжения разведки были выгружены антиграв-кикеры, аппаратики с ноготь величиной — их предстояло запускать сотнями, веером, в надежде таким способом нащупать местоположение вражеской армии. Правда, энергетика их была слабой, и уже часа через два все они, истощившись, осели бы на грунт.

Базе атмосферной авиации предстояло выгрузить и собрать также крупные аппараты — чтобы использовать их уже после выяснения дислокации войск противника для наблюдения с больших высот, установления колонных путей и любых передвижений войск, а затем и воздушных атак. Радиоразведке предстояло накрыть возможные переговоры между отдельными частями противника, а также его штаб; на это надежда была слабой, однако и такой малостью пренебрегать никак не следовало.

Гравиразведка уже включилась, однако хороших результатов от нее не ожидали: разрешающая способность гравископов была такова, что наблюдатель затруднялся определить, что же он видит: стоящий на грунте корабль или одинокую, хорошо выветренную скалу. Средства этой разведки были еще весьма далеки от совершенства. Ничего не поделаешь: вещи никогда не создаются сразу в лучшем варианте, как человек не рождается смышленым и обученным.

Во всяком случае, никакой опасной активности со стороны противника пока не установили. Следовательно, приходилось проявлять активность самим. Если бы не сбои с распаковкой техники. И командующий в который уже раз задавал все тот же вопрос:

— Где, черт возьми, тяжелая техника?! И в ответ услышал впервые:

— Девяносто процентов уже в росте и будут готовы самое позднее через тридцать минут.

— Ага! Удосужились, значит, исправить?

— Никак нет. Просто неисправными оказались только два распаковщика. Остальные запущены и работают нормально. Командующий позволил себе улыбнуться. И сказал:

— Все-таки толковый парень — этот, как его… Симон.

Ему не стали докладывать, что Симон до места назначения до сих пор не добрался. И связаться с ним пока не удается. Командующий не должен погрязать в мелочах.

А он скомандовал:

— Авиации и химикам: приготовиться к демаскации! Такое вот словечко было изобретено для обозначения очередной операции. Очень специальной.


В то же время


Когда налетел второй порыв ветра, по сравнению с которым первый показался не более чем предисловием к толстому роману, кап Симон понял: закончить полет ему вряд ли удастся. Хотя механика платформы работала на полную мощность и антиграв ворчал, как недовольный пес.

Это было плохим признаком, потому что означало одно: основная деталь платформы готова отказать в любую минуту. Видимо, она надорвалась, когда этот самый второй порыв швырнул платформу, словно сухой лист, под самые облака (собственно, это уже и не облака были, а тяжеленные тучи). Выровнять платформу удалось в последнее мгновение, когда она совсем уже настроилась совершить поворот оверкиль. Симон понял, что состязания на равных никак не получится, убрал мощность антиграва до минимальной и, сразу отяжелев, стал пикировать к поверхности, с тем чтобы прекратить падение лишь в считанных метрах над землей.

Было, конечно, весьма неприятно — опаздывать туда, где он сейчас был очень нужен. Однако, по соображениям Симона, плохая погода должна была закончиться так же внезапно, как и началась. По сути дела, это был шквал — только не в море, а над открытой, почти ровной, лишь слегка бугрящейся поверхностью, участком степи, как-то затесавшимся между двумя мощными лесными массивами.

Приземлиться удалось — учитывая неблагоприятную обстановку — почти идеально. Во всяком случае, платформа при снижении не пострадала, да и Симон отделался лишь парой ссадин. Правда, в момент касания раздался звук, какого Симон не ждал: не громкий удар при посадке платформы на грунт, но лязг от удара металла о металл. Это очень не понравилось инженеру, поскольку, скорее всего, означало, что платформа сама себе причинила вред: никакого другого металла здесь быть просто не могло.

Симон без размышлений заякорил платформу — на случай, если ветер дойдет до ураганного и захочет снова поиграть с интересной игрушкой. Потом соскочил с нее, чтобы осмотреть свой транспорт снаружи и убедиться в том, что никаких серьезных повреждений машина не получила и будет в состоянии продолжать свой путь. Инженер хотел найти источник металлического звука.

Однако искать его не пришлось: источник был тут, прямо перед глазами.

Симон едва не наступил на него, спрыгивая с платформы.

Инженер нагнулся, чтобы как следует разглядеть находку. Он старался держаться спиной к ветру, чтобы поднятый воздушным потоком песок не попадал в глаза.

Он увидел кусок металла непонятного назначения, неправильной формы, производивший впечатление не обломка, но детали. Только неизвестно какой.

Не рассуждая, Симон нагнулся и попытался вытащить железяку из грунта. Не тут-то было! Тогда он опустился на колени и принялся раскапывать землю вокруг детали табельным кинжалом. Это было достаточно легко: грунт оказался песчаным, а никак не унимавшийся ветер пришел на помощь, выдувая из-под рук взрыхленную почву. Деталь обнажалась все больше, но никак не желала заканчиваться. Ямка достигла уже полуметра в глубину. И тогда кинжал, в очередной раз грузившись в песок, наткнулся на нечто очень твердое. Камень?

Нет, снова металл. Что-то плоское, лежащее наискось. Симон заработал еще быстрее. И наконец…


Почти в те же минуты


…произошло несколько событий, сыгравших немалую роль в дальнейшем.

Командующий отдал приказ, и уже собранные к той минуте атмосферные штурмовики, а точнее — их химическое боевое перо (иными словами, шестая часть боевого крыла), попросту же — тридцать шесть машин поднялись в воздух и устремились в направлении, в котором, как успели доложить антиграв-кикеры, располагались основные силы противника.

Когда перо находилось почти на полпути к цели, радары отметили, что слева, на расстоянии сорока километров, контркурсом движется примерно такое же количество самолетов. Того же типа: атмосферные штурмовики. Подобным курсом могли лететь только вражеские машины.

Об этом немедленно доложили командованию, закончив словами:

— Прикажете атаковать? В ответ прозвучало:

— И не думайте. Выполняйте задание. Быстрее!

Прибавили скорость, пошли на форсаже. Обстановка в небе усложнялась: ветер наверху, исправно дувший от восьми часов, стал все более усиливаться, снося с курса. Это снижало скорость. Однако до цели оставалось все меньше. И вот командир пера скомандовал:

— Носители ДФ к бою!

Почти в ту же секунду прозвучали доклады о готовности.

— Атаковать цели согласно целеуказателям! Пуск!

И от каждой машины, а в пере, напоминаем, их было тридцать шесть, оторвались ракеты ДФ и ушли — каждая своим заранее определенным курсом.

Это была химическая атака. Но не на людей: такое Правилами запрещалось с давних времен. Целью атаки была всего лишь дефолиация лесного массива, в котором предполагался противник. Успех атаки-а деревья должны были сбросить листву за считанные минуты — позволял спутниковой разведке беспрепятственно увидеть противника и передать информацию огневым и мобильным перьям, давая им прекрасную возможность накрыть вражеских драконов огнем, а вслед за огневым валом — атаковать укрепления, давить и уничтожать живую силу и технику.

И действительно, перо, завершив атаку, еще только разворачивалось на обратный курс, когда внизу начался листопад.

Но противник внизу не дремал. Самолеты были, в свою очередь, атакованы огнем лазерных установок и стаями зрячих ракет. Пришлось отбиваться. Пошла карусель. Летчики использовали ракеты второй ступени: тактические, малозарядные. Каждая головка, срабатывая, уничтожала все вокруг себя в радиусе ста метров, никак не более: это ведь были штурмовики, а не бомбардировщики.

Но и по самолетам били не моченым горохом.

Уйти удалось одиннадцати машинам. И снова на полпути было замечено прохождение обратным курсом штурмовиков противника. Семь машин. А было Их, когда летели туда, пятьдесят восемь, полный Дракон. Значит, встретили их еще серьезнее. Но и они, надо полагать, что-нибудь там натворили…

Похоже, внизу ветер был еще крепче, чем на высоте. Он разнес выпущенный дефолиант по более обширной площади, чем предполагалось, и сейчас внизу виднелись лишь голые стволы — и ковер из листьев, пока еще зеленый, но прямо на глазах желтеющий.

Штурмовики возвращались не по прямой, но по дуге, потому что прямой курс стал опасным: огневые силы противника начали дуэль, энергетические и гравибомбы мчались с обеих сторон, и оставаясь на прежнем курсе, можно было привлечь к себе внимание любой из них.

Кап Симон, стоя в вырытой им яме на открывшейся броневой плоскости, невольно поднял голову и проводил глазами пронесшиеся поверху с громким шорохом самолеты — одиннадцать машин. Точнее, десять и одну: последняя значительно отставала, заметно теряя и скорость, и высоту. Симон вздохнул и снова принялся расширять яму, уже более или менее понимая, что было у него под ногами и почему это следовало обязательно выкопать. Он уже решил, что как только определит границы броневой плиты, в которой нетрудно было угадать крышку башенного люка тяжелого танка, скорее всего, тоже "грави", — сразу же свяжется с командованием и попросит прислать парочку саперных машин. Они справились бы тут в два счета. Собственно, он уже пытался установить связь, но никак не мог пробиться: на всех частотах была какая-то каша из непонятных помех, сквозь которые еле пробивались сообщение за сообщением, шифром и клером, но с преимуществом первоочередности, и Симону никак не удавалось вклиниться в этот обмен. Вздохнув, он решил через полчаса попробовать еще разок.

Когда человеку нечего делать, он волей-неволей начинает думать — если у него еще сохранилась способность к такому времяпрепровождению. И мысли, бывает, приходят вдруг какие-то… нештатные.

И вот сейчас он вдруг стал думать о том, что все, наблюдаемое им, похоже, укладывается в рамки некоей системы, на первый взгляд немыслимой, но если разобраться, внутренне совершенно непротиворечивой. А следовательно — возможной.

Ведь если допустить, что девственная планета, предоставленная самой себе, в конце концов самоорганизуется в единый организм, обладающий всем необходимым по количеству и качеству для…

Но тут ему пришлось отвлечься от теории.

Помешали вовсе не штурмовики, остатки атаковавшего пера; они инженера даже и не заметили, им было никак не до него. Потому что с той высоты, на какой удерживались сейчас десять машин, им уже стало заметно нечто другое, куда более важное.

А именно: полный гравитанковый коршун — клюв и оба крыла, сорок восемь перьев по три машины в каждом — мчался по степной перемычке, чтобы всей своей мощью обрушиться на танки противника, когда они еще только начнут вытягиваться из оголившегося леса на оперативный простор и их можно будет при этом бить на выбор, едва машина покажется на опушке. Зрелище неудержимой мощи очень понравилось пилотам штурмовиков.

Но они были еще только на подлете к клюву коршуна, когда вдруг началось то, во что никак не хотелось верить.

Известно, что гравитанки не опираются на поверхность, над которой движутся, мощность аграмоторов позволяет им сохранять просвет до метра.

Движением управляют, конечно, киберпилоты — согласно заданной программе, люди берут в руки управление лишь непосредственно перед вступлением в бой. И поэтому совершенно непонятно было, почему и зачем весь коршун, начиная с машины клюва, командирской, вдруг стал по плавной глиссаде опускаться на грунт, вздымая целые песочные облака, а затем…

Нет, сперва и пилотам, и наблюдавшему с грунта Симону показалось, что это лишь обман зрения. Но песок быстро оседал, и пришлось признать, что…

— Циркуляцию над колонной! — скомандовал командир остатков пера и первым вошел в вираж, убавляя скорость до минимальной.

…что танки в строгом порядке, один за другим, уходят все глубже в песок, словно гусеничные машины были субмаринами, песок — водой, и они выполняли срочное погружение.

Звено за звеном, перо за пером, крыло за крылом. За считанные минуты.

Ни один не нарушил строя, не сделал попытки отвернуть. Последнее, что успел заметить командир пера, это высунувшийся было из песка перископ последнего танка и тут же ушедший в песок.

— Плывуны, что ли? — пробормотал себе под нос штурман. — Но какого же черта они пошли на грунт?

— Не спи! — окликнул его командир. — Не то мы и сами там окажемся!

Командир не сводил глаз с альтиметра. Машина теряла высоту. Автопилот вдруг решил самопроизвольно выключиться. До сих пор исправно разыгрывавшие электронную симфонию приборы вдруг повели себя, как перепившийся оркестр.

Пришлось перехватывать управление. Летчик открыл антиграв до последнего, и машина должна была сразу после этого свечкой взлететь в небеса. Но антиграв не отреагировал на команду. И стало ясно: уже через несколько минут машина начнет зарываться в песок — его машина, и все остальные тоже.

— Катапультироваться всем! Похоже, только так еще можно было уцелеть.

Десять кресел выстрелилось. И вторые десять. Взвились. Антигравы должны были опустить всех медленно, в зависимости от высоты. Они не сработали.

— Так и есть — плывун, — успел еще выговорить командир, погружаясь в податливую массу.

Наконец-то Симону удалось прорваться по связи в штаб командования. Он потребовал самого командующего и никого другого.

— Командующий слишком занят. Доложите мне, — предложил адъютант.

— Передайте командующему: я обнаружил, что в наши действия активно вмешивается некая третья сила.

— А вы, собственно, где находитесь? — спросил адъютант, не проявляя и признака доверия.

— Даю координаты…

Адъютант вовремя вспомнил, что именно это имя — капа Симона — командующий недавно употребил в положительном смысле. Возможно, речь шла о каком-то задании.

— Оставайтесь на связи. Я доложу.

Листьев на деревьях не осталось ни в одном из занятых войсками лесов.

Передвигаться пешком по грунту стало весьма затруднительно.

— Навыращивали тут черт знает чего, — сердито проговорил декан распаковщиков, перебираясь через очередное препятствие. И в самом деле, листья, снизу казавшиеся в общем нормальными, разве что очень уж большими — теперь, когда они валялись на земле, вызывали совсем другие впечатления. Особенно те из них, что были свернуты наподобие мешка, в который можно было уложить множество всякого добра. Примерно полметра в поперечнике и метра полтора в длину. Так выглядел каждый пятый-шестой лист. Так что приходилось или лавировать между ними, или задирать ноги повыше и садиться верхом, чтобы сползти уже в другую сторону. Декан оседлал очередной мешок, задержался на секунду, даже поерзал:

— Похоже на голубцы, нет? Интересно: а чем они так набиты? Запах какой-то… не сказать чтобы приятный. А ну-ка…

И, вытащив кинжал, смаху вонзил его в плотную зеленую поверхность. И провел, вспарывая.

— Ф-фу-у!..

Мешок медленно развернулся. Запах заставил зажать нос, но глаза не могли оторваться от увиденного.

— Дьявол! — проговорил декан яростно. — Это что же получается? Да это ведь…

Десантник, стоявший ближе других, отворачивая лицо, нагнулся, зацепил что-то, увиденное им в дурно пахнущем кровавом месиве, заполнявшем мешок.

— Смотри сюда, декан, — и протянул руку.

В ней был воинский личный знак с номером инспектора Солка.

Минуту-другую солдаты постояли неподвижно, только переглядывались.

Потом, как по команде, завертели головами, словно ожидая смертельной угрозы с любой стороны. Наконец декан сказал:

— Спасибо врагу, что все это посшибал. А то бы и всех нас… Надо доложить начальству. И… вот это предъявить. А то ведь не поверят.

— На себе понесем, что ли? Тут похоронная команда нужна. Да я к… этому и близко не подойду — меня вывернет наизнанку. Давай вызывай их с упаковкой.

Казалось бы, нашелся наконец ответ на вопрос, волновавший штабных аналитиков: почему так прекрасно приспособленная для колонизации планета до сих пор оставалась никем не замеченной, а если и замеченной, то не использованной?

Оказалось, что ответа искать не нужно потому, что такого вопроса вовсе и не существует. Как это — никем не использованная планета? А кто же тогда разбрасывает по степи боевые машины, к тому же неизвестной конструкции, хотя и вполне современные, может быть даже — несколько более современные, чем те, какими обладали начавшие здесь войну миры?

Конечно, не в супертанке, на который наткнулся Симон, было дело. Машина оказалась первым, но не единственным и даже не самым главным доказательством.

Главным же было другое: неподражаемое искусство маскировки, каким обладали хозяева Лорика. Подумать только: две прекрасные разведки разглядывали, прослушивали, пронюхивали, на язык пробовали этот мир — и ничего, ни намека, ни признака, ни малейшего подозрения. Даже позже, когда перед снижением обе стороны повесили на орбитах свои спутники, результат был один: дикость, сплошная дикость, если можно так сказать — классическая, хоть на выставку ее, хоть в учебники. И еще один мощный аргумент тут же нашелся: а погода? Вы думаете, это просто так, ни с того ни с сего прекрасная погода вдруг, в считанные минуты стала превращаться в свою противоположность? А там, где степная поверхность недавно была настолько плотной, что хоть церемониальным маршем проходи, вдруг превращается в песок-плывун, где за здорово живешь гибнет основная ударная сила армии — агратанковый коршун в полном составе, — так что ни единой машины не спаслось, и туда же, то есть черт знает куда, проваливаются остатки летного пера. Ну, эти хоть успели выполнить боевую задачу, а танки-то зачем? А ураганные ветры, смерчи, а внезапно начавшееся чуть восточнее, но тоже на ровном месте извержение — да такой мощности, что сейчас там уже сопка поднялась, высотка метров семидесяти, извержение продолжается, и две огненные речки уже потекли — одна на норд-вест, другая на зюйд-вест? Рельеф местности подсказывает, что через времечко потоки эти могут достигнуть и мест дислокации обеих воюющих армий, отправляя таким способом псу под хвост все прекрасно разработанные обеими сторонами планы победоносной войны. Не станешь же форсировать огненные реки, к таким действиям ни та, ни другая армия не готовились.

Конечно, трудно утверждать, что не будь извержения, наступление хоть одной из армий действительно состоялось бы: агратанковый Великий дракон противника хоть и не встретился в самом начале своего марша с плывунами, тем не менее ему тоже не повезло: желая сократить путь к месту предполагаемого удара по позиции противника, дракон воспользовался лишенным деревьев луговым участком поверхности, который, едва над ним возникли источники антигравитационного поля, превратился в болото (а может, он и всегда был таковым, только с виду казался веселым лужком), и танки, по какой-то причине не сделав ни одной попытки спастись, целиком ухнули в зыбь.

Такие события произошли в последнее время, а что до мелочей, то о них особенно и говорить не стали: на фоне подобных катастроф исчезновения отдельных единиц или мелких подразделений личного состава с обеих сторон уже не казались чем-то страшным — потому, может быть, что число их, в общем, укладывалось в запланированный процент потерь, а вот танков и авиации предполагалось потерять поменьше.

Завершилась же кампания и вовсе нелепо: крепким сном. С обеих сторон неожиданно и необъяснимо поголовно все — от главнокомандующих до последнего похоронщика, каждый на своем месте — крепко уснули. Нет-нет, именно уснули, похрапывая, причмокивая, а кто-то даже и улыбался: наверное, что-то веселое ему снилось. И проспали ровно восемь часов. Проснулись здоровенькими, но сильно проголодавшимися.

Теперь уже не только капу Симону, но и всем остальным пришлось волей-неволей ломать свои бедные головы.

Подумать было о чем: можно ли считать, что все природные катаклизмы, по сути, сделали так хорошо подготовленную войну невозможной? Или — и это куда страшнее — затаившийся, до сих пор не позволивший установить с ним никакого непосредственного контакта враг научился манипулировать силами и энергиями природы по своему усмотрению, то есть использовать их как мощное оружие, которое нельзя вывести из строя?

И еще: означали ли все эти события, что враг — или, как его уже окрестили, владелец — поставил своей целью путем разгрома прибывших армий сохранить свое господство над этим миром? Мысль выглядела вполне разумной.

Однако разве не было для него куда более логичным позволить обеим армиям схлестнуться и по мере сил и возможностей ослабить и частично уничтожить друг друга, а лишь в последнем акте появиться на сцене и поставить большую и выразительную точку? Зачем ему потребовалось демонстрировать свою силу перед мирами, с которыми он до сих пор не имел да и, похоже, не собирался иметь никаких отношений?

Тут мнения возникли самые разные. Например, команда аналитиков почти единогласно решила, что этот неведомый враг являлся не кем иным, как мощной пиратской организацией и с самого начала не был уверен в том, что армии прибыли сюда для драки между собой. Нечистая совесть могла внушить пирату мнение, что прибывшие на самом деле являются мощной карательной экспедицией, направленной против него, а их деление на две группировки — всего лишь маневр, призванный усыпить его бдительность.

Другие гипотезы были, пожалуй, еще более экзотическими, в частности, предположение объединенных разведок, по мнению которых мир был занят разведывательным отрядом пришельцев то ли из другого рукава, то ли даже вообще из другой галактики. Не желая демаскировать себя, но не допуская пребывания здесь чьих-то вооруженных сил, возможно, даже готовясь к прибытию своих главных армад, чужие разведчики использовали собственные возможности так, чтобы все можно было свалить на дикую природу. На ехидный вопрос — не думают ли они, что в том рукаве галактики пользуются танками, очень похожими на наши? — разведчики ответили без малейшей задержки:

— А это они наверняка где-нибудь в наших мирах и украли, немножко улучшили, и все. Разведка все может!

Однако если на этот вопрос согласованного ответа не достигли, то другой, пожалуй, куда более важный, был решен быстро и единогласно: необходимо заключить перемирие и совместными усилиями разработать план действий по достойному выходу из создавшегося положения.

По связи переговорили с командованием недавнего противника — однако самого командующего на месте не оказалось: выяснилось, что он вместе с половиной своего штаба уже направляется… — и куда же? Да именно сюда, для переговоров о перемирии.

Это заставляло думать, что тем досталось еще больше. И как только их командующий прибыл, то сразу выяснилось, что противник понес потери куда более серьезные: та армия лишилась уже двух кораблей — крейсера и транспорта.

— Как? Каким образом? Вы собирались стартовать?

— И мысли такой не возникало. Корабли стояли совершенно нормально еще вечером. А утром смотрим — их нет. Ухнули. Вместе с вахтой, с боезапасом — одним словом, в полном порядке. Куда ухнули? Да провалились в чертову бездну. Представляете, под каждым открылась вдруг шахта — и поминай как звали. Хотя под ними такие площадки были оборудованы — крепче не бывает. Тоже посыпались вместе с кораблями. Нет, господа, не знаю, как вы считаете, но лично я уверен — без нечистой силы тут не обошлось. Я понял, что это за мир: приманка, блесна такая, а мы с вами — рыбки, вот и клюнули на нее. Мое мнение — надо уходить отсюда, пока еще живы…

Тут ему пришлось прерваться. Потому что именно сейчас на высокое совещание прорвался начальник похоронной команды. И не один, а сопровождаемый группой подчиненных, и у них на специальной платформочке — вспоротый древесный лист, каких тут были, может, миллионы, а на этом листе — все, что осталось от инспектора Солка.

— Оно его типа переварить не успело, тогда те налетели, по листве вжарили, они и скукожились, — объяснил декан распаковщиков. — Но только это ненадолго. Сходите в лес, если кто любопытный: там поросль из земли так и прет, в полчаса — полметра.

— Господи!.. — синхронно, словно по команде, пробормотали оба командующих, едва взглянув в ту сторону. Но тут же пришли в себя.

— Почему до сих пор не захоронен? Непорядок! Немедленно! Слушай мою команду! Военные действия прекращаются. Войска срочно готовить к посадке на корабли!

А про себя добавил: "Пока они у нас еще есть".

То же самое, почти слово в слово, повторил и командующий другой армии, добавив:

— Быть в стартовой готовности через два… нет, через час! Урейский коллега негромко, чтобы подчиненные не слышали, поправил:

— За час технику демонтировать просто не успеете. Даже по нормативам…

На что тот командующий ответил, махнув рукой:

— А ну ее к чертям — спишется на войну.

— Я не об этом. Но правила требуют — оставлять поле боя в полном порядке.

— Здешние хозяева уберут. За теми, кто был тут до нас, они же убрали.

— Думаете, они? А не…

— Тут ведь явно кто-то был, так? Но не вернулся никто. Иначе чуть раньше или позже об этом посещении стало бы известно. Значит, тогда не ушел никто. Наверное, заупрямились — хотели довоевать до конца.

— Пожалуй, вы правы. А знаете, нас сейчас больше не трогают: может быть, как раз потому, что ждут — произведем уборку, тогда они нас и… Но мы ее перехитрим.

— Вы имеете в виду — кого?

— Да планету эту, черти бы ее взяли. Думаете, нас пришельцы гробят? Да нет, она сама — природа.

И, встретив недоуменный взгляд, пояснил:

— Тут мне один наш инженер доложил свои соображения. Некто кап Симон. Я сначала послал его подальше, но призадумался: а ведь и в самом деле похоже!

Они — сами миры, природа — ведь тоже совершенствуются, прогрессируют, обучаются, как и вся Вселенная. И при этом те, что возникли раньше, то есть дальние, окраинные миры развиваются первыми — просто потому, что существуют дольше тех, что ближе к центру. Не одни лишь белковые тела эволюционируют — так этот Симон толкует. Мироздание куда живее, чем мы привыкли считать.

Наверняка в первую очередь развивается у них что-то вроде инстинкта самосохранения. И ведут они себя, как нормальный живой организм.

— Не верю. Чего доброго, станут говорить, что природа мыслит!

— Ну… этот мой офицерик сказал: "Мы не обладаем монополией на мышление".

— Да нет. Природа ведь строем не ходит! Какое же тут мышление?

— Во всяком случае, она тут умеет мобилизовать все свои силы в нужное время и в нужном месте. Грунт, растительность, атмосфера — от нуля до урагана за четверть часа, поля — никакая связь не выдерживает… Мы и сами ведь не против всякой микрофлоры в жизни и боремся лишь с болезнетворными бактериями, а с другими прекрасно сосуществуем. Так и планеты со своим населением… и тем более с гостями. С инфекцией.

— Это мы, что ли, бактерии?

— По мне, это все же почетнее, чем вши.

— Гм. Обидное, прямо сказать, сравненьице.

— Ну, пускай блохи. Не в словах суть. Я о другом подумал: ладно, наши миры куда ближе к центру и до такого уровня самозащиты еще не развились. Но ведь… и они к этому придут, верно? Со временем. И что тогда станет с вооруженными силами? Что, и в самом деле вечный мир наступит?

— Да, перспектива, прямо скажем… Этот Лорик, наверное, уже никому не позволит за себя зацепиться. Похоже, тут до нас побывали, самое малое, два раза — и вступали в драку с самой планетой. Разозлили ее. До того, что в наших архивах никаких упоминаний об этих кампаниях не сохранилось. А те миры, где мы уже зацепились, где недавно, где давно — что же, поживем увидим. Вообще-то в молодости, до армии, я строителем был…

— А я жить начинал микробиологом, да… Вы верно сказали: поживем — увидим. А чтобы пожить — стартуем побыстрее. Спокойного пространства, командующий.

— Ближе к осени прилетайте ко мне — есть о чем поболтать.

— Не премину. Ну, честь имею.

"Если мы ее еще имеем — после такого провала". Но, козыряя на прощание, командующий Урея не стал произносить этого вслух.

Василий Головачев Не ждите ответа

Эту звезду, получившую имя Убегающая и находившуюся для земных астрономов в секторе созвездия Скорпиона, открыли ещё в 2008 году. Однако знаменитой она стала спустя 150 лет, когда внезапно изменила траекторию движения и стала двигаться намного медленнее. Причём на порядок медленнее, что невозможно было объяснить никакими астрофизическими законами. Если в момент открытия (звезда появилась в поле зрения телескопа Хаббл из-за пылевых облаков близко от центра Галактики) скорость Убегающей равнялась 2130 километрам в секунду, то в середине XXII века она вдруг словно ударилась о невидимую преграду и снизила скорость до 230 километров в секунду.

Но самое главное открытие — изменение вектора движения звезды — потрясло астрономов больше.

Убегающая мчалась из глубины балджа — центрального звёздного сгущения Млечного Пути, а затем внезапно повернула на 90 (!) градусов, снизила скорость и превратилась в одну из таких же «обычных» звёзд местного рукава, которые двигались вокруг галактического ядра примерно с одинаковой скоростью [1].

В научной среде разгорелись споры насчёт причины столь резкого изменения траектории звезды и длились несколько лет, пока Федеральный Земной Совет Астронавтики не решил послать к Убегающей экспедицию. Если бы не это обстоятельство — поворот звезды в нарушение всех законов движения, ни о какой экспедиции к Убегающей, массивной и яркой, но в общем-то рядовой звезде, речь бы не зашла. Вокруг Солнца располагалось множество гораздо более интересных звёздных объектов, требующих пристального изучения.

Но эволюции Убегающей насторожили специалистов Института Внеземных Коммуникаций, и в 2159 году корабль косморазведки «Иван Ефремов», укомплектованный специалистами в области физики звёзд, космологии и ксеносоциологии, стартовал с космодрома Луны «Янцзы» и направился к ядру Галактики…

чтобы через месяц полёта выйти Убегающей наперерез. Суперструнные технологии позволяли земным кораблям передвигаться по космосу со скоростью, намного превышающей скорость света…

хотя полностью избавить от неведомых опасностей и риска не могли.

Эти мысли промелькнули в голове Ярослава Медведева, полковника службы безопасности, командира особой группы риска корабля, когда следящие системы «Ивана Ефремова» открыли две планеты, вращавшиеся вокруг звезды по одной и той же орбите, но с противоположных сторон.

Открытие заставило экипаж корабля перейти в режим «предварительной настройки на контакт». Программы подобного рода использовались людьми уже больше ста лет, хотя контакты с представителями иного разума в Галактике можно было пересчитать по пальцам двупалой руки. Да и те, контакты то есть, нельзя было назвать продуктивными и полноценными, так как цивилизации, встреченные косморазведчиками: Орилоух и Маат, — принадлежали к типу негуманоидных и обмениваться с людьми информацией не хотели.

В течение последующих 12 часов экипаж «Ивана Ефремова» лихорадочно исследовал открытую звёздную систему.

Убегающая была в 20 раз массивнее Солнца и в два раза ярче, но по химическому составу почти не отличалась от него. Планеты, вращавшиеся вокруг звезды на расстоянии в две астрономические единицы [2], оказались единственными. Кроме них в системе были обнаружены два кольца газа и пыли, одно плотнее другого, которые через пару сотен миллионов лет могли превратиться в протопланеты.

Так как уже существующие планеты почти ничем не отличались друг от друга, их решили назвать Близнецами: А и Б. Они были массивнее Земли, сила тяжести на их поверхности превышала земную почти в полтора раза, но в целом это были вполне земноподобные планеты, окружённые плотными кислородно-азотными атмосферами.

Уже один этот факт заставил специалистов экспедиции ликовать: планет с такими характеристиками в космосе ещё не находили. Однако основное потрясение ждало экипаж космолёта впереди.

Спустя сутки после того, как «Иван Ефремов» приблизился к Убегающей на триста миллионов километров, наблюдатели увидели на поверхности одной из планет — Близнеца-Б — развалины!

Все 45 членов экспедиции, включая капитана корабля, приникли к бортовым виомам.

Компьютер систем визуального обзора обработал полученную от телескопов информацию, синтезировал изображение и выдал на виомы.

Люди ахнули!

Перед ними, в красивой долине, по дну которой текла медово-золотистая река, стоял самый настоящий город! Точнее — развалины города. Потому что в нём не сохранилось ни одного здания! Только фундаменты и остатки толстых стен, с виду сделанных из сверкающего под лучами местного солнца льда.

— ВЗ на обзор! — скомандовал капитан корабля Чарльз Фитцджеральд, по легенде — потомок знаменитого американского писателя XX века.

«Иван Ефремов» выстрелил очередь видеозондов, устремившихся к ближайшей из планет.

* * *

Возбуждение членов экспедиции, ждавших контакта с хозяевами планет, пошло на убыль.

Видеозонды, достигшие Близнеца-А и Близнеца-Б, показали пугающе одинаковые ландшафты. Описать их можно было одним словом: разруха! Инфраструктура планет представляла собой колоссальные поля искусственных сооружений, разрушенных почти до основания. Городами назвать их было трудно, потому что цепочки остатков сооружений не объединялись в огромные конгломераты, как земные города. Лишь изредка среди этих лабиринтов, растянувшихся на тысячи километров по всей суше, взбиравшихся на холмы и горные страны, спускавшиеся в глубины морей и океанов, возникали некие подобия городов, которым явно не хватало законченного многообразия. Улиц как таковых не было. Фундаменты и цепочки обрушенных стен окружали подобия площадей, зачастую — огромные воронки, словно в этих местах упали и взорвались мощные бомбы.

Коммуникаторы экспедиции поначалу вцепились в эту гипотезу: на планетах бушевала война, уничтожившая цивилизации, — и жадно принялись искать факты, подтверждающие эту идею. И вроде бы нашли! Хотя факты были странными и не укладывались в русло единой теории. Бесспорным казалось лишь одно предположение, что война имела глобальный характер. Для обоснования других предположений нужны были дополнительные данные, ради сбора которых начальник экспедиции индиец Рам Панчивитра предложил послать на планеты исследовательские отряды. История земных войн утверждала, что в результате любых конфликтов, даже самых жестоких, какое-то количество побеждённых могло уцелеть. В данном конкретном случае существовал реальный шанс встретить кого-нибудь из уцелевших.

Сначала к Близнецам послали автоматические исследовательские модули, которые управлялись инками [3] и за двое суток собрали значительное количество информации о физических параметрах планет.

Сила тяжести на их поверхности действительно превышала земную, хотя и некритически. Такие поля гравитации люди могли выдерживать долго. Хотя в принципе это было необязательно, так как земная техника давно оперировала антигравитацией.

Атмосферы обоих Близнецов отличались количеством кислорода, но незначительно, воздухом вполне можно было дышать. Однако при бактериологическом анализе в атмосферах были обнаружены неизвестные микроорганизмы, и начальник экспедиции запретил исследователям выходить из катеров без скафандров. Пришлось даже ввести обязательные процедуры обеззараживания костюмов, чтобы не занести на корабль опасные вирусы.

Катер оставил за кормой стреловидный контур корабля, сделал виток вокруг планеты и, ведомый инк-пилотом, сделал посадку в экваториальном поясе Близнеца-А, возле одного из так называемых «псевдогородов». Наблюдатели насчитали здесь около тысячи фундаментов и стен, расположившихся вокруг гигантской воронки диаметром в двенадцать и глубиной в три километра.

Сели на плоской вершине необычного поднятия, напоминавшего ровную бетонную площадку; формой и размерами площадка напоминала футбольное поле.

Отработали полный «срам» [4], то есть выставили охранение в виде двух сотен нанитов [5], обозревающих место посадки с разных высот и окрестности площадки. Кроме того наниты поддерживали связь с видеозондами на орбите и могли подать сигнал тревоги, если спутник обнаруживал источник опасности.

Выгрузили и установили палатки с аппаратурой, в том числе полевую экспресс-лабораторию и мобильный комплекс для компактного проживания семи человек — «Экс-МО».

Затем командир группы Ярослав Медведев вместе с ксенобиологом Амандой Блюмквист поднялись на катере в воздух. В их задачу входило обследование развалин и поиск уцелевших после войны аборигенов.

Под аппаратом легла панорама «псевдогорода», в котором не было ни одного уцелевшего здания. Впрочем, так выглядели и другие «города» планеты, представлявшие собой удивительно однообразные мёртвые ландшафты. Не могли скрасить эти ландшафты ни сине-красные поля трав, ни роскошные оранжевые и сине-жёлтые леса, ни водные бассейны, кое-где имеющие вполне осмысленные очертания. Жизнь, какой её представляли люди, была уничтожена практически полностью, а бактерии и микроорганизмы, населяющие леса и «города», жизнью назвать было трудно.

Медведев с интересом присмотрелся к ажурному кресту, созданному стенами из «псевдольда». Уже было известно, что материал фундаментов и стен вовсе не является льдом, а представляет собой сложное углеродорганическое соединение. Стены крестообразного в основании здания слегка дымились, отчего казалось, что оно недавно горело.

Аманда заметила взгляд спутника.

— Что вы там увидели?

— Знаю, что никакого пожара здесь не было, но впечатление такое, что пожар закончился совсем недавно.

— Вы правы, мне тоже так кажется. Хотя дымок, который вы видите, является на самом деле углеродной взвесью плюс бактерии.

— Стены испаряются? Температура вроде бы не слишком высокая, всего плюс 27.

— Мы не знаем всех характеристик материала стен.

— Какая-то странная катастрофа. Она оставила абсолютно одинаковые следы. Если бы это была война наподобие тех, что мы знаем, здания пострадали бы в разной степени, в зависимости от силы наносимых бомбовых ударов. Но они все разрушены до основания!

— Я тоже многого не понимаю.

— Куда подевались остатки упавших стен? Почему не видно разбитой техники? Где население?

— Ну, отсутствие техники можно объяснить, если цивилизация была нетехнологического типа, а биологического, к примеру. Но отсутствие уцелевшего населения действительно поражает. Кстати, судя по конфигурации фундаментов и многочисленным дырам в полах зданий, здесь жили весьма необычные существа.

— Грызуны, — пошутил Медведев.

— Уж очень крупные грызуны. Сизиф пытается реконструировать их облик, и мы скоро увидим результат.

Речь шла о коллеге Аманды Сизифе Павиче, который мог воссоздать облик человека по его почерку.

Помолчали, пока аппарат медленно двигался к центру «псевдогорода», где, по представлениям землян, взорвалась бомба, уничтожившая всё население.

Вала выброшенной взрывом почвы как такового не было. Катер приблизился к краю воронки, остановился. Воронка тоже выглядела странной. Её склоны были усеяны крупными порами и выступами, образующими некий ребристый рисунок. Кое-где в ней протаивали дыры покрупней, уходящие глубоко в недра земли, которые тоже складывались в геометрически правильный рисунок и напоминали следы невзорвавшихся снарядов.

— Мне кажется, что здесь ничего не взрывалось, — проговорила Аманда. — А вам?

Медведев усмехнулся. Ему нравилась эта игра в официальный тон, так как они были знакомы с Амандой давно.

— Хотите услышать ещё одну сумасшедшую гипотезу? По-моему, мы выслушали их достаточно. К тому же я не ксенолог, хотя мне тоже пришлось изучать теорию.

— Вас не волнует, кого мы встретим? — улыбнулась в ответ ксенобиолог.

— Почему не волнует? Волнует. Но скорее с другой точки зрения: не несёт ли контакт опасности? В любом аспекте. Я ведь отвечаю не за результат исследований, а за безопасность экспедиции. Но и меня интересуют некоторые непроявленные моменты.

— Дым? — кивнула Аманда на струйки испарений над стенами ближайшего разрушенного здания.

— Даже этот дым может нести угрозу жизни, — кивнул Медведев. — Кто знает, почему стены испаряются? А если в этом виновато какое-то излучение, о коем мы не имеем ни малейшего понятия?

— Могу успокоить вас, ваш дым и в самом деле представляет собой всего лишь испарения стен.

— А бактерии? В этих испарениях уйма бактерий.

— Возможно, бактерии питаются взвесью.

— В таком случае здесь и в самом деле была биологическая, точнее, бактериологическая война. И микробы доедают то, что…

Аманда рассмеялась.

— У вас вполне нормальное воображение, Ярослав. Но я вас разочарую.

— Чем?

— Я не выдумываю гипотез, я работаю с фактами. Выводы делать рано. Давайте пройдёмся по периметру города и вернёмся. Мне надо работать.

— Я вам надоел?

Аманда повернулась к нему.

— Ярослав, давайте расставим точки над «i». Шесть лет назад я поступила…

Медведев остановил женщину движением руки.

— Аманда, шесть лет назад мы были на «ты», потом я полгода пропадал в экспедиции, а когда вернулся…

Женщина сделала точно такой же жест.

— Ярослав, это было давно. Я полюбила другого…

— Да ерунда это! — досадливо отмахнулся Медведев. — Ты внушила себе, что любишь его! Он был рядом, а обо мне не было ни слуху, ни духу. Он просто воспользовался ситуацией…

Лицо женщины стало официальным.

— Яр… Ярослав, всё изменилось, не стоит ворошить прошлое, которое уже не восстановишь.

— Чушь! — Он сжал зубы, заговорил спокойнее: — Главное — иметь желание. Я же знаю, что ты редко видишься с ним.

— Это ни о чём не говорит…

— Говорит! Ты не любишь его!

Аманда с иронией посмотрела на собеседника.

— Ты для этого пошёл со мной в разведрейд? Чтобы раскрыть мне глаза?

Медведев замолчал, потом сказал с грустной улыбкой:

— Да нет, наверное. Просто хотел услышать от тебя…

— Что?

— Что мы можем… начать снова… я ведь мог и не полететь сюда, но написал рапорт…

— Зачем?

— А где ещё мы можем поговорить без свидетелей?

Аманда пристально посмотрела на него, покачала головой.

— Ты не понимаешь…

— Объясни, чего я не понимаю.

— У меня сын…

— Вот он-то как раз поймёт.

Медведев взял женщину за руку, медленно приблизил лицо к её лицу.

— Попробуй сделать шаг… один шажок навстречу…

Она зажмурилась, открыла глаза, вырвала руку.

— Нет!

Лицо Медведева стало на мгновение слепым и беспомощным.

Аманда вздрогнула, вдруг ощутив его боль, погладила по щеке.

— Яр… сейчас не время… потом поговорим, когда вернёмся домой. Хорошо?

Он встрепенулся:

— Обещаешь?

Она слабо улыбнулась.

— Обещаю.

Медведев несколько мгновений не сводил с неё глаз, быстро поцеловал пальцы и отодвинулся.

— Я подожду.

— Только одна просьба… для всех мы останемся просто коллегами. Особенно для Сизифа.

— Это важно?

— Для меня да.

— Хорошо, госпожа Блюмквист. Как скажете. Кстати, я не верю, что у вас нет своей личной идеи насчёт того, что здесь произошло.

Красивое лицо женщины затуманилось. Потом она поймала взгляд Ярослава и слабо улыбнулась.

— Твой разум быстро берёт верх над чувствами. В отличие от моего.

— Зато уж если ты решила…

— Не будем об этом. Что касается здешней ситуации… меня поразил сам факт появления Убегающей. Кто повернул вектор движения звезды? Зачем?

— Может быть, поворот — результат войны?

— Думаешь, цивилизации на Близнецах обладали такой мощью?

— Энергии для этого маневра надо много, это правда, но астрофизики уже подсчитали, что светимость Убегающей упала на полтора процента, что вполне соответствует потраченному для поворота импульсу.

— Я не о физике процесса. Астрономы открыли звезду 152 года назад. Но расстояние между Солнцем и Убегающей — 7000 светолет. То есть поворот звезды свершился 7000 независимых лет назад, так?

— Допустим.

— Свет от Убегающей долетает до нас за те же 7000 лет.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Пробы стен показали, что их возраст равен всего сотне лет, а не семи тысячам. Получается, что война, если она была, произошла недавно. Поворот и война — явления разного порядка. Убегающая повернула и снизила скорость по другой причине.

— А по какой?

— Думай… э-э, думайте, господин главный безопасник.

— Я думаю. Не все здания имеют столетний возраст…

— Хорошее замечание. Однако нужна статистика, мы только начали исследования.

Медведев с интересом посмотрел на собеседницу.

— Значит, у тебя… у вас всё-таки есть идея. Не поделитесь?

— Информация, доступная мне, доступна и тебе. — Аманда запнулась, потом рассмеялась и махнула рукой. — Мне будет трудно держаться так же официально…

— Как и мне. Может быть, это уже лишнее?

— Нет. — Она покачала головой. — Мне тоже надо подумать… потому что я даже не предполагала, что ты…

— Что?

— Сможешь заговорить со мной так… неожиданно.

Он потянулся к ней, но она отстранилась. Голос женщины сделался насмешливым:

— Не торопитесь, господин Медведев. Мы говорили о том, что здесь случилось, не так ли? Вот и продолжим тему.

— Хорошо, — согласился Медведев, озадаченный и одновременно обрадованный намёком, прозвучавшим в голосе женщины.

Она не сказала «нет».

И ещё она сделала вывод относительно ситуации на планетах Убегающей. А он пока ничего не понимал. Хотя, с другой стороны, о чём тут можно думать? Война была, это факт. Другое дело — куда исчезли те, кто эту войну затеял?

Катер поднялся выше.

Развалины «псевдогорода» смотрелись экзотично и интригующе. Глаз невольно начинал искать в них движение. Казалось, ещё одно мгновение, и в стенах мелькнёт спина животного, тенью пронесётся птица, из дыры высунется обитатель развалин, приставит ко лбу ладонь и посмотрит в небо на летательную машину.

Медведев вздохнул.

Планета пустовала от полюса до полюса, если верить спутникам. Населяли её одни бактерии и микроводоросли в воде. Ни птиц, ни насекомых, ни животных не осталось. Равно как и носителей разума, кем бы они не были. Но так хотелось найти хотя бы одного из них!

Катер сделал несколько кругов над городом. Его обзорная система, управляемая инком, бдительно всматривалась в развалины, не пропуская ни одной щели, ни одной норы, ни одного бугорка. И так же тщетно всматривались в развалины люди.

Через полтора часа катер повернул к лагерю.

* * *

Двое суток отряды исследователей колесили по планетам, добывая новые данные о состоянии местной природы после войны, уничтожившей всё живое. Однако, несмотря на множество имевшихся на борту «Ивана Ефремова» средств наблюдения, не удалось найти ни одного живого свидетеля катаклизма. Планеты, поросшие травой, кустарником и роскошными лесами, были практически стерильны, и единственными их обитателями были только разнообразные бактерии, вирусы и микроорганизмы наподобие земных инфузорий.

Медведев честно облетел 43 «псевдогорода», трижды мчался сломя голову по тревоге, после того как автоматы обнаруживали в развалинах подозрительное движение, и трижды разочарованно возвращался обратно в лагерь.

С Амандой он жил бок о бок: их жилые модули находились рядом, — но ритм работы исследовательской группы не позволял решать личные проблемы, и они почти не разговаривали по душам. Во всяком случае, в те минуты, которые им отводила жизнь, когда они оставались наедине, речь заходила о делах. Лишь однажды, во время поискового рейда, Медведев рискнул завести разговор об их отношениях, но, увидев твёрдый блеск в глазах женщины, тут же свернул тему. Для решения проблемы нужно было терпеливо ждать окончания экспедиции.

Прошёл ещё один день.

Обстановка продолжала оставаться неопределённой, несмотря на споры учёных, отстаивающих свои точки зрения. Подогревало общий теоретический ажиотаж и мнение Сизифа, закончившего свои расчёты и показавшего экипажу корабля предполагаемый облик разумных обитателей Близнецов.

Медведев сам долго изучал изображения существ: они были схожими и в то же время существенно отличались друг от друга, — и скептически хмыкал про себя, не желая вступать в общую полемику. Потому что существа эти напоминали ползающих — на Близнеце-А — и летающих — на Близнеце-Б — сколопендр с крокодильими головами.

Сизиф стойко выдержал ехидные нападки коллег, привёл аргументы в пользу своего видения разумных обитателей планет, и споры затихли. А потом возникли иные обстоятельства, подбросившие в топку полемики свежие дрова.

Аманда вошла в модуль Медведева внезапно, когда он делал утреннюю зарядку; сутки на Близнецах длились 29 часов, поэтому планетарные ночи не совпадали с суточным ритмом экспедиции.

— Извини, я ненадолго.

— Слушаю… вас, — пробормотал застигнутый врасплох Медведев, накидывая на плечи полотенце. — Присаживай… тесь. Кофе, бесеней, тоник?

— У меня плохое предчувствие, — заявила Аманда, бросая взгляд на аскетически голый интерьер модуля с развёрстой походной кроватью.

Медведев поспешно свернул кровать.

— Что случилось?

— Пока ничего. Последние замеры показали, что за время нашего присутствия на Близнецах стены зданий на фундаментах выросли на 30–40 сантиметров.

— Я знаю. Ну и что? Ваш Барни утверждает, что это транзитивная реакция бактериальной среды. Бактерии пытаются по слепку восстановить былую инфраструктуру, память о которой «вморожена» в диффузный геном биосферы.

— Ты оперируешь нашей терминологией, как профессионал, — скривила губы Аманда.

— Мы уже… на «ты»? — осторожно осведомился он.

По лицу женщины промелькнула тень былого воспоминания, но она быстро вернула себе обычный бесстрастный вид.

— Войны не было, Ярослав.

— То есть как это не было? — удивился Медведев. — На планетах не осталось ничего…

— Прошу тебя не как простого безопасника, а как думающего человека: проанализируй все данные, посмотри на планеты издали и вблизи. Возможно, Барни прав, и мы свидетели реакции остаточной психосферы планет, оплакивающей своих былых носителей. Может быть, бактерии и в самом деле пытаются восстановить то, что сами же строили когда-то по программам хозяев. А если нет?

— Не понимаю.

Аманда закусила губу, направилась к двери.

— Подожди! — шагнул он следом, положив руку на плечо. — Я сделаю всё, что ты скажешь.

Она обернулась.

В глазах женщины сомнения боролись с тревогой, но в них не было ничего личного, ничего того, что говорило бы о её чувствах к нему.

Медведев опустил руку.

Аманда поняла. В глазах её на миг родился свет ушедших дней. Два мгновения, два коротких удара сердца их соединял этот свет. Потом она быстро поцеловала его в подбородок и вышла.

Истекла вечность.

Медведев ощутил тонкий аромат её духов, взялся за подбородок, на котором ещё тлел её поцелуй. Покачал головой.

В стене модуля загорелся глазок вызова начальника экспедиции.

— Ярослав, жду вас на катере.

Медведев заторопился, всё ещё храня в душе взгляд женщины, вспомнил своё обещание. Что хотела сказать Аманда? Войны не было? Что это значит? Проанализируй все данные… И это всё?

Глазок вызова загорелся вновь.

— Иду, — отозвался Медведев.

* * *

Сначала он, пользуясь правом командира звена экспедиционной безопасности, ужесточил режим контроля за каждым десантником.

Поворчали, но признали приказ правомочным.

Все четыре лагеря на обеих планетах обзавелись защитно-боевыми системами «Зорро». А всех исследователей в их походах по планетам теперь сопровождали сотрудники особой группы, имевшие большой опыт работы в космосе.

На четырнадцатый день после десантирования отрядов на поверхность Близнецов Медведев, подчиняясь установленному им же распорядку дня, поднял катер в воздух. Вошло в привычку держать над лагерем, поменявшим уже несколько районов расположения, спасательные модули и прочую летающую технику, имеющую свои программы защиты людей.

Рам Панчивитра даже вызвал Медведева на корабль, желая выяснить, что беспокоит командира службы безопасности, и Медведев честно ответил ему:

— Тишина!

Неизвестно, понял ли семидесятилетний индиец причину активации особого режима, но возражать не стал.

На самом деле на планетах ничего особенного не происходило. Они казались пустыми и безжизненными. Поисковые рейды землян закончились безрезультатно, не было найдено ни одного живого существа, ни одного останка «сколопендр», только облака бактерий, трудившихся над остатками стен.

Учёные разделились на два лагеря.

Одни утверждали, что именно бактерии и потрудились над трупами животных и разумных жителей планет, разложив их без остатка на атомы. Другие поддерживали мнение Сизифа, склонявшегося к идее принудительной стерилизации биосферы планет при смене разумного носителя. Предполагалось, что хозяева Близнецов решили коренным образом изменить фенотип разума, для чего угнали Убегающую подальше от плотного излучения звёзд балджа, перевели её на спокойную орбиту и теперь готовят для рождения нового разумного вида.

На вопрос: где же эти повелители? — Сизиф отвечал:

— Спят в глубинах земли, в пещерах, а всем процессом трансформации занимаются автоматы.

Когда же его спросили: где вы видите эти автоматы? — учёный без колебаний ответил:

— Везде.

Он имел в виду бактерии и спорить с коллегами-ксенологами, утверждавшими, что местные бактерии мало чем отличаются от земных, не хотел.

А они между тем продолжали своё дело, и стены зданий на всех пространствах «псевдогородов» и «посёлков» росли с каждым днём на 30–40 сантиметров.

Медведев видел этот рост, и ему всё больше становилось не по себе. С Амандой он виделся редко, но знал, что она ведёт какие-то дополнительные исследования и часто консультируется с Сизифом. Что это были за консультации, можно было только гадать.

Катер взлетел над лагерем, разбитым на ровной площадке недалеко от гигантской «бомбовой» воронки в центре очередного «псевдогорода».

Убегающая — яркий лиловый пузырь (такой она виделась сквозь толстую атмосферу Близнеца-А) — стояла в зените. По зеленоватому небу змеились перья розовых облаков. Температура воздуха держалась у отметки тридцать градусов Цельсия. Дул приятный ветерок. Хотелось снять защитный костюм и подставить лицо ветерку, а потом искупаться в ближайшем озерке с бирюзовой водой.

Но взгляд упал на край воронки, и желание испытать на себе прелести чужой природы пропало.

Медведев связался со своими подчинёнными, нёсшими вахту в других районах обеих планет, выслушал бодрое: всё в порядке! Однако настроение от этого не улучшилось. Интуиция струйкой дыма всплыла из теснины сознания и включила резервы нервной системы, заставляя его пристальнее вглядываться в проплывающие внизу развалины.

Впрочем, развалинами эти стены назвать было уже нельзя. «Псевдогорода» на самом деле представляли собой грандиозные строительные площадки, а то, что их возводили бактерии, только подчёркивало гениальность программистов всего этого процесса.

Чуть в стороне от траектории движения катера, над лесом, показалась быстро приближающаяся туманная полоса.

Медведев поднял катер повыше.

Полоса достигла окраин «псевдогорода»… и осыпалась на фундаменты и стены множеством туманных струек.

Медведев кивнул сам себе.

Такие полосы постоянно проносились над поверхностью планет и представляли собой струи углеродной органики, строительного материала, из которого бактерии строили стены. Люди попытались определить источники, откуда «материал» доставлялся, полагая, что где-то существуют фабрики углеродного сырья, но этими фабриками оказались поля водорослей, плавающие по морям и океанам планет. Никаких искусственных сооружений десантники не обнаружили.

Катер завис над центром воронки.

Медведев внезапно почувствовал себя так, будто посмотрел в дуло пушки. Свело скулы.

«Назад!» — мысленно скомандовал он инк-пилоту.

Аппарат послушно сдал назад, за пределы «пушечного дула».

Наличие воронок, — всего их насчитывалось больше двух миллионов, — никак не укладывалось в существующие гипотезы (кроме гипотезы о бомбардировке, в том числе — метеоритной), и этот факт беспокоил Медведева больше всего. Он давно ощущал их зловещую предопределённость.

В полукилометре от катера сверкнул на солнце блистер исследовательского зонда.

— Правильно, полковник, — заговорила рация в ухе Медведева голосом физика, работавшего в отряде. — Лучше не крутиться над воронками лишний раз.

— Да, неуютно тут, — отозвался Медведев.

— Я не об эмоциях. Эмоции вторичны, а параметры среды первичны. Над воронками возрос уровень радиации. Вакуум осциллирует, порождая гамма-лучи. Кто знает, к чему это может привести.

— Но воронки пусты…

— Ну и что? Мы не видим техники, это правда, однако что-то же происходит внутри этого фрактального конуса?

— Спасибо за предупреждение. — Медведев помолчал. — С этого момента вступает в силу запрет полётов пилотируемых аппаратов над всеми воронками.

— Как прикажете, полковник.

Медведев ещё раз внимательно посмотрел на ребристые склоны воронки. Потом перевёл взгляд на строения вокруг, стены которых поднялись уже до четырёх-пяти метров в высоту.

Ладно, допустим, это и в самом деле дома, в которых будут жить сизифовские «сколопендры». Но воронки им зачем? Что они собой представляют? Антенны телескопов? Радары? Углубления для будущих бассейнов?

В воронку спустилось туманное облако, всосалось в рёбра и выступы на склонах.

Бактерии достраивают и эти «метеоритные» следы. Чёрт бы их подрал! Что здесь строится?! Зачем воронки «сколопендрам»?

Медведев сжал зубы, чувствуя учащённое сердцебиение, понаблюдал за всплывающими над стенами дымками и вызвал Аманду. Захотелось встретиться и ещё раз поговорить с ней о тайнах Близнецов.

* * *

Но ответы на свои вопросы он получил вечером, раньше, чем встретился с Амандой, когда заканчивал дежурство над «псевдогородом» и возвращался в лагерь. На минуту задержался возле края пятикилометровой воронки, вспоминая слова физика. Подумал: интересно, уж не являются ли эти дырки входами в подземелья, где и в самом деле спят будущие жители планет?

И в этот момент из глубины воронки вымахнула зеркально бликующая масса, заполнила всю её целиком и закачалась над ней полусферой как громадный мыльный пузырь.

Катер отнесло от воронки плотной воздушной волной, и это спасло Медведева, хотя он почувствовал такую дурноту, что едва не потерял сознание.

В кабине взвыл датчик радиации: гамма-фон с появлением «пузыря» увеличился в тысячи раз. Включился общий для всех сигнал тревоги, по которому десантники обязаны были вернуться в лагеря и «занять круговую оборону» до прибытия спасательных шлюпов.

Между тем «мыльный пузырь», заполнивший воронку перед катером Медведева, оброс штырями, приобрёл блеск и твёрдость металла и всплыл над «городом», похожий на гигантскую подводную мину времён Второй мировой войны. С его штыря сорвалась синяя молния, стегнула воздух над катером.

«Отступление! — скомандовал Медведев, ощущая на себе тяжёлый взгляд исполина. — К лагерю!»

Инк-пилот повиновался, бросая катер в штопор маневра, и тем самым спас себя и пассажира от второй молнии, пролетевшей в метре от кормы аппарата.

Миноподобный шар диаметром около трёх километров ещё несколько раз кромсал воздух чудовищными молниями, но инк оказался проворнее и с честью вышел из этого смертельного соревнования, унося в своём чреве почти сомлевшего от сверхбыстрого маневрирования человека.

Тем не менее катер оторвался от преследователя, и Медведеву удалось прохрипеть в микрофон рации:

— Подвергся нападению! Всем срочная эвакуация! Капитана на связь!

— Слышу, Ярослав, — отозвался Фитцджеральд. — Эвакуация пошла, готовьте людей.

Медведев оглянулся.

«Мина» всё ещё гналась за ним, хотя порядком отстала. Но не было сомнений, что она доведёт своё дело до конца. А ответить преследователю адекватно он не мог, вынужденный соблюдать инструкции ксенологов, разработанные именно для таких случаев. Мог разгореться межпланетный конфликт с непрогнозируемыми последствиями.

До лагеря Медведев домчался за четыре минуты.

Здесь уже собрались все, кто работал в непосредственной близости от командного пункта. Не было только Аманды и Сизифа.

— Где они?! — рявкнул Медведев, бросаясь к палаткам.

— Улетели к «городу» полчаса назад, — виновато развёл руками Ахмет Кадыров, замещавший руководителя отряда в его отсутствие.

— Вызывайте!

— Вызываем, не отвечают.

В темнеющем небе сверкнула увеличивающаяся на глазах искра. Это опускался на лагерь спасательный шлюп.

— Грузитесь в шлюп, я за ними!

Площадка с людьми и стоящими на ней палатками лагеря провалилась вниз. Под катером легла панорама «псевдогорода» с его странными, почти законченными зданиями. Справа от светила, наполовину утонувшего за горизонтом, показалась вторая угрюмая бликующая сфера. До неё было около двух километров. Но она почему-то двигалась не к лагерю, а в сторону, к скоплению самых интересных с точки зрения архитектуры строений.

Медведев мгновенно смекнул, что это означает.

«Навожу!»

«Принял!» — отозвался инк-пилот, корректируя полёт в соответствии с мысленными командами пассажира; он видел цель не только своими визуальными датчиками, но и глазами Медведева, поэтому устремился к ней «по лучу зрения».

Светило скатилось за горизонт. Погасли последние отблески от самых высоких стен «города». И тотчас же вспыхнул другой свет — ярко-голубой, конусом прорезавший воздух: включился прожектор всплывшей из воронки (вот что это такое — станции приёма кораблей!) гигантской «мины». В этом густом световом коридоре мотыльками просияли две крошечные пылинки, пытавшиеся с помощью резких финтов и пируэтов сбить с толку преследователей. Но скорость антигравов не позволяла беглецам вырваться за пределы светового конуса, и участь их была предрешена.

«Форсаж!»

Катер увеличил скорость до предела.

Его заметили.

Воздух пронизал яркий огненный клинок, сопровождаемый сеточкой ветвистых молний.

Катер увернулся, сделал два подскока, два нырка, несколько резких поворотов, счастливо избежал огненной плети и настиг первого «мотылька».

Это была Аманда.

«Открой блистер! Мы проглотим её, как акула селёдку!»

Передняя прозрачная полусфера катера уползла в паз.

— Остановись! — крикнул Медведев, надеясь, что Аманда услышит его голос сквозь гул и свист погони.

Женщина увидела приближавшуюся «пулю» катера, перестала маневрировать и в тот же момент влетела в кабину как бильярдный шар в лузу. Разница была лишь в том, что «луза» нашла её сама.

Медведев, ухитрившийся подхватить спасённую и смягчить удар (что стоило ему вспышки боли от скрученного позвоночника), сознания не потерял, хотя перед глазами всё завертелось.

«За ним!»

Катер рванул за «мотыльком» Сизифа, качаясь из стороны в сторону, чтобы не попасть под выстрел. Однако учёный вдруг сделал то, чего от него не ждал никто: метнулся к надвигающейся туше чужака.

— Уходите! — донёсся его слабый, замирающий голос. — Я его отвлеку!..

«За ним, чёрт побери!» — яростно скрипнул зубами Медведев.

«Разобьёмся», — хладнокровно откликнулся инк.

Молнии перестали стегать воздух.

Искра скафандра Сизифа померкла на фоне фиолетового бока «мины». Исчезла.

Ещё какое-то время Медведев до рези в глазах всматривался в надвигающуюся стену преследователя, потом отдал команду уходить.

Катер отвернул, выписывая петлю, уносящую людей прочь от свирепого чужепланетного исполина…

* * *

Никто не погиб!

Не считая Сизифа, пропавшего без вести, как говорится в таких случаях.

Несмотря на то что «мыльнопузырных мин», вылезших из конусовидных нор на планетах, как пчёлы из улья, оказалось два десятка и все они ринулись на лагеря землян, благодаря своевременному приказу Медведева уйти удалось всем. «Мины» не стали преследовать спасательные шлюпы, довольствуясь тем, что выгнали их за пределы атмосфер Близнецов.

Когда Медведев привел катер к кораблю одним из последних, Аманда лежала без сознания. Её срочно поместили в медотсек и поручили врачам экспедиции. Похоже, она даже не понимала, кто её спас.

Фитцджеральд, дождавшись последних спасателей, отвёл «Ивана Ефремова» от Убегающей и собрал в кают-компании экстренный совет руководителей экспедиции, на котором присутствовал и Медведев.

Он коротко доложил собранию о том, что произошло на Близнеце-А, о своём походе к «городу» ради спасения ксенологов и предложил немедленно начать переговоры с неожиданно нагрянувшими хозяевами планет, чтобы спасти Сизифа.

— Уже поздно, — мрачно заявил капитан Фитцджеральд. — Я имею в виду — спасать Павича. По всем данным, его сожрал воздушный шар.

— Какой воздушный шар? — не понял Медведев.

— Напавшие на вас объекты похожи на воздушные шары с антеннами.

— По-моему, они больше напоминают старинные подводные мины… ну, не суть важно. Надо проверить, так ли это на самом деле. Та «мина»… м-м, тот «воздушный шар» мог просто сбить Сизифа, и тот упал на «город». «Шар» не ушёл далеко от места приземления…

— Никакого приземления не было, — сказал Рам Панчивитра. — «Шары» сразу объявились в этих вулканических жерлах, когда их обнаружили спутники. По-видимому, «сколопендры» владеют «струнными» технологиями.

— Никто их не видел, «сколопендр» ваших, — поморщился представитель СЭКОНа [6] в составе экспедиции.

— В данном случае ни то, ни другое не имеет значения, — отрезал Медведев. — Предлагаю отправить к «воздушному шару» парламентёров на модуле с аппаратурой коммуникаторов. Готов занять место командира десанта.

— Нет, — качнул головой капитан Фитцджеральд. — Мы отрабатываем стандартную процедуру экстренной оценки ситуации. Любой непродуманный поступок может повлечь развёртку возникшего конфликта. Пока не выясним, в чём причина нападения, рисковать не станем.

— Рам, — посмотрел на руководителя экспедиции Медведев, — там погибает ваш сотрудник.

— Он, наверное, уже погиб, — пробормотал его заместитель.

— Но это можно и нужно уточнить!

Фитцджеральд и Панчивитра переглянулись, потом одновременно посмотрели на командира службы безопасности.

— Ярослав, успокойтесь. Если он жив и находится на территории «города», его отыщут с помощью зондов. Кстати, поиск уже начался.

— Будет поздно!

— И всё же это окончательное решение.

— Мы теряем время!

— С этого момента вступила в силу дипломатия контакта.

— К чёрту вашу дипломатию!

— Ярослав!

Медведев едва удержался от оскорбительных слов в адрес умудрённых опытом косменов, поклонился и быстро вышел из кают-компании.

Уединился в своей каюте, перебирая в уме аргументы в пользу своего предложения, нашёл, что был прав. Связался с медотсеком:

— Как там наша потерпевшая?

— Пришла в себя, отказалась от лечебных процедур и умчалась, — виновато развёл руками врач экспедиции.

— Как умчалась? — не поверил Медведев.

— Вот так.

— Понял.

В дверь каюты постучали.

Медведев выключил виом, сказал:

— Входите.

Дверь открылась, вошла Аманда. Вид у неё был утомлённый, но в глазах горел огонь решимости и сдержанной надежды.

— Ты зачем сбежала из… — начал Медведев.

— Я всё знаю, — оборвала его женщина. — Они правы, на кону то, ради чего нас послали сюда, — контакт с негуманами. Ни Чарльз, ни Рам не решатся предпринять какие-то шаги, не запланированные процедурой контактного кондуита.

— Но Сизиф…

— Теперь Сизиф. Кстати, его имя — Милорад, Сизиф — прозвище за усердие в работе. Я не хотела говорить. Мы с ним… вместе… уже больше двух лет.

Медведев застыл.

Аманда усмехнулась.

— Дальше не продолжать? Сын от него. Мы встретились с тобой слишком поздно. Я виновата, но просить прощения не хочу. А теперь прощай.

Она повернулась, собираясь выйти.

— Постой! — очнулся он, хватая её за плечо. — Постой…

Она оглянулась.

— Ты только для этого и пришла, чтобы сообщить мне… о ваших отношениях?

— Нет, не только, но стоит ли говорить об этом? Я видела твою реакцию…

— Стоит!

— Я хочу спасти его.

— Я… тоже.

— Наш коммуникационный модуль имеет всё необходимое и готов стартовать.

— Ты… хочешь…

— Да или нет?

— Нас… не выпустят…

— Я знаю код аварийного стартового колодца для спасательных шлюпов.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

Потом Медведев шевельнул губами:

— Поехали…

Аманда закрыла глаза, открыла и, поцеловав его в подбородок, как при первой встрече, вышла.

В месте поцелуя вспыхнул огонь, скатился по шее под воротник костюма, достиг сердца…

Поцелуй ангела? Или дьявола? Впрочем, какая разница? Я ведь всё равно готов ради неё на всё…

* * *

Модуль перестали вызывать, когда он достиг границы атмосферы Близнеца-А.

Капитан Фитцджеральд был практичным человеком и не стал устраивать всякого рода гонки за «взбунтовавшимся» аппаратом. Хотя вполне мог перекрыть ему дорогу, бросив корабль по «струне», и перехватить модуль у планеты. Возможно, он сочувствовал беглецам.

В отличие от него начальник экспедиции, в общем-то, не утруждал себя поиском интеллигентных формул, но, будучи индийцем, да ещё в возрасте мудрого созерцателя жизни, не стал перечислять все кары, грозившие свалиться на головы подчинённых в случае провала переговоров. Только добавил со вздохом:

— Соблюдайте инструкции.

— Обязательно! — пообещал Медведев. — А теперь дайте мне Т-поддержку.

Это означало, что для сопровождения десантного кораблика должны были включиться все технические линии корабля, и не относящиеся к данному режиму разговоры должны были прекратиться.

— М-1, я Н-2, доверни влево на два градуса, — заговорил возбуждённый молодой голос. — Вы на луче.

— Понял, Н-2 (по лаконичной терминологии косменов это означало, что с модулем контактирует второй наблюдатель экспедиции), поворачиваю.

Модуль нырнул в атмосферу Близнеца-А.

— Я хотела бы подчеркнуть… — сказала Аманда; она возилась с аппаратурой в техническом отсеке модуля, сзади пилотских кокон-кресел. — Обещать я не…

— Ничего не надо обещать, — отрезал Медведев. — Будет то, что будет.

Больше они не разговаривали.

Модуль пронзил атмосферу по лучу целеуказания и вышел над ночным «городом», над которым разыгралась трагедия знакомства людей с «воздушным шаром».

— Объект правее, в пяти километрах от вас, — доложил наблюдатель.

Медведев и сам увидел «воздушный шар», зависший над воронкой в центре «города», из которой выбрался два часа назад.

— Запускаю программу, — сказала Аманда, колдовавшая над вириалом управления коммуникационным комплексом.

«Ближе!» — приказал Медведев инк-пилоту.

Модуль спикировал на гладкую металлическую гору «воздушного шара».

И тотчас же густой поток синего света выметнулся навстречу. Гигантский шар всплыл над воронкой, метнул яркую молнию электрического разряда.

Однако на этот раз Медведев управлял не катером, а десантным модулем, обладавшим мощной защитой. Инк модуля, мгновенно определив степень опасности, не стал маневрировать, а просто принял разряд на корпус и вобрал его в себя, как губка воду.

Шар метнул ещё один ручей огня, с тем же результатом.

— Что у тебя? — оглянулся Медведев.

— Комплекс включён, — отозвалась Аманда. — Ответа пока нет.

Шар с гулом надвинулся на земной аппарат.

«Отступай с той же скоростью», — велел Медведев.

С длинных штырей шара, делавших его и в самом деле похожим на земную мину, сорвалась чудовищная зелёно-фиолетовая молния, вонзилась в защитное силовое поле модуля, и люди внутри ослепли на мгновение, почувствовали приступ тошноты, уже знакомый Ярославу.

Аманда что-то быстро проговорила. Но её фраза не относилась к разряду просьб о помощи.

«Назад! Крути качели!»

Модуль завертелся юлой, прыгнул вверх, потом вниз, увеличил скорость, и следующая молния его миновала.

— Вот сволочь! — стиснул зубы Медведев. — Ничего не хочет слушать!

— Куда мы бежим? — воскликнула Аманда.

Она заняла кокон управления комплексом, утонув в его тончайшей изоляции почти целиком, и он мог видеть только подбородок женщины, голова же скрывалась внутри полусферы мыслеизлучателя, с помощью которого Аманда пыталась «достучаться» до сознания обитателей «мины».

— Мы не бежим, — огрызнулся Медведев. — Но ещё пара таких шлепков, и этот монстр разбрызгает нас по всей атмосфере!

— Продержись хотя бы пять минут, я тебя умоляю!

Медведев хотел сказать, что от него-то как раз мало что зависит, но передумал.

— Какого чёрта они напали на нас?! Что вообще происходит? Мы же ничего дурного им не сделали.

— Логика негуман остаётся для нас тёмным лесом. Возможно, мы им мешаем.

— Но ведь всегда можно договориться.

— С человеческой точки зрения.

— А с негуманской?

— Может быть, мы для них являемся разновидностью вирусов, и они боятся заразиться?

— Об этом я не подумал. Ты говорила о своей гипотезе…

— Это не моя гипотеза.

— Сизифа?

— Милорада. Он считает, что Близнецы готовят к переселению.

— А вот об этом я думал.

— Тебя похвалить?

— Не надо, — пробормотал Медведев, вспоминая, по какой причине он здесь находится. — Может, Сизиф сейчас сидит на борту этого шара здоров и живёхонек?

Аманда не ответила.

Примолк и Медеведев.

В таком положении они находились какое-то короткое время.

«Воздушный шар-мина» преследовал модуль, яростно стегая воздух молниями, одна мощней другой, модуль уворачивался и отступал, продолжая звать неведомых обитателей шара на всех мыслимых диапазонах связи согласно разработанной программе контакта.

Наконец, когда молнии всё чаще стали нащупывать маленький кораблик, Медведев решился на адекватный ответ и выстрелил из аннигилятора.

Невидимая в свирепом синем свете прожектора трасса антипротонов перечеркнула один из штырей на макушке «мины», которые, по сути, и являлись эффекторами колоссальных молний, и легко срезала его.

Шар перестал метать молнии, чуть снизил скорость.

Медведев прицелился и точным выстрелом отсек ещё один штырь.

Агрессивный преследователь остановился.

Произошло это на высоте одиннадцати километров над поверхностью планеты, и шар был хорошо виден в сиреневой ауре атмосферы, светящейся над горизонтом в том месте, где скрылось светило.

Остановился и модуль.

— Я слышу… — вдруг прошептала Аманда.

Медведев оглянулся.

— Что?!

— Он… здесь…

— Сизиф?!

— Подойди ближе…

— Это опасно!

— Подойди… ближе…

Медведев сжал челюсти так, что заныли зубы.

«Подойди, но будь готов к маневру».

«Есть быть готовым к маневру», — отозвался инк.

Модуль поплыл к гигантскому шару.

— М-1, что там у вас происходит? — послышался голос капитана Фитцджеральда. — Мы вас видим. Имеем возможность отвлечь агрессора. Ярослав, отвечайте!

— К чёрту! — выдавил Медведев. — Не мешайте! Мы подходим к…

Он не договорил.

Прожектор «воздушного шара», до поверхности которого оставалось чуть меньше трёхсот метров, погас. Шар заходил ходуном, будто превратился в колышущийся под напором ветра мыльный пузырь. И на его борту протаяло кривляющееся от судорог и толчков изображение человеческого лица диаметром в сто метров. Это было лицо Сизифа.

«Уходите… — раздался в голове Медведева хриплый шуршащий бас. — Не путайтесь у них… под ногами…»

— Милик! — ахнула Аманда. — Ты жив!

«Вряд ли… это можно назвать… жизнью… функционирую… как мыслесфера… уходите… с этими парнями… лучше не связываться… предупредите безопасность…»

— Милорад!

«Начинается исход… из ядра Галактики… оно перенаселено… экспансия захватит… все лучшие территории… вокруг балджа».

— Милорад…

«Уходи… Амаша… сыну… скажи…»

Голос смолк.

Лицо Сизифа исчезло.

«Мыльный пузырь» снова превратился в металлический шар.

Медведев оглянулся.

Аманда, успевшая выбраться из кокона, с мертвенно бледным лицом смотрела перед собой ничего не видящими глазами.

Шар с гулом попёр на земной аппарат.

«Уходим!» — очнулся Медведев.

Выбрался из пилотского кресла, остановился у проёма двери в технический отсек.

По щекам Аманды скатились две слезинки.

А у него защемило сердце.

Видит бог, он не хотел т а к о й жертвы! Кто же знал, что их ждёт контакт с носителями иной этики, для которых люди являются только вирусами. Сизиф, Сизиф, я не виноват в твоей гибели…

Рация надрывалась, вызывая десантников.

Аманда плакала с застывшим лицом.

Планета проваливалась в темноту, удалялась, подготовленная к переселению.

Огненное крыло света Убегающей вымело тьму из кабины модуля.

«Не путайтесь под ногами…»

А ведь с этим теперь придётся жить?

Медведев шагнул вперёд, но обнять женщину, которую любил, несмотря ни на что, не решился. Стоял и мучился, не зная, что сказать, а сердце разрывалось. И никто не мог предсказать, как сложится их дальнейшая судьба.

Нет, не переселявшихся негуманоидов из ядра Галактики, судьба людей.

Контакт единственного рода

Алексей Молокин Полковник навеки

Когда изумрудным светом

Приборный щиток налит,

Когда задающий вектор

К курсовому прилип,

Когда экипаж по койкам,

И кончился взлетный озноб,

И только свистит тихонько

Ориентирующий гироскоп,

Летит в пустоте бездонной,

Стремительный, хрупкий, живой,

Клочок человечьего дома

Согретый твоей судьбой.

Песни Райслинга.

Вылетаю, побеждаю… Сколько можно побеждать?

Булат Окуджава. «Черный мессер».
1.

Полковник никогда не думал, что у него такое тяжелое сердце. Тяжелое в прямом смысле, тонны полторы, наверное, а может быть, и больше. И ракета была та же самая, и скафандр тот же, только размером побольше, и перегрузки, в общем-то, детские, и накачали его перед полетом всякой стимулирующей дрянью, а все равно не помогло. Хотя, если бы не медики, он мог бы вообще не выдержать старта. Но вот сердце — сердце готово было прорвать ослабевшие ребра и спинные мышцы, пробить спинку противоперегрузочного кресла, а заодно и стенку ракеты и со свистом устремиться назад, к Земле. Видимо, за годы жизни сердце человека тяжелеет, да и то сказать, чего только в нем не скапливается, в сердце-то! Старым стал полковник и располнел, вон скафандр пришлось заново подбирать. А ведь ему еще стыковаться со станцией, чудом восстановленной инвалидной командой конструкторов! Старым модулем, «изделием 774», тем самым, в котором он просидел долгие часы тренировок. Эпоха снова совершила невозможное. И ушла, точнее, уйдет вместе с ним, полковником Стаховым Василием Сергеевичем, вот только ответит на стук, который доносится из космоса, впустит эпоху-сменщицу — и все. Пост сдал — пост принял. Можно и на покой.

Человек вообще болеет от бездействия. Ожидание и бездействие режут жизнь гораздо вернее и безжалостнее, чем самая тяжелая работа. Полковник помнил, как во время полетов на Су-24, при испытаниях системы автоматического пилотирования на малых высотах в горных условиях, некоторые летчики не выдерживали и, наплевав на инструкции, брались за ручку управления. Чем это заканчивалось, полковник тоже помнил. Высокое и низкое небо не место для тех, кто не умеет ждать. Впрочем, так же, как и для тех, кто не умеет действовать. И вообще, неба на халяву не бывает.

Ну вот и полегчало. Полковник вышел на связь и сообщил, что у него все в порядке.

— С богом, Сергеич, — донеслось из динамика. — Вон за тебя патриарх молится. «О ниспослании победы русскому воину Василию».

— М-м, — неопределенно буркнул полковник. Бога он слишком уважал, чтобы тревожить его такими пустяками, как собственная судьба.

Стыковка. Переход в станцию. Или переход на станцию? Как правильно? «Осторожно, двери закрываются, следующая станция — «Алмаз-6», год 1972».

Полковник улыбнулся. По сути дела, космическая станция «Алмаз» сейчас совсем не станция, а, скорее, автономная боевая единица, пусть и несовершенная, но уж какая есть. Дико вообще-то идти в бой на совершенно не приспособленном для этого аппарате. То, что пригодно для обороны, далеко не всегда годится для нападения. А ему предстоит именно напасть. Смешно получится, наверное.

«Ну и ладно, пусть смеются, — с внезапной злостью подумал полковник. — Если этим чужакам вообще есть над чем смеяться, пусть их… Какого черта они на нас тогда напали? И какого черта я участвую в этом дурацком космическом балете? Ну, не добьют меня чужаки, пожалеют, это еще хуже — как я после этого домой вернусь?»

И понял, что возвращаться не собирается. Никак.

Полковник намертво задраил люк в спускаемый аппарат, подошел к ручному пульту управления, отключил автоматику и дал команду на отстрел спускаемого модуля. Станцию ощутимо тряхнуло, когда сработали пиропатроны.

— Ты чего, Сергеич? — немедленно взорвался криком динамик. — С ума сошел?

— Шли бы вы… — ответил полковник. И уточнил куда, после чего отключил связь. Советы ему были больше не нужны.

Злость уходила медленно, словно разлившаяся река возвращалась в берега, оставляя досадный мусор в душе. Снова заныло сердце, не больно, но как-то тоскливо, будто запросилось домой.

И опять ожидание. Ждать лучше всего во сне, да и в бою, как известно, больше шансов у того, кто хорошо выспался, поэтому полковник заснул. Он знал, что не проспит. Ему приснился речной берег и Камрад, сидящий на коряге и внимательно вглядывающийся в золотую вечернюю воду. «Рыбу ловит, — подумал полковник с нежностью, — вот паразит! А ведь точно, не пропадет!» Кот заметил полковника и улыбнулся ему желтыми разбойничьими глазами.

Он проснулся вовремя и сразу почувствовал, что давешнее раздражение не прошло. Это было плохо, потому что мешало сосредоточиться. И еще хотелось немедленно что-то сделать, а делать было ничего нельзя. Все, что мог сделать полковник на данный момент, он уже сделал. Даже спускаемый модуль сбросил — зря, наверное, но так надежнее, одним поводом меньше струсить.

И тут в иллюминаторе на миг вспыхнуло, потом свет потускнел, и полковнику показалось, что станция погружена в огромный бассейн с подсвеченной солнцем синей водой. Такой воды не бывает в русских реках, такой цвет полковник видел в каком-то полузабытом фильме, может быть, даже американском: там были еще бородатые люди с бронзовыми мечами, бегущие по темному, почти черному песку, и еще что-то… Полковник попытался вспомнить, но не получилось, потому что он снова заснул. На этот раз, кажется, не по своей воле.

И снова ему приснился Камрад. Стояла темно-прозрачная августовская ночь, и кот, вопреки всем кошачьим обычаям, напряженно смотрел в небо. В расширенных кошачьих зрачках отражались какие-то удивительные, совершенно неземные огни, но кот не обращал на них внимания. Что он видел там, за этими огнями, в вечном августе космоса, полковник не знал: сам он почему-то никак не мог посмотреть на небо. Немного погодя полковник понял, что Камрад чего-то ждет. Неожиданно кот встал столбиком, потом опустился на лапы, ненадолго пропав в пожухлой августовской траве, и помчался неловким кошачьим галопом к спускающемуся с небес потрепанному космическому кораблю. Корабль словно сошел со страниц старого журнала «Искатель» — с нелепо растопыренными стабилизаторами и пылающими, будто газовые конфорки, дюзами. На таком корабле мог бы летать пилот Пиркс, книжку о котором полковник как-то взял в библиотеке воинской части. Взял, да так и забыл или не захотел вернуть. В потрепанном томике, в забавных рассказах о пилоте Пирксе было что-то настоящее, зацепившее молодого летчика за душу и, может быть, даже определившее его судьбу.

Кот благоразумно остановился метрах в пятидесяти от садящегося кораблика, подождал, пока тот погасит сопла, а потом, брезгливо стряхивая с лап пепел, осторожно, с короткими остановками, подошел поближе и вопросительно мявкнул. Полковник с удивлением прочел на борту странной посудины название — «Алмаз». «Алмаз» же совсем не такой», — подумал он и вдруг понял, что это совершенно неважно. И тут корабль что-то тихонько, успокаивающе прогудел. Кот шевельнул ушами и снова вопросительно вякнул. Некоторое время они разговаривали между собой, кот и корабль, потом Камрад отвернулся и, оглядываясь, потрусил прочь. Отбежав на безопасное расстояние, он сел и снова стал ждать. Корабль заревел, как неисправная газовая колонка, и медленно поднялся над поляной. Потом наддал и так же медленно вознесся в небо. Похоже, ему было тяжело прилетать и улетать, но он почему-то делал это, наверное, ради таких вот встреч с Камрадом. Оставшись один, кот посидел еще немного, лизнул лапу и канул в августовскую ночь, напоследок просияв глазами в сторону полковника.

И тут полковник проснулся по-настоящему.

Синяя хмарь в иллюминаторах пропала, уступив место режущей глаз пустоте пространства.

Связь молчала, да и черт бы с ней, со связью. За бортом станции тяжело и зрело круглилась незнакомая планета.

Но полковнику было не до красот чужого мира, он смотрел на космическую армаду, выстроившуюся на фоне черного, густо истыканного звездными дырочками неба. На кораблях не было защиты, ее сняли, и полковник, несмотря на чуждые очертания, безошибочно угадывал среди плывущих за иллюминатором громад разведывательные, транспортные, пассажирские, боевые…

Айсберги, оторвавшиеся от материкового шельфа.

Готические соборы, православные церкви и церквушки, мечети с минаретами, буддийские пагоды и загадочные храмы пернатых богов.

Их было много, и они были прекрасны.

Полковник понял, что это парад, и застеснялся.

Впрочем, был приказ, а военный человек должен выполнять приказы, иначе цена ему — грош. И полковник, с трудом протиснувшись в люк боевого отсека, приник к прицелу.

И сразу все изменилось. Только что перед ним были просто космические корабли, пускай и чужие, а теперь это цели. В том самом смысле, что и на войне.

2.

— Так вот, батя, получается, что ты должен мне тысячу гринов, — гость потянулся к квадратной бутылке, чтобы плеснуть себе, подумал и аккуратно налил хозяину. Немного, пальца на два. — Ты, батя, только не думай, что я из жадности, мне тысяча — тьфу, я исключительно из принципа. Ведь твой кошак мне такого пса испортил! Я за этого кобеля как раз тысячу и отдал, а теперь на что он годен, скажи? Потому лишнего не прошу, а мое — отдай.

Гость полковнику не нравился, но сама по себе ситуация была довольно забавной, да и скучновато в деревне вечерами, вот полковник и не спешил указать соседу на дверь. Был сосед наголо выбрит, в его плотной фигуре, прижатых к черепу ушах и валиках над бровями отчетливо прослеживалось что-то звериное, жестокое и трусливое одновременно.

«Интересно, он просто дурак или меня за дурака держит? Или, как у них теперь говорят, за лоха», — подумал полковник, но вслух ничего не сказал, сидел, курил и с брезгливым любопытством рассматривал соседа.

Виновник конфликта, здоровенный серо-полосатый котище Камрад, сидел на печке, недовольно щурился на гостя и время от времени низко подвывал, напоминая неприятному человеку: у полковника найдутся союзники в случае чего.

А случай был действительно забавный, как говорится, хоть стой, хоть падай.

В последние годы в деревне, где полковник давным-давно купил дом да и перебрался туда на старости лет вместе с котом, замелькали дачники нового типа. Были они — кто из областного центра, а кто и из самой Москвы — крепкие, сытые, нестарые, приезжали на зверовидных иномарках, убогие деревенские развалюхи безжалостно сносили, а на их месте ставили настоящие терема. Деревянные, с высокими кровлями, резными наличниками и обшитыми осиной аккуратными баньками на отлете. Хотя видно было, что проекты этих теремов делались архитекторами на стандартный манер, в стиле «а-ля рюс», но все равно дачки получились впечатляющими. Только вот шумно стало в некогда тихой деревне Арефино. Шумно и суетно.

Вот и сосед туда же. Выстроил себе стандартную новорусскую дачку и приезжал в деревню, когда на выходные, когда поохотиться, а когда и просто с товарищами водки попить да в баньке попариться. Позавчера сосед привез с собой пару каких-то веселых девиц и кобеля бультерьера, молодого еще, почти щенка. Девицы ночью голышом купались в речке, визжа и почему-то матерясь, веселились, наверное, а под утро, притомившись, утихомирились вместе с соседом. Кобель же, предоставленный самому себе, принялся гонять деревенских собак и кошек, получая от этого истинное удовольствие, пока на самой окраине, возле полковничьего дома не столкнулся с Камрадом. Кот шел по деревенской улице по каким-то своим личным делам, никого, как водится, не трогал, и тут на него со всей дури налетел бультерьер. К удивлению избалованного пса, кошак и не подумал бежать со всех лап к ближайшему дереву или забору, а подпустил его на боевую дистанцию и молча, без ритуального шипения, как настоящий профессионал, вцепился в морду. Кобелек сначала замотал головой, не понимая, что же такое произошло, а когда деловито рвущий коричневую бархатистую шкуру кот пустил в ход задние лапы, располосовав чувствительный собачий нос, завизжал и бросился спасаться к хозяину.

После чего бойцовая собака стала шарахаться от всех кошек без разбора, а ее хозяин, основательно похмелившись, пришел к полковнику за возмещением морального и материального ущерба. Невдомек было наголо бритому представителю понемногу матереющего сословия российских бизнесменов, что Камрад был бойцом, а его кобель — нет. К тому же Камрад был котом полковника, так и не дождавшегося своей звезды героя давно несуществующего великого государства, а это обязывало. И Камрад старался соответствовать.

— Так что, батя, будешь платить или как? — продолжал между тем куражиться уже изрядно захмелевший сосед. — А то можешь домом своим рассчитаться, хотя эта развалюха тысячи не стоит, ну да ладно, я добрый…

Камрад низко зарычал, аккуратно спрыгнул с печки и неторопливо направился к столу, за которым расположились полковник с гостем. Сосед покосился на кота и подобрал ноги.

— Вот видишь, ты ему не нравишься, — сказал наконец полковник. — И мне тоже. И подумай своей бритой башкой — если твоя собака стоит тысячу, то сколько же стоит мой кот, который твоего кобеля уделал на раз? Поэтому ступай себе, сосед, пока мы с Камрадом не рассердились.

И похожий на кляксу шрам-ожог на виске хозяина начал стремительно наливаться багровым.

«Контуженный, — трезвея, подумал сосед, — то-то кошак у него какой-то психованный».

— А почему вас полковником зовут? — спросил он, осторожно отступая к двери, не забыв, однако, прихватить с собой остатки виски.

— Потому что я и есть полковник, — ответил хозяин.

— А вы не в Афгане служили? А в каких войсках? — уже с порога поинтересовался бритый.

— Нет, не в Афгане, — коротко ответил полковник, так и не встав из-за стола, чтобы проводить гостя.

Камрад брезгливо поскреб лапой около двери, улыбнулся хозяину желтыми глазами и бесшумно канул в бесконечную ночь, словно в некий давно обжитый кошачий космос.

Полковник тяжело поднялся, выплеснул из стакана за окно нетронутое виски, сполоснул посуду в ведре с водой, достал из старенького холодильника початую бутылку водки, налил стакан до краев и выпил. Водка смыла раздражение, вызванное визитом бритого идиота, притушила прошлое, но не совсем: застарелая досада осталась, полковник привык к ней, как привыкают к дальнозоркости или ревматизму. Неприятно, но жить можно. Поворочавшись на старом диване, полковник наконец понял, что засыпает.

«Вот он теперь какой, мой космос», — успел подумать полковник и заснул.

3.

Когда-то давно, лет сорок назад, полковник был молодым капитаном ВВС Стаховым Василием Сергеевичем и страшно гордился тем фактом, что прошел жесточайший отбор в совершенно секретные, еще только формирующиеся советские военно-космические войска. И пусть теперь молодому капитану предстояла жизнь, расписанная не то что по часам, по секундам — с изнурительными тренировками, непрерывным контролем физического и психического здоровья, а также всех личных обстоятельств, включая моральную устойчивость, то есть с практически полным отсутствием свободы, как таковой, — все равно капитан был счастлив. Единственное, что немного огорчало новоиспеченного военного космонавта, так это абсолютная невозможность похвастаться своим новым назначением перед кем бы то ни было. Например, вон перед той симпатичной девушкой в короткой белой юбке, что делает вид, будто рассматривает афишную тумбу у Александровского сада. Впрочем, девушки и на капитана ВВС реагировали однозначно положительно.

Замечательные, надо сказать, девушки жили тогда в Москве. К некоторым из них нельзя было подъехать на автомобиле, каким бы престижным он ни был, зато подрулить на самолете — это запросто. Так что девичьим вниманием наш капитан обижен не был. Впрочем, как обстоят дела с девушками в учебном центре, куда он отправлялся после положенного отпуска, он не имел ни малейшего представления, хотя в силу молодости и позитивности общего настроя полагал, что с девушками там все в порядке. Позитивное мышление, кстати, сыграло решающую роль в новом назначении капитана: он искренне верил, что «караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды», охраняемые от всяческих межзвездных супостатов краснозвездными космическими истребителями.

В общем, Москва тысяча девятьсот семьдесят второго года казалась Василию Стахову прекраснейшим городом мира, да, наверное, таковым она и была, потому что остального мира капитан по сути дела и не видел.

Кстати, о девушках. В конце последнего собеседования пожилой особист, изо всех сил и небезуспешно старающийся казаться душевным дядькой, настоятельно посоветовал капитану поскорее жениться. И выбрать себе жену, как он выразился, «соответствующую». Что он при этом имел в виду, капитан прекрасно понимал, не вчера родился. Холостячество в ВВС не возбранялось, но и не поощрялось. Часто летчики с аэродрома со смешным названием «Карась»[7], где служил капитан, брали неделю отпуска, чтобы быстренько смотаться в Оренбург, и возвращались в военный городок уже женатыми. И вот что странно — такие, казалось бы, наспех слепленные семьи часто оказывались на диво прочными. Хотя сама семейная жизнь в маленьком гарнизоне в глубине казахстанских степей протекала зачастую ой как не гладко. На полигон чуть ли не каждую неделю прилетали пилоты с других аэродромов Советского Союза, чтобы отбомбиться по полной программе. Во всех смыслах. Да и неженатых или просто озверевших от отсутствия женщин приезжих инженеров, отлаживающих на стартовых площадках, разбросанных по степи, свои страховидные изделия, тоже было достаточно, а женщинам на полигонах тоскливо и хочется романтики. Не той, которая в реве ракетных двигателей и дымных росчерках сбитых крылатых мишеней, а другой, с туфлями-лодочками, мороженым в ГУМе, пестрой городской толкотней и билетами на концерт Муслима Магомаева. Романтики гражданского мира.


Василий аккуратно потушил сигарету: курить придется бросить, так что эта — последняя. Или предпоследняя. Девушка перестала изучать летний репертуар московских театров и концертных залов и теперь неторопливо, помахивая сумочкой, шла в сторону площади Свердлова. Капитан поправил фуражку, мысленно оглядел себя с ног до головы, убедился, что все в порядке, и пустился следом.

— Позвольте представиться, — сказал он, догнав незнакомку. — Капитан Василий Стахов. Хотите мороженого?

— Хочу, — сказала девушка. — А вы летчик?

— Так точно, — отрапортовал капитан, — летчик-истребитель.

— А почему не космонавт? — спросила незнакомка. — Большинство летчиков, когда знакомятся, представляются космонавтами. Секретными. А вы просто летчик. Вам не обидно?

— Зато я честный, — соврал Стахов. — А кроме того, с такими крыльями, как у меня, в космосе делать нечего, там крылья только мешают. Вот и ищу кого-нибудь, кто крылышки бы подрезал, а потом сразу пойду в космонавты. Ради вас. Вы не хотите попробовать?

— Что попробовать? — девушка красиво подняла бровь. — Крылышки подрезать? Я вообще-то заканчиваю медицинский, так что могу попробовать.

— Замечательно! — сказал капитан. — Мои крылья отныне и навечно в ваших руках. Кстати, как вас зовут?

— Я подумаю насчет крыльев, — улыбнулась девушка, сразу переставая быть незнакомкой, и добавила: — Меня зовут Светланой.

А потом была ночная Москва, и утренняя Москва, промытый до блеска голубыми поливальными машинами город весь в синем и золотом, и защита Светланиного диплома, и шампанское в ЗАГСе, и пологие небеса Юрмалы, и кафешки славного города Риги. И, конечно, большой орган Домского собора — как же без него, в семидесятые-то годы, — в общем, весь ассортимент невинной роскоши советской эпохи. Но отпуск кончился, хотя, казалось, что вот это и есть настоящая жизнь. Отпуск кончился, и почти сразу же кончилось лето.

В учебный центр капитан приехал в августе, с молодой женой, получил комнату в общежитии для семейных пар, знакомый старший лейтенант взял хорошенькую медичку планшетисткой в ЦУП — работы по специальности для начинающего врача сразу не нашлось, — и начались будни.

4.

Капитан сидел в кресле пилота в экспериментальной военно-космической станции «Алмаз-6», которую здесь называли просто «изделием 774». Точнее, не в настоящей станции, а ее стендовом макете. Девятиметровый цилиндр плавал в огромном бассейне с жидкостью, словно маленькая подводная лодка. Тоненько свистели ориентирующие шаровые гироскопы, было душновато, несмотря на старательно машущие маленькими резиновыми крылышками вентиляторы, пахло потом, аммиаком, и еще стоял тот особый запах, который всегда возникает в закрытых помещениях с работающей электронной аппаратурой. Электроникой пахло. Питание на станцию подавалось по толстенным кабелям, которые хорошо просматривались в иллюминатор. Еще в иллюминатор были видны облицованные кафелем стенки бассейна и краешек белесой водной поверхности. Капитан находился здесь уже почти неделю, отрабатывая всевозможные штатные и нештатные ситуации, успел соскучиться по жене, кроме того, стояла жара и хотелось окунуться в воду. Вода была рядом, прямо за бортом, но искупаться в ней, увы, не представлялось возможным.

«Душ бы принять, что ли, — подумал капитан, — а то ведь чешусь, как кот паршивый».

Но душ на «изделии 774» не предусматривался, времена хотя бы относительного комфорта для космонавтов еще не настали.

— Сапсан, даю вводную. Впереди по курсу в зоне визуального контакта обнаружен объект вероятного противника, движется встречным курсом, дистанция три километра. Задание — объект уничтожить.

Капитан выругался про себя и взялся за округлые, похожие на большие уши, рукоятки пульта управления оружием. Собственно, из оружия на «изделии 774» имелась только автоматическая двуствольная пушка ГШ-23[8] с электроприводами наведения по азимуту и углу места. Сама пушка размещалась в специальной шаровой башенке, похожей на бородавку; наружу, словно два толстых черных волоса, торчали стволы. Лучше было, конечно, использовать «балеринку»[9], но у этой красотки водяное охлаждение. Для наведения использовался шаровой стабилизированный в двух плоскостях прицел с вводом поправок на дальность и скорость цели непосредственно в поле зрения. Сейчас к прицелу снаружи был подключен электронный имитатор цели, похожий на здоровенный вантуз с торчащим из ручки кабелем.


— Задание понял, — сообщил он в микрофон, — приступаю к выполнению.

И сунулся потным лбом в резиновый налобник прицела.

Сначала пульт управления сделали в виде «кнюппеля» — небольшой рукоятки с кнопкой, которой можно управлять одним большим пальцем: вправо — влево — вверх — вниз. При нажатии кнопки срабатывал электроспуск. Потом кто-то решил, что в невесомости управляться с кнюппелем будет неудобно, надо же за что-то держаться, и пульт переделали, взяв за основу танковый и максимально облегчив его.

С поправками на дальность и скорость цели дело тоже обстояло весьма хитро. Если тангенциальная скорость цели совпадала с тангенциальной скоростью «изделия 774», поправка на дальность была отрицательной, если наоборот — положительной. Со скоростями было еще сложнее, и капитан был искренне рад, когда сдал наконец экзамен по теоретическим основам применения стрелкового оружия на околоземной орбите. Лекции читал профессор-математик из какого-то НИИ, он же принимал экзамен. На лекциях профессор увлеченно манипулировал векторами, их проекциями, тангенциальными и нормальными составляющими орбитальных скоростей и ускорений, но на экзамене оказался снисходителен, вполне отдавая себе отчет, что бравые военные космонавты вряд ли успеют в реальных условиях применить полученные теоретические знания. Хорошо, что существовали трудяги-инженеры, которые сварганили прибор-прицел с автоматическим вводом поправок. Пилоту всего-то и нужно было, что отследить траекторию цели да нажать кнопку лазерного дальномера «Торос-К» на левом ухе-рукоятке пульта, после чего марка прицела смещалась, и оставалось только навести ее на цель и утопить кнопку электроспуска на правом.

Другие инженеры добились работы пушки в космическом пространстве, даже гильзы, и те вылетали наружу. Впрочем, на практике никто этого еще не проверял, все было впереди.

Сначала капитана удивило отсутствие на станции ракет, но потом ему объяснили, что аэродинамические рули в безвоздушном пространстве не работают, а подходящих ракет с газоструйными рулями пока еще нет, но скоро будут. Установить шестиствольную автоматическую авиационную пушку, например, типа ГШ-6-23М[10], тоже было нельзя — хоть и легкая, но все же тяжела, зараза, да и боезапас разместить негде. Так что пока — чем вам старушка ГШ не нравится? Все-таки больше трех тысяч выстрелов в минуту при том же калибре — двадцать три миллиметра!


В темном поле зрения прицела, расчерченном красноватой сеткой, появилось расплывчатое зеленое пятно, обозначавшее цель. Василий поймал его в перекрестье, отследил и ввел скорость, замерил дальность. Прицельная марка прыгнула вниз и вправо, застрекотали приводы наведения, поворачивая пушку, после чего капитан нажал электроспуск. Выстрелов, естественно, не последовало, какая же стрельба в бассейне, но пятно рассыпалось мелкими зелеными искрами, а потом и вовсе погасло. Условная цель уничтожена! В наушниках зашипело, и крякающий голос руководителя испытаний сообщил:

— Три секунды. Плохо, курсант. Медленно. Даю вводную…

5.

— Ну как, полковник? Готовы выполнить задание родины? — Глава департамента старался выглядеть значительным, и сегодня у него это получалось. Глава собой гордился. — По возвращении генеральские погоны я вам обещаю! Справитесь?

— Сделаю все возможное, — серьезно ответил Стахов, подумав про себя, что Глава чем-то напоминает давешнего соседа, хотя внешне они совсем непохожи. Глава был породистым вариантом, а сосед — дворнягой. Кроме того, в отличие от соседа Глава был умен, точнее — обучаем. Интересно, какой породы у него собака? Наверное, тоже какой-нибудь бультерьер или мастифф. Выходит, они похожи собаками. Он вспомнил о Камраде и улыбнулся. Камрад не пропадет, он такой! Мы с ним ни на кого не похожи.

— Вот и хорошо, настроение у вас, как я вижу, боевое, — завершил Глава, заметив улыбку полковника, и добавил, переходя на «ты»: — Вообще-то родина ждет от тебя завершения подвига, Сергеич. Ты начал, тебе и заканчивать, больше некому.

Василий Сергеевич не любил дешевого пафоса, поэтому, глядя Главе прямо в глаза, сказал:

— Я знаю.

Глава на миг смешался, в его серых глазах даже мелькнуло что-то человеческое, но он быстро справился с собой.

— Ну, вы тут пока побеседуйте с генералом Заходько, только без спиртного: режим. А то ведь знаю я вас, старых однополчан! Вот после возвращения — пожалуйста! А мне пора, дела государственные не терпят отлагательств. Хотя, по правде говоря, многие из них просто показуха. И все равно надоедает, хочется все бросить и уехать в деревню. Может быть, по возвращении Василия Сергеевича я и нагряну к нему. Вот так, запросто, без чинов.

«Как же, запросто, — беззлобно подумал полковник, — да после твоего прошлого визита небось все кошки и собаки в округе заикаются наперегонки со своими хозяевами. Кроме моего Камрада, конечно».

Мягко закрылась тяжелая дверь, и полковник с генералом остались вдвоем.

— Ты вот что, Сергеич, — сказал генерал, немного помолчав, — ты там перед чужаками особенно-то не выпендривайся, выпустил очередь и сразу к спасательной капсуле, это ведь всего-навсего ритуальная агрессия, то есть политика. А политика — это прежде всего показуха, правильно наш Глава сказал. Он, между прочим, ничего просто так не говорит.

Главное для нас — вывести тебя на околоземную орбиту в целости и сохранности, там тебя аккуратненько подберут пришельцы и с комфортом доставят к месту… действия. Противнику твоему, между прочим, столько же лет, сколько и тебе — ему тоже будет нелегко. Да и всерьез драться никто не собирается, так, разок-другой пальнете друг в друга, потом по капсулам, да и разлетитесь в разные стороны. Пришельцы тебя подберут и с почетом доставят на Землю. Героем, между прочим, вернешься! А там уж начальство разберется, что к чему, только чиновникам да специалистам по контактам еще работать да работать, а ты у нас уже герой! Завидую!

— Показуха, говоришь, — полковник потер выбритый подбородок. — А ведь он тогда мне боевой отсек, считай, надвое раскроил. Одним попаданием, между прочим. А уж «Космос» уделал так, что и обломков не осталось. Ты хоть видел его корабль? И кстати, кто это у нас специалист по контактам?

— Я видел некоторые записи, — осторожно ответил генерал. — Впечатляет, конечно. Но ведь у твоего противника будет кораблик сорокалетней давности, старье, можно сказать… И осекся, поняв, что сморозил глупость. Но не удержался и снова ляпнул: — А специалисты по контактам у нас имеются, не беспокойся. Я, например.

— Вот именно, — полковник потянулся было за «Беломором», но вспомнил про режим и снова потер подбородок. — Знаешь, специалист, нам до такого старья лет пятьсот топать, а может, и больше. Ты бы видел эту штуку в бою… — Тут Стахов мечтательно сощурился. — Красиво он меня срезал, ничего не скажешь!

— Но ведь и ты его подбил, — не выдержал генерал. — Иначе они бы не вернулись. Я все видел на планшете, не забывай, что я был в это время в ЦУПе…

— Правильно, пока я на орбите геройствовал, ты жене моей прохода не давал, она же у тебя планшетисткой работала.

Оба замолчали. Потом генерал тихо сказал:

— Ты хоть знаешь, что она умерла?

— Знаю, — ответил полковник.

После длинной паузы генерал каким-то жалким голосом сказал:

— Ты все-таки не дури там. Честное слово, я бы полетел вместо тебя, чего мне сейчас-то терять, да только этот их, ну, по-нашему командующий космическим флотом, никого, кроме тебя, к своей планете и близко не подпустит. Видел бы ты, какая у него эскадра! Ну, ничего, еще увидишь.

И замолчал, сообразив, что снова сболтнул лишнего.

Полковник промолчал. Может быть, просто не захотел заметить генеральской оплошности, а может, всегда знал, что драться можно только всерьез. Это у гражданских бывают ненастоящие дуэли, а у военных — никогда.

— Значит, мой противник дослужился до высоких чинов и тем не менее сам рвется в бой? — вслух спросил он. — Достойно, но глупо! Ну ладно, я пойду, а то мне в ваших коридорах власти как-то тесновато, да и на процедуры скоро. До старта!

— До старта, — глухо отозвался генерал.

Он подождал, пока за полковником закроется дверь, подошел к сейфу, отпер его, достал початую бутылку коньяка и накатил вожделенный стакан.

Его не оставляло ощущение, что полковник снова переиграл его, как и сорок лет назад.

6.

Капитану Стахову нравилось в космосе. Боевой отсек не казался ему таким уж тесным, в истребителе места еще меньше, и распахнутое за бортом пространство не пугало, может быть, потому что Земля ощущалась совсем рядом. Да, собственно, она и была рядом, всего-то каких-нибудь шестьсот километров с хвостиком, чуть дальше, чем от Москвы до Горького.

Боевая космическая станция «Алмаз» вообще-то предназначалась для экипажа из двух человек, но необходимость размещения топлива для маневровых двигателей, разведывательной аппаратуры и, наконец, авиационной пушки с боезапасом сократила обитаемое пространство станции до минимума. Конечно, здесь способны были разместиться и двое, но сколько-нибудь длительную космическую вахту мог нести только один. Одиночество тоже не очень тяготило капитана. Пока не тяготило. Будучи летчиком-истребителем, он привык летать один, да и обязательное присутствие целого взвода ученых, инженеров и начальников на тренировках порядком надоело. Конечно, они и сейчас заглядывали через капитанское плечо сквозь объективы телекамер, но, по крайней мере, капитан их не видел.

Правда, иногда хотелось, чтобы рядом была какая ни на есть живая душа. Кот, например. Хотя невесомость коту наверняка не понравится, поэтому вопрос об обзаведении котом капитан решил оставить до посадки. Самого капитана невесомость беспокоила мало, вот только привыкнуть к сосущему ощущению под ложечкой было непросто, а так — ничего, освоился.

Он часто думал о жене. По сути дела, еще немного, и его полет в космос накрылся бы кошачьим хвостом, потому что дело явно шло к разводу. А с семейной жизнью у военного космонавта должно быть все в порядке. Великий космос помог оттянуть развод, но никакой космос не мог преодолеть того, что капитан про себя называл «нелюбовь», никогда не произнося вслух этого слова. Видимо, они оба ошиблись тем веселым летом, потому что, когда кончился отпуск и началась обыденная жизнь, эта самая «нелюбовь» выпростала свое остренькое нахальное рыльце из вороха свадебных букетов и объявила: вот она я, и попробуйте со мной что-нибудь сделать.

Впрочем, время размышлять кончилось, пора было работать.

Капитан, тихонько чертыхаясь, влез в скафандр. Инструкция запрещала находиться в боевом отсеке без скафандра. Орбиту станции он уже скорректировал по командам из ЦУПа и теперь ожидал появления спутника-мишени. Ага, вот она, слабенькая засечка на экране радара, скоро его можно будет увидеть и в оптику. Капитан сунулся в оптический прицел. В нижнем левом углу горела маленькая стрелочка целеуказателя. Капитан довернул башенку по азимуту и углу места и наконец поймал в прицел маленькую, ослепительно сверкающую точку. Мишень была еще далеко, но, переключив кратность прицела, капитан увидел знакомые очертания «Космоса», окруженные радужным ореолом интерференции. Оптика была хороша, но все-таки искажения давала.

Курсы станции и мишени понемногу сближались. Скоро можно будет стрелять, естественно, получив разрешение ЦУПа.

Капитан знал, что спутник-мишень — не просто кусок полированного алюминия, что на нем тоже имеются двигатели коррекции орбиты, а главное — телекамеры.

«Интересно, как я со стороны выгляжу, — подумал капитан. — Надо будет просмотреть запись, когда вернусь. Хотя могут и не разрешить».

И тут в поле зрения прицела снова появилась красная стрелочка целеуказателя. Уже в другом углу.

«Это еще что такое? — подумал капитан. — Неужели американцы? Вот гады!»

Предполагаемые американцы двигались пересекающимся курсом и сокращали дистанцию довольно шустро, о чем говорили быстро мелькающие цифры индикаторов угла места и азимута там же, в обзоре прицела. Неизвестный объект вел себя на орбите, как мастер спорта по фигурному катанию во время показательных выступлений, то есть как хотел, так и крутился. Не было у американцев таких аппаратов, и у нас тоже не было.

«НЛО?» — подумал капитан. Он не испугался, наоборот, стало интересно до жути.

Капитан помнил секретную директиву, предписывающую сообщать в письменном виде о необычных летающих объектах. Слухи о них кочевали с полигона на полигон, но ему самому с ними до сих пор встречаться не приходилось.

«Вот и встретились! — с каким-то бесшабашным весельем констатировал капитан. — Точнее, сейчас встретимся».

Полетное задание, однако, никто не отменял, поэтому пришельцы пришельцами, но выпускать спутник-мишень из поля зрения было нельзя, хотя отчаянно хотелось довернуть оптику в сторону чужака. Стахов ограничился тем, что уменьшил кратность, расширив таким образом поле зрения. Спутник-мишень снова превратился в точку, но теперь это была довольно жирная точка. Чужак же, словно пойдя навстречу желанию капитана, скорректировал курс и сам вплыл в поле зрения оптики, уравнял свою скорость со скоростью мишени и теперь приближался к станции.

Вот тут-то обеспокоенный голос руководителя полетов и потребовал доложить обстановку. Но доложить обстановку капитан Стахов не успел.

Чужак резво прыгнул вперед, оказавшись между мишенью и станцией. Теперь он был хорошо виден — сравнительно небольшой плосковатый объект, похожий на парящий углекислотой кусок сухого льда. Сквозь светящуюся дымку, словно сквозь фату, трудно было различить что-нибудь конкретное.

«Черт! — ни к селу, ни к городу подумал капитан. — Берегитесь, мужики, невеста едет!»

Невеста, однако, не собиралась долго скрываться под фатой. Дымка внезапно пропала, и капитан увидел самый настоящий военный космический корабль.

Любая техника военного назначения отличается словно бы нарочитой неуклюжестью в сочетании с удивительной соразмерностью. Если из боевой машины, будь то истребитель или танк, торчит какая-нибудь нелепая хреновина, будьте уверены — эта хреновина здесь не просто так, она торчит на своем месте. И конструкторы изрядно поломали головы, чтобы это место отыскать. А уж боевой аппарат от гражданского человек отличает на уровне инстинкта, даже если он построен нечеловеческими руками. Потому что сам человек по природе своей существо отнюдь не мирное и только делает вид, что считает мирными других.

Чужак действовал быстро и решительно. Что за оружие применил неизвестный пилот, капитан так и не понял, но спутник-мишень внезапно заискрил, словно сварочный электрод, и рассыпался быстро темнеющими осколками. И почти сразу же в иллюминаторе вспыхнули те же сварочные огни, капитан их словно почувствовал кожей сквозь скафандр; в прицеле автоматически сработали фильтры — и связь с Землей пропала.

В затемненном поле зрения прицела проплыл медленно вращающийся обрезок солнечной батареи.

— Вот гад, антенны срезал, — выругался Василий, ловя пришельца в перекрестье прицела и нажимая кнопку лазерного дальномера.

В ответ чужак снова окутался перламутровым туманом.

— Не нравится тебе, — пробормотал капитан, наводя сместившуюся марку на цель и замирая в ожидании.

Чутье военного летчика не подвело его, и через секунду чужак снова раскрылся. Возможно, он не мог стрелять из-за своей вуали, а может быть, хотел уравнять шансы — кто знает?

— Рыцарь чертов, — прошипел Василий, нажимая кнопку электроспуска.

Сработанная умельцами из города Коврова авиационная пушка затряслась, выплевывая шестьдесят 23-миллиметровых бронебойных снарядов в секунду. Каждый десятый был снабжен трассером, прекрасно работавшим и в космосе, поэтому очередь была хорошо видна в прицел.

Корпус станции заревел, резонируя. Звуки не распространяются в безвоздушном пространстве, но прекрасно проводятся металлом обшивки, хотя теплоизоляция и антирадиационный подбой немного размывают их.

Вокруг чужака замерцали фиолетовые искры. Видимо, работала какая-то защита. Но то ли защита не могла справиться с потоком металла, изливающегося из спаренных стволов ГШ-23, то ли чужак подошел слишком близко, а скорее всего, капитану просто повезло, но часть очереди достала-таки пришельца.

Однако за те секунды, пока снаряды преодолевали недалекие два километра до цели, чужак успел ответить. Все-таки он тоже был солдатом.

Ослепительная вспышка резанула по глазам, расплавленная обшивка плюнула капитану в лицо, на секунду запахло гарью, потом все внешнее отсекло от капитана автоматически захлопнувшимся забралом шлема.

«Инструкции писали все-таки не дураки, — успел подумать Василий, ощупью пробираясь к люку спускаемого аппарата. — Нет, кто угодно, только не дураки!»

У него хватило сил вслепую открыть люк, забраться в стальной шар, отстрелить крепления и включить аварийный режим посадки. Горящая клякса невыносимо жгла висок, но открыть шлем капитан не рискнул.

Заработали тормозные двигатели посадочного модуля, и Василий потерял сознание. Прежде чем отключиться, он увидел синее-синее море с пологими белыми шнурами прибоя и увязающих в странно темном, почти черном песке бородатых людей, вооруженных грубыми бронзовыми мечами. Наверное, кадр из какого-то фильма, может быть, даже американского, но это было неважно. Стахову стало хорошо, и если бы он мог улыбаться, то непременно улыбнулся бы. Но он уже не мог.

Капитан не видел, как от чужого корабля отделился небольшой модуль, разогнался и ушел прочь от планеты, не видел, как взорвался подбитый им чужак, не слышал обеспокоенных голосов в наушниках. Только после посадки он узнает, что стал первым из жителей Земли, вступившим в контакт с инопланетным разумом. В боевой контакт. А потом серьезные люди долго будут доказывать, что все это ему только привиделось. Примстилось, как говорила бабка капитана. И почти докажут.

Примстилось, значит примстилось, армия есть армия, а капитан был человеком военным и умел держать свое мнение при себе.

7.

— Так чего же они хотят? — раздраженно спросил недавно назначенный глава департамента оборонно-космических сил Российской Федерации. Как и полагается в демократическом государстве, глава поспешно созданного оборонно-космического ведомства был человеком гражданским. Ранг его, учитывая сложившиеся обстоятельства, был никак не ниже министра обороны.

До своего назначения глава ОКД[11] руководил сетью продаж подержанных японских автомобилей, руководил успешно и поэтому считался эффективным менеджером. Военно-космические силы, которые теперь назывались «оборонно-космическими», до назначения и даже после ассоциировались у него с фильмами Джорджа Лукаса, бесконечная игра в межзвездные догонялки с беспорядочной и малоэффективной стрельбой из лазеров, непременно заканчивающаяся поединком на световых мечах. Руководитель подозревал, что у старых космонавтов где-то в заначке имеются световые мечи, как катаны у японских камикадзе, только вот руки пока не дошли разобраться, где они их прячут. Глава департамента хотел такой меч для сына, но спросить напрямую у своего заместителя, пожилого генерала ВКС России, служившего на космодроме еще при легендарном Челомее, стеснялся. Кто такой Челомей, Глава знал. Подержанными автомобилями иногда торгуют люди с довольно широким кругозором. А руководить эффективный менеджер, как принято считать в России, может чем угодно, в том числе и оборонно-космическими войсками, были бы толковые заместители. Кстати, именно заместитель стал звать своего шефа «Главой». Именно так, с большой буквы. Неглупый заместитель попался.


— Я жду, — напомнил руководитель департамента генералу, который никак не мог сформулировать ответ. Опыта общения с эффективными менеджерами у генерала было явно маловато.

— Они хотят, чтобы мы совершили ответный акт ритуальной агрессии против их планеты, — решился наконец заместитель.

«Отправлю в отставку, — генерал, а мямлит, как ботаник», — подумал Глава.

Но смысл сказанного генералом все-таки дошел до сознания Главы, правда, не сразу.

— Чего? — переспросил он. Заместитель повторил.

— А почему ответный? — спросил эффективный менеджер. — Что такое «ритуальный», мне понятно, — бюро ритуальных услуг и все такое, короче, похороны. Это что, мы, значит, на них напасть должны, а потом похоронить?

— Потому что они на нас уже нападали и получили достойный, по их мнению, отпор. И теперь ждут от нас ответного нападения. После чего готовы приступить к конструктивным переговорам на высшем уровне.

— А когда это мы успели дать им отпор. И зачем нам теперь на них нападать? — снова не понял новоиспеченный начальник.

— Дело в том, — начал объяснять генерал, — что эти инопланетяне, когда обнаруживают обитаемую звездную систему с более или менее развитой технологической цивилизацией, некоторое время наблюдают за ней, а потом совершают акт ритуальной агрессии. В процессе акта они выясняют, насколько обитатели планеты достойны их доверия и готовы ли они к сотрудничеству…

— Можете не продолжать, я все понял, — вслух сказал Глава. — Только вот насчет первой стычки не все ясно. В газетах об этом ничего не было, и по телевизору тоже.

— Высшая степень секретности, — объяснил генерал. Тут эффективного менеджера осенило.

— А что американцы? — спросил он. — Не можем же мы вот так взять и наехать на чужую планету, не согласовав свои действия с Америкой? И как на это посмотрит ООН?

Выяснилось, что ритуальная агрессия пришельцев была успешно отбита экипажем советского военно-космического объекта в семидесятые годы прошлого столетия, поэтому ответное нападение должно быть совершено военными космонавтами Российской Федерации, как правопреемницы распавшегося Советского Союза. Поскольку с момента первого боевого контакта прошло немало времени, провести ответное ритуальное столкновение полагалось с использованием той же самой техники, которая участвовала в первом. Ни с какими американцами или европейцами пришельцы дела иметь категорически не желали.

— А что будет, если мы не нападем? Мы же оборонное ведомство, а значит — не агрессивное, — кисло спросил Глава, уже понимая, что влип по самый кардан. Впрочем, он быстро схватывал, что к чему.

— Тогда над Землей будет установлен протекторат, а землян надолго объявят второстепенной расой, потерявшей чувство собственного достоинства. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Глава догадывался, что случается, когда кого-нибудь объявляют «второстепенной расой», и поежился.

— Вот что, генерал, — сказал он. — Завтра мне докладывать ситуацию Первому лицу, так что мне уже сегодня нужны сведения об этих… — начальник задумался, подбирая подходящее слово, — военлетах, которые первыми схлестнулись с чужаками. И об их технике тоже. И еще… найдите мне какого-нибудь очевидца, что ли.

— Я и есть очевидец, — немного помедлив, сообщил генерал.

— Вы что, действительно во время этой стрел… стычки были там? — Глава департамента ткнул большим пальцем куда-то вверх.

— Нет, я во время инцидента находился в ЦУПе.

Генералу почему-то стало неловко, что он находился не там, куда указывал большой палец Главы. И вдвойне — за то, что он, генерал военно-космических сил, испытывает неловкость перед «старьевщиком», как он про себя называл своего непосредственного начальника. «Старьевщик», однако, быстро учился.

— Ну конечно, — пробормотал понятливый «старьевщик», — иначе черта с два ты дослужился бы до генерала армии и, уж конечно, не стал бы моим заместителем. Разумеется, ты отсиживался в ЦУПе.

8.

В те далекие семидесятые был генерал Степан Петрович Заходько старшим лейтенантом ВВС и так же, как капитан Василий Стахов, прошел отбор в военно-космические войска. Но у старшего лейтенанта Заходько кроме могучего здоровья, унаследованного от запорожских предков, и честного стремления послужить родине на целинных космических просторах имелось еще и честолюбие, тоже, видимо, наследственное, а также необходимое для его реализации умение оказываться в нужный момент под рукой у начальства, не путаясь, однако, у последнего под ногами.

Поэтому старший лейтенант Заходько быстро сориентировался и перебрался на работу в центр управления полетами, мотивируя это тем, что должен же кто-то оставаться на Земле, у пульта. Тем более что военный космонавт управлял только своим аппаратом, а центр управлял космонавтом, так что возможностей для карьеры здесь, в центре, было явно больше. Может быть, как-нибудь потом он, старший лейтенант Заходько, слетает в космос, так сказать, за звездой, но не раньше, чем получит майора или подполковника. А пока — начальство-то все на Земле, так что ближе к начальству — ближе к звездам. На погонах.

Вот и сейчас, когда на орбите находился его товарищ капитан Стахов, старший лейтенант Заходько был на своем боевом посту.

Светились слегка выпуклые черно-белые экраны телевизоров, транслируя нечеткое изображение с орбиты. Радиолокационные станции слежения за околоземным пространством, разбросанные по всей стране и мировому океану, исправно передавали в ЦУП координаты космических объектов. Девушки-планшетистки быстро и аккуратно наносили эти координаты на большую прозрачную панель, так что руководство полетом имело перед собой наглядную и полную картину того, что происходило на высоте шестисот пятидесяти километров. Девушки были хорошенькими, и это отвлекало, тем более что момент был очень ответственным.

Боевая космическая станция «Алмаз-6», спроектированная в КБ Челомея, выведенная после многих неудачных запусков на орбиту и переименованная в целях секретности в «Салют-12», должна была совершить сложный орбитальный маневр, атаковать и уничтожить спутник-мишень, специально запущенный позавчера с военного космодрома Плесецк. На станции нес боевое дежурство военный летчик-космонавт капитан Стахов.

На полупрозрачной панели, за которой то и дело, словно русалки, мелькали гибкие девичьи фигурки, было видно, как Стахов медленно приближается к спутнику-мишени. Все шло по плану, и тут в околоземном пространстве произошло что-то непредвиденное. В районе местонахождения «Алмаза-Салюта» и обреченного на расстрел спутника-мишени появился еще один космический объект, и девушки тотчас же добросовестно нанесли его координаты на полупрозрачное стекло. Объект пришел извне, с высокой орбиты и совершал такие маневры, какие в принципе не мог совершать ни один космический аппарат, построенный русскими или американцами. Если мысль о пришельцах и возникла у кого-то в голове, то там, в голове, и осталась. Фантастика в военно-космических войсках хотя и не запрещалась вовсе, но допускалась только в нерабочее время и в разумных количествах. Впрочем, некоторые инженеры восторженно переглянулись, но инженеры — не в счет, с ними побеседуют, напомнят о подписке, и они будут помалкивать.

— Капитан Стахов, доложите обстановку! — закричал в микрофон руководитель полетов. — Вася, что там у тебя происходит, откуда этот хрен с бугра?

Как будто потеющий в тесном боевом отсеке капитан мог определить, откуда взялся этот странный космический объект, совершающий неположенные выкрутасы в районе предполагаемых орбитальных стрельб.

— У меня…

И тут связь со станцией прервалась. Небритая физиономия капитана, болтающегося в космосе уже неделю, пошла полосами, а потом и вовсе пропала, напрочь съеденная помехами.

— Нештатная ситуация! — разнеслось по ЦУПу.

Сотрудники без суеты покидали зал, чтобы занять свои рабочие места согласно штатному расписанию, соответствующему нештатной ситуации. На местах остались только те, кто был здесь действительно необходим.

Неутомимые русалки-планшетистки продолжали аккуратно ставить на панели разноцветные метки и соединять их красиво изогнутыми линиями.

Руководитель полетов подошел к экранам РЛС дальнего обнаружения. Лейтенант, повинуясь какому-то инстинкту, последовал за ним. Впрочем, в ЦУПе он числился на должности руководителя группы отображения полетной информации, то есть тех самых проворных и старающихся казаться незаметными девушек, так что он был на своем рабочем месте. Девушки работали добросовестно, чего еще надо?

На круглом темно-зеленом экране радиолокационной станции слежения было видно, как метка спутника-мишени рассыпалась брызгами тусклых точек, через десять секунд метка чужака разделилась на две, причем вторая, маленькая точка совершила маневр перехода на высокую орбиту, за пару минут разогналась до второй космической и пропала с экрана.

С «Алмазом» тоже происходило что-то непонятное. От него отваливались какие-то куски, потом от станции отделился спускаемый аппарат, включил тормозные двигатели и начал снижение.

— Живой, — выдохнул зал. — Живой наш капитан!

— Немедленно просчитайте, где он сядет, — скомандовал руководитель полетов и добавил, обращаясь к Заходько: — Назначаю вас руководителем группы поиска.

Старшего лейтенанта заметили. Что ж, и нештатные ситуации имеют свои положительные стороны.

— Есть! — сказал старший лейтенант.

— Товарищ генерал, связь со спускаемым аппаратом установлена, — доложил кто-то из инженеров.

— И что? — отрывисто бросил генерал.

— Капитан Стахов не отвечает, и еще… у него, похоже, кровь в гермошлеме, хотя видимость плохая, сплошные помехи, да и фильтр мешает, но, кажется, это все-таки кровь.

— Прежний приказ отменяю, — сказал генерал. — Я лично буду руководить поисками. А вы, — он внимательно посмотрел на подтянутого старшего лейтенанта, — вы будете моим заместителем.

Так генерал Заходько, а тогда всего-навсего старший лейтенант, стал вечным заместителем.

9.

— Ну что, орлы, справитесь за неделю? — Глава департамента окинул бодрым взглядом кучку инженеров, которые должны были подготовить к полету чудом сохранившийся в закрытом музее стендовый образец «Алмаза».

Орлы, как и положено старым, но гордым птицам, невнятно заклекотали.

Впрочем, «орлами» назвать этих, собранных со всей страны, изжеванных жизнью людей мог только человек, которому было очень нужно, чтобы они совершили невозможное. Главе было очень нужно.

Генералу Заходько потребовалась неделя, чтобы отыскать бывших ведущих старших инженеров, просто инженеров и техников проекта. Команда была неполной. Кто-то умер, раздавленный бесконечными реформами, кто-то банально спился, но некоторые все-таки продолжали упорно тянуть лямку в недавно полупустых, а теперь понемногу заполняющихся зеленой, не нюхавшей космической пыли молодежью НИИ и КБ. Вот они-то и стояли сейчас перед стендовым образцом военной космической станции, в огромном сборочном цеху, седые и лысоватые, сутулые, одетые в потертые костюмы, наверное, еще советского пошива или дешевые китайские джинсы и куртки.

Генерал, стоявший рядом с Главой, подумал, что сорок лет назад все они были самоотверженными мальчишками, готовыми работать двадцать четыре часа в сутки, и жаль, что не сохранилось старых фотографий рабочей группы проекта на фоне станции. Не положено было тогда фотографировать.

Главе департамента станция казалась похожей на громадную, изготовленную в рекламных целях банку «Ред Булла». «Ред Булл» окрыляет!» — дурацкий рекламный слоган засел в голове, не желая уступать место конструктивным мыслям.

— А за месяц? — спросил Глава. — Месяц — крайний срок. А не то нам всем станет плохо. Вознаграждение будет, сами понимаете, достойным, до конца жизни хватит.

«Это не так уж и долго», — с неожиданной для себя острой неприязнью к начальнику подумал генерал Заходько.

— Ну ладно, генерал, вы мой заместитель, вот вы и командуйте, — обратился Глава к генералу. — Вы же этих людей подбирали, всех знаете лично, вам ими и руководить. А меня, извините, ждут государственные дела.

Соврал «старьевщик», никаких важных государственных дел, кроме именно этого, у него не было, просто неуютно стало ему под взглядами старых инженеров — словно прошлая эпоха смотрела ему в глаза, насмешливо и презрительно.

— Ну, мужики, — сказал генерал, когда Глава скрылся из виду, — сами понимаете, нам с вами поручено дело особой важности. Всего сказать не могу, государственная тайна. — Генерал сделал значительное и в то же время свойское лицо и продолжил: — Сегодня располагайтесь, обживайте, так сказать, старое место работы, а завтра начинайте.

Генерал хотел было добавить «С Богом!», но вовремя спохватился, не на политической же он тусовке, в самом деле, и закончил коротко, как ему показалось, по-деловому:

— Спальные места оборудованы в техбюро на втором этаже, рабочая одежда и предметы личной гигиены в шкафчиках, горячим питанием мы вас обеспечим по первому разряду, так что — вперед к звездам, как в старые добрые времена.

Инженерам, видно, старые времена не казались такими уж добрыми, потому что один из них, некогда курчавый и нахальный, считавший себя, и не без некоторых оснований, гением, а теперь пожилой, с глубокими залысинами, с возрастом переплавивший нахальство в горькое ехидство, поморщился и буркнул:

— Опять, значит, шарашка. Не можете вы по-другому! А насчет тайны, так мы и сами государственная тайна, нашел, чем удивить!

Другой, расхристанного вида, в дешевых кроссовках на босу ногу, бывший ведущий специалист по технической кибернетике, найденный генералом в каком-то бомжатнике, дыша хроническим перегаром, подошел к станции, положил ладонь на ее бок, вздохнул и с нежностью сказал:

— Умели мы все-таки… Когда-то.

Генерал неодобрительно покосился на бомжеватого специалиста, с какой-то тоской подумал, что ничего-то тому уже не надо и что загорается тот, наверное, только при виде полного стакана, да и то сразу гаснет. До следующего стакана. Как маршевый двигатель — от заправки до заправки.

«Эх, хорошо бы и самому накатить стакан, — подумал генерал. — Но это потом. Сейчас надо заставить людей работать, чтоб они в который раз сотворили чудо и оживили эту старую жестянку. Пусть хоть полчаса продержится на орбите чужаков, а потом…» О том, что будет потом, генерал старался не думать.

— Работайте, орлы, — по-отечески пророкотал он. — Составьте список всего, что вам необходимо, и работайте. Удачи! Старшим я назначил Ивана Моисеевича. Вы его все знаете, не один литр «шила»[12] вместе распили. Через месяц изделие должно быть на орбите. Задача понятна?


Орлы снова разразились нестройным клекотом.

Генерал хотел было повернуться по-военному четко, однако получилось не очень ловко — мешал живот. Почему-то рука сама собой тянулась отдать честь, но он сдержался.

Генералу еще предстоял чертовски неприятный разговор с медиками, обследовавшими полковника Стахова. Вот после этого накатить стакан будет уже необходимо.

— Похмелиться бы, Моисеич! — жалобно попросил бомж-кибернетик, когда генерал ушел. — А то сплошное недержание мыслей и слабость в душевных коленках!

— Я те похмелюсь, — сурово ответил бывший кудрявый красавец. — Ты заведешься на неделю, а кто работать будет? Сходи лучше душ прими, переоденься в чистое, там все приготовлено, да проспись. И чтобы завтра был как огурчик! Я те такое покажу недержание, что всю душевную дрожь как рукой снимет!

10.

Новости полковник узнавал в основном от соседей. У тех над крышами коттеджей торчали тарелки спутниковых антенн, и они были в курсе всего, что происходило в стране и мире. По мнению полковника, ничего хорошего там не происходило. Иногда он включал старенький «Панасоник» с комнатной антенной, но тот принимал всего две программы, да и то неуверенно, и полковник, полюбовавшись несколько минут сытыми рожами сатириков, юмористов и политиков, непрерывно, как ему казалось, кривляющихся перед камерой, морщился и выключал телевизор.

Мобильная связь в деревне Арефино не действовала, да и никаких звонков полковник не ждал.

Ранним утром он проснулся, с сомнением провел ладонью по отросшей щетине и, решив отложить бритье, пошел к реке. Над водой и в низинах, словно отстоявшиеся на холодном молоке сливки, стоял густой утренний туман. Было удивительно тихо, так тихо, как бывает только в нынешней русской деревне ранним утром. Звуки реки и недалекого леса казались естественными составляющими этой тишины, они вырастали из нее и в ней же пропадали. В темной воде играла щука, всплески раздавались то вверх, то вниз по течению, и полковник подумал, что надо бы проверить поставленные с вечера жерлицы. Он вернулся в дом, надел высокие резиновые сапоги, прихватил ведро и снова пошел к реке. Отсыпающийся после бурной ночи Камрад одобрительно вякнул что-то, но с полковником не пошел.

— Опять по бабам шастал, — укоризненно сказал полковник коту. Камрад улыбнулся полковнику и зевнул. Мол, да, по бабам, чего и тебе, хозяин, советую. Только в дом не води, как в прошлый раз, не один живешь.

Женщин в доме кот органически не переносил и умело это демонстрировал.

Полковник снял с жерлиц пару щучек, заодно проверил верши, выгреб кучу мелкой бели и несколько приличных окушков и отправился домой.

Готовил полковник на небольшой газовой плитке, за баллонами для которой приходилось ездить в город на стареньком «Москвиче».

Пока варилась уха, полковник поерзал по щекам и подбородку зудящей, как шмель, электробритвой с замотанным синей изолентой шнуром, плеснул на ладонь одеколона — щеки приятно защипало, а Камрад, вертевшийся у ног в ожидании завтрака, одобрительно фыркнул. К бритью кот относился терпимо, а к одеколону с непонятным вожделением и часто слизывал с пола упавшие капли. Наверное, хотел пахнуть полковником.

— Ах ты, алкаш, — нежно сказал полковник, выуживая из ухи разварившихся плотвичек. — Подожди, сейчас остынет.

И тут в дверь осторожно постучали.

— Опять соседа нелегкая принесла, — раздраженно подумал полковник, привернул газ и крикнул: — Входите, не заперто!

Сосед вошел и вежливо поздоровался.

— Что, сосед, котенка торговать пришел? Подожди до осени, осенью у Камрада потомство появится, бери — не хочу.

— Нет, — сосед топтался посреди комнаты, явно не зная, с чего начать. Потом наконец решился: — Слышь, Сергеич, тут утром по телевизору передали, что на Землю прилетели эти… пришельцы. Ты чо, не в курсах? В общем, хотят, чтобы мы на них напали, потому что они на нас уже нападали, теперь вроде как наша очередь. Короче, я на всякий случай решил в Москву смотаться за семьей. Москву и всякие большие города в случае чего первыми пушить станут, а до нас в Арефине, глядишь, дело и не дойдет. В общем, вот ключи, присмотри за домом, а то мало ли чего… А из Москвы-то как народ ломанулся! Показывали: все дороги автомобилями забиты. Не знаю, пробьюсь ли, но попробую, так что выручай.

Полковник помолчал немного, потом сказал:

— Вот что, сосед. Никуда не езди, позвони своим, у тебя ведь есть спутниковый телефон? Пусть сидят дома и не высовываются. Никто Москву бомбить не будет, а если на дорогах паника, то там опаснее, чем в городе.

— Но ведь пришельцы, Сергеич, — начал было сосед, но потом сообразил что-то и понуро сказал: — Наверное, ты прав, я просто не врубился. По телевизору же говорили, чтобы все сидели по домам, да разве кто сейчас телевизионщиков слушает? Они же все время врут.

— И про пришельцев тоже врут? — с иронией спросил полковник.

— Может, и врут, — немного подумав, ответил сосед. — Но все равно страшно, пришельцы же!

Тут в обыденные звуки русской деревни, ставшей по сути дела дачным поселком, вмешалось что-то постороннее, грозное и чужое. Полковнику этот звук был очень хорошо знаком.

В небе ревели боевые вертолеты.

Полковник вышел на улицу и увидел, как пара боевых, полностью снаряженных «Аллигаторов»[13] с дырявыми сигарами пусковых установок на внешней подвеске низко и хищно протянула над домами, развернулась над лесом, повисела над дальней околицей, словно советовалась, и вернулась.


Следом появился десантный Ми-8, а за ним кокетливый серебристый гражданский вертолет, явно американского производства.

«Аллигаторы» — морда к морде — зависли над окраиной деревни, недалеко от полковничьего дома, на стометровой высоте, слегка поворачиваясь вправо и влево, словно высматривая добычу. Десантный борт опустился ниже, из него по леерам посыпались десантники в голубых беретах, оцепившие поляну, и только после этого на нее опустился «пассажир».

Не то радостное, не то жутковатое предчувствие кольнуло под ложечку. «Как в невесомости», — подумал полковник, а вслух сказал:

— Похоже, это по мою душу, так что ступай-ка ты домой, сосед. Сосед, с любопытством разглядывавший боевые вертолеты, словно опомнился, поблагодарил за что-то и трусцой побежал по улице, поминутно оглядываясь.

Полковник машинально пригладил отросшие за лето волосы и пошел к околице, на которой уже стояло оцепление. Невесть откуда взявшийся Камрад зашуршал за ним, иногда забегая вперед и вопросительно заглядывая в хозяйские глаза.

Из серебристого вертолета выпала изящная лесенка, по ней спустился полноватый генерал, махнул рукой командиру десанта и пошел навстречу полковнику.

— Ну, здравствуй, Сергеич. Далеко же ты забрался, насилу нашли, — сказал генерал и попытался обнять полковника.

— Здравствую, Петрович, — слегка отстранившись, ответил полковник. — Какими судьбами? Неужто я кому-то понадобился?

— Родине, Сергеич, России-матушке, — генерал делал вид, что шутит, но ему это плохо удавалось. — Пошли в вертушку, в столице с тобой серьезные люди потолковать хотят.

— Пошли, — просто сказал полковник. — Потолкуем. И, повернувшись к коту, добавил:

— Иди домой, Камрад. Иди, я не скоро вернусь, но ты ведь справишься, правда?

Кот зло и печально заворчал, сел, обернувшись полосатым хвостом, и с ненавистью уставился на вертолет.

— Ну, будет тебе злиться, Камрад, служба есть служба, — полковник поднял прижавшего уши кота, потерся щекой о мохнатую разбойничью морду и бросил на землю: — Иди!

Камрад недовольно задрал хвост и не оглядываясь пошел к дому. Кот был явно расстроен, но он был котом полковника и принимал судьбу такой, какая она есть. Полковник проводил взглядом торчащий из высокой травы, медленно удаляющийся серо-полосатый восклицательный знак и вместе с генералом направился к вертолету.

Выгнутая наружу дверца американского красавца захлопнулась, навсегда разлучая полковника с Камрадом, вертолеты взревели, охрана споро погрузилась в приземлившийся неподалеку десантный борт, и воздушный конвой, на миг склонив граненые остекленные морды, ринулся в сторону столицы.

Камрад долго смотрел вслед, потом не выдержал, мяукнул жалобно, по-котеночьи, и побежал за чудовищами, уносящими хозяина. На поляне с полегшей под вертолетными винтами травой он остановился, мяукнул еще раз, уже безнадежно, и медленно пошел к опустевшему дому.

11.

Это было неправильно. Полковник не понимал, что ему делать, он ожидал увидеть своего давнего врага и был готов атаковать его, и погибнуть тоже был готов, дело военное, хотя и неприятное. Но кораблей было много, вели они себя мирно, и вот именно к этому-то он готов не был.

«Сука», — подумал полковник, имея в виду скорее генерала и прочую земную начальственную свору, чем кого-нибудь еще. Потом поправился: «Суки!»

Он прекрасно понимал, что должен напасть на эскадру, будь в ней хоть тысячи кораблей. Да хоть сколько! Как они там сказали? «Совершить акт ритуальной агрессии».

И не мог.

Когда-то давным-давно, сорок лет и одну эпоху тому назад, его противнику было куда легче. Обстрелял спутник-мишень, вот тебе и агрессия, вот тебе и начало контакта. Первый камень, так сказать, брошен. Хотя, может быть, чужак напал бы и на космическую армаду, если бы у Земли таковая имелась, кто знает этих пришельцев? Но ведь не было у Земли ни черта, кроме пары сотен совершенно беззащитных спутников, русских и американских, да одной-единственной экспериментальной орбитальной станции с плохоньким стрелковым вооружением. Повезло чужаку!

Наконец полковник матюгнулся и решительно развернул пушку в сторону планеты. Агрессия так агрессия в планетарном масштабе!

Поверхность чужой планеты заполнила собой поле зрения прицела. Из космоса вообще очень хорошо видно, что происходит на поверхности Земли-матушки, это отмечали все, кто когда-нибудь выходил на орбиту. И другие планеты, как выяснилось, не были в этом плане исключением. Оптика услужливо превратила выпуклую поверхность в плоскую. Сейчас полковнику казалось, что он явственно различает на чужаке какие-то города, реки и еще что-то непонятное, словно он рассматривал через лантановые линзы прицела огромную печатную плату, покрытую зеленым лаком, с темно-золотистыми дорожками водных и прочих магистралей и вкраплениями малюсеньких изящных разноцветных деталек неизвестного назначения.

— Говнюки! — буркнул он, снова адресуясь к земному начальству. — Небеса бывают высокие и низкие, свои и чужие, но небес на халяву не бывает, слышите вы, уроды! Сейчас будет вам агрессия! Ритуальней некуда!

И выпустил короткую злую очередь по планете, сразу же после этого перебрасывая турельную установку в сторону открытого космоса. Чутье военного летчика подсказывало ему, что его давний противник появится именно оттуда. На автоматическое целеуказание полагаться было бессмысленно — вон сколько кораблей-целей, весь экран радара словно грязью забрызгало!

Инстинкт не подвел полковника. Более того, эскадра, окутавшись защитной дымкой, величественно откатывалась вовне, освобождая место для поединка, а на границе видимости уже выпрыгнула знакомая льдистая точка. Стрелять было бесполезно, на таком расстоянии попасть практически невозможно, ведь старенький баллистический вычислитель рассчитывал поправки только с учетом гравитационного поля Земли, разработчики станции никак не могли предполагать, что их детищу придется сражаться на орбите чужого мира.

«С матки стартовал, — с ненавистью подумал полковник. — Ну, давай режь скорее! Что там у тебя? Лазер-фазер? Или еще какая-нибудь фигня? Кончай этот балаган, не телись, мы же с тобой все-таки люди военные».

Чужак почему-то представлялся полковнику чем-то вроде немецкого летчика-аса времен второй мировой войны, причем аса ненастоящего, киношного. Вот он, затянутый в черный кожаный комбинезон, отпил из бокала вина, бросил какую-то шутку — окружающие радостно осклабились, — забрался в кабину разрисованного крестами истребителя и пошел на взлет, чтобы наказать этого нахального русского, абсолютно уверенный, что вернется допивать свое поганое вино.

«Бред какой-то, — подумал полковник. — Черт-те что в голову лезет. Так и рехнуться недолго! И наплевать, какая разница, в конце концов, ну, погибну, с кем не бывает».

И все-таки так вот, нелепо и беспомощно, погибать не хотелось.

Чужак стремительным рывком преодолел расстояние до станции и теперь неподвижно висел в паре километров от нее, окутанный полупрозрачной защитной аурой, словно вмерзшее в лед насекомое. Казалось, он с брезгливым любопытством рассматривал агрессора, прежде чем приложить его как следует. Это было оскорбительно, так что полковник снова выругался. Чужак, словно услышав, скачком сменил позицию, переместившись на несколько градусов по азимуту, на миг сбросил защиту и аккуратно отсек раскинутые плавники солнечных батарей станции. Сделал он это легко, даже изящно, будто опытный фехтовальщик стремительным и незримым толедским клинком обрубил уши деревенскому увальню, посмевшему помочиться при даме его сердца. Только вот не уши надо было рубить наглецу, ох, не уши!

За то короткое мгновение, пока чужак оставался без своей льдистой, дымчатой брони, полковник успел поймать его в прицел и воткнуть длинную очередь прямо в голову бескрылой космической стрекозы. Опасно загудел корпус старенького модуля, отзываясь на работу автоматической пушки.

— Эх, Камрад ты, Камрад, экий же ты дурачина, Камрад… — давя на электроспуск, повторял полковник, обращаясь неизвестно к кому, не то к коту, оставшемуся на далекой Земле, не то к незадачливому чужаку, так бессмысленно подставившемуся под выстрелы, а может быть, к самому себе.

Полковнику показалось, что чужак даже задергался под ударами 23-миллиметровых бронебойных снарядов, но, наверное, только показалось. Мало ли что кажется человеку перед смертью…

И тут с флагмана чужаков ударило зло, ожидаемо, невидимо и страшно, и станция «Алмаз-6» перестала существовать в том виде, в котором была создана человеческими руками.

Последнее, что понял полковник — задание он перевыполнил, а стало быть, провалил.

12.

Над поляной без видимой опоры висел небольшой кусок светлого оплавленного металла с радужными вкраплениями меди, стекла и еще чего-то непонятного, черного и обугленного. Пространство вокруг него было темным, с живыми крупными глазками нездешних звезд, а дальше светлело, переходя в обычное, сквозь темную бездну начинали просвечивать деревья, и уже метрах в десяти от артефакта космос сходил на нет, уступая обычному среднерусскому небу.

Двое стояли на небольшой утоптанной площадке и смотрели на размытую черную проталину космоса в золотистом воздухе сентябрьского вечера.

Темнело, становилось зябко, казалось, ночь сочится из темной пробоины в русском небе, заливая все вокруг, и только по обозначенной звуками человеческого вечера тишине можно было понять, что космос остается там, где ему и полагается, а мы — на Земле.

— Памятник? — спросил пожилой поджарый человек второго, совсем уже старого, одетого в поношенный генеральский китель и спортивные штаны.

— Может быть, и памятник, а может, просто окошко. Форточка во Вселенную. — Второй похлопал себя по карманам кителя, вытащил пачку сигарет и закурил. — Вот, появилась однажды в Арефино эта штука, мы уже привыкли, вреда от нее никакого, а убрать не получается. Военные приезжали, покрутились-покрутились и обратно уехали ни с чем. Так вот и осталась у нас эта достопримечательность. Иногда в этой промоине видны корабли чужаков, иногда даже планету видно. Камень бросишь — он там и появится, а людей не пускает.

— Знаю, — поджарый покосился на генерала. — Военных я направил. Пули, кстати, тоже не проходят. Первую пропустит, а остальные отсекает… Хотел охрану поставить, да эти… против. Зря ты куришь, Петрович, — он сменил тему, — жизнь ведь и так короткая, а ты еще и травишь себя.

— В том-то и дело, что короткая, — отозвался генерал. — И так уже ничего нельзя, а тут еще и не курить, совсем скучно станет. Тебе что ли тоже дать?

Поджарый поколебался немного, потом насупился, буркнул, что у него-де свои есть, и тоже закурил.

Некоторое время мужчины молчали, потом поджарый сказал:

— Значит, это все, что от него осталось? Немного, однако.

Генерал промолчал, мол, да, действительно немного, да что поделаешь, от нас и столько не останется, а тут немного — зато навеки. Потом аккуратно потушил сигарету и сказал:

— А ты, я вижу, все рулишь? Ну и как рулится, а, Старьевщик? Поджарый на «старьевщика» не обиделся, но на всякий случай одернул генерала:

— Ты все-таки полегче, какой я тебе старьевщик.

— Так я же не при подчиненных, — дурашливо протянул генерал. — А ты не при исполнении. Кроме того, я в отставке, мне можно.

— Я всегда при исполнении, — заметил поджарый. Потом улыбнулся так, что стало видно — он еще вовсе не стар, и мечтательно добавил: — А хорошо бы торгануть у чужаков десяток старых транспортников, подлатать, подкрасить да загнать нашим заклятым друзьям, вот был бы бизнес!

— Так я и говорю, старьевщик, он и в чинах старьевщик, — довольно засмеялся генерал.

— Не получилось у нас любви с чужаками, — уже серьезно сказал поджарый. — Точнее, что-то получилось, только вот мы ожидали другого. Может быть, если бы Сергеич тогда не наколбасил, мы сейчас к звездам запросто бы летали. Скажи, вот зачем он тогда посадочный модуль отстрелил и этого… противника своего раздолбал? Ведь сказано же было, «ритуальная агрессия», а он на полном серьезе. И сам погиб, и отношения с чужаками испортил. А ведь так хорошо все складывалось!

Поджарый выбросил сигарету. Красный огонек, словно маленькая ракета, взлетел в темное небо и упал в траву.

— Так уж и хорошо? — сощурился генерал. — Ты окурок-то подбери, здесь тебе не Москва, прислуги за тобой убирать нет.

Старьевщик смутился, нашел в траве окурок, затушил его о сигаретную пачку, повертел в руках, не зная, куда деть, потом сунул вместе с пачкой в карман.

— Я в Москве не курю, — сказал он. — И вообще не курю. Я, в отличие от тебя, не в отставке, мне здоровье беречь надо.

— А чем тебе сейчас нехорошо? — продолжал генерал. — В космос мы теперь и так летаем. Недалеко, правда, в пределах системы — зато на своих кораблях. С энергетикой вроде бы проблемы помаленьку решаем, тоже, между прочим, сами. С небольшой помощью чужаков, но в основном — сами. Чужаки нас, как ты знаешь, уважают, за равных держат, вот и не лезут со своей помощью. И все это благодаря полковнику. Ты, кстати, ему генерала так и не дал. Помнишь, обещал?

— Кто я такой, чтобы давать ему генерала? — буркнул поджарый. — Его никто в целом мире повысить в звании не может. Полковник, и полковник. А с пришельцами все-таки что-то не так получилось. Торговая фактория в точке либрации да космическая академия на Марсе, только и всего. А сколько было ожиданий! Да еще этот тест «на полковника»!

— Ну и как ты его прошел? — заинтересовался генерал.

— Как видишь, стою здесь с тобой, а не рассекаю Вселенную из конца в конец, — Глава поджал губы. — Его до конца вообще мало кто проходит. То есть проходят, но не совсем, в самом конце дадут очередь по каравану — и сразу в спускаемый аппарат, спасаться. Вот и я… не полностью. Но некоторые все-таки проходят, только вот где они теперь — никто не знает. Говорят, летают.

— Летают, — подтвердил генерал. — Они сюда частенько заглядывают, правда, ненадолго.

— Зачем? — удивился Глава. — На памятник посмотреть?

— И за этим тоже, а еще за котами.

— Как это, за котами? — еще больше удивился Старьевщик. — На кой черт им коты, их же везде навалом! Нехорошо шутить над начальством, Петрович, даже если ты в отставке.

— Здесь коты особенные, — засмеялся генерал. — И не шучу я вовсе. Они все свой род ведут от полковничьего Камрада, так что таких котов еще поискать! В общем, прилетит какой-нибудь звездник, придет вот на эту полянку и ждет, пока его кот выберет. Некоторые так и улетают ни с чем, а кому-то везет. Вон смотри, идет, похоже, к нам направляется.

Из кустов на поляну выбрался тощий полосатый котенок, прошел по стерне, потом сел, покрутил большой ушастой головой и сощурился на кусок Вселенной, висящий над поляной. Уже стемнело, и оплавленный обломок, вечно отражающий чужое солнце, освещал опушку леса рассеянным нездешним светом. Котенок потряс ушами, потом решительно направился к поджарому, деликатно потерся головой о его штанину и сел.

— Вот видишь, тебя выбрали, — серьезно сказал генерал. — Гордись, Старьевщик.

— Как его зовут-то, — растерянно спросил Глава.

— Камрад, как же еще, — ответил генерал. — Здесь всех котов зовут Камрадами.

Они постояли еще немного. Уже совсем стемнело, в недалекой деревне зажглись огни, вкрадчиво шлепали по воде весла, потом в каком-то доме громко заиграла музыка и напрочь съела деревенские звуки.

— Ну, бывай, заместитель, — поджарый обнял старого генерала, — будешь в Москве — звони. Пошли, что ли, Камрад.

— Как же, дозвонишься тебе, — буркнул генерал. — Уж лучше вы к нам. Лети уж, спасибо, что навестил… Рули дальше, раз получается, только не забывай, что, как говорил Сергеич — небес на халяву не бывает.

И не спеша зашагал в сторону деревни.

Кот побежал впереди Главы к флаеру, стоящему поодаль, нетерпеливо царапнул запертую дверцу, мяукнул, поторапливая хозяина, ловко запрыгнул в кабину и улегся на свободном кресле.

— Ну, пора, Камрад, — сказал Глава, и кот с ним согласился. Флаер беззвучно оторвался от поляны и стремительно заскользил в сторону столицы.

Далия Трускиновская Побег

Таких секретарш, как я, на руках носить надо. Такие секретарши — на вес золота. И не потому, что я красавица с ногами от ушей. Эти ноги от ушей по улицам стадами ходят, а поди найди на сто пар хоть одни мозги.

У меня мозги лучше всякого компьютера с полной периферией, в том числе и с дигитальной видеокамерой. Я помню всех, кого когда-либо в жизни видела или хоть по телефону слышала. Когда шеф собирался принять на работу крайне деловую даму с прекрасными рекомендациями и очень уживчивым характером, именно я вошла в кабинет и сказала:

— Саша! Эта дама третий раз замужем, а двоюродная сестра ее первого мужа, с которой она до сих пор дружит, имеет любовника — заместителя по кадрам угадай кого! Анатолия Кукушкина!

Шеф хлопнул себя по лбу — и больше я ее в наших коридорах не встречала. Нам тут только кукушкинских агентов влияния недоставало.

Поэтому, когда начались неприятности, именно меня вызвал шеф в кабинет и представил невысокому плотному дядечке в дешевом черном костюме.

— Это наша Люся, — сказал шеф. — Она знает про фирму все — даже то, чего я сам не знаю. Люся, отвечай на все вопросы как на духу! Это очень важно!

Еще бы не важно, подумала я, при последней попытке помириться с Кукушкиным эта скотина оперировала такими цифрами, знать которые никак не могла. Взлом нашей внутренней сети исключался, количество держателей информации было ограниченным — три человека! То есть, сам шеф, зам Гриневский и московский гость, которого принимали в обстановке строжайшей секретности.

— Агентство «Секрет», — представился дядечка. Как будто мне теперь надлежало кликать его Секретом! Впрочем, название было знакомое — к его сотруднику стоило приглядеться внимательнее. Развелось этих детективных агентств — плюнуть некуда…

Шеф ушел из кабинета, и мы остались вдвоем.

— Прежде всего посмотрим, нет ли жучков, — сказал детектив и начал доставать из сумки технику.

— «Седиф-Скаут»? — спросила я, глядя на сканер. Ну, не память, а городская свалка! Если хорошо покопаться — все найдешь. «Седиф-Скаут» — программа для сканера, которую я запомнила, потому что два года назад уже была ложная тревога, и сюда понавезли всякой хитрой техники от «Т-Хелпер».

Секрет Иванович кивнул и взялся за дело.

Примерно через час я совсем умом тронулась — он молча и методично обшаривал кабинет, заглядывая, кажется, даже в стержни авторучек. Наконец он задумчиво встал перед аквариумом.

— Только не это! — воскликнула я.

Наш аквариум — мечта психиатра. Вообразите себе восьмигранную стеклянную башню на постаменте из черного дерева, этак на полторы тонны воды. Шеф над аквариумом дрожит и трепещет. Он утверждает, что рыбки успокаивают, посмотришь на них минут десять — и полное спокойствие. Во что обходится это спокойствие — страшно подумать. Дважды в неделю приходит специалист по рыбам, и ему плевать, что фирма серьезными делами занимается. Он напрямик чешет к аквариуму и по меньшей мере два часа с ним возится.

Человек, просто сунувший палец в воду, рисковал вылететь из фирмы даже не в двадцать четыре часа, а в двадцать четыре секунды.

— Больше нигде и ничего нет, — сказал Секрет Иванович. — Единственное место, откуда могло вестись прослушивание, — вот оно.

И постучал по стенке. Большие красные рыбы (доставлены спецрейсом из Малайзии, где каждый экземпляр не просто из икринки вылупляется, а выводится путем какого-то рискованного межвидового скрещивания, и потому сам по себе бесплоден) подплыли и тупо уставились на его палец.

Я задумалась. Если кто-то подкупил нашего рыбного специалиста, тот мог прямо у шефа на глазах установить не только крошку-жучка, а целую кинокамеру, ведь в аквариуме полно всяких приборчиков непонятного смысла и назначения.

Но вылет в двадцать четыре секунды… Бр-р-р!

Шеф мог войти в любую минуту.

— Это нужно сделать так, чтобы никому и в голову не пришло… — очень тихо сказала я. — Шеф за аквариум и пристрелить может.

— Ежу понятно, — ответил он. — Ну и?..

Я еще раз взвесила все про и контра.

Можно убедить шефа в необходимости обследовать аквариум. Можно! С риском попасть в палату, обшитую изнутри поролоном. Но ведь он вызовет рыбного специалиста, который будет вопить, ругаться, путаться своими гнусными щупальцами у дядечки в руках и наверняка не даст обнаружить жучка — конечно, если жучок существует в природе, а сам профессионал давно и качественно подкуплен.

Оставалось одно средство.

У шефа при кабинете есть комната отдыха — его частное и неприкосновенное владение. В отличие от секретарши из анекдотов я не встала первым делом на сексуальное довольствие, а честно сопротивлялась и всему коллективу, и шефу лично. «Не живи там, где живешь» — старое мудрое правило для всякой женщины, которая смотрит чуть дальше собственного носа. Но если Кукушкин и дальше будет перехватывать нашу информацию, то мудрая женщина рискует оказаться на улице и отправиться на биржу труда под ручку со своим уже бывшим и ныне безработным шефом.

А шеф, между прочим, молод и временно неженат. И глаза у него красивые. В моих интересах, чтобы он и дальше возглавлял преуспевающую фирму.

Я кратко изложила свой план Секрету Ивановичу. Он крякнул и согласился.

Я выглянула в приемную — там было пусто. Шеф, очевидно, пошел к Гриневскому. Тогда я загнала детектива под шефский стол и позвонила заму. Он дал трубку шефу.

— Порядок! — отрапортовала я. — Этот сыщик что-то выковырял из люстры и умчался как наскипидаренный кот!

Шеф ворвался возмущенный, но радостный.

— Надо же — люстра! А о чем он тебя спрашивал?

— Кто уборщица, да где люстру покупали, и вообще. Я ему телефон твоего дизайнера на всякий случай дала — это же дизайнер люстру приволок. Представляешь? Жучок в люстре сидел! Включался на голос!

Вообще у нас безопасность — на уровне. Даже оконные стекла — противоударные и радиоволны экранируют. Жучок в люстре был придуман смешно и потому не вызвал у шефа никаких подозрений. Тем более, что я, бурно радуясь решению проблемы, подошла к нему близко-близко, как будто собиралась в порыве восторга расцеловать.

Ну и, как было задумано, не я его, а он меня расцеловал. После чего мы совершенно естественно оказались в комнате отдыха. И я сделала все, чтобы он не имел возможности прислушаться к шуму в кабинете. Впрочем, шума, кажется, и не было…

Потом мы вышли и оба остолбенели.

Секрет Иванович работал аккуратно — даже авторучки в стакане расставил тютелька в тютельку как до осмотра торчали. А вот с аквариумом он дал маху. Стеклянная крыша была сдвинула и нависала над полом, более того — остались довольно большие лужи! Сразу было видно — в аквариум лазила чья-то бесстыжая рука.

Шеф выразился так, как не выражался в адрес Кукушкина.

Даже не предположив, что я могла ему соврать, он стал перебирать всю фирму поименно, ища врага, способного покуситься на рыб. Вдруг его осенило, и он кинулся их пересчитывать. Но восьмигранный аквариум был полон оптических эффектов, рыбы раздваивались, и сосчитать их не было никакой возможности.

Я шлепнулась в гостевое кресло и судорожно осознавала ситуацию. Секрет Иванович не мог оставить беспорядка, что-то стряслось… Что?!?

— Я вниз! Нужно спросить охранников! — с этой хрипло выраженной мыслью я кинулась прочь из кабинета, не забыв прихватить свой сотовый.

Охранники доложили, что детектив уже минут двадцать как отбыл. Шел неторопливо, задумчиво. Куда направляется — понятно, не сказал.

Была середина рабочего дня. Я тут же позвонила в детективное агентство «Секрет», которое находилось через квартал от нас, и мне сказали: нет, еще не приходил.

Я вызвала в памяти план квартала. В агентство можно было идти по улице, а можно было срезать кусок, проскочив дворами. Недолго думая, я отправилась коротким путем — очень уж не понравился мне уход Секрета Ивановича, похожий на бегство. И точно — за дровяными сараями я его и обнаружила. Лежал без сознания, но при сумке с техникой.

— Шестой? Семнадцатый, — сказала я в микрофон мобилки. — Тут у нас такое дело…

И описала дурацкую ситуацию.

— Стой, не двигайся, это может быть все что угодно, — велел Шестой. — Сейчас проверю этого товарища. Говоришь, лет около пятидесяти, залысины, широкое обручальное кольцо?..

Оказалось — Секрет Иванович именно тот, за кого себя выдавал, не первый год работает в агентстве, репутация безупречная. И потому примерно через десять минут ко мне подоспела не группа захвата, а пара мальчиков на помощь.

Ребята грамотно обыскали и обследовали жертву. Охотник за жучками лежал в глубоком обмороке, приходить в чувство не желал, а на руке у него обнаружили две дуги красных точек, две такие маленькие дуги, как если бы его укусила одна из наших раскормленных рыбин.

Шестой велел везти бедолагу в нашу прикормленную клинику, а мне — возвращаться в офис и вызывать рыбного специалиста. А когда он там появится — будет видно, что с ним делать.

Тело унесли в одну сторону, я поспешила в другую, и… и… и дальше я чувствовала только то, что перебираю ногами…

У нас в центре города есть парк, в парке — пруд, у пруда — скамеечки. Так вот, я очнулась на скамеечке, а вокруг стояли люди, из них двое — в белых халатах. Мобилки при мне уже не было — равным образом и хорошие часы с руки пропали.

Кроме того, мне было очень трудно дышать.

Я кое-как отбрыкалась от медицины и осталась на лавочке в обществе чувствительных старушек. Ну, грохнулась в обморок, с кем не бывает? Понемногу выяснились обстоятельства — оказывается, я упала у самой воды. А на лавочку меня уже притащили, очевидно, те самые добрые люди, которые освободили от мобилки с часами. Вот зачем мне понадобилось спускаться к пруду?

Этот вопрос я задала Шестому, когда доплелась до нашей конторы, делая привалы через каждые двадцать шагов.

Шестой набрал номер моей мобилки. Она была отключена, но как раз для подобных случаев в нее был встроен маячок. Безответный звонок его активизировал. Пока я отлеживалась на диване, воришек отыскали и привели к Шестому.

Если кто его не видел — то и не надо. А кто видел — подтвердит: первое желание при взгляде на эту мрачную, тяжелую, со шрамом на лбу и странным бугром посреди щеки рожу — лечь на пузо и поползти лизать его ботинки.

Два парня примерно так и сделали — ему даже сводить брови не пришлось. Ребятишки вызвали у наших ребят определенные подозрения, им закатали рукава и увидели следы от уколов. Я полагала, что с такой публикой и разговора не будет — отнимут ворованное и выставят пинком под зад. Но Шестой все же стал их расспрашивать.

Нарки пошли за мной следом, потому что приняли меня за обдолбанную! Походка у меня сделалась такая… А им катастрофически не хватало денег. Они вели меня от входа в парк до самого пруда и видели, что я спустилась по крутому откосу. Им пришло в голову, что я собралась топиться, и они кинулись спасать — но не меня, а мобилку, которую я сжимала в кулаке. Но когда я, опустившись на корточки, повалилась на бок, всполошились бабули — и оба орла вынуждены были тащить меня к лавочке.

И тут между ними возник спор. Один похвалился, что отогнал от меня большого зеленого тритона, другой полагал, что тритон — глюк, на том основании, что и сам его видел…

— Ка-какой еще тритон? — жалобно спросила я.

— Зеленый, с горбом… — неуверенно ответил нарк-реалист. — С лапами, с пастью… Глаза — во!

И показал два согнутых пальца. Именно так я объясняла знакомым устройство глаз краба-вуайериста, который жил у моего несостоявшегося мужа. Обычно он прятался в дебрях аквариума, но стоило нам лечь в постель — он выбирался и, балансируя на самом краю, таращился на нас, шевеля глазами вправо-влево. Однажды он не удержался и свалился на пол. Нам пришлось выскакивать из кровати, ловить его и сажать обратно в аквариум. Наверно, именно поэтому я так долго терпела закидоны несостоявшегося мужа: стоило мне вспомнить его в костюме Адама и в брезентовых рукавицах, такой хохот разбирал, что я все на свете ему прощала…

— А ты? — спросил Шестой второго нарка.

— А что я? Глюк как глюк! Гребень по спине такой, ну… Лапы с пальцами, а глаза как желтые шарики…

— Это же акцелоподус! — я даже подскочила на диване.

— Кто? — Шестой сдвинул-таки свои страшные брови, и нарки чуть отступили назад.

— Рептилия такая… или земноводное? — в биологии я была слаба и знала только, что за пару этих скотов шеф заплатил около трех тысяч долларов. А привезли их, если не врал рыбный специалист, устроивший эту сделку, с Каролинских островов, где обнаружили совсем недавно. Акцелоподусы жили у задней стенки аквариума, где им оборудовали логово с террасой, чтобы дышать воздухом, и иногда они туда выползали, но чаще спали на дне, среди водяных лопухов.

Нарк подметил главное — их передние лапы действительно были как человеческие руки, только четырехпалые, а ярко-желтые выпуклые глаза, казалось, чудом не вываливаются из глазниц. У них еще и зрачки были — как у кота в солнечный полдень, но не вертикальные, а горизонтальные. Гребень на горбу, достигающий хвоста, был темно-зеленый, крупно-чешуйчатый, и имел свойство топорщиться от возбуждения.

— …то это на редкость странный глюк, — завершила я описание. — Потому что живые акцелоподусы в наших широтах не водятся.

Шестой прочитал наркам мораль о вреде воровства и выставил из кабинета. Моя мобилка и часы остались на столе.

— Надевай, — велел Шестой и сам поднес часики к дивану. Я вздернула рукав и увидела две дуги красных точек. Увидел и он.

— А вот теперь давай разбираться — кто, кроме этих акцелоподусов, сидит у вас в аквариуме? — сурово спросил Шестой. — Сперва того горемыку зубами тяпнули, потом — тебя, но ему покруче досталось. И реакция одинаковая — оба в помутнении рассудка пошли непонятно куда и грохнулись.

— Мне меньше досталось, потому что меня тяпнули сквозь рукав, — разглядев повреждения, сказала я. — Наверно, у этих сволочей во рту какая-то ядовитая слизь, и она застряла на рукаве.

— Раздевайся.

Шестой позвонил, вызвал Шестнадцатого, пришел Леша Лосев (в том, что его прозвали Лосем, было утонченное издевательство: Лешка имел рост метр шестьдесят семь и сложение соответствующее, но при этом — какой-то невероятный пояс по тэквондо и хапкидо), забрал мой жакет и повез в лабораторию. Меня стало знобить, и Шестой закутал меня в мохнатый диванный чехол.

— Мне в офис нужно, — сказала я. — Отвези, а? Сама я не дойду.

Я убежала опрашивать охранников, и шеф, опомнившись, уже наверняка искал меня по всем окрестностям.

— В больницу тебя нужно, а не в офис, — возразил Шестой. — Еще неизвестно, что в тебе за дрянь сидит.

— Больница! Надо узнать, что с тем детективом!

Пока Шестой звонил, я тряслась от страха: вот сейчас скажут, что помер, не приходя в сознание! Значит, и мне помирать?

Он лежал под капельницей. И ему собирались поставить аппарат искусственного дыхания.

— А интересно, на кой черт твоему шефу ядовитые твари в аквариуме? — задумчиво спросил Шестой.

— Ну… Вот есть же любители, у которых пираньи живут…

Я видела в одном аквариуме двух хорошо раскормленных пираний. Они обгрызали опущенный в воду конец шариковой авторучки.

— Новые русские, мать их за ногу!

И тут у меня включился думатель.

Знает шеф или не знает, что в аквариуме сидит ядовитая дрянь? Это — раз. Допустим, детектива тяпнули, когда он сунул туда руку, это понятно. А когда тяпнули меня? Это — два. Последнее, что я помнила перед обмороком, — это дверь подъезда.

Того, кто кусается мелкими игольчатыми зубами, очевидно, подсадил рыбный специалист, забыв повесить табличку «Осторожно! Злая рыбина!», как раз для таких случаев, когда посторонние шарятся по аквариуму. В конце концов, какой-то взбесившийся рыболюб мог совершить попытку кражи…

Но времени на умственные построения не было. Я рассталась с ребятами, которые унесли беднягу детектива, и дворами понеслась обратно в офис, но не дошла…

Мне навстречу оттуда поспешно вышел рыбный специалист.

Он встал посреди тротуара, подумал — минут этак пять, и при этом на него то и дело натыкались прохожие, — и рванул мне навстречу. Я не сразу поняла, что он собрался пересечь квартал тем же маршрутом, что и я, закоулками и огородами.

Наверно, укус неизвестной твари исказил мое милое личико. Рыбный специалист пронесся мимо меня, хотя обычно по крайней мере здоровался. А иногда задавал ядовитые вопросы, вроде такого: какая сволочь врубала в аквариуме подсветку в неположенное по рыбьему режиму время? Сволочью мог быть только шеф, и я молча разводила руками.

Таких малоприятных типов, как этот специалист, встречается хорошо если два-три на город с миллионным населением. Мне кажется, жил он по меньшей мере в террариуме — от него всегда тянуло какой-то гнилью и сыростью. И еще он обожал клетку. В смысле — ткань в клеточку. Вот представьте себе низенького, курчавого, давно не стриженого носатого зануду в клетчатой кепке, клетчатой рубашке и клетчатых штанах образца семидесятых годов прошлого века. Хорошо хоть, кожаную куртейку не догадался расчертить фломастерами по линеечке.

Мне самую малость полегчало — настолько, что я задумалась: чего для ему носиться по задворкам? Особенно с его огромной сумкой? Его же привозит и увозит наша машина! Вот я и побрела следом, делая привалы уже через каждые сорок шагов.

Он прошел мимо места, где я обнаружила помирающего детектива и взял курс на северо-восток. Компаса у меня нет, но карта города в голове есть, и направление я определяю довольно быстро.

На северо-востоке был городской парк — тот самый, с прудом, где меня ограбили нарки. И я почти не удивилась, увидев, что рыбный специалист спускается к пруду. Осталось только занять наблюдательный пост — на той лавочке, с которой меня видели жалостливые старушки.

У самой воды рыбный специалист достал из сумки трехлитровую банку, опустился на корточки и, поставив банку в воду, одной рукой придерживал ее, чтобы не всплыла, а костяшками пальцев другой руки принялся постукивать по стеклу. Я не слышала звуков, но по движениям угадала — это была не бессистемная дробь, а повторяющийся ритм. Рыбный специалист сигналил кому-то на дне пруда, и сигналил упорно, я бы даже сказала — злобно.

Тут прорехи в умозрительном ходе событий стали хоть как-то заполняться…

Я поняла, когда меня тяпнули зубами сквозь рукав. Из аквариума просто-напросто сбежал акцелоподус! И действовал на редкость разумно для рептилии, земноводного, или кем он там числится.

Сперва он укусил детектива, искавшего жучков. Потом вылез и оседлал свою жертву — допустим, забрался в карман. Потом, когда я осматривала безжизненное тело, и мне досталось… Но ведь я же вызвала ребят, ждала их, они возились с детективом, унесли его… Выходит, акцелоподус ждал, пока все уйдут, и только тогда тяпнул?

Я еще раз вызвала перед внутренним взором карту города и провела по ней линию, которую условно можно назвать прямой. Она шла от дверей нашего офиса, срезала угол квартала и приводила к пруду в городском парке.

Когда Шестой вербовал меня, и речи не было о мыслящих тритонах. Я хотела всего-навсего выполнять разовые задания, и то не слишком сложные, за разумную плату. Не покидая при этом основного места работы! Только в том случае, если я окажусь хорошим агентом наружного и прочих иных наблюдений, если мои заработки у Шестого будут превышать оклад секретарши в нашей фирме, я собиралась поменять место работы. Не раньше! И основательно превышать!

Собственно, и Шестой именно так представлял наше сотрудничество. Более того — я твердо знала, что ничего опасного он мне не предложит. Дело в том, что Шестой, кажется, мой родной батька…

Не всегда же он носил этот шрам на лбу и этот бугор на щеке!

Я из того поколения безотцовщины, когда еще верили в сказки про папу-космонавта. Лично у меня были-таки основания верить — к нам приходили неплохие денежные переводы, которые, как мне объяснили, были пенсией космонавтской сироте. Шестой познакомился со мной на компьютерных курсах, куда приходил отбирать персонал для своей странной конторы. Все было бы очень даже естественно — не повстречай я его как-то в обществе собственной матери. Между ними шла какая-то разборка, и они меня не заметили.

Наверно, именно поэтому я и не докладывала матери, что подрабатываю таким странным образом.

Однако по основной специальности я все-таки секретарша. Точнее, секретарь-референт. А эта профессия требует всему искать реалистическое объяснение.

Почесав в затылке, я нашла одно подходящее.

О ценности наших рыб и прочей водяной нечисти мы знали только из одного источника — от нашего специалиста. Он сказал, что рыб привезли из жерла вулкана Попокатепетль, — значит, так оно и было, и шеф, не задумываясь, платил бешеные деньги. Кто из нас, умеющих отличить кошку от собаки, и не более того, мог знать правду? Рыб, возможно, выращивает какой-нибудь дядя Коля, живуший на Шестой Красноармейской, а размер и цвет зависят от питания. Что же касается акцелоподуса — тут дело, сдается, еще проще. Когда Секрет Иванович полез в аквариум, одна из этих треклятых тварей сбежала. Рыбный специалист обнаружил пропажу и побежал восполнять недостаток туда, где он с самого начала своих тварей ловил, — к пруду в городском парке! Очевидно, местечко было прикормленное.

Так, пока все было складно. По крайней мере — реалистично. Тогда другой вопрос — почему он решил пополнить нашу популяцию акцелоподусов тайно? Он же мог поднять страшный шум, обвинить весь коллектив фирмы в пропаже дорогостоящего гада и содрать с шефа бешеные деньги за другого акцелоподуса. Раз уж ступил на эту скользкую дорожку.

Пока я теоретизировала, рыбный специалист устал сидеть на корточках, Он полнялся, сунул банку в сумку, посмотрел на часы и поспешил прочь. Вид у него был несколько испуганный.

Очень не понравились мне его сегодняшние маневры. И я пошла следом, хотя дыхалка барахлила и мотор тормозил, как будто меня вымотала длившаяся несколько суток лихорадка.

Надо сказать, что город у нас довольно большой, но деловая жизнь сосредоточена в дюжине кварталов старой застройки. Дальше идут многочисленные, частично сдохшие заводы, фабрики, даже оказавшиеся в городской черте теплицы, а потом — вообще спальные районы, которые каждое предприятие построило для своих людей. Поэтому наш аквариумный специалист быстро прибежал туда, куда стремился.

А был это офис Кукушкина…

У меня возникло ощущение, будто я складываю два «пазлс» одновременно. Первая картинка была очень разумной: рыбный специалист продался-таки нашему конкуренту! Он сперва добился, чтобы никто не прикасался к аквариуму, а потом установил там жучков. Когда же он узнал, что у нас — боевая тревога, когда понял, что обыскивали даже аквариум, когда заподозрил, что там нашли жучка, то дал деру и хочет предупредить Кукушкина о крахе.

Но тогда — какого черта тратить время на пруд в городском парке?

Другой «пазлс» пока был пестрой кучкой картонных загогулин. Две дуги красных точек на руке у Секрета Ивановича и на моей руке, сбежавший из аквариума акцелоподус… Но позвольте! Вовсе не доказано, что именно он нас кусал. И то, что померещилось двум вороватым наркам, не обязательно — беглец из нашего аквариума. Они же все одинаковые! По крайней мере, те двое, что у нас, отличались только размером, самец чуть крупнее самочки. Хотя шеф говорил, что если приглядеться — у них и гребни немного разные.

Я опять позвонила Шестому и расписала ему ситуацию.

— К Кукушкину, говоришь, побежал? — Шестой помолчал и распорядился. — Иди к себе в офис потихоньку, я туда Шестнадцатого пришлю. Обследуйте аквариум и скажите точно, сколько там этих гадов осталось.

Легко сказать, подумала я, оптические эффекты так нам это и позволили.

В офисе был настоящий дурдом. Все каким-то образом узнали, что в кабинете шефа был жучок, и не в люстре, а в кислородной устновке. Гриневский орал на шефа так, что на улице было слышно. Только полный кретин может держать в кабинете аквариум, неизвестно какой электроникой нафаршированный, — орал Гриневский. Только безнадежный козел может полностью доверять другому вонючему козлу, вымогающему за идиотских рыб столько денег, что на них каждый год машину менять можно!

Я безмолвно согласилась. Шеф мне очень нравился, я ему тоже, и такая прореха в будущем семейном бюджете, как аквариум, меня вовсе не радовала.

Лось вошел такой благопристойный, что я даже головой затрясла. Он предъявил шефу удостоверение детективного агентства «Секрет» и потребовал допуска к подозрительному аквариуму. Сняв пиджак и засучив рукава, он встал на стул, чтобы видеть весь пейзаж сверху, и полез туда, где искусственные водоросли маскировали технику. Там же было и жилище акцелоподусов. Я поняла — он хочет выгнать этих тварей наружу и пересчитать их.

Вдруг Лось дико заорал и соскочил со стула. Левой рукой он принялся растирать правую. Я первой бросилась к нему. Но в помощи он не нуждался — при полном отсутствии повреждений рука по плечо онемела.

На вопрос, как это произошло, Шестнадцатый сказал, что было вроде удара током.

Похоже, наш хваленый аквариум взбесился.

— Все правильно, — мрачно сказал несколько присмиревший Гриневский. — Эта сволочь нарочно посадила туда таких рыб, к которым прикасаться опасно, чтобы никто не добрался до жучка.

— Люська! — шеф наконец заметил меня. — Ты же сказала, что жучок был в люстре!

— Не могла же я сказать тебе, что в аквариуме, ты бы меня убил!

— Значит, этот тип вынул жучка из аквариума? Как же его-то не шарахнуло? — наш главбух Сидорова всех незнакомых мужчин называет типами, но ей можно — в ее возрасте и с ее внешностью.

— Жучок прямо над водой был, — соврала я.

— А лужи на полу откуда взялись? — тут шеф уставился на меня с неожиданной злобой. — Постой! Когда я вернулся в кабинет, луж не было!

— Откуда я знаю! Я их тоже сперва не заметила!

Я решила держаться на своем до последнего. Вылетать из фирмы со скандалом, даже зная, что меня тут же заберет Шестой, я не хотела.

К счастью, Лось сообразил, что мне нужна помощь, и опять заорал. Все поняли, что вот теперь он помирает по-настоящему, и кинулись выносить его из кабинета и укладывать на диван. В суматохе я позвонила Шестому.

— Скорая? Это скорая? Приезжайте, у нас несчастный случай! Человек хотел вынуть рыбу из аквариума, а его током ударило!

— Ты, Семнадцатиый? Лося, что ли? — спросил Шестой.

— Да, да, только скорее! — и я продиктовала ему адрес фирмы, который он и так прекрасно знал.

У нас есть клиника, на которую можно положиться. Но еще у нас есть большой шкаф со всякой неожиданной одеждой, от фраков до индийских сари, сама видела. Двое наших, Тринадцатый и Восемнадцатый, в белых халатах, ворвались с бесцеремонностью настоящих фельдшеров со «скорой», а Пятнадцатый тащил следом носилки. Лося унесли в шесть секунд! И правильно сделали, пока никто не догадался выглянуть в окно и не задумался — чего это у нас медики на джипах ездят?

Не знаю, когда шеф вспомнил, что так и не получил ответов на свои вопросы. Когда бы это ни случилось — повторять вопросы было поздно, я умчалась на том же джипе.

Выслушав мою версию насчет жульничества с акцелоподусами, Шестой крепко задумался.

— То, что этот ваш рыбный козел работает на конкурентов, дело реальное. И место для жучка — лучше не придумаешь, под самой стеклянной крышкой. Но тут есть одна нестыковка. Ты, наверно, никогда не работала в тылу врага. Человек, который этим занимается, становится страшно осторожным. Ему нужно отовсюду ждать сюрпризов. А как вел себя ваш козел?

— Странно, — согласилась я. — Он пришел, увидел, что вся фирма стоит на ушах, выскочил и побежал задворками, тем же маршрутом, что и этот…

Я не хотела называть дядечку из детективного агентства Секретом Ивановичем, но Шестой и так понял.

— Потом он пытался выманить из пруда акцелоподуса или какую-то другую гадину. А потом понесся предупреждать Кукушкина. Теперь скажи — мог ли он из парка просто-напросто позвонить Кукушкину? — спросил Шестой. — И не говори, что у него нет сотового. Эта дрянь теперь у всех бомжей имеется. С его заработками можно самый навороченный купить.

Я задумалась — действительно, рыбный специалист, продающий живность по таким ценам, должен быть зажиточным дядей. Да еще подрабатывая коммерческим шпионажем…

— Прежде всего ваш козел должен был забеспокоиться — а не заподозрили ли его? А не хотят ли поймать на горячем? — продолжал Шестой. — Человек, действительно установивший у вас жучка, пошел бы среди бела дня в офис к Кукушкину только под конвоем автоматчиков. А торопясь предупредить работодателя, не стал бы отвлекаться на общение с акцелоподусом. Ты подумай — где парк и где Кукушкин?

Я согласилась — рыбный специалист сделал основательный крюк. Он явно был очень взволнован, а человек в таком состоянии первым долгом решает самую главную проблему, то есть, вменяемый человек. Выходит, для него важнее было посидеть на берегу пруда, стуча в трехлитровую банку, чем предупредить Кукушкина?

Шестой заставил меня повторить все, что связано с акцелоподусами.

— Разумный тритон — это выше моего понимания, — честно признался он, — но всякие мутанты бывают. Если допустить, что акцелоподус тяпнул тебя еще в офисе, но тебе досталось меньше яда, чем тому бедолаге, и ты вырубилась позднее, то картинка складывается…

— Но?..

— Но — маршрут. Почему ты пришла к пруду? У тебя что-то связано с этим прудом? Ты там играла? Целовалась? Тонула?!?

— Решительно ничего!

Я на всякий случай задумалась. Хоть тресни — ничего! Я даже представила себе план города, чтобы убедиться — незачем мне вообще болтаться возле парка. Но на прямой, что соединяет наш офис и пруд, был обнаружен Секрет Иванович…

— Вот что, — решил Шестой. — Ты сейчас побудь здесь, не уходи. А вечером вернешься в свой офис.

— А сигнализация?

— Не твоя печаль.

Структура, в которую завербовал меня Шестой, кроме всего прочего, еще и охранная фирма. Наш дурдом у нее на обслуживании. То есть — во время моего визита на центральном пульте все будет спокойно.

Шестой не верил в разумных тритонов — да и кто бы поверил? Мне тоже казалось странным, что акцелоподус использовал человека как транспортное средство — чтобы добраться до пруда. И при этом еще командовал человеком, что вовсе ни в какие ворота не лезет! Но ради объективности следовало убедиться, что обе наши зеленые твари сидят в аквариуме. И как следует обыскать шефский кабинет на предмет жучков. Весь, включая чертов аквариум! Ведь каша-то заварилась из-за информации, попавшей к подлецу Кукушкину.

В том, что Шестой встанет на мою защиту и выведет меня из-под огня, я не сомневалась. Все-таки я здорово подставилась со своим враньем. А Шестому докопаться, как Кукушкин узнал про наши дела, раз плюнуть.

Со мной в офис пошел наш главный спец по жучиной части — дядя Витя. Вот уж на сей раз мы работали в связке — не то что с Секретом Ивановичем. И до люстры, кстати говоря, тоже добрались.

Аквариум оставили напоследок. И лезли туда не голыми руками, а в резиновых перчатках максимальной плотности. Более того — домик акцелоподусов вообще палочкой пошевелили.

Одна зеленая зверюга выбралась наружу, и тут же ее окружили рыбины. Красные малайзийские дуры обычно ленивы и бестолковы, но тут и они подоспели очень шустро. Рядом с акцелоподусом оказался наш мешкожаберный сомик — уже почти с авторучку длиной, черный, фантастически усатый.

— Осторожно, — сказал дядя Витя. — Вот эта сволочь шарахнула Лося.

— Сомик? — я, честно говоря, не поверила. — Чем?!

— У него там, под усами, еще колючки ядовитые. Он их при опасности выпускает. Лось теперь на два дня, считай, без руки остался.

— А ты откуда знаешь?

— Сосед балуется. Он в отпуск уезжал — мы с женой за тремя аквариумами следили. Чуть не рехнулись.

Я нацелилась палочкой на акцелоподуса, и сомик немедленно кинулся на защиту. Это было странно — я понятия не имела, что рыбы способны на такие подвиги. Да и дядя Витя тоже. Он прямо резиновой перчаткой поскреб в затылке.

— Дивны дела твои, Господи. Что же там у вас такое творится?

Я вспомнила, как рыбный специалист стучал по трехлитровой банке. Очевидно, рыбы у нас приучены к такому сигналу. Что, если отозвать их от акцелоподуса?

Я постучала в стенку — и хоть бы одна сволочь заинтересовалась! Они так и висели в воде, окружив акцелоподуса. Одного. Одного-единственного. Это я хорошо сверху видела. А было их у нас двое…

Выходит, второй добрался до пруда? Сперва — на Секрете Ивановиче, потом — на мне? Ничего себе тритончики…

— Это гипноз… — не слишком уверенно сказала я. — Рыбы загипнотизированы. Не знаю как, но оно их гипнотизирует. Дядь-Вить! Так вот же они — жучки!

— Кто?

— Акцелоподусы!

— Ты, Люська, спятила.

— Если акцелоподус, сидя в кармане пиджака, может заставить человека идти туда, куда ему нужно, так это же и есть передача мыслей на расстоянии! Вот кто нас подслушивал!

— Знаешь, сколько могут стоить такие звери? — резонно спросил дядя Витя. — Ваша фирма за сто лет таких денег не заработает! Какой кретин будет вам подсаживать этих американских мутантов ради несчастного миллиона рублей?!?

— Но ведь подсадили!

Мы уставились друг на дружку, разинув рты. Я первая опомнилась и кинулась звонить Шестому. Все более или менее сходилось — и участие рыбного специалиста в этой истории оправдывалось целиком и полностью! А владеющая гипнозом рептилия законов природы не нарушает — вон удав кролика гипнотизирует, и ничего!

Шестой, как всегда, задал разумный вопрос.

— Допустим, акцелоподус транслирует текст. А кто принимает? Другой акцелоподус?

Ведро холодной воды на мою голову, блин!

— Но кто-то же принимает! — закричала я. — Другого жучка нет, этот дядя из «Секрета» тоже ни хрена не нашел! Шестой, нам знаешь что нужно сделать? Поймать рыбного козла и узнать, куда он девал остальных акцелоподусов!

— Ты думаешь, были остальные?

— Если он этой дрянью торгует — значит, у него их было несколько! А если вошли в моду огромные аквариумы, коиорые стоят бешеных денег, то ведь и у Кукушкина наверняка!..

— Не вопи, дай подумать… — устало произнес Шестой и отключил телефон. Дядя Витя покрутил пальцем у лба, что означала — плохи твои дела, Люсенька…

Я села возле аквариума и уставилась в его живописные дебри. Надо отдать должное рыбному специалисту — пейзажи были замечательные. И в глубине пейзажика лежал на дне акцелоподус в обществе мешкожаберного сома.

— Чертова ты тварь, — с чувством обратилась я к акцелоподусу. — Вот выловлю тебя отсюда и выкину в пруд, жри там лягушек! И передавай Кукушкину лягушачьи новости!

Акцелоподус взмыл вверх, подплыл к стенке аквариума и завис перед моим лицом. Тут я увидела, что у него основательно раздулось брюшко.

— Ах ты моя маленькая… — сказала я, потрясенная этим зрелищем. — Ах ты моя хорошая… Дядь-Вить, она же маленьких ждет!

— А они как — икру мечут или яйца несут? — осведомился дядя Витя. — А то еще живородящие бывают…

— Откуда я знаю? Надо же! Мамочка…

Акцелоподус всплыл на поверхность и выставил чешуйчатую голову с шариками желтых, поперек прорезанных зрачками глаз. Они казались пластмассовыми бусинами, и раньше они были мне даже неприятны, я не находила в них ни жизни, ни какого бы то ни было выражения. Теперь же на меня глядела смешная и трогательная со своим зеленым круглым пузиком маленькая звериная женщина…

Как будто просила о помощи…

— Ты рожать будешь? Да? Сейчас?

— Собирайся, Люсь, — сказал дядя Витя. — Нагорит нам от Шестого.

Зеленые пальцы взялись за край аквариума, акцелоподус подтянулся на крепких лапках и замер.

— Тебе помочь?

— Люська, гляди — цапнет!

— Не цапнет…

Я поднесла ей ладонь, и она забралась ко мне на руку, еле там поместившись, свесив хвост и осторожно уложив боком упругий живот.

— Люська, она же тебя гипнотизирует!

— Ну и что?

— Брось эту гадину!

— Не брошу.

Кто сказал, что рептилии сколькие и холодные? Уже через секунду она была такая же теплая, как мои руки. И чешуя оказалась бархатистой на ощупь.

— Дядь-Вить, — сказала я. — Там в приемной, в шкафу, стоит большая тарелка, тащи ее сюда.

— Ты что это задумала?

— Отнесем акцелоподуса к пруду. Она не хочет здесь жить, понимаешь? Ведь тот, другой, тоже в пруд сбежал!

— Если ты это сделаешь, твой шеф поймет, что тут вечером кто-то был.

— Это уже мои проблемы.

В конце концов, все можно было свалить на Секрета Ивановича.

С тарелкой, где колыхается вода, трудно пробираться огородами, да еще после заката солнца, и я решила пойти в обход, по-человечески, тротуаром. Тем более, что в городе завелся маньяк — недалеко от нашего офиса нашли изуродованный женский труп. И еще были случаи убийства с расчлененкой. Мне вовсе не хотелось рисковать своей жизнью и жизнью акцелоподуса — тоже.

Акцелоподус же забеспокоился и нервничал, пока мы с дядей Васей опять не взяли курс на парк.

Спустившась к пруду, я поставила тарелку на серый песок. Акцелоподус выбрался и тихо, переливчато засвистел. Из воды показалась зеленая голова беглеца. Он вышел на берег, и тут мы с дядей Витей увидели картинку почище чем в американских мультиках: акцелоподус-девочка легла на бок, а акцелоподус-мальчик стал тыкаться мордой в ее живот, насвистывая и похрюкивая. А потом они встали на задние лапки.

Пока они жили в аквариуме, никто за ними такой способности не замечал. Там им, кстати, и негде было прогуливаться. А на берегу пруда они стояли почти по-человечески, рядышком, переговариваясь и даже, кажется, о чем-то споря.

— Во мутанты! — восхищенно произнес дядя Витя. — Жаль, дигиталки с собой нет…

Тут заверещал мой сотовый.

— Семнадцатый? Дай-ка телефончик этого вашего рыбного козла! — потребовал Шестой. Я наизусть отрапортовала.

— Послушай, Шестой, мы с дядей Витей…

— Отставить. Оба немедленно к офису этого вашего Кукушкина.

— Да что отставить?!

Но он отключился.

Помянув всяким словом суровый мужской лаконизм, я повернулась к дяде Коле.

— Бежим на Калужскую, Шестой велел!

— А с этими как же быть?

Мы сердито посмотрели на акцелоподусов. Они — вероятно, почуяв агрессию, прижались друг к дружке. Потом акцелоподус-мальчик шагнул вперед, заслонив собой подругу, разинул пасть и тихо зашипел.

— Ого! — сказал дядя Витя. — Мужик!

— Мужик, — подтвердила я. — Ушел из аквариума первым, не стал рисковать ее здоровьем и малышами. Вот — пруд нашел…

— А потом? Все-таки у этого мужика с мозгами большая проблема… — дядя Витя задумался. — Ну, негде там мозгам помещаться! У него же их — меньше чайной ложки! Теоретически ему нечем думать, Люська!

— Но вот придумал же…

Время было такое, что ни детишкам, ни старушкам в парке быть не полагалось. Опять же — все знают про маньяка. Поэтому, услышав шаги, мы резко развернулись, готовясь принять врага на когти и кулаки.

— Двенадцатый, чтоб я сдох! — воскликнул дядя Витя.

Скользя по влажной траве на откосе, к воде спускался Двенадцатый, но нас он не замечал.

— Сережка! — не по правилам позвал его дядя Витя. — Ты что — сдурел?

Двенадцатый опустился — но не на корточки, как я днем, а вообще на четвереньки. Из-за пазухи у него вылетел комок, потом другой, мы только услышали два «плюх!»

— Акцелоподусы? — сам себя спросил дядя Витя. — Где же он их раздобыл?

— У Кукушкина в аквариуме. Ведь Шестой послал туда ребят! Я так и думала — наши передают сигналы, кукушкинские — принимают! И не Двенадцатый раздобыл акцелоподусов, а они раздобыли бесплатный транспорт. Звони, дядь-Вить, Шестому — его нужно в клинику везти, пока не начались проблемы с дыхалкой.

Наши акцелоподусы повернулись к воде и засвистели, два новых беглеца выплыли им навстречу и вышли на берег, но не совсем — остались по колено в воде, если только у них на лапах есть колени. Началось переливчато-хрюкающее совещание.

Вызвав помощь, мы оттащили Двенадцатого повыше и уложили на траву.

— Вот интересно — понимают они, что мы говорим, или тупо передают в заданном направлении? — спросил дядя Витя. — И кто же там сигнал расшифровывает? А главное — где эта сволочь Кукушкин таких замысловатых гадов раздобыла?

— Гадов рыбный козел обеспечил… — тут я задумалась. Выходило, что в таком случае рыбный специалист связан с каким-нибудь там ЦРУ или еще того почище. А он, по моему разумению, был просто чудаком областного масштаба, у которого крыша съехала на аквариумах и на деньгах. Надо же так ошибиться!

И снова послышались шаги — на сей раз к нам бежали. Но с другой стороны пруда.

— Где он? — спросил, соскакивая вниз, Шестой.

— Вот, — мы разом ткнули пальцами в Двенадцатого.

— Ешкин корень! — Шестой присел на корточки, сунул Двенадцатому в рот палец и вздохнул с облегчением. — Ф-фу! Язык на месте!

— А что? — спросила я. — Где он еще может быть?

— Может в гортань провалиться — и кранты. У покойника никогда языка нет, запомни.

Достав из кармана платок, он сквозь ткань ухватил язык Двенадцатого, вытянул и велел мне держать на случай перебоев с дыханием. А сам шагнул к акцелоподусам.

Рептилии, стоявшие на задних лапах, тут же опустились на все четыре, замолчали и изготовились к бегству. Конечно, пруд у нас невелик и неглубок, но ловить в нем четырех зверьков ростом чуть побольше месячного котенка лично я бы не взялась. Для этого всю воду спустить придется.

— Вы меня слышите, ребята? Вы меня понимаете? — негромко спросил Шестой, достал из нагрудного кармана фонарик, блокнот, автоматический карандаш, и все это положил на мокрый песок. — Не бойтесь, я только хочу понять, вы действительно сапиенс или все-таки не сапиенс… От этого мне в дурдоме будет намного легче…

Он включил фонарик, как будто акцелоподусы нуждались в освещении, и отошел. Тогда они подошли и самый крупный потрогал лапой все три предмета.

— Видите, ничего страшного. А сейчас проведем эксперимент.

Шестой присел на корточки, взял блокнот с карандашом и принялся рисовать. Я вытянула шею. Хорошо, что он держал блокнот в свете фонарика — я смогла оценить его героическую попытку изобразить акцелоподуса.

— Зря стараешься, — заметил дядя Витя. — Они, может, в таком спектре мир видят, что рисунок для них не существует. Они, может, по тепловому или электромагнитрому излучению ориентируются. Видел, какие гляделки? Ничего такими не разглядишь.

— Не учи кота мяукать, — отрубил Шестой и рядом с акцелоподусом нарисовал человечка. Я задохнулась от ярости — этому корявому человечку он придал сходство со мной!

Акцелоподусы подкрались к блокноту и изучили художество. Потом дружно уставились на меня и засвистели. Чем-то их свист был похож на здоровый и безмятежный хохот…

— Совпадение, однако, — не сдавался дядя Витя.

— А вот проверим.

Шестой достал из карандаша грифель, зажал его толстыми пальцами и провел несколько линий под ногами у человечка. Потом положил блокнот с грифелем на песок, приглашая акцелоподусов к творчеству.

То, что произошло дальше, наверно, когда-нибудь войдет в учебники. Самый крупный акцелоподус кое-как провел четыре вертикальные черточки и указал грифелем поочередно на троих товарищей и себя самого.

— Чтоб я сдох — контакт! — прошептал Шестой. Тут у него завибрировал сотовый. Он поднес аппарат к уху. — Шестой! Что? Дверь ломать пока не надо. Я сейчас приеду — тогда… Ждите! И чтоб он не вздумал дурака валять!

Тут появились наши с носилками и аптечкой. Двенадцатому сделали два укола внутривенно, погрузили на носилки и потащили наверх — к машине.

— Что же ты вопросов не задаешь? — поинтересовался Шестой.

— И так все ясно. У Кукушкина примерно такой же аквариум, как у нас, может, чуть поменьше. И его акцелоподусы точно так же пытались сбежать. Когда Двенадцатый туда полез — они его и оседлали. А поскольку они водяные жители — то, наверно, за версту воду чуют. Вот и погнали транспорт к единственной в радиусе двух километров воде. А вы заметили, что Двенадцатого нет, когда он уже сюда чесал…

— Я про другие вопросы. Тебе разве не интересно, каким образом Кукушкин расшифровывал телепатемы акцелоподусов? — Шестой прищурился.

— Нет, не интересно.

Может, он мне и батька, кто его разберет, но тем более характер проявить нужно, подумала я. Пока этот новоявленный батька совсем на шею не сел.

— Ну, ладно. Сейчас мы едем к вашему рыбному козлу. Сдается мне, что у него дома — разгадка всей этой странной истории.

Шестой опять взял блокнот, выдавил из карандаша грифельный кончик и нарисовал кривой куб. Я подумала было, что он решил допросить акцелоподусов по математике и стереометрии, но Шестой попытался изобразить в кубе рептилию, мало того — и вторую тоже!

— Ни фига себе! — восхитился дядя Витя. — Ну, ты прям Пикассо! Это что — вечный двигатель?

Шестой вздохнул и положил свое творчество перед акцелоподусами.

— Я хочу понять — у этого рыбного козла их еще много осталось? И куда он остальных распродал?

— Откуда ты знаешь, что были остальные? — удивилась я.

— К рыбному козлу какие-то люди приходили, по телефону его доставали, требовали, чтобы продал. Запугали дурака до полусмерти. Теперь вот заперся — а наши его стерегут. У него там в аквариуме наверняка еще парочка сидит.

Четверка рептилий опять засвистела. Похоже, до них дошел смысл рисунка — или они предлагали разные трактовки? Самый крупный взял лапкой грифель и тоже попытался что-то нарисовать, но получился угловатый клубок линий.

— Да, ты, братка, не Леонардо, — сказал ему Шестой.

Акцелоподус отчаянно засвистел и, вытянувшись в струнку, замахал передними лапками. Что-то важное пытался он объяснить Шестому — но вот что?

— Рискнем, — решил Шестой. — Если они могут загипнотизировать человека и продиктовать ему нужный маршрут, то, наверно, и другую информацию сумеют ему в башку вложить.

— Это не просто гипноз, они какой-то яд впрыскивают, — возразила я. — После него дышать совсем невозможно.

— Но ведь никто не помер? Того, из «Секрета», откачали. Ты вон уже скачешь, как коза!

— Ага, коза!..

Не успела я высказать свое весомое мнение, как он поднес ко рту левую кисть и легонько ее укусил. А потом сунул руку под нос крупному акцелоподусу.

Тот совсем по-человечески дважды хлопнул лапкой по запястью, словно успокаивал, и впился в кожу всеми своими игольчатыми зубами. А потом шмыгнул в рукав.

Шестой медленно выпрямился. Постоял, осваиваясь в новом состоянии.

— Не могут без воды, кожа сохнет, — механическим голосом произнес он. — Ведут. Сопровождайте.

У меня была та большая тарелка, в которой я принесла акцелоподуса-девочку. Зачерпнув воды, я жестом пригласила наших рептилий занять места. Они забрались в тарелку.

Шестой шел удивительно быстро для человека, у которого вот-вот должна отказать дыхалка. Привели его к пустырю, где археологи начали было раскапывать крепостцу шестнадцатого века, но, как всегда, лишились финансирования.

— Тут еще канализацию дореволюционную откопали, — сообщил дядя Витя. — На свою голову — потом из этой канализации не одного покойничка подняли. Наши диггеры туда лазили — говорят, такой лабиринт, что и не подступись!

Шестого качнуло. Наконец я поняла, что нужно делать, и позвонила Седьмому, потребовала прислать медицинскую помощь и указала, куда именно. Но Шестой был покрепче нас всех — он собрался с силами и заговорил.

— Там база. Могут убить. Хотят убить. Большие. Сильные. Очень много умеют. Прилетели. Прибыли. Два раза по четыре и один. Хотят… Хотят… Это — слуги, выращены, взяты. Жили в болотах, уходили далеко, брали добычу, кусали, гнали к воде, ели всей стаей. За это свойство взяты. Наделены понятием, должны слушать приказы. Не хотели убивать, убежали. Пять раз по четыре. Хотели найти воду и жить. Пойманы. Отданы по два. Боятся. Но показывают базу.

— Что там за холера в канализации сидит?! — воскликнул дядя Витя. Но Шестой наконец-то не выдержал и начал падать. Мы помогли ему лечь — и тут на пустыре появились два наших джипа.

Акцелоподус выбрался из рукава, и товарищи сразу уступили ему место в тарелке. Акцелоподусу тоже было тяжко — наверно, высыхающая кожа доставляет им боль.

Дядя Витя стал пересказывать Пятому и Седьмому, что наговорил одурманенный ядом Шестой. Тех, кто ушам своим не верил и протягивал руку к рептилиям, — бил по рукам.

Я наклонилась к акцелоподусу-девочке и погладила пальцем ее по шее.

— У тебя настоящий мужчина, — сказала я ей. — Он же не знал, далеко вода или не очень. А все-таки отправился ее искать. А потом бы он вернулся за тобой. Не знаю, как, но вернулся бы, честное слово!

— И у тебя настоящий мужчина, — прозвучал у меня в голове мой собственный голос.

Должно быть, Шестой действительно мой природный и натуральный батя. Он очухался еще быстрее, чем я. Правда, это было в клинике и после инъекций.

— Ты все еще не хочешь знать, как Кукушкин расшифровывал сообщения, переданные через акцелоподусов? — спросил он в перерыве между телефонными звонками.

Я пожала плечами. Характер — прежде всего.

— По мобилке он их получал. Мы проверили, с кем он говорил в последние два месяца. Скажи своему дураку шефу — пусть гонит Гриневского в три шеи. Как видишь, все очень просто. И никаких идиотских жучков. А рыбному козлу и в голову не приходило, что он обслуживает конкурирующие фирмы! Он всем инопланетян за баксы сбывал! И когда у вас сбежал первый акцелоподус — он погнался следом только потому, что это — живые полторы тыщи баксов.

— Как же он ухитрялся ими за такую цену торговать?!

— Во-первых, дураков на свете много. Во-вторых — у него репутация. Если бы он сказал, что это марсианские рептилии, ему бы поверили. Пусть даже рептилии из ближайшего болота… Знаешь, что у него в квартире делается? Кроме пяти акцелоподусов, там еще и рыбы, и черепахи, и змеи, и даже новорожденные крокодилы. Седьмой считает, что десять десятых этой живности — контрабанда.

Дверь палаты отворилась, вошел мужчина в джинсах, куртке, кроссовках, протянул мне удостоверение.

— Ну так где эти ваши маленькие зеленые человечки?

— Мы их выпустили в пруд, — ответила я. — Вода там, правда, стоячая, и с продовольствием проблемы, но они согласны немного потерпеть. Потом они попробуют объяснить, где приземлился летательный аппарат, и выскажут все, что думают о кретинах, которые придумывают пойманным инопланетянам почти научное название и торгуют ими в розницу. Но контактировать они будут только с нами.

— Это действительно разумные существа? — спросил мужчина с удостоверением.

— За всех не поручусь, но девочка — умница.

— Девочка — умница, — подтвердил Шестой. — Вот, Валера, мы и докопались до правды. Задание выполнено. А запустить в канализацию усыпляющий газ — уже дело техники. И прекратится эта серия бессмысленных убийств с расчлененкой. Вот только что потом делать с пленниками — ума не приложу.

— Думаешь, газ их проймет?

— Если они дышат нашим воздухом и живы остаются, то должен пронять. Но ведь какие сволочи! Если бы малыши от них не сбежали, в городе просто стали бы бесследно пропадать люди, и никто бы не связал эти исчезновения в одну цепочку. А так они сами были вынуждены ходить на охоту. А из того, что они не могли перетащить добычу к себе, я делаю вывод — ни ростом, ни силой не отличаются.

— Ты обеспечил мне головную боль на всю оставшуюся жизнь, — сказал Валера. — Ты хоть понимаешь, что вся эта история — государственная тайна?

— Ни я, ни мои сотрудники недержанием слова не страдаем.

И тут я осознала, что Шестой меня завербовал окончательно.

С одной стороны, это ужасно. Я лишаюсь своего прекрасного кресла в приемной и ежедневных комплиментов. От дяди Вити, или Лося, или Пятнадцатого их фиг дождешься! С другой стороны…

Должны же иногда в этих мужских разборках появляться просто женщины, пусть даже одна маленькая и чешуйчатая, а другая — большая и с крашеной в лиловый цвет башкой. Там, где мужчины найдут повод помахать кулаками, мы найдем возможность помириться.

Сдается, что именно эту должность и предложил мне сейчас мой батяня Шестой…

Николай Басов Контакт единственного рода

Отзвучали последние похоронные ноты, венков было столько, что и могилы стало не видно, народ расходился. Я не очень-то понимал, что делать. Попал сюда, потому что должен был помочь нести гроб, люди тут, в основном, были уже немолодые и заслуженные, вот и вышло…

Не по рангу мне было присутствовать тут, на похоронах Василия Игнатовича Орехова, создателей фундаментальнейшего проекта «Интеллектуальный Бустер», добившегося удивительных результатов в расторможении научного и технического изобретательства едва не полторы сотни своих учеников, которые в сумме позволили совершить такой скачок, что мы всего-то за полтора десятилетия обогнали всех, и теперь весь мир, без исключения, поехал к нам учиться, но главное — покупать патенты, ноу-хау и технологии.

Представить мир без идей, которые впервые возникли в работах деятелей науки и инженерии, которые проходили у него обучение, невозможно. Как-то он на них повлиял тогда, в конце две тыщи пятнадцатого года, что они пошли-пошли… Вернее, это я полагал, что в пятнадцатом году что-то произошло, но надо мной смеялись даже неоперившиеся репортеришки… Не говоря о моем начальстве.

Вот тут-то ко мне и подошел Дзюба Вадим Палыч, бессменный подручный Орехова, его старый помощник во всем, что только касалось великого человека, которого мы только что похоронили. Да и сам Дзюба был не просто так, а секретарем госкомитета по науке и технике, с моих-то горизонтов личность немалого масштаба, едва ли не небожитель.

Несмотря на свой статус был он один, в драповом пальтишке, в теплой кепи с наушниками, и с покрасневшим носом. И оглядывался он вокруг с тоской в глазах, красных, выдававших давнее и умелое пристрастие к крепкому горячительному, сейчас, впрочем, он был трезв, как стекло.

— Ты тот журналист, который придумал загадку пятнадцатого года?

— К вашим услугам, Вадим Павлович.

Он ежился на ноябрьском ветру в своем неказистом пальто, и руки прятал в карманах. На меня не смотрел, но некоторых из тех, кто теперь уходил домой, провожал удивленным взглядом, может быть, недоумевая, как люди, которых он знал когда-то молодыми, так изменились. Наконец, повернулся ко мне.

— Ты, я заметил, приехал на автобусе, не на машине, верно?

Я стал объяснять, почему прибыл на катафалке. Он меня не слушал, лишь покивал, скрывая отсутствие интереса.

— Тогда вот что, — и он достал из внутреннего кармана стеклянную фляжку с коньяком, — довезешь меня до дому? Сам-то я не могу по Москве подшофе водить, до греха недалеко.

А я начал волноваться иначе, чем от похорон.

— Вадим Павлович, я же добивался встречи с вами едва не два года, чтобы выяснить, правда ли, что…

— Про пятнадцатый год решил расспрашивать? — он изрядно хлебнул из горлышка.

И как многие пьющие люди, прямо на глазах становился уверенней, тверже, спокойнее. Озабоченность и явная опаска уходили из него, словно бы он причастился живой воды, не меньше.

— Тебя теперь поругивают как безответственного болтуна, придумывающего небывальщину, вместо того, чтобы провести нормальное журналистское расследование… Ну, и так далее — верно или нет?

— У меня сложилось впечатление, что вы один из тех, кто в состоянии ответить на этот вопрос, но мне не удавалось получить у вас аудиенцию.

— Ты отвечай-ка лучше — да или нет?

— Так точно, поругивают, иной раз крепко.

Я даже выпрямился, стал по стойке «смирно», чтобы подчеркнуть как бы шутливый характер нашего разговора. Хотя отчетливо понимал, что разговор этот — ох, какой не шутливый, а вовсе наоборот… Принимая во внимание и место, и причину этой встречи.

— Вообще-то, ответить на твои вопросы мог не только я, но и… — он кивнул в сторону могилы Орехова.

Возникло молчание, потому что он оглядывал стоящие неподалеку надгробия деятелей науки, искусств и даже редких, случайно затесавшихся в эту часть Ваганьковского погоста политиков.

— Надо ли так понимать, что теперь вы остались единственным человеком, который может…

— Не знаю, правильно ли поступаю?.. — Он снова отхлебнул. — Может, не стоило с тобой заговаривать… Но теперь ты должен меня доставить домой, а за это я тебе расскажу, что тогда, в пятнадцатом, произошло. Согласен? — Он подозрительно взглянул на меня. Решил, должно быть, что разговор не слишком дружественным получается, и я могу отказаться, и уже откровенно пожаловался: — Всему вот эта штука виной, — он качнул бутылкой у меня перед носом, — не терпится мне, как и обычному алкашу, приложиться… А к ним, — он снова мотнул головой в сторону семьи Орехова, которые тоже поглядывали в его сторону с явным нетерпением, — ехать не хочу. Официоза там много будет, да и говорить станут о другом, не о том, что бы мне хотелось сегодня вспомнить… Вот я и выбрал тебя. — Он уже едва не демонстративно отвернулся от семьи Ореховых, спрятал бутылку и даже руку слегка отставил. — Ты меня, к тому же, поддерживай, а то я ходить плохо стал по скользкоте, а сегодня, вишь, какие холода зарядили, зима же на носу… Поддерживай, а то хорош я буду, если грохнусь у всех на глазах.

— Все же, Вадим Палыч, семья вашего учителя и друга?.. — начал было я.

— Эх, молодежь, — почти рыкнул он. — Да я с ними, пока он умирал, уже столько времени провел, что по всем статьям — хватит! Ну, позвоню я им через недельку-другую, на девять дней схожу, помогу чем-либо, если им нужно… А сегодня — нет, не буду.

И мы пошли, я его поддерживал, он за меня цеплялся, и действительно, плохо шел, припадал на левую ногу так, что только пожалеть его оставалось. Сначала шли молча, я лишь попытался сориентироваться, чтобы понять, где находится автостоянка, не отправились ли мы ненароком в другую сторону?.. Но Дзюба был уверен, что ведет меня правильно.

Мы топали, хрустя свежими льдинками на тропинке, которая уводила нас в сторону от главного входа, здесь кладбище было не слишком официальное, на мой взгляд, более правильное, человечное. Он пару раз останавливался, прикладывался к своей бутылочке. Я его не торопил и не выказывал удивления, понимал, что он набирается решимости. Так и оказалось.

— Ты сам смотри, журналист, стоит ли это публиковать, и в каком виде? Мне-то уже все равно… Но тебе эта история карьеру может подпортить, если ты ее бездумно используешь, люди ведь не меняются, какими были всегда, такими и есть… Какие бы скачки в технике мы не совершали. Да и не поверят тебе многие. Либо кто-нибудь из тех, кто сейчас на самые верха административных пирамид забрался, может помешать. А ты и без того фантазером считаешься…

Говорил он отрывисто, не очень аккуратно, а я пожалел, что не захватил диктофон, с ним чувствовал бы себя уверенней, при деле и на работе, что ли, а не так вот — случайным собеседником впавшего в откровенность Дзюбы, который не любит садиться пьяненьким за руль.

Машина оказалась древнейшей, еще бензиновой, даже без аккумуляторного блока. Я такие только на выставке ретроавтомобилей и видел. К счастью, управление не слишком отличалось от обычного, можно было справиться, если постараться. Дзюба отдал мне ключи, плюхнулся на заднее сиденье, пояснил мельком:

— Не могу на переднем сидеть, всегда кажется, будто сам веду… Я ведь сейчас одинок, журналист, мне передоверить руль некому. Иначе бы не тебя, а кого из дочкиных мужей озаботил своей доставкой после похорон.

Я слегка оторопел, прогревая мотор, спросил, не удержавшись:

— Их что, много — мужей у вашей дочери?

— Дочерей много, целых три… Позови я кого-нибудь из девочек, или зятьев, пришлось бы мне на поминки отправляться… Вот и решил остаться в одиночестве. — Он посмотрел в заиндевелое окошко. — Давай-ка, трогай, а то нам нужно, прежде чем эта бутылочка кончится, домой успеть, там текила есть. И тебе придется налить, вряд ли ты меня по-сухому правильно поймешь.

— Вообще-то я мало пью.

— Это уж мне решать, парень, пьешь ты сегодня или воздерживаешься. Так вот, выношу вердикт, сегодня пьешь, когда мы благополучно домой ко мне доберемся.

Я боялся все же, что он не станет рассказывать, отделается стариковскими жалобами, а потому кивнул.

— Хорошо, сегодня подчиняюсь вердикту.

— Так-то, — смилостивился Дзюба, — тогда трогай, черт с ним, с прогревом, не такой уж сильный мороз стоит. Небось знаешь, куда нужно править?

Я подтвердил, что знаю, — выучил его адрес, пытаясь с ним встретиться, не хуже собственного.

— В начале века, — начал он, — было много всего, о чем сейчас и вспоминать смешно. Например, когда французы первые рассекретили свои данные по аномальным явлениям… Ты хоть помнишь, когда это случилось?

— В седьмом году они признали, что пытаются обеспечить контакт при подвержденных проявлениях иного разума у нас, на Земле, — отрапортовал я. — Но это на сколько-нибудь достойном уровне ни у кого не получилось.

Я сделал правый разворот из левого ряда, на удивление — сошло, даже дорогу мне уступила машинка с какой-то дамой в классическом, под «жука», фольксвагене. Все-таки отличная штука — автопилоты на каждом из новых мобилей, на порядки уменьшилась аварийность на дорогах. Тем более, что они потрясающе экономичны, используют электрорезонанс, и могут ходить сотни километров едва ли не на батрейках, которые продаются в любом газетном киоске. Их двигатели придумал Эффер, используя теорию ограниченных резонансов Скандина, одного из учеников Орехова.

— Рули осторожней, — посоветовал Озюба. И продолжил: — Правильно ответил, не зря я с тобой на кладбище заговорил, грамотный ты в технике человек, хоть и журналюга… А зачем им этот контакт был нужен?

— Чтобы получить новые технологии, новые материалы, и конечно, вывести новую энергетическую парадигму. Считалось, что нефть на исходе, и использовать ее как химическое топливо уже представлялось неразумным, из нее много чего другого полезного можно получать… Это что, экзамен студента-троечника?

— Вот-вот, новые технологии… Тогда политики вдруг технологиями бредить начали, даже программу выдумали, которую президентской назвали, видишь ли, многим хотелось к этому делу подверстаться. — Он допил коньяк, извечным жестом потряс бутылку горлышком вниз, вздохнул и спрятал в кармашек переднего сиденья. — Потом бы не забыть выбросить, а то дочери… В общем, на этой волне наш институт создавался, это потом он стал называться психофизическим, а тогда о таких науках и не подозревали, психологи лишь кое-какую статистику обрабатывали. Институт был, — он даже сморщился, — так себе, не очень-то там наукой пахло. Зато идеи принимали к рассмотрению самые разные. Сейчас думаю, если бы не эта вольница, не видать бы нам результатов, каких мы добились. — Он вздохнул, переложил бутылочку в карман пальто, не давала она ему покоя. — У Орехова тогда была лаборатория, и работал он весьма оригинально, нет, на самом деле… Если бы у меня был такой сотрудник, я бы его сейчас, пожалуй, выгнал. Но когда я пришел к нему, кое-какой запасец времени у нас был. Небольшой, но все же был…

И он стал рассказывать так живо, что я без труда представил, как это происходило, когда меня еще и на свете не было, в далеком пятнадцатом году, ранней весной, когда донельзя молодой Дзюба впервые пришел к почти такому же молодому Орехову… И первая их встреча состоялась не в отделе кадров, а в палате отделения хирургии и травматологии какой-то больницы.

* * *

Вид у Орехова был странный, левую ногу его удерживала вытяжка, левую руку приторочили в ложемент, правая до самого плеча была запечатана в гипс. И голова была в бинтах, только нос и один глаз были видны. Но он мог разговаривать через бинты, только непроизвольно все время пытался от них отплеваться. Дзюба даже удивился, что его сюда впустили, наверное, решил он, у Орехова хорошие отношения с медсестрами наладились. Это подтвердил и первый его вопрос:

— Тебя провела сюда Люда или Галя?

— Это кто, сестры местные? — не понял Дзюба.

— Кто же еще? — Глаз Орехова воинственно блестел. — Если Людка, еще ладно, она не выдаст… А вот Галина скоро врача приведет, тогда нам с тобой как следует потолковать не получится.

— Можно я сяду? — отозвался Дзюба. Но стула в палате не было. Тогда он присел на тумбочку, благо на ней не было ничего, что родственники обычно приносят в больницу, и подвинуть ее удалось, чтобы Орехов мог его видеть.

— Молодец, не теряешься, — проговорил Орехов, — умеешь решение находить. — Он стал буровить своим глазом Дзюбу. — Значит, ты и есть тот парень, что статейки по физическим медиаторам измененного состояния сознания публиковал?

— Всего-то три статьи и вышли, — вздохнул Дзюба. — Материалов-то больше, но не очень получается из-за ученого совета. — Орехов молчал, тогда Дзюба и признался: — Подумываю к вам переводиться, Василий Игнатич.

Орехов попробовал рассмеяться, может, не привык, чтобы к нему так официально обращались, но закашлялся и пожаловался:

— Нутро болит, сильно меня шарахнуло. Хорошо еще, не погиб никто, так только, ожогами отделались, больше всех мне досталось.

— Что случилось? — спросил Дзюба.

— Ты же сам писал, что вблизи шаровых молний происходит сильнейшее смещение активности головного мозга, верно? И вот мы придумали поймать плазмоид и тогда… — Он испытующе посмотрел на Дзюбу и заговорил иначе. — Впрочем, что это я?.. Тебе-то можно все по правде рассказать. — Он воодушевился. — Идея, понимаешь, простая, как валенок. Есть гипотеза, что существует определенный класс шаровых молний, которые проявляют очень, как бы это сказать, разумный характер. Значит, они могут быть теми зондами, которыми иные отслеживают… Только не называй их инопланетянами, сразу же выгоню к чертовой матери, называть их можно только так — иные, понял?

— Понял, — кивнул Дзюба. Чтобы перебраться к Орехову, он и не на такие уступки был готов.

— Если они — зонды, причем весьма действенные… — Неожиданно Орехов спросил: — Помнишь, как Гудвин Великий и Ужасный из «Волшебника Изумрудного города» для Льва горящим шаром прикинулся? — Позже Дзюба привык к этой его манере неожиданно менять тему и спрашивать самые неожиданные вещи у собеседника, а тогда, при первом разговоре она его изрядно озадачила. — Это очень хорошая идея, она и на нас, людях, срабатывает, хотя мы — не Трусливый Лев, и не в сказке живем, но трюк очень даже подходящий… Итак, соображение первое, шаровые молнии — зонды. Из этого и исходим.

— У меня есть возражения, — осторожно произнес молодой Дзюба.

— Возражения — потом, — отозвался Орехов. — Времени мало, а мне нужно увидеть, как ты реагируешь на основные наши предположения. Второе, если мы хотим установить с ними контакт… Учти, если они пронизывают все наши, человеческие исторические события, зондами, значит где-то там, — он сделал странный жест рукой в гипсе и оправках, будто бы хотел указать наверх, но вышло у него не очень, — фиксируется вся наша пресловутая история. Они знают, что было написано в книжках Александрийской библиотеки, и кто такой Исус из Назарета… Понимаешь пока?

— Понимаю, чего же тут не понимать? — пожал плечами Дзюба, хотя сидеть на больничной тумбочке становилось неудобно.

— Молодец. Итак, для двустороннего контакта необходимо эту молнию поймать, определить ее в какое-то подобие… автоклава, чтобы изучать не только физический состав плазмы, но и ее информационную составляющую, которая принадлежит иным. И тогда можно скачать что-либо оттуда, если у информполя такого зонда, воспринимаемого нами как шаровая молния, предположим, открытая структура. Представляешь, как это было бы здорово! — И хотя Орехов торопился, ничего важного не пропускал. — Далее. Поймать такую штуку с нашей физикой пока невозможно, не знаем мы еще, что же это такое — плазмоиды, черт их дери. Но знаем, что они могут находиться в стабильном состоянии, живут, возможно, много часов. Если их, опять же, как-то поддерживать.

— И вы?.. — но завершить вопрос Дзюбе весь перебинтованный Орехов не дал.

— Мы построили довольно мощную машину, и даже сумели загнать в нее одну из шаровых молний… Вернее, сами ее создали, потому что это мы уже умеем. Так вот, по теории одного нашего… гения, они могут между собой связываться, и если бы мы поймали хотя бы одну, пусть и самодельную, мы бы получили, пусть и ограниченный, но все же контакт с другими такими же, которые в неисчислимом количестве плавают где-то по всему нашему Земному шару. Ты экспериментами по телепатии когда-нибудь интересовался, психолог?

— Я знаю, что эффекты зафиксированы очень занимательные. — Теперь пришла очередь Дзюбы осторожничать. — Известно, если научить прохождению лабиринта одну какую-нибудь крыску, например, где-нибудь под Москвой, то такой же лабиринт в Австралии другая какая-то крыска начнет проходить заметно быстрее и с меньшим процентом ошибок. А третья побежит еще быстрее, предположим, где-то в Коннектикуте, или…

— Молодец, но я не о том, не о мелочах.

— Ничего себе мелочи? — удивился Дзюба. — Да это же практическое, экспериментальное доказательство…

— Для нас — мелочи, а посему — продолжаю. Мы сотворили все же одну шаровую молнию, но она взорвалась. Кажется, что-то в принципе не так сделали в машине. — Орехов опять, уже в который раз попробовал отплевать с губ бинт. — Слушай, убери ты мне его, говорить мешает!

Дзюба осторожно, кончиками пальцев попробовал мокрый от слюны бинт передвинуть, а Орехов тем временем вещал, не останавливаясь:

— Я очень близко стоял к автоклаву, хотел все высмотреть, а когда рвануло, меня и осколки достали, и огнем тоже… Но главное, — он впился в Дзюбу испытующим глазом, — мне удалось кое-что понять, или вычитать из этой молнии… Она была почти живая. И может менять параметры человеческого мозга, какие-то индукции при этом происходят, понимаешь?.. Нет, ты вот что скажи — веришь ты мне или нет?

От ответа зависело очень многое. Все же Дзюба осторожно спросил:

— Вы это на самом деле почувствовали?

— Ну, энцефалограмму у меня в тот момент никто не снимал… А если бы снимал, то просто решил бы, что распад плазмоида вызвал электронаводки, и бедные мои мозги получили магнитный удар, ничего более… Но ведь я определенно знаю, что это был не простой удар, это было что-то… похожее на мысль, которую мне кто-то высказал, или напрямую внедрил в сознание, будто бы внушением, если внушение может иметь ударный характер.

— Допустим, — кивнул Дзюба, подчиняясь авторитету этого человека. — И вы почему-то решили пригласить меня, экспериментального психолога… А зачем?

— Мы все — физики и технари. А ты должен будешь стать нашим, так сказать, контрольным мерником по психологическим эффектам, когда мы поймаем следующий плазмоид. — И тут Орехов подмигнул Дзюбе. — Должен будешь рассказать, что с нами происходит. Кое-какие мысли у нас самих появляются, но мы не способны их грамотно оформить… Ну, предположим, не возникает ли при таких вот, не побоимся сказать, контактах элементов мгновенной шизофрении какой-нибудь, или это попросту вспышка остротекущих фрейдистских вытеснений подсознания?

У него, по всей видимости, был такой юмор, хотя Фрейда он, по всей видимости, читал. Хорошо, что Дзюба отнесся тогда к этим словам как к шутке… в которой, впрочем, по пословице, оказалась все же доля шутки. Потому что дальше Орехов был серьезен, еще как серьезен.

— Ну, ты согласен? Ты скажи, что согласен, а возражения твои я выслушаю, когда… поправлюсь хоть немного.

— Возражения, конечно, есть. К тому же, — Дзюба не очень-то знал, как продолжить, — я — не психиатр, а тут, кажется, психиатр был бы полезнее.

— А вот и нет, — решительно отозвался Орехов. — Психиатр во всем этом увидит отклонения, которые следует как-нибудь медикаментозно подавить. Ты же, как я понял из статей, открыт для новых идей. И согласен над ними поразмыслить, поискать рациональное зерно.

Больше он ничего сказать не успел, потому что в палату вкатилась сестричка, проводившая сюда Дзюбу. У нее в глазах стояли слезы, вероятно, из-за выговора, который ей учинил врач. Который тоже за ней решительно вошел.

Тогда разговор так и окончился. Врач, не слушая ни слова поперек, выгнал Дзюбу, даже накричал на него немножко, хотя сам-то Дзюба этого и не заметил. Он размышлял о том, что услышал от Орехова, и не было ему никакого дела до вежливых врачебно-служебных оскорблений.

* * *

Текила показалась мне сладкой, невкусной и слишком крепкой. Дзюба выжимал в нее лимон и пил с солью, в отличие от меня, она ему нравилась, он даже причмокивал. Расположились мы на кухне, хотя квартира у него была огромной, я и не представлял, что такие бывают. Она лучше всего доказывала его статус, вот только мне все же показалось, что любил он только кухню. А я-то и не спорил, я ждал продолжения.

— Дальше, юноша, начинается самое странное, — заявил он, закуривая сигару. Заметив, как я морщусь и от дыма, и от текилы, предложил: — Может, тебе чего закусить найти? Нет? Ну, ладно.

В окошко ударил плотный заряд снега. Он усмехнулся.

— Вовремя мы доехали, не люблю пургу. — Взгляд его уплыл, словно бы он видел не меня на его же кухне, а что-то еще. — К началу апреля я числился в лаборатории Орехова, и не мог понять, что должен делать среди этих физиков, технологов, прибористов и лаборантов всех сортов. Меня уговаривали не торопиться, подождать, пока Орехов выйдет из больницы, мол, тогда и выяснится, зачем он взять меня к себе. Потом он появился, худой, как щепка, крикливый, скачущий как кузнечик на одном костыле в помощь своей левой ноге, и с обожженным лицом. Вроде бы, он собирал новую установку, — Дзюба улыбнулся. — Этим он загрузил всех, кроме Людочки и меня, с нами он начал другую игру.

— Людочка — это Людмила Крепышева? — переспросил я на всякий случай.

Вообще-то, Крепышева в тридцатом получила нобелевскую по социальной инженерии, как она назвала свою науку. Суть ее была проста: если придумали математическую точку и идеальный газ, то можно, при желании, определить параметры идеального устройства общества в целом, с распределением функций разных страт, ответственностью за все процессы этого общества, и за связь между ними. Сейчас с изучения пяти теорем Крепышевой начинают курс, помимо практических социологов, даже юристы, политологи, медийщики всех мастей и экономисты. По научной значимости ее сравнивают лишь с Менделеевым в химии.

— Ты, наверное, не знаешь, что Людочка заканчивала химико-технологический, и я до сих пор гадаю, как она так ловко и вовремя занялась своими изысканиями? — Дзюба усмехнулся, наливая себе еще мексиканской водки. — Тогда она была всего лишь одним из наших менеэсов, но что-то в ней Орехов разглядел, потому что из всей команды именно нас двоих привлек к опытам по своей новой идее. — Дзюба попыхтел сигарой, которая никак не хотела разгораться. — Должно быть, валяясь в больнице, он почитывал популярные журналы, и вызнал, что шаманы Африки умеют вызывать дождь, случается, что и с молниями. А еще он узнал, что у нас на Алтае есть такие же… колдуны погоды, и стал искать к ним подходы. — Он наклонился, дохнул крепким дымом мне в лицо. — Чтобы шаман вызвал шаровую молнию для наших исследований.

— Из области сказок, — не выдержал я.

— Так и было, парень, — отозвался Дзюба. — Спустя месяца два он такого шамана нашел. Летал на Алтай, с кем-то из Института Истории Науки и Техники разговаривал часами, а они тогда много с аномальщиками возились, в общем… К началу лета наша с Людочкой работа вполне оформилась. Она, завзятая походница по самой что ни на есть дикой природе, стала организовывать за счет института большой сбор разных специалистов, которые дошли до какого-то результата, но революции в своих дисциплинах пока не совершили. Я, когда читал ее список, диву давался, там были все, от физиков и математиков до откровенных прикладников, и даже попадались гуманитары.

Он откинулся на стул, победоносно оглядел собственную кухню, будто видел ее впервые. И неопределенно покрутил пальцами в воздухе, изображая нечто недоступное, должно быть, моему воображению, а может, и своему тоже.

— Все были молоды и полны желания работать. Они и оказались… материалом для его эксперимента.

— И сколько людей он набрал? — поинтересовался я. — Какова была выборка?

Дзюба был доволен, либо процент алкоголя в крови поднялся до необходимого уровня его хорошего настроения.

— Набрал не он, выбирали этих людей как раз мы с Людочкой, это была наша работа… Почти две сотни ребят согласились отправиться на пару деньков на Алтай, и поучаствовать в обычном, как они думали, научном сборище с разными междисциплинарными обсуждениями. Конечно, немало было таких, кто отказался, не захотели тратить время, но согласились-то тоже многие… Хотя, — он слегка понурился, — в итоге приехало не двести человек, а сотни полторы. Но Орехов и это признал неплохим результатом, уже в самолете, когда мы летели туда за неделю до срока, чтобы все как следует подготовить.

Он резко затоптал сигару в пепельнице, достал с верха навесного шкафчика «Герцеговину Флор», снова закурил с большим удовольствием.

— А потом наступила пятница, девятнадцатого июля, как ты сам догадался, юноша, пятнадцатого года. — Он поперхнулся дымом и сбился. — Предыдущий день мы встречали гостей, размещали их по номерам гостиницы, а вечером, естественно, всех как следует покормили. В общем, создавали обстановку обычного научного сейшена, которых потом каждый… Ну, почти каждый из нас изведал за свою жизнь много раз. Особенно, такие вот олухи, как я, которые в науке ничего больше и не сделали, лишь по конгрессам мотались.

Я попытался возразить, но он патрицианским жестом отмахнулся с зажатой между пальцами дымящейся папиросой.

— Ты не спорь, а слушай. Так вот, поздно ночью в штабной номер пришел Орехов, и с пьяно-измененнной мимикой заявил, что про шамана ничего не знает, даже не уверен, что тот появится. И уходя, добавил, что не уверен также в погоде. То есть, погоду обещали отличную, солнечную, с умеренным ветром и без намека на грозу. — Он замял папиросу, тут же сунул в зубы новую. — А мы с Людочкой еще посидели, переглядываясь, наше дело обстояло швахово, и не иначе. Все было напрасно, было зря. — Он чуть усмехнулся. — Почему-то возникло чувство огромной потери, едва ли не краха самого главного, что могло в моей жизни произойти. Понимаешь, не из тех событий, которые потом заносят в энциклопедии, и которые отмечаются… вот пресса твоя, например, отмечает, якобы, как поворотный момент чего-либо… А настоящий, главный момент, о котором никто не знает, только сам человек, и о котором не принято рассказывать… Как я сейчас тебе рассказываю.

Он задумался, выпил, снова выпил. Я ждал, на всякий случай приготовил кофе. Дзюба кофе обрадовался, и поэтому продолжил:

— На следующее утро в конференцзале кто-то о чем-то докладывал, а к обеду мы поехали, как всем было сказано, на пикничок. Посадили всех в автобусы и повезли туда, где должны были встретиться с шаманом. Там расставили переносные столики, стулья, еду и выпивку. У нас троих настроение было тяжелым, из-за превосходной погоды. А народ наш пикник принял благосклонно, нежелающих в нем участвовать практически не оказалось… — Он тряхнул головой. — Нет, все же было что-то еще, может, предчувствие, что что-то случится. Так бывает, — добавил он, — вот работаешь и наступает усталость, кажется, что ничего не получится, но жалко оставить сделанное, и продолжаешь по инерции… А за этой инерцией неожиданно возникает момент, когда надежда, что все может получиться, приходит вновь. Вот и у нас так было. Да, через усталось, разочарование, отчаяние даже, вдруг…

И он стал снова рассказывать так, что я без труда вообразил, будто сам оказался на пикнике где-то на Алтае в июле пятнадцатого года, в малознакомой компании людей, которым чуть позже предстояло совершить самый грандиозный переворот во многих областях науки и техники.

* * *

Расположилась компания отлично, на берегу чистейшей речки, неподалеку от леса, в лучах летнего солнышка. Кто-то из будущих светил науки расставлял столы и стулья, водители трех автобусов принялись, на правах технарей, возиться с динамиками и микрофоном, хотя тут имелись такие прибористы, которым и синхрофазотрон настроить было по плечу, девушки взялись за сервировку по своему обыкновению, кое-кто приналег на открывание консервов и бутылок, кто-то просто отправился купаться и играть в волейбол… Наверное, этот пикник отлично удавался с самого начала, только его организаторам было тошно, потому что все выходило зря.

Орехов сидел в автобусе и ни на что, казалось, не обращал внимания. Убедившись, что все идет своим чередом, к нему присоединились и Дзюба с Людочкой. Неожиданно Орехов сказал:

— А с другой стороны, мы бы их в плохую погоду сюда и не вытащили из гостиницы. — Он явно мучился похмельем, хотя не хотел в этом признаваться.

— Может, тебе пива принести? — спросила Людочка жалостливо. — Глядишь, повеселеешь? А то кое-кто уже косится.

— Эх, — Орехов все же улыбнулся, — мне бы твои заботы.

— Забот у нас с Вадиком — выше головы. Это ты раскис.

— Ну, раскис, что поделаешь? — Неожиданно Орехов повернулся к ним. — Сейчас даже странно, что я надеялся. Начинал, думал, мол, шутка такая, просто дурацкая шутка… А потом все изменилось, или отношение мое к этому изменилось, и стало серьезным делом. Важным делом, понимаете?

— Если и провалится все, так никто и не заметит, — подумал Дзюба вслух.

— Вот я и вижу, что вы не понимаете, — вздохнул Орехов и отвернулся от них. Замолчал уже по-настоящему.

Потом кто-то к ним подходил, кто-то даже полез с просьбами, что неплохо бы кому-то выступить с докладами, ведь ребята готовились, а то неровен час, многие захмелеют, и уже не до выполнения программы будет — кто-то думал, что у них была программа. А они просто ждали… И дождались.

Со стороны леса появилась странная процессия. Двое изрядно сильных ребят вели между собой, чуть ли не поддерживая под руки, какого-то старичка в национальном костюме. А он едва переставлял ноги, но за плечом тащил солдатский сидор из светлой брезентухи, наверное, времен Второй Мировой. Они подошли, пригляделись, Орехов кинулся к ним, да так стремительно, с такой надеждой, что многие обратили внимание. Даже разговоры стали смолкать, и головы повернулись к этой живописной группе.

Дзюба и Людочка, на правах организаторов, присоединились к ним. Но услышали только последние слова Орехова:

— Так вы готовы, правда готовы?

— Ака обещал, — отозвался один из провожатых старичка. — Значит, будет.

— Ладно, хорошо… Вы только скажите, когда можно начинать.

— Лучше побыстрее, — отозвался второй из провожатых. — Ака не очень-то здоров, пошел сюда потому, что обещал.

— Да, я понимаю, — Орехов заторопился. — Что нужно от нас?

— Соберите людей как-нибудь вокруг, — посоветовал первый из местных молодцев. — И еще, чтобы вызвать то, что вы просите…

Ака заговорил неожиданно, голос у него был тихий, усталый. Слова звучали гортанно, на удивление непривычно в этой-то компании, под этим солнышком. Первый из провожатых перевел:

— Ака говорит, нужно найти какой-нибудь… объем. Куда он пригласит гостя.

— Что пригласит? — не понял Дзюба, но Людочка на него зашипела. И больше он в разговоре не участвовал.

— Объем? — удивился Орехов. — Как же это сделать? — Он в недоумении повернулся к своим помощникам. — Что делать-то?

— А каких размеров? — поинтересовалась Людочка. Она была решительной.

— Чего не жалко, — посоветовал второй из сопутствующих Аке молодых людей. — Знаете, — он застенчиво улыбнулся, — они же иногда лопаются, и тогда… Та штука, куда ее направляет Ака, сгорает.

— Значит, автобус не подойдет, — сообразил Орехов.

И вдруг Людочка вполне трезво предложила:

— А знаете, я видела в одном из автобусов картонный ящик, из-под телевизора, кажется. Если его выпросить у водителя и склеить скочем, возможно…

— Да ты что, с ума сошла! — возопил Орехов. — Она нам целую установку разрушила в Москве, а ты хочешь?..

— А что, подойдет, — серьезно, без улыбки высказался второй из провожатых, — даже хорошо будет, не жалко, когда сгорит.

Ящик выпросили, пообещав водителю, который этой слоенной картонкой почему-то дорожил, чуть не специальную премию. Сложить конструкцию оказалось минутным делом, а потом еще и скотчем укрепили, как один из подручных шамана просил, чтобы ящик оказался закрытым со всех сторон.

Это был обычный картонный ящик из-под телевизора «Хюндай», не очень дорогой модели, то есть, средних размеров, небольшой, но ничего другого все равно не подвернулось. Да и шамана это, кажется, устраивало. Пока ящик склеивали, он присел за стол, выпил пару рюмок водки, и на его сухих и морщинистых щеках заиграл старческий румянец. Еще он пожевал лучку с хлебом и съел пару ломтиков норвежской семги, это Дзюба запомнил очень хорошо.

А потом отошли чуть в сторону, поставили заклеенный наглухо ящик с дурацкими иностранными буквами из не очень чистого, топтанного ногами картона на пригорок, и народ стал вокруг собираться. Кто-то высказался, что предстоит такой вот этнический штришок пикника, следует уважить выступающих и организаторов заодно, посмотреть, что и как будет.

Потом старичка, подкрепившегося и чуть повеселевшего, вывели к этому пригорочку, в центр образовавшейся публики… И все началось.

Старичок постоял, один из его провожатых заиграл на очень тугом, низком варгане, второй вытащил откуда-то зурну и стал ему вторить резко, пронзительно и немелодично. Ака украсился из своего мешочка, который аккуратно сложил между помощниками, какими-то бусами и амулетами. Затем облачился в сложную и пеструю шапку с перьями и такой вышивкой, что старичка многим захотелось сфотографировать. А затем он из сидора вытащил… бубен, и тогда стало ясно, что это настоящий шаман, без обмана. Обошел пустой ящик, еще раз обошел, и вдруг стало видно, что он уже больше не тащится, едва переставляя ноги, а идет весело, молодо, со сложными переступами, танцуя…

Он ударил в бубен, и звук стал набирать силу, а ритм наполнял все пространство до самого леса, за речку, а может, и еще дальше, до гор, которые виднелись вдали в июльской хмари. Он запел, на одной ноте, скорее читая свою песню, как рэпер, а не выводя рулады. И пение у него неожиданно сделалось густым, горловым, похожим на природное явление.

Тогда мир вокруг неуловимо изменился — помрачнело небо, стал сырым воздух. Невесть откуда на солнце набежали тучки, подул холоднющий ветер, будто бы прилетевший с севера, где не тает снег, где творится что-то совсем неизвестное, чего и понять нельзя…

Это было сильно, даже время остановилось, и все эти люди, городские, не умеющий лен от гречихи, предположим, отличить, смотрели, и их все больше захватывал и ритм, который рассыпал бубен, словно живое существо, и танец Аки, и его тяжелое, с бурным, вовсе не оперным дыханием, пение.

В отдалении чуть ударил гром, предвестник грозы, как-то незаметно подкравшейся к ним, наползающей на это место, которое они выбрали для своего пикника. Гром прогремел ближе и отчетливей, Ака пробовал повысить тон, но голос отказывал ему, он не мог уже перепеть грозу, а затем…

Шар, величиной с теннисный мяч или чуть больше, святящийся и потрескивающий, появился из-за бугров по ту сторону реки. Летел он метрах в десяти-двенадцати на травой, прошел над рекой, чуть ускорив движение, на минуту скрылся за склоном к реке, опять появился, и уже решительно пошел на людей.

Не все эту молнию заметили, а когда заметили, возникла тихая паника, девушки кидались к мужчинам, чтобы спрятаться у них за плечом, да и многие из ребят дрогнули, потому что все знали, что с шаровыми молниями не шутят, они смертельно опасны, и у всех народов считалось, что самое лучшее — не замечать ее… Это и провозгласили сразу несколько человек, требуя успокоиться и сидеть, будто ничего не происходит. Только не смотреть на эту… штуку, стараться о ней даже не думать.

— Не подвел шаман! — Орехов от избытка чувств треснул Дзюбу по плечу. — Молодец все же… В Москву его что ли перевезти?

— Так он и передет, жди, — ехидно прошептала Людочка.

А светящийся шар облетел круг, образованный людьми, которые, вопреки совету не смотреть на летающую молнию, непроизвольно шарахались в сторону, и были такие, кто всхлипывал от испуга или дрожал. Да и сам Дзюба не мог подавить дрожь, возникающую у него где-то в животе, и поднимающуюся по позвоночнику до самой макушки, где у него, кажется, волосы стояли дыбом, не фигурально, а самым настоящим образом.

Молния поднялась, и вдруг, несильно раскачиваясь из стороны в сторону, будто падающий листик, опустилась… Рядом с дурацким картонным ящиком из-под телевизора. Полежала на траве, а затем с шипением, которое все отчетливо услышали, потому что и пение шамана, и ритм бубна, и пронзительные звуки зурны, и варган — все стихло, будто бы кто-то одним движением выключил звук.

А она вошла в ящик, оставив за собой идеально круглую дыру, чуть дымящуюся по краям прожженного картона. Ящик осветился изнутри — жутковато, ярко даже в свете дня, с едва слышными потрескиваниями, от которых, почему-то казалось, можно было оглохнуть… И с тонкими струйками дыма из щелей.

Вот тогда все присутствующие подумали, каждый на свой лад, что-то особенное, и каждый узнал что-то, чего прежде не понимал. Хотя длилось это очень недолго, но за эти мгновения люди успели передумать немало всего… И затем картонка с пойманной шаровой молнией взорвалась.

* * *

— И все? — спросил я Дзюбу.

Он решил взять новую папиросу, но пачка была пуста. Тогда он вытащил из пепельницы свою сигару, отломил обгорелый конец и принялся закуривать, благо оставалось еще сантиметров пять ее длины. Он курил взатяг, будто обычную сигарету, хотя от крепости табака у него перехватывало дыхание.

— Все. Людочка заплатила шаманскому сопровождающему, и его увели в лесок, из которого они все появились. Мы очень скоро поехали назад, никто никаких докладов не сделал, даже разговоров почти не было. — Он чуть усмехнулся. — Вечером половина всей компании разъехалась, кассирша в аэропорту чуть с ума не сошла, потому что такого наплыва желающих обменять билеты и улететь на день раньше у нее прежде не случалось.

— Но это не может быть — все! — почти закричал я.

Дзюба понял все правильно. Но молчал он все же долго.

— Не менее сорока ребят, что там были, очень скоро, едва ли не за год-два, добились небывалых успехов. А потом так и пошло, они продолжали работать, конечно, и со временем… Почти все стали и академиками, и изобретателями, портреты которых теперь в школьных учебниках печатают. А пятеро, и Людочка наша, стали нобелиатами, основателями новейших, весьма продуктивных научных направлений… Причем, подсчет смежных и междисциплинарных их разработок вовсе не поддается оценке.

Теперь помолчали мы оба. Наконец, я решился.

— Значит, я был прав, явление массового научно-технического прорыва в пятнадцатом году осуществилось. — Я даже допил остатки из своего стакана, но вкуса и крепости текилы не почувствовал. — Если каждый из присутствоваших на той полянке на несколько мгновений, как и предполагал Орехов, подсоединился к зонду иных… Это же — контакт, с иным разумом и иными научно-техническими парадигмами… Они прочитали решение задач, которые пытались до этого решить многие годы… Они поняли, считали эти решения, и сделали их доступными для человечества. — Внезапно я опять засомневался. — Нет, что-то здесь не так… Как они это считали?

— А ты не понял? Мозг, человеческий мозг, самый точный и совершенный прибор, известный нам поныне, а может быть, и во веки будущих веков, способный скачивать информацию и записывать ее, способный даже оперативно обрабатывать ее… А там же были первоклассные мозги, почти у всех, кроме… — Он чуть усмехнулся. — Кроме меня, конечно, потому что я-то раз ничего не совершил. Лишь поднимался по служебной лестнице, администрируя, но ничего не изобретая, не создавая ни новых наук, не совершая открытий.

— Никогда бы не подумал, что… Знаете, у меня много вопросов.

— А вот ответов не будет, — неожиданно почти рыкнул Дзюба, возможно, потому что прикончил окурок своей сигары. И текилы больше не было. Он посмотрел в окошко. — Засиделись мы с тобой. Как домой доберешься?

Я все понял, поднялся, оделся и пошел к выходной двери. Но все же обернулся.

— Вы ведь тоже получили… толчок, верно? Какой была ваша мысль?

— Ты не поверишь. У меня отпечаталось, словно бы кто-то очень могущественный произнес — больше так делать нельзя.

— И все? — спросил я.

— Не знаю, может и не все, но это было главным. — И он повторил так, что спорить не хотелось: — Больше так нельзя… Мне этого хватило, я больше не пытался. — Он повертел пустой свой стакан. — Понимаешь, это был контакт единственного рода. Помимо первого рода, второго и так далее… Оказывается, бывают и такие. И кто знает, может, пока мы остаемся столь немощными и невежественными, только такие контакты и пойдут нам на пользу?

Юлий Буркин Странный способ получать удовольствие

Очень, очень не нравились центавряне представителю комиссии ООН по контактам господину Кэндзё Такахиро. Они не понравились ему сразу, как только два года назад появились в околоземном пространстве. По его ощущению они излучали угрозу, и он не мог понять, почему этого не чувствуют поголовно все остальные люди. И за работу эту он взялся именно затем, чтобы предотвратить надвигающуюся опасность, самой неприятной особенностью которой было то, что пока так и не выяснилось, в чем же она состоит.

Еще центавряне не нравились господину Такахиро тем, что напоминали ему его собственных предков. Не внешне, конечно. Хотя внешне они ему тоже не нравились. Внешне они походили на людей, которых кто-то пытался вылепить их хлебного мякиша, но бросил это занятие на полпути. Ассиметричные контуры, шершавая серая кожа, разные глаза: один основной, другой — «объёмно-вспомогательный». Все это оскорбляло эстетическое чувство господина Такахиро, хотя он и знал, что большинство людей к их облику привыкли, а кое-кто из авангарда творческой элиты провозглашает их чуть ли не идеалом красоты.

На предков же господина Такахиро, которыми его замордовали в детстве, они были похожи своей закрытостью, самоуглубленностью и декларируемым отсутствием любопытства. Когда их впрямую спрашивали, зачем тогда они прибыли, если земная жизнь, земные технологии и земные ресурсы их не интересуют, они отвечали: «Мы хотим понять, что вам дать». Но представитель комиссии ООН по контактам господин Кэндзё Такахиро в их альтруизм не верил ни на грош.

Центавряне ни разу не спускались с околоземной орбиты и никогда не ступали на земную почву, в то же время они никогда не отказывали людям в посещении собственного корабля. Это было тем более странно, что, особенно по первости, народ валил к ним валом — от официальных эмиссаров государств и конфессий до частных любопытствующих экскурсантов.

Пришельцы принимали всех. Но обмениваться ничем не желали. Это касалось и информации. Они знакомились только с художественными произведениями людей, включая литературные, и людям также предлагали только подобную продукцию. Надо сказать, их фильмы, странные фантасмагоричные и непредсказуемые, имели на Земле ошеломительный успех.

Но вот настал день, когда они заявили, что поняли, наконец, что хотят и готовы принести человечеству в дар.


Господин Кэндзё Такахиро внимательно выслушал центаврянского советника Ги, немного помолчал, а потом уточнил:

— Забудут абсолютно всё?

— Естественно, — ответил Ги без малейшего акцента, поочередно моргнул глазами, сперва основным, потом вспомогательным, и представителю по контактам как всегда показалось, что тот неумело подмигнул. — Иначе будет нарушена причинно-следственная связь. Это приведет к искривлению пространственно-временного континуума, и вселенная помрет. — Только такие характерные стилистические нелепости и выдавали, что он говорит не на родном языке.

— Вам не кажется, советник, что больше всего это похоже на онанизм? — спросил Такахиро. Он всегда разговаривал с центаврянами напористо и грубо, хотя давно уже убедился в том, что им на это наплевать. Но ему самому это доставляло удовольствие, да и повышало его рейтинг у телезрителей.

— А вам кажется? — Ги закрыл основной глаз и смерил собеседника дополнительным, что выдавало его пренебрежительное несогласие. — Почему?

— То же заведомое отсутствия результата, — пояснил господин Такахиро.

— Материального результата, — уточнил советник. — А моральное удовлетворение — на физиономию. А с ним и удовольствие.

— Вот-вот, я и говорю: чистой воды онанизм.

— Ну, если в этом смысле, то — да, похоже, — легко согласился центаврянин.

— Зачем тогда это надо?

— А зачем вы занимаетесь онанизмом?

— Кто это «вы»? — осведомился Такахиро.

— Вы все, — Ги открыл основной глаз. — Человечки.

Представитель поперхнулся, прокашлялся и сказал, тоном ниже:

— Хм. Резонно. Есть, во всяком случае, над чем подумать.

— Есть, — подтвердил центаврянин. — Особенно советую подумать о соотношении между понятиями «онанизм» и «искусство».

— И это все, чем вы хотите осчастливить человечество? — спросил Такахиро, пропустив дидактический пассаж мимо ушей.

— Мы не ставим перед собой такой задачи.

— Но люди ждут от вас многого.

— А мы от людей — ничего.

— Однако люди-то ждут! — настаивал представитель.

— Зря, — отозвался Ги. — Мы ничегошеньки не обещали.

— Кроме вас, мы больше не знаем братьев по разуму!

— А мы знаем, — Ги подмигнул.

— Нам же есть чем обменяться! — при всей неприязни, как представитель человечества, Такахиро все-таки действительно завидовал техническим достижениям центаврян.

— Спасибо, не надо, — сказал Ги. — Вам тоже не надо, но вы пока еще не опознали этого. Давайте прекратим тупоумную дискуссию. На решение, берете — не берете, у вас один день. Завтра мы в любом случае покинем Солнечную систему и не вернемся сюда больше никогда-никогда.

Это радовало. Что же касается подарка… Господин представитель предпочел бы его не принимать, но он знал заранее, что его позиция обречена. Дареному слону в хобот не смотрят. Кто же в истории человечества со времен троянцев отказывался от бесплатного сыра? Если бы он мог, он бы скрыл от общественности предложение центаврян. Но, к сожалению, с первых же контактов на корабле те настояли на их обязательной открытой телевизионной трансляции.


Все-таки службы безопасности получают свои деньги не зря: довольно долго дримбабл проверялся на предмет его вредности-полезности для человеческого организма, горючести, взрывоопасности, возможности быть управляемым извне и прочее, и прочее. Потом, когда было окончательно доказано, что для здоровья он не вреден, физически безопасен, неуправляем, легко и экологично утилизуется, советом ООН была принята резолюция о государственной монополии на него, и земные правительства принялись делать большой бизнес.

Отдельные дрим-камеры или целые дрим-станции, состоящие из десятков таких камер, наводнили мир, наверное, даже гуще, чем павильоны игровых автоматов. В конце концов, игроком становится от силы каждый десятый, а от того, чтобы хоть раз посмотреть вещий сон на заданную тему, не мог удержаться никто. Мало ли, что, проснувшись, вы не помнили увиденного, зато вы знали, что видели это. Нужно только точно сформулировать задачу. Например, по-битловски: хочу увидеть, будем ли мы вместе, когда мне будет шестьдесят четыре. Или: хочу увидеть, как закончится матч «Челси»-«Спартак», который будет проходить там-то такого-то…

Поначалу вопросы фиксировались письменно на специальных карточках и вместе с оплатой передавались оператору дрим-камеры, который их подправлял. Потом эта формальность отпала. Ведь все равно, если вопрос был сформулирован корректно, человек в дрим-камере тут же засыпал и видел заказанное, проспав ровно столько, сколько для этого было нужно, а если некорректно — не засыпал и все. Например, нельзя было увидеть сон на тему «хочу увидеть, что будет через пятьдесят лет». Где будет? С кем будет?.. Конкретизировать надо.

Письменная заявка была нужна еще и для того, чтобы проконтролировать, не собирается ли заказчик с помощью дрима выведать какие-то государственные секреты. Но когда на практике окончательно убедились в том, что дриммер НИКОГДА не помнит своего сна, и эта функция оператора тоже обессмыслилась. В то же время, нередко люди засыпали, даже и не формулируя вопрос специально. Например, иногда засыпали работники дрим-камер, коснувшись шарика дримбабла или оказавшись очень близко от него по рабочей необходимости. По-видимому, сами того не ведая, они очень хотели что-то увидеть в будущем, и это желание в их подсознании было настолько четким, что дримбабл немедленно его исполнял.

Скептиков настораживал тот факт, что половинка поделенного пополам дримбабла восстанавливала прежний объем и шарообразную форму после первого же дрима, но никакие измерения не подтверждали испуганных воплей о том, что бабл «сосет» из дриммера «жизненную энергию». В конце концов, к этому факту привыкли, и деление баблов воспринималось лишь как очень удобный способ их воспроизводства.

Дрим-камеры не пустовали. Поток желающих заглянуть в будущее не оскудевал. Молодожены шли посмотреть, верный ли они сделали выбор, мамаши — кем станет их возлюбленное чадо, политики — будет ли война, и кто победит на выборах, старики — доживут ли они до того или иного срока, художники — добьются ли успеха… И каждому верилось, что хоть что-то от увиденного в памяти да останется… Ну, хотя бы настроение. Выйдешь из камеры с хорошим настроением, значит, сон был хороший… На практике эта примета не подтверждалась, зато работала на бизнес, и государственные службы укоренению этого заблуждения не противились.

Социальные психологи заметили, что дрим играет роль, как бы, катализатора человеческого настроения. Оптимист засыпал с мыслью, что обязательно увидит подтверждение своих радужных ожиданий. Выйдя из камеры, он ничего не помнил, но ему казалось, что увиденное было именно таким, как он и предполагал. И, чтобы сказку сделать былью, он, засучив рукава, принимался за работу пуще прежнего. Пессимист же, выйдя из камеры, окончательно опускал руки. Но у всех, включая последних, по окончанию сеанса оставалось щемящие чувство причастности к некоему таинству, и хотелось когда-нибудь испытать его еще раз.

Не прекращались и попытки «остановить мгновение». То дриммер засыпал под гипнозом, и гипнотизер затем тщетно пытался заставить его рассказать увиденное. То к бедняге подключали сложнейшие приборы, но кроме факта мозговой активности, как при обычном сне, те ничего не фиксировали…

Поначалу на одиночные дрим-камеры нападали грабители, но, как правило, они тут же и засыпали. Пожалуй, в этом случае можно с уверенностью сказать, что они видели в своих вещих снах: решетку… В то же время, напуганные возможностью появления сети подпольных не облагаемых налогом дрим-станций, правительства настолько усилили охранные меры и ввели такие жесткие наказания за хранение и частное воспроизводство баблов, что попытки их похищения прекратились.

Иногда дрим длился так долго, что обеспокоенный оператор прерывал тесный контакт клиента с баблом, и тот просыпался. Как правило, тогда оказывалось, что дриммер задался идеей отследить какой-то чересчур продолжительный процесс. Время от времени в обществе волнами пробегали эпидемии суицида в дрим-камерах. Это особо чувствительные натуры, обманывая судьбу, убивали себя принятыми перед сном препаратами. Ведь если ты умрешь во сне, ты будешь помнить сновидение до самой смерти! И внявших этой логике, охватывало желание УВИДЕТЬ И УМЕРЕТЬ. Случались и «акты вандализма», когда люди громили дрим-камеры с той или иной мотивировкой своих действий: то от страха перед инопланетным вторжением, то из неких расплывчатых этико-религиозных оснований, то почему-нибудь еще… В общем, все шло нормально. Как у людей.


Господин Такахиро постарел. За прошедшие годы он, наверное, остался единственным, кто так и не побывал ни на одном сеансе дрима. Когда он, наконец, решился, ему шел уже восьмой десяток. Смерть была не за горами, и терять ему было нечего. В конце концов, именно он возглавил Межгосударственный Департамент Сна (подобные всемирные органы появились на Земле в связи с Контактом, но все, кроме этого, довольно быстро упразднились), и именно его посредничество между человечеством и центаврянами сделало одним из самых богатых и влиятельных людей на планете.

Эскорт автомобилей остановился около одной из роскошных токийских дрим-станций. Сопровождаемый свитой и родственниками, Кэндзё Такахиро проследовал мимо охраны внутрь.

— Господин Такахиро желает сразу пройти в камеру? — кланяясь, спросил его оператор. — Или сначала вы оцените нашу кухню?

— Сразу, — ответил тот. — И я хотел бы записать, что именно я хочу увидеть.

— Это ваше право, господин Такахиро, хотя, уверен, вы знаете, что сейчас это вовсе не обязательно…

— Знаю. Дайте мне ручку и карточку.

— Простите, господин Такахиро, но карточек у нас уже давно нет…

— Дайте простой листок! — раздраженно бросил бывший представитель ООН.

Служащий поспешно протянул ему белоснежный лист бумаги и капиллярную авторучку.

Господин Такахиро, не задумываясь, написал заветное: «Хочу знать, что вы, сволочи, с этого имеете» и подал листочек оператору.

— Боюсь, господин Такахиро, задача поставлена неточно. Вы не должны обращаться к кому-то…

— Знаю, — сказал старик. — Я хочу увидеть, какую все-таки получили или получат в конце концов выгоду центавряне от того, что подсунули нам.

— И в таком виде, боюсь, ваш вопрос останется без ответа.

— Посмотрим, — сказал тот и вошел в дрим-камеру.

Он уснул сразу, лишь коснувшись головой кожаной подушечки с баблом. Он проспал десять часов. Он увидел все. Во сне он смеялся и плакал одновременно. Но когда проснулся, он ничего не помнил.

— Сволочи, — сказал он, выйдя из камеры. — Проклятые обманщики.

С этими словами господин Такахиро вынул из футляра древний фамильный кинжал и, поклонившись окружавшей его свите, сделал харакири.

* * *

Отгремели пламенные речи, дежурные соболезнования и осторожные поздравления, и слегка нетрезвый новый шеф Департамента Сна Эдвард Шульц закрылся в кабинете со своим помощником Марком Дромбергом — единственным в мире человеком, с которым он мог позволить себе почти полную искренность.

— И все-таки, Марк, — сказал он, развалившись в вожделенном кресле и закурив, — как ты думаешь, какого черта старик психанул?

— А ты не догадываешься? — поигрывая авторучкой, откликнулся тот.

— Прекрати свои еврейские штучки, — поморщился Шульц. — Я-то догадываюсь. Но меня интересует, что по этому поводу думаешь ты.

— Нервы, старость… — отозвался Дромберг, отводя глаза.

— Марк! — повысил голос Шульц.

Тот вздохнул и положил ручку на стол.

— О’кей, — сказал он. — Только тебе это не понравится. Думаю, старику не давал покоя «Протокол Скурски».

— Но это же форменный вздор! — всплеснул руками Шульц. — Скурски — сумасшедший! Клиника! Делать какие-либо мало-мальски серьезные выводы на основании бреда сумасшедшего?.. Старик всегда мыслил трезво и практически. Там, в этом протоколе, нет и ни малейших реальных предпосылок…

Он осекся под ироническим взглядом помощника и слегка сбавил тон:

— Хотя, честно говоря, я уже давно не заглядывал в него. А давай-ка посмотрим…

Он открыл ноутбук и ткнул пальнем в папку с грифом высшей категории секретности «Воздух». Линии отпечатков пальца были моментально считаны, и папка открылась. Шульц поискал глазами директорию «Дримбабл. Исследования», открыл ее и нашел файл «Протокол Скурски».

— Вот ты где, милый, — сказал он.

Помощник хотел встать, чтобы, чтобы, обойдя стол, тоже смотреть в монитор, но Шульц остановил его взмахом руки:

— Сиди… Сейчас.

Мгновение спустя на стене кабинета ожил большой экран.

В больничной палате стояли еще не старый, но уже очень усталый Кэндзё Такахиро и молодая, но не слишком миловидная брюнетка в белом халате, а одетый в зеленую пижаму голубоглазый мужчина средних лет восседал на кровати. Титры указали должностные регалии Такахиро и остальных: «доктор Мерседес Мендес, профессор психиатрии Йельского научно-исследовательского института сна» и «Кшиштоф Скурски, пациент клинического отделения института».

— Итак, госпожа Мендес, — раздался скрипучий голос Такахиро, — вы утверждаете, что господин, э-э-э…

— Скурски, — подсказала женщина.

Голубоглазый озадаченно посмотрел на нее.

— Да, — продолжил японец. — Что господин Скурски никогда не спит?

Женщина нахмурилась:

— Вас неверно проинформировали, господин Такахиро. Господин Скурски спит ровно столько, сколько и мы с вами.

Еле заметная невеселая усмешка шефа Департамента Сна указывала на то, что ему уже давно не удавалось выспаться, как следует.

— Ну, давайте, рассказывайте, — чуть раздраженно поторопил он. — В чем, там, с ним дело?

— Кшиштоф Скурски поступил к нам около двух лет назад. Его заболевание уникально, и прежде подобная аномалия памяти медициной зафиксирована не была ни разу.

— Ну, давайте, давайте… — нетерпеливо повторил Такахиро.

— Он живет во сне. Он помнит каждую секунду сна, а вот явь забывает напрочь.

— Вот как? — лицо японца стало непроницаемым. — Он не забывает сны?

— Никогда. Впрочем, нет. Не совсем так. Кое-что он с течением времени и забывает, точно так же, как мы забываем произошедшее с нами в реальности. Но вчерашний сон, позавчерашний и так далее, он помнит так же, как вы помните вчерашний и позавчерашний день…

— Доктор, — перебил ее больной. — Вы не про меня, случайно, говорите?

— Да, про вас, господин Скурски…

— Никакой я не Скурски! — насупился тот. — Я… Я — индеец! — его лицо просветлело. — Во всяком случае, вчера я был индейцем. Согласитесь, у индейца не может быть такой дурацкой фамилии. Меня, кстати, играл Гойка Митич, старинный венгерский актер. Мне про него рассказали киты, дней так… — больной наморщил лоб. — Неделю, да, ровно неделю назад.

— Госпожа Мендес, — обернулся Такахиро к доктору, — вы действительно считаете, что его состояние…

— Ты, японец! — перебил его Скурски сердито. — Ты почему обо мне в третьем лице говоришь? — но тут же успокоился и махнул рукой: — Хотя, какая мне разница? Вам, японцам не понять, как прекрасна жизнь, если в ней столько приключений. А в ней столько удивительных людей… Птиц и животных… К примеру, вчера я летал в Мадрид, а сегодня уже… Где я?

— В Нью-Хейвене, подсказала доктор и повернулась к Такахиро. — Да, он невменяем, но он помнит все подробности. Все два года, которые я его наблюдаю…

— Девушка, — перебил ее Скурский, — что-то вы не то говорите. Я вас в первый раз вижу.

— Естественно, — улыбнулась ему та. — А про Мадрид вы не могли бы рассказать подробнее?

— Ну. Если хотите, — пожал он плечами. — Дайте «Пепси», пить хочется.

Доктор Мендес протянула руку куда-то за пределы экрана, извлекла оттуда и протянула больному бутылку «Пепси Колы».

— Значит, дело было так, — начал он, отхлебнув. — Я полетел туда к другу, его зовут Алехо, но когда прилетел, оказалось, что он со своей девушкой Анной уехал отдыхать в какую-то деревню. Они должны были уже вернуться, но почему-то застряли, какие-то у них были сложности, проблемы, то ли с деньгами, то ли что-то еще. И я решил отправиться к ним на выручку, но это оказалось не легко сделать. Алехо работает в министерстве труда, а оно страшно засекречено, и никто не хотел говорить мне, куда он все-таки уехал… Но под министерством, под землей, прорублены шахты, такие узкие темные пыльные, и по ним люди куда угодно ездят в небольших одноместных вагонетках, сцепленных друг с другом…

— Это спонтанные сны, — вполголоса сказала доктор Мендес господину Такахиро, под монотоное бормотание больного, — а дримбабл дает сны сознательно направленного характера.

— Вы уже пробовали это с ним? — спросил японец.

— Нет. Мы…

— Эй! — возмутился Скурски, — вы меня не слушаете! Сами же просили!.. Вся загвоздка там была в том, что ехать нужно было с несколькими пересадками. А в моей голове говорил какой-то голос — издевался, шутил… И, конечно же, я из-за него запутался в маршруте, где-то не там пересел и был уже в полном отчаянии, когда в катакомбах мне встретился человек, который поздоровался со мной тем самым голосом, который был у меня в голове. И он объяснил, что это он внедряется в мое сознание с помощью специальной аппаратуры, которая находится в том самом засекреченном министерстве Алехо…

— Пропустим этот бред? — предложил Шульц. Дромберг кивнул, и Шульц провел пальцем по монитору. На большом экране промелькнули ускоренные кадры.

— Где-то здесь, — оторвав палец от экрана, сказал Шульц.

— … О! Вы не представляете, что это за золотые стрекозы! — говорил Скурски с упоением. — Они в сто раз умнее нас! В шахматы?.. Бесполезно!..

— Сейчас… — сказал Шульц и промотал еще.

— …Попробуйте запомнить, — настойчиво и терпеливо говорил Такахиро Кшиштофу Скурски. — Нас всех — и меня, и вас, и госпожу Мендес, и всех-всех остальных людей — больше всего на свете интересует то, как этот шарик, дримбабл, изменит наш мир. Это вам могли бы рассказать центавряне. Они могли бы рассказать вам, зачем они прилетали к нам. Если бы вы спросили их об этом, они обязательно рассказали бы вам. А больше ни с кем они не станут так откровенничать.

— Да! — горячо поддержал идею Скурски, — мне чертовски это интересно! Эти центавряне — занятные ребята. Я уже встречался с ними с год назад, они учили меня готовить в ресторане съедобных картин. Да, я очень хотел бы знать, зачем они прилетали, и что с нами будет из-за этого, я еще в прошлый раз хотел их об этом спросить. Но не успел. Я же говорю, моя жизнь — сплошное приключение… — сказав это, он уставился на пустую бутылку у себя в руке. Поставил ее на пол и попросил доктора: — Дайте «Пепси», пожалуйста, я же просил…

Шульц мотнул дальше. Фигурка Скурски на экране быстро запрыгнула в кровать и легла головой на пластиковую подушечку, а Мендес и Такахиро оказались сидящими на стульях рядом. Вж-жик, и Скурски уже снова уселся на край постели. Шульц убрал палец.

— Здравствуйте, — сказал больной, с опаской разглядывая японца. — Меня зовут Кшиштоф.

Такахиро озадаченно глянул на докторшу.

— Он не помнит вас, — пояснила та. — Господин Скурски, это — господин Такахиро, он хочет знать, где вы сейчас были и чем занимались.

— А ты кто такая? — подозрительно уставился Скурски на нее.

— Меня зовут госпожа Мендес, — терпеливо ответила она, — или, если вам больше так нравится, просто Мерседес.

— Мерседес. Хорошее имя. Лучше Мерседес.

— Кшиштоф, — устало вмешался Такахиро, — пожалуйста, расскажите нам, где вы сейчас были, что видели…

— Дайте «Пепси», — попросил тот.

Госпожа Мендес дала.

— Ну ладно, — сказал Скурски, отхлебывая. — Так и быть, расскажу. Уж очень скучно вы живете, а люди, вроде, хорошие… Я только что был в гостях у центаврян, ну, у тех чудиков, которые как-то прилетали на Землю.

У Такахиро вытянулось лицо, и на лбу выступили капельки пота.

— Они снова были на Земле, — продолжал Скурски. — Только это они не прилетели, а уже получились из людей. Люди мало-помалу, этак лет за миллион, превратились в центаврян.

— Каким образом? — хрипло спросил японец.

— А они так размножаются. Целыми мирами. Они мечут икру — по икринке на мир. И те, кто не отказывается, понемногу становятся точно такими, как они. Вот так и размножаются. А, кстати, никто и не отказывается.

— Почему?

— Это же размножение. Оно всегда сопровождается удовольствием. Правда, тут кайф по всему миру размазывается… Зато уж как центавряне тащатся, когда им удается куда-нибудь свою икринку закинуть! Как лягушки. Кстати, у меня была одна знакомая лягушка, я уже не помню, как ее звали, давно это было, и она мне говорила, что человеческий оргазм ни в какое сравнение не идет с тем кайфом, который испытывают они. Потому что тут все не на физиологическом уровне, а на интеллектуальном, — он глотнул из бутылки. — И стрекозы мне про это говорили. Но у них немножко по-другому…

— Господин Скурски, — почти шепотом сказал Такахиро. — Не могли бы вы вернуться к центаврянам.

— А у меня не получается, — ответил тот. — Я вообще никогда не могу никуда вернуться…

— Я имею в виду, вернуться в своем рассказе…

— А-а… А что про них рассказывать? Центавряне, как центавряне. Нормальные ребята. Только скучные какие-то. Озабоченные. Все разговоры — про размножение. Только и думают, как бы это икру свою кому-нибудь подсунуть. Нет, давайте, все-таки, я вам про лягушку расскажу, кстати, ее картины были самыми вкусными. И я вспомнил, ее звали Моника… По-моему… Или… — Он искательно обернулся к госпоже Мендес. — Как, вы сказали, вас зовут?

— Мерседес.

— Вот! Да! Возможно и Мерседес. И она говорит мне…

Шульц выключил запись.

— Вот и всё, — сказал он. — И ты всерьез думаешь, что старик свел счеты с жизнью из-за этой ерунды?

— А ты всерьез думаешь, что это ерунда?

— Ни разу больше этот псих не рассказал про центаврян ничего мало-мальски членораздельного. Но даже из-за этой его невнятицы проводилось тысяча дополнительных исследований, но все они подтвердили, что дримбабл никак, НИКАК, не воздействует на человеческий организм. И уж тем более на уровне генома.

— Ты веришь, что с баблом люди видят вещие сны?

— Вещие или не вещие, это вопрос спорный, но какие-то сны видят, это доказано.

— Значит, он взаимодействует с человеческим организмом, то есть, как-то воздействует на него. Да уже просто то, что человек засыпает, это уже воздействие.

— Марк, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я говорю о необратимом воздействии.

— А если оно сверхмалое и носит при том накопительный характер? Миллион лет — не шутка.

— Знаешь, что я скажу тебе, Марк. Миллион лет — такой срок, который, еще не известно, протянет ли человечество вообще. В конце концов, мы же не уничтожаем этот документ. Те, кто придет после нас, будут иметь больше возможностей для исследований, они еще многократно все проверят… Может быть, и действительно, стоит дримбабл уничтожить, пока что-то не зашло слишком далеко…

— Этого не будет никогда, — покачал головой Дромберг. — Слишком много удовольствия мы от него получаем. Дрим-индустрия сегодня — одна из ведущих, а наш департамент — местечко, от которого не так-то легко отказаться. Даже старик не мог отказаться, а уж он-то был — кремень. Но кое-что он все-таки сделал. Его вопрос обошел все газеты мира, а тот факт, что он уснул и проспал целых десять часов, говорит о многом. О том, что вопрос не праздный, и ответ на него есть…

— Такие чистоплюи, как Такахиро стоят на пути прогресса, — неожиданно посуровел Шульц. — Если бы мы прислушивались к ним, у нас не было бы ни атомной энергетики, ни химической промышленности, ни космических исследований… Но люди никогда не останавливаются на полдороги.

— Да, — кивнул головой Дромберг, — но до сих пор они следовали лишь собственному посылу, а не шли на поводу у другой расы.

— Как бы там ни было, господин Дромберг, — неожиданно официальным тоном заявил Шульц, нависнув над столом, — я не собираюсь делать скоропалительных выводов. Напротив, я намерен поднять вверенную мне отрасль на еще более высокий уровень и принести максимум пользы каждой стране в отдельности и всему человечеству в целом.

— Я в полном вашем распоряжении, — отозвался Дромберг так же сухо, — и полностью вас поддерживаю во всех ваших начинаниях.

— Так-то, — сказал Шульц, откинувшись обратно на спинку кресла. — А знаешь, Марк, почему я не хочу поднимать бучу? Если копнуть глубже. Ты думаешь, из карьерных побуждений? Нет, Марк. Признаюсь тебе. Просто он мне нравится — дримбабл.

И Шульц подмигнул помощнику сперва левым, а потом правым глазом. Эта шутка была популярна в Департаменте Сна уже несколько лет.

Дубинянская Яна Макс и летающая тарелка

Макс был красив. Макс был очень красив. Макс был богат, он был из очень хорошей семьи. Макс был не про мою честь.

Попробовали б вы объяснить это моей маме. Мама решила выдать меня за Макса замуж. Она увидела его на праздничном концерте в нашем колледже Макс был конферансье, как всегда, — после концерта перекинулась с ним парой слов и была совершенно очарована. Макс всех очаровывает. А моя мама, если вобьет себе что-то в голову, абсолютно неуправляема.

В тот день она пригласила Макса к нам на обед. Это было уже не в первый раз. Макс никогда не отказывался, потому что он был хорошо воспитан. А мама делала из этого вывод, что я ему очень нравлюсь, и что её план раскручивается полным ходом. Это же моя мама, если вы её не знаете, вам не понять.

Кстати, я к тому времени уже имела несчастье влюбиться, только ещё не знала, что это несчастье. Он не был таким красавцем, как Макс, не умел ни одеваться, ни держаться, как он, знал вполовину меньше умных слов, имел раз в двадцать меньше денег и к тому же был ниже на пятнадцать сантиметров. Вот так-то, а я его любила. Мама, к счастью, думала, что мы просто друзья. А что Сол еврей, она вообще никогда не узнала.

В общем, на переменке между лекциями я сбегала вниз, позвонила Солу и сказала, что сегодня вечером не получится. Вообще-то говоря, я не очень расстроилась, и Сол, по-моему, тоже. Мы тогда уже подошли к тому рубежу, когда временами хочется отдохнуть друг от друга. С этого начинается конец всему, только я ещё не знала. Меньше с тем, рассказываю о Максе.

Когда я поднималась в аудиторию, Макс стоял на лестнице. Естественно, окруженный стайкой девушек, на первый взгляд штук шесть-семь. Вокруг Макса все время крутились поклонницы, они постоянно его подкалывали, демонстрируя друг другу свое остроумие и как бы равнодушие к предмету. Но если бы я, проходя мимо, всего лишь улыбнулась Максу, они бы зашипели, как разгневанные кошки. А если бы Макс улыбнулся мне — да меня бы просто разорвали! Вот поэтому я и не общалась в колледже с Максом.

Потому что вообще-то он мне нравился. Очень даже. Сол был мой, это совсем другое, а Макс — в нем ощущалось что-то далекое, недоступное. Тогда, на лестнице, он стоял чуть левее девчонок, такой высокий, аристократичный, в длинном светлом верблюжьем пальто, страшно дорогих лакированных туфлях, с безупречной, волосок к волоску, прической и незаметных очках в элегантной оправе. У нас с ним не могло быть ничего общего. Если бы не мама.

Перед тем, как перейти собственно к обеду, сознаюсь в одной несусветной глупости. Посреди лекции я вытащила из сумочки зеркальце и стала наводить красоту прямо перед носом у преподавателя. Потому что я сидела всегда на первом ряду, а Макс — на втором, и в зеркале было неплохо видно его левый глаз за стеклышком очков и элегантную прядь волос, спадающую на лоб. Не знаю, зачем я это делала, но делала довольно часто. В таком фрагментарном виде Макс казался ещё более недосягаемым, и совершенно не верилось, что он вот так просто приходит иногда к нам на обед.

В общем, он пришел. С громадным букетом гладиолусов — не мне, маме. Мама растаяла, я так и не сумела ей объяснить, что в тех кругах, продуктом которых являлся Макс, в принципе не ходят в гости без букетов. Хозяйке. Мне Макс никогда ничего не приносил, чтобы не подавать напрасных надежд, которых я, кстати, никогда и не питала. Я даже относительно Сола не питала надежд, а его-то я любила, просто понимала, что это ничем не кончится. Я всегда была слишком умная — кроме тех случаев, когда баловалась с зеркальцем на лекциях. А впрочем, хватит лирических отступлений. Значит, Макс пришел к нам на обед.

Мама готовилась к этому с самого утра, теперь она могла разве что менять местами салфетки на столе, но тем не менее с очаровательной, белыми нитками шитой хитростью сообщила, что ещё не все готово. Это означало, что в мои обязанности входит вывести Макса на балкон и там, дыша свежим воздухом и любуясь живописными окрестностями, развлекать гостя светской беседой. На самом деле это Макс всегда развлекал меня в таких случаях, по той простой причине, что, в отличие от меня, он умел это делать.

— Как дела? — спросил он. Я привычно восхитилась: Макс даже "как дела" мог спросить так, словно ему это действительно интересно. Кстати, я до сих пор этому не научилась. Я рассказала Максу о том, как мы с друзьями ходили в лес на прошлой неделе, как усиленно я сейчас занимаюсь, готовясь к региональном смотру по спортивным танцам — тогда я ещё всерьез собиралась стать звездой, и было приятно обсуждать эту возможность с Максом, — а потом разговор неизбежно съехал на учебу в колледже. Тут мы были совершенно солидарны в беспощадной критике преподавателей, и через пять минут камня на камне не оставили от того заведения, где я просто училась, а Макс получал блестящее образование. Все, к чему он имел отношение, волей-неволей начинало блестеть. И тем не менее, болтать с Максом было легко и весело, при близком общении в нем не оставалось ни малейшего следа недоступности, и даже рубиновая булавка, скалывавшая его воротничок, казалась чем-то таким же естественным и обыкновенным, как растянутый ворот свитера Сола… Ладно, пора переходить к летающей тарелке.

— А у вас отсюда отличный вид, — поправив на переносице очки, сказал Макс, когда другие темы для разговора ненавязчиво кончились.

Вид с нашего балкона был действительно очень даже: прямо под окнами широкое поле с лесополосой у дальнего края — будто и не в городе вовсе дальше окраинные районы цепочкой высотных зданий, плавно переходящих в россыпь маленьких домишек, потом степь и на горизонте — горы. Интерьер нашей гостиной впечатлял гораздо меньше, поэтому Макс был обречен на балконное времяпрепровождение. Ему ещё предстоял закат — правда, темная гряда облаков у горизонта грозила испортить это удовольствие.

— Поле, наверное, застроят, — отозвалась я. — Мэр давно грозится. Так что у нас будет отличный вид на соседские окна.

Макс сдержанно засмеялся — воспитанные люди всегда смеются, когда кто-нибудь шутит. Не помню, куда я тогда смотрела — на смеющегося Макса или на облака, когда вдруг — ну совершенно вдруг, как если бы клацнули выключателем — стало темно.

— Что такое? — прозвучал голос Макса, какой-то даже не очень удивленный.

И секундой позже, когда нас вместе с балконом, домом и, кажется, всей землей как следует встряхнуло:

— Катаклизм…

Нет, наверное, я все-таки смотрела на облака над горизонтом, потому что они обозначились смутно-белым на черном фоне, как на негативе, попав в поле света трех мерцающих лучей, расходящихся из одной точки прямо у нас над головами. Я отключилась раньше, чем увидела эту точку, но, по-моему, успела сообразить, что на поле опускается летающая тарелка. А может, я уже потом догадалась, неважно.

…Пока я приходила в себя, мне казалось, что я просыпаюсь. Думалось о Максе — как он стоит у лестницы в своем верблюжьем пальто — и было неловко начинать день с таких вот мысленных образов. Я раз десять успела себя отругать, и только потом окончательно очнулась и все вспомнила. И заодно открыла глаза.

Попробую описать, что я увидела. В комнате — нет, наверное, в отсеке, — не было абсолютно ничего. Ни кнопок, ни панелей, ни иллюминаторов. Только пол, потолок и стены, образующие правильный куб, все светло-кремовое и в мелкую дырочку. А прямо передо мной у стены навытяжку стоял Макс.

Выглядел он, в общем, неплохо. То есть, если бы Сол пришел ко мне в таком виде, я бы решила, что он явился делать предложение. Или забежал перед официальным визитом в парламент. Но, исходя из обычного вида Макса, сейчас он был довольно-таки потрепанный. И загеленная прядь на лбу распалась на отдельные части, и лацкан смокинга слегка завернулся, и рубиновая булавка съехала набок. Да и о стрелки брюк, пожалуй, уже нельзя было порезаться. Проверить последнее я не могла. Потому что, когда я попыталась сделать шаг вперед навстречу Максу, оказалось, что я буквально прикована к стене. Всем телом — от затылка до пяток. Естественно, я не смирилась с таким положением вещей, но пять минут отчаянной борьбы против невидимых веревок не дали ни миллиметра свободы. Все это время Макс неподвижно стоял, уставившись в стену сантиметров на двадцать выше моей головы. Я перестала пока вырываться и позвала:

— Макс!

Его глаза дрогнули, описали круг и наконец-то остановились на мне. По-моему, он только теперь пришел в себя. А придя, в точности повторил все мои действия: на его лице поочередно отразились удивление невозможностью пошевелиться, легкий испуг, напряжение бесполезной борьбы, досада и настоящий страх.

— Как ты? — спросила я.

Макс несколько раз часто сморгнул, словно проверяя, действуют ли у него хотя бы веки. А может быть, он просто собирался заплакать, но это я сейчас так думаю. Тогда мне подобное в жизни не пришло бы в голову. Поморгав — кстати, я только тут заметила, что очки у него пропали — Макс заговорил, не очень-то обращаясь ко мне:

— Похитили. Запросят миллион, не меньше! И перед выборами. Отец, конечно, заплатит, а если они все равно?!..

— Макс, ты это о чем?

Он ещё раз сморгнул, посмотрел мне в глаза и произнес жутковатым срывающимся шепотом:

— Они могут все равно меня убить.

— Кто?

Он повел бровями — пожать плечами было бы сложно.

— Те, кто меня похитил.

Полностью развившаяся прядь упала у него со лба на левый глаз, и Максу пришлось дунуть снизу, чтобы откинуть её. Выражение лица у человека при подобной процедуре обычно не самое умное, но Макс и тут смотрелся не худшим образом. Действительно, его, юношу из очень хорошей семьи, могли похитить ради выкупа. А я, по его логике, находилась здесь так, для собственного удовольствия. В общем, пора было раскрыть ему глаза на ситуацию.

— Макс, мы на летающей тарелке.

Его глаза округлились, и выражение лица все-таки стало идиотским.

— Где-где?

— Вспоминай, — я гипнотически уставилась на него. — Мы с тобой стояли на балконе…

Тут я вспомнила маму и заволновалась. Потому что моя мама, вы её не знаете, она могла подумать все, что угодно. Например, что мы с Максом от большой любви бросились вниз с шестого этажа. И стали ангелами, естественно. А впрочем, про летающую тарелку мама тоже могла подумать, с неё станется.

Я почувствовала, что стена вроде бы уже не держит меня так крепко. Зашевелившись, я оторвала от неё руку — в ощутимым "чмоком", как присоску а затем и вовсе освободилась, только повисли горизонтально наэлектризованные кончики волос.

— Макс!

И я бросилась к нему — потому что его голова склонилась набок, колени подогнулись, и Макс начал медленно сползать на пол. Само собой, удержать падение девяностокилограммового тела было далеко за пределами моих возможностей — я как-то не подумала об этом. В последний момент Макс вцепился пальцами мне в плечи, и мы покатились по твердому в дырочку полу.

О противоположную стену больно стукнулась я — Максу наверняка было мягко. Тем не менее, толчок в какой-то степени привел его в себя.

— Я думаю, — он сел, потирая рукой лоб и уставясь в стену, действительно похожий на мыслителя, — я думаю, нам не стоит паниковать. Все это не так уж страшно. Мы выберемся отсюда.

Взгляд у Макса был неверный и блуждающий — я впервые подумала, что его стильные очки служили не только для украшения. Он обвел близорукими глазами кубическую внутренность помещения и медленно встал, опираясь на стенку.

— Где-то здесь должен быть люк или… словом, выход.

И его длинные пальцы движением профессионального взломщика принялись выстукивать кремовую стену. Это зрелище впечатляло. Я представила себе, как Макс открывает невидимый люк, ведущий из отсека в темный коридор, потом находит рубку с пультом управления летающей тарелкой, раскидывает в стороны парочку инопланетян… Впрочем, в последнюю картинку белые красивые руки Макса как-то не вписывались. Я пропустила этот момент и представила его пальцы уже лежащими на бесчисленных кнопках и рычагах пульта. Макс, конечно же, разберется в принципе его действия. И вот летающая тарелка плавно опускается на газон перед нашим колледжем, и Макс, соскочив на землю, галантно подает мне руку… В том, что он подал бы руку, я была абсолютно уверена. А все остальное… может, в тот момент я и в это верила, я все-таки дочка своей мамы.

— Черт!

Вот так, а я думала, что воспитание Макса не позволяет ему чертыхаться в присутствии дамы, то есть моем. Позволило — чуть удлиненный, аккуратно подпиленный ноготь на мизинце его левой руки застрял в одной из дырочек, усеивающих стены. Когда Макс выдернул его, ноготь уже не был идеально ровным и гладким. Нельзя сказать, чтобы это бросалось в глаза, но Макс попробовал зазубрины большим пальцем правой руки, и на его лице отразилось мрачное отчаяние.

— Нет здесь никакого выхода, — сказал он.

Не знаю почему, но это прозвучало так жутко, так фатально. Тем более, что я где-то подозревала: он прав. Эта кубическая жестянка выглядела совершенно монолитной. Только россыпь дырочек — если бы не они, мы давно бы задохнулись. Возникла мысль: собираются ли хозяева тарелки нас кормить? И плюс ещё одна проблема, которая уже давала о себе знать — мне, по крайней мере, но, думаю, Максу тоже. В конце концов, сколько времени они думают нас тут держать? И вообще, помнят ли они о нас? С одной стороны, вроде бы да отключили же они силовое поле, приковывавшее нас к стенам. Хотя оно могло отключиться и само — если двигатели летающей тарелки вышли из режима ускорения. Мне нравилось думать словами, смысл которых я сама представляла очень смутно — и при этом чувствовать себя дико умной. Значит, режим ускорения. То есть мы уже оторвались от земной орбиты и теперь спокойно пересекаем открытый космос, все больше удаляясь от балкона, с которого я демонстрировала Максу вид на окрестности, вид на Землю…

— Зачем, — внезапно сквозь зубы сказал Макс. Он сел на корточки, прислонясь к углу, уронил голову между коленями — и вдруг резко вскинул её. — Зачем я пошел на этот чертов обед? Если бы я сразу сказал этой…

— Макс!

Потому что я никому и никогда не позволяю плохо отзываться о моей маме, — а Макс именно это и собирался сделать. Только поэтому я непроизвольно замахнулась на него — и, конечно же, рукоприкладство в мои планы не входило.

Он вскочил, вжавшись в угол и выставив вперед согнутую руку.

— Ты, — губы Макса дрожали, а близорукие глаза блуждали из стороны в сторону. — Почему ты ко мне привязалась? Это все из-за тебя! Если бы я нормально пошел в клуб, а не стоял, как идиот, на этом… балконе, я бы… Ты во всем виновата, ты и твоя…

И, конечно, пришлось дать ему пощечину. За маму — потому что люди приходят в себя от пощечины только в кино. Во всяком случае, Макс в себя не пришел. Он просто медленно поднес ладони к лицу и заплакал.

Он бормотал сквозь слезы что-то бессвязное об экзаменах в колледже которые, кстати, и мне предстояло сдавать; о выборах в парламент — к ним я, к счастью, отношения не имела; о соревнованиях в клубе регбистов и дне рождения дочери автомобильного короля, её звали Элис, я до сих пор помню. Волосы Макса висели влажными спутанными прядями, нос покраснел, рубашка выбилась из-под измятого смокинга, на брюках отвисли пузыри. Мне стало как-то неловко смотреть на него, и я принялась сосредоточенно пересчитывать дырочки в стене сбоку. Не гладить же его, в конце концов, по головке, — а ничего более адекватного ситуации я придумать не могла. С какой-то странной, обреченной тоской я подумала, что это мне придется теперь искать выход, захватывать пульт управления и героически драться с инопланетянами, если я хочу вернуться домой. Если я хочу… Макс уже не хотел, кажется, ничего. Он тяжело прислонился к стене и беззвучно всхлипывал, закрыв лицо белыми руками с обломанным ногтем на левом мизинце.

И вдруг его аморфная фигура пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Одним прыжком Макс подскочил ко мне — а я смотрела вперед широко раскрытыми глазами.

Кремовая в дырочку стена разъезжалась в стороны, как створки лифта. Наконец-то нас выпускали из этого отсека — куда? С какой целью? — надо было как можно скорее увидеть, понять, сориентироваться, что теперь делать. Я была страшно, запредельно напряжена, виски сотрясались изнутри от биения пульса. Впереди включился свет, и…

Мне часто намекают, что я все это придумала. Вместе с мамой. Но, честное слово, такого я не то что бы не смогла — не стала бы придумывать. Слишком много чести, и сейчас вы поймете, о чем это я.

Оттуда, из глубины смежного отсека, на меня смотрел Макс. Высокий, красивый Макс с чуть надменной улыбкой в уголках глаз за стеклами элегантных очков, с безупречной, волосок к волоску, прической, с рубиновой брошью на белоснежном воротничке, в дорогом костюме и распахнутом длинном верблюжьем пальто. А чуть левее был ещё один Макс, сжимающий в прыжке мяч для регби. И рядом — Макса за компьютером, Макс у дверцы автомобиля, Макс рядом со мной на балконе моего дома, Макс и какая-то девушка в театральной ложе… Все огромное помещение занимали цветные, в натуральную величину, голографические изображения Макса. Блестящего, недосягаемого, великолепного Макса.

Я не стала оборачиваться в сторону их оригинала. Просто сказала, не глядя:

— Они бы тебя все равно забрали. Даже если бы ты ко мне не пришел.

Вот так, а потом мы оба отключились и очнулись уже посреди того пустыря в предместье, где нас и подобрала полиция. Дальше писать нет смысла, статьи во всех газетах были потрясающие, да и интервью неплохие — с Максом, естественно. Правда, он пару раз упомянул в них меня — к великому восторгу моей мамы. А вот об отсеке со своими голограммами почему-то не вспомнил — и загадка этой скромности меня до сих пор мучает. Может, он тогда ещё плакал и не успел их рассмотреть?

За те три года, что нам оставалось учиться вместе, мы с Максом не обменялись ни единым словом. Так получилось. Его отец на гребне сенсации победил на выборах, и до мамы дошло, наконец, что сын члена парламента не про мою честь. А потом я вышла замуж за Фрэнка — он тогда ещё не был чемпионом мира по боксу — уехала в Америку, начала сниматься в кино, а потом родились близнецы…

Недавно мы с детьми приезжали к маме, и в центре города я увидела Макса. Он стоял около припаркованной машины — все такой же красивый, стройный, элегантный. Правда же, было бы вполне естественно подойти к нему, поболтать, расспросить о наших однокурсниках? — а меня что-то удержало. Все-таки он был слишком блестящий, далекий, недоступный.

Как-никак, единственный человек из шести миллиардов, которого представители иной цивилизации приняли за идеальный, рафинированный образец землянина. Пока не поняли, что ошиблись.

Интересно, кого они взяли взамен?

Портал

Владимир Васильев Парламентеры

Лес вставал впереди — огромная темная стена на фоне близкого заката. Он начинался здесь, на границе людских земель, и простирался до самого океана на северо-западе. Дикий и древний, как сама вечность.

Кардиган поправил перевязь с оружием и обернулся — три мечника и два арбалетчика выжидающе глядели на него.

— Ну что? — сказал Кардиган почти весело. — Время! Двинули!

И первым зашагал к лесу.

Мечники и арбалетчики последовали за ним.

Приминая траву, отряд пересек плоский луг, обогнул одиноко торчащий в полуфарлонге от опушки холмик и вскоре вышел к кривоватой глубокой балке, которая вклинивалась в чащобу и сразу же терялась из виду. Кардигану как-то довелось спускаться в нее, поэтому он знал, что юго-западнее балка тянется вдоль холмика с противоположной от отряда стороны и в конечном итоге сваливается к речушке Лее. На северо-восток по балке никто не ходил. В смысле — из людей не ходил. Туда, где начинался лес, люди не суются.

Потому что в лесу живут эльфы.

К ним Кардиган и шел. И вел небольшой отряд. Впервые он вел отряд сам, а не шагал за предводителем.

Что ж… Все когда-нибудь случается в первый раз.

Старое кострище совсем рядом с опушкой все еще отлично просматривалось, а вот одно из двух бревен кто-то утащил. А возможно, просто сжег.

— Стоп! — скомандовал Кардиган. — Пришли!

Дорожные мешки тут же были сброшены с плеч; добыты мех с водой, холодная телятина и все еще теплый хлеб. До заката оставалось добрых полтора часа.

Кардиган присел на бревно, поправив неловко висящие при поясе мечи. Лес равномерно шумел на слабом ветерке. С жужжанием пролетел овод, повитал над шлемом и в конечном итоге примостился на сапог Кардигану.

«Дурень, — подумал Кардиган. — Сапог хоть и яловый, но крови ты там хрен сыщешь…»

Овод потыкался хоботком в сапог еще секунд двадцать, пришел, видимо, к аналогичным выводам и с жужжанием улетел к трапезничающим ратникам. Вскоре один из мечников звонко хлопнул ладонью по шее — скорее всего, этого хлопка овод не пережил.

Жуя телятину с хлебом и запивая обыкновеннейшей водой, Кардиган мысленно готовился к переговорам с эльфами. Как-то они пройдут сегодня, переговоры? Хотелось надеяться — удачно. Хотя что значит — удачно? Скорее всего, все сложится как обычно: эльфы вежливо откажутся от всех предложений, продлят, предварительно пообсуждав, торговые соглашения и снова канут в свой загадочный лес, куда людям путь однозначно заказан.

А уж в этом сомневаться не приходится: за последние пять лет люди совались в лес лишь дважды. Сначала беглый убийца Приум, удирающий от тюремной стражи Глабстенбурга, не нашел ничего лучше, нежели свернуть с северного тракта к лесу. Его труп эльфы-дозорные выбросили из кустов на опушке уже через два часа. Горло Приума прошивала одна стрела, а из правого глаза торчала другая. А недавно какие-то заезжие торговцы древесиной с южного побережья затеяли порубку чуть севернее деревни Шелест. Зачем им понадобился свежий, а не покупной лес — никто так и не узнал. Эльфы тогда потребовали отступные за десяток сваленных сосен и дубов, причем немалые. И пришлось платить, куда деваться…

До разговора с людьми эльфы снисходили только один раз в году: а именно в день ламмас, шестого августа по человеческому исчислению. В любой другой день можно было ожидать на опушке хоть до посинения — никого из эльфов увидеть все равно не удалось бы. Да и углубись в лес — тоже, скорее всего, не удалось бы увидеть. Тихий щелчок тетивы, короткий свист оперения — и привет… Стрела в глазу. Или в шее.

Впрочем, на людские земли эльфы в свою очередь не совались. Они вообще не выходили из леса, словно могли оставаться живыми только там, под сенью вековых деревьев.

Солнце постепенно утопало в ветвях. Близилось время сумерек.

Как обычно, появление эльфов люди прозевали. Вроде только что никого не было, и вдруг р-раз — к кострищу подходят четверо. Все высокие, стройные, длинноухие, укутанные в плащи. Двое несут короткое и с виду весьма тяжелое бревно, один охапку дров, а предводитель, которого Кардиган знал, — понятное дело, налегке. В волосах предводителя торчит длинное раскрашенное перо.

Старшего — во всех смыслах — эльфа звали Иланд.

Кардиган вскочил; его примеру невольно последовали ратники.

— Рад видеть посланника людей на кромке Леса, — негромко сказал Иланд.

Кардиган затеял было цветистое приветствие на нижнем сейдхе, но эльф почти сразу перебил его:

— Не трудись, молодой посланник, я в достаточной мере владею языком людей. Извини, что прервал.

Иланд подал знаки своим сородичам — принесенное бревно упокоилось напротив того, на котором только что сидел Кардиган, а между бревнами почти мгновенно запылал небольшой костерок.

— Присядем, — предложил Иланд и, поддернув плащ, опустился на бревно.

Присел и Кардиган.

— В прошлый раз ты был в свите парламентера, — задумчиво сказал Иланд. — А где достопочтенный мэтр Брокли?

— Достопочтенный мэтр Брокли теперь наместником в Глабстенбурге, — охотно сообщил Кардиган, и это было почти правдой. — Обязанности капитана парламентеров с недавних пор возложены на меня. Кардиган, к вашим услугам, саэдде Иланд!

Произнося это, Кардиган снова встал и поклонился, отступив, впрочем, от формальной церемонии — шляпы все равно не было, а размахивать шлемом было как-то неловко. Иланд ограничился тем оскалом, который у эльфов сходит за улыбку.

Кардигана всегда поражал этот эльфийский оскал — в общем выражении лица не менялось ничего (о глазах и говорить нечего), только губы чуть искривлялись, обнажая одинаковые мелкие зубы.

— Что ж… — сказал Иланд равнодушно. — Кардиган так Кардиган. Мэтр Брокли тоже недолго приходил сюда — всего восемнадцать лет.

— С чего начнем? — поинтересовался Кардиган.

— С торговли, — Иланд чуть склонил голову, отчего его остроконечные уши стали особенно заметны. — В этом году мы намерены закупить на треть больше муки и вдвое больше овощей.

Кардиган немедленно воспользовался предоставившейся возможностью:

— Саэдде Иланд, в очередной раз осмелюсь напомнить вам, что зерно и овощи проще выращивать самостоятельно, зерно потом молоть…

— Мы не станем ничего выращивать и, тем более, молоть, капитан, — прервал эльф. — Нас вполне устраивает мука и овощи, которые мы покупаем у вас. К тому же, для земледелия и устройства мельниц требуются свободные от Леса участки, а без особых причин уничтожать Лес не в наших правилах.

— Но ведь вы продаете нам древесину! — попытался затеять полемику Кардиган. — Значит, все равно вам приходится валить деревья.

— Но не все подряд и не на одном определенном пятачке, как это делают ваши недалекие кметы, — ответил эльф не задумываясь.

Кардиган вздохнул. Он уже хотел было еще разок извиниться за дурацкую выходку купцов с юга, но Иланд принялся перечислять поправки к торговому соглашению и пришлось скрупулезно записывать каждый пункт на свитке дрянной грязно-желтой бумаги.

Это было непростое занятие — Кардиган впопыхах сломал два пера и едва не опрокинул чернильницу.

Незаметно навалились душные летние сумерки — ветер к закату совершенно улегся. Налетело комарье, однако по какой-то неведомой причине около костра их не было совершенно и не дым был тому поводом: дрова, принесенные эльфами, горели вообще без дыма.

Пока предводители занимались соглашением, ратники Кардигана и дозорные-эльфы перекинулись лишь несколькими словами. Еще будучи в свите мэтра Брокли, Кардиган пытался разговорить кого-либо из эльфов-дозорных, но тщетно: на конкретные вопросы те отвечали односложно, а поверхностный треп вообще пропускали мимо ушей. В их миндалевидных оливкового цвета глазах Кардиган не мог прочесть ничего, кроме общего равнодушия с легкой примесью не то сочувствия, не то снисходительности.

Удивительного в сочувствии или снисходительности было немного: с точки зрения эльфа, любой человек — вроде бабочки-поденки. Сегодня есть, а завтра умрет от старости. Мэтр Брокли говорил, что Иланду больше полутора тысяч лет. И по меркам эльфов он еще отнюдь не стар — в самом расцвете, который, кстати говоря, тоже неизвестно сколько длится. Может, еще полторы тысячи лет, а, может, и втрое дольше.

Наконец разобрались с соглашениями. Пора было переходить к главному — с точки зрения Кардигана.

— Саэдде Иланд! — обратился к собеседнику капитан. — Поскольку торговые дела мы уладили, не премину в очередной раз сообщить, что жители Глабстенбурга, да и вообще люди, готовы оказать вашему народу любую вообразимую помощь. Возможно, мои суждения поверхностны, но, замкнувшись в тесном мирке леса и отрезав себя от остального мира, народ эльфов невольно застыл в развитии…

— Мой юный друг, — снова прервал Кардигана Иланд. — Мы с тобой общаемся впервые, поэтому я лучше повторю то, что говорил и мэтру Брокли, и его многочисленным предшественникам и, смею заверить, стану повторять всем, кто окажется на твоем месте в ближайшие сотни лет. Запоминай крепко, капитан Кардиган.

Первое. Не вам, людям, судить о развитии и застое, ибо видите вы лишь начало ваших дел и не представляете последствий их. Любая задетая травинка неминуемо бурей отзовется в будущем, но наблюдать это способны лишь мы, да еще гномы с востока, наверное.

Второе. Тесный мирок Леса во много раз огромнее, богаче и удивительнее земель, которые вы изуродовали плугами и телегами, и мы не собираемся предавать Лес той же участи, которая постигла равнины Этельваэрнэ. Равнины мы уступили вам. Но Лес не уступим.

Третье. С чего вы, люди, взяли, будто нам нужна помощь? Мы сотни лет прекрасно жили без вашей муки и без вашей капусты. Да, выпечка и свежий салат вкусны, но не они являются основой нашего бытия. Луки наши туги, стрелы наши остры и точны, а песни Леса звучат от ваших равнин до самого океана. Народ эльфов счастлив. Нам не нужны ваши телеги и ваши мельницы, потому что нам некуда их приспособить. Некуда и, главное, незачем.

И, наконец, четвертое. Если предположить, что народ эльфов когда-нибудь настолько ослабнет и выродится, что станет нуждаться в помощи людей, кто-нибудь из нас обязательно будет ждать капитана парламентеров на этом самом месте, пока помощь не придет. Ты понял, Кардиган?

Иланд не лгал: все это Кардиган действительно уже слышал. Даже не однажды: мэтр Брокли терпеливо и размеренно предлагал помощь замкнувшимся в лесу эльфам каждый год, и Иланд неизменно отвечал так же, как и сегодня, разве что покороче.

— Я понял, саэдде Иланд. И все же знайте: люди не враги вам. Возможно, мы заняли земли, некогда принадлежавшие вам, но ведь когда пришли мы, эльфы на равнине уже не жили. И если когда-нибудь наша помощь действительно понадобится, я заверяю вас: люди не замедлят ее оказать.

— Не сомневаюсь в этом, капитан, — кивнул эльф. Лицо его оставалось застывшим, как ритуальная маска. — До встречи через год.

— До встречи, саэдде Иланд! Не беспокойтесь, костер мы погасим.

— Лучше пусть это сделают мои следопыты, — проворчал Иланд, вставая.

Эльф-дозорный, тот самый, который принес дрова и занимался костром, быстро разбросал тлеющий «домик» носком кожаного мокасина, а потом без затей помочился на угли и отступил вслед за сородичами.

В лес, который эльфы всегда называли Лесом.

* * *

Углубившись в чащобу на обязательные пол-фарлонга, Иланд с отвращением выдернул из волос дурацкое перо. Сторожка дозорных виднелась в нескольких десятках шагов впереди.

— Как же мне все это надоело, кто бы знал! — вздохнул Иланд сокрушенно.

— Да знаем мы, знаем, — с готовностью отозвался Тойдаэн. — Но тебе хотя бы не приходится ежедневно упражняться с луком, будь он неладен.

— Зато мне приходится упражняться в пустопорожнем красноречии, — Иланд снова вздохнул. — К тому же я прекрасно знаю, как вы там упражняетесь с луками. В того психа, который пытался спрятаться в Лесу, вы стреляли четверть часа и ни разу не попали. Я даже знаю, кто его в конечном итоге пристрелил из импульсника и кто руками втыкал стрелы в глаз и в шею.

Тойдаэн дипломатично промолчал: Иланд действительно рассказал все как было. Человека-нарушителя действительно долго гоняли по кустам, пока всем это не надоело. В конце концов, с мертвеца ведь не спросишь, а высоким искусством некромантии владеют только маги из книжек.

— Который час? — осведомился Иланд сварливо.

— Полдевятого, — буркнули часы у него на запястье. — Секунды интересуют?

— Не интересуют…

У сторожки делегацию встречал Атормис, одетый не в архаичный плащ-невидимку, а в нормальный комбинезон и ботинки на липучках.

— Салют переговорщикам, — весело поприветствовал он четверку сородичей. — Хотите свежий анекдот?

И, не дожидаясь ответа, начал:

— Сидят в кабаке два гнома. Один говорит: никогда не думал, что эльфы такие тупые! Второй ему — это почему же? Да, понимаешь, — первый отвечает, — вчера один следопыт уронил плащ с дерева и найти не смог!

Иланд усмехнулся, а спутники его молодые так вообще радостно заржали в голос. Юмор был, конечно, специфический, но посмеяться, тем не менее, можно. Как представишь разгильдяя-дозорного, сосланного в следопыты за прогулы или опоздания, который в панике рыщет под деревом в поисках оброненного плаща-невидимки…

Н-да.

В сторожке эльфы переоделись, по очереди вымылись в душе, заодно послушав новости по трансляции. Атормис сжалился и приготовил на всех травяного чаю, а потом даже бутерброды в печке-индукционке разогрел.

— Что-то вы сегодня на взводе, саэдде Иланд, — заметил Атормис за чаем, хитро кося на шефа.

— Да утомили меня эти дикари, — пожаловался Иланд. — Ходят в кольчугах, с кое-как коваными железяками при поясе, а все туда же: помощь норовят оказать!

Атормис с готовностью хохотнул.

— Может, они от чистого сердца, — предположил Тойдаэн.

— Дружище, а что ты с их помощью делать станешь? — спросил Иланд с некоторым изумлением. — Ну, дадут они тебе чертеж дрянного арбалета на поганой бумаге. Ты что, от импульсника откажешься и побежишь строгать себе арбалет?

— На кой мне арбалет? — в свою очередь изумился Тойдаэн. — Просто мне людей по-честному жалко. Ни пожить они толком не успевают, ничего. И тем не менее предлагают помощь и нам, и гномам… Не такие уж они плохие, наверное.

— Да кто говорит, что плохие? — отмахнулся Иланд. — Они просто дикари. Помнится, лет восемьсот назад всплывал в универе проект набрать на обучение людей. Однако встало дело на разработке программы: никто из преподов не сумел втиснуть обязательный курс меньше чем в сто двадцать лет. На том и заглохло начинание…

— Н-да, — философски протянул Атормис. — Чудна природа. Кого только ни создала.

— Ладно, сидэ студенты! Хорош чаевничать, в город пора, мне еще отчет писать в магистратуру.

— Яволь, саэдде аспирант! — тут же вскочил Тойдаэн. — Атормис, вымоешь чашки, ладно? Не в службу, а в дружбу: мы и вправду опаздываем — у людей сегодня новый капитан приходил, Иланд ему минут пятнадцать лишних по ушам ездил…

* * *

Удалившись на обязательный фарлонг, Кардиган позволил себе стащить перевязь с ненавистными мечами-ковыряльниками.

Вот же дурацкие железки!

Капитан хотел снять еще и шлем, но было нечем: одной рукой Кардиган волочил мечи за перевязь, а во второй нес сумочку с письменными принадлежностями и исписанными свитками.

Тоже дурость. Толку с тех свитков, если всю беседу с эльфами Кардиган записал на диктофон? Однако приходилось изображать из себя каллиграфа, ибо — цель… Высокая и благая…

Вездеход сопровождения поджидал у здоровенного валуна, в незапамятные времена притащенного ледником. С некоторым злорадством Кардиган подумал, что ледник в здешних местах вряд ли помнят даже спесивые долгожители-эльфы. Леса-то тогда не было, сплошная тундра, аж до южных морей.

— Ну как? — живо поинтересовался у парламентеров водила, загодя высунувшийся из топового люка.

— Кверху каком, — буркнул Кардиган, с отвращением швыряя перевязь на броню.

— Значит, как обычно, — понял водила. — Уроды они, эти эльфы, доложу я вам!

— Но-но! — с показной строгостью приструнил водилу Кардиган. — Неча тут партнеров по контакту вербально чехвостить! Пожалел бы лучше бедолаг. Живут в лесу, лучины жгут, перья в волосах таскают. В плащах, небось, вшей — аж кишит. Ты вшей когда-нибудь видел, Марик?

— Не-а! — жизнерадостно помотал головой водила.

Мечники и арбалетчики стаскивали средневековую амуницию и вяло переругивались на предмет очередности в душ. Капитан переговорщиков по давней традиции в душ попадал после всех, ибо первым делом ему вменялось в обязанность связаться с институтским начальством по радио и доложить результаты переговоров.

Увы, ничего нового Кардиган доложить сегодня не мог. Поэтому радиосеанс прошел в целом уныло и протокольно, хотя решение эльфов увеличить закупки муки и овощей вызвало у институтских некоторое оживление.

Дав начальству отбой и выключив рацию, Кардиган облегченно вздохнул. В соседнем кресле неподвижно сидел Марик, почему-то задумчивый — обычно водила выглядел куда веселее.

— Чего нос повесил? — бросил ему Кардиган, попутно делая отметку в блокноте-наладоннике. — А?

— Да удивляюсь, — протянул Марик и встрепенулся, словно разбуженный воробей. — Странные они, эльфы. Ну почему не жить цивилизованно? Чего они за свой лес цепляются?

— Вот когда поймем, — назидательно произнес Кардиган, — тогда и растормошим их, наконец. Ибо сказано в инструкции: долг наш и обязанность вывести аборигенные народы из дикости к свету прогресса и видовому процветанию.

Кардиган умолк, в который раз попытавшись представить себе свет прогресса и покачал головой.

— Кто их только пишет, эти инструкции, — проворчал Марик, поворачиваясь к водительскому пульту. — Ну, что? К гномам? Нести свет прогресса и видовое процветание?

— К гномам, — подтвердил Кардиган. — Только не гони слишком, мне еще отчет писать в деканат. Как раз на часик.

— Ага, — радостно согласился Марик, мгновенно излечившийся от нехарактерной задумчивости, и мощно рванул с места.

Из душа послышался грохот и приглушенный мат, а из салона, где дожидались своей очереди остальные практиканты, — дружное беззлобное ржание.

«Цивилизаторы, блин, — подумал Кардиган уныло. — Сколько лет бьемся, а толку? Как жили эльфы в своем лесу со вшами в накидках, так и живут. Как сидели гномы у себя в стылых горах, как тесали камень топорами, так и тешут. Где ж мы прокалываемся, а?»

* * *

Зуммер у входа тихо прожужжал. Тьёрндаллен поднял взгляд от дисплея и выжидающе замер.

Двери бесшумно отворились, и перед главой гномов предстал один из заместителей, главный инженер проекта «Горн Сандерклиффа».

— Владыка! — начал было он, но Тьёрндаллен нетерпеливо прервал его:

— Без протокола, Даугмир.

Главный инженер кивнул и перешел на обычный дваррон:

— Спутник «Шесть» готов к запуску. Если все пройдет удачно и он выйдет на стабильную орбиту, рабочее разрешение системы глобального позиционирования достигнет десяти метров. Этого должно хватить — мы наконец-то рассмотрим, что же затеяли люди в столице.

— Да что люди могут затеять, — брезгливо проворчал Тьёрндаллен. — Очередную мега-конюшню, разве что. Меня, признаться, куда больше интересует, что затеяли эльфы на северо-западном побережье. Уж больно оно смахивает на достроечный пирс. Если у эльфов появятся авианосцы, сам знаешь…

Даугмир понимающе покивал.

— Хорошо! — Тьёрндаллен решительно хлопнул широкими, как лопаты, ладонями по столешнице. — Запуск я санкционирую, секретарь потом пришлет официальную директиву. Ты там начинай, а я пока внука проинструктирую: ему на аудиенцию с людьми-парламентариями идти, сурового кузнеца с молотком изображать. Как раз от них отделаемся к твоему докладу.

— Слушаюсь, Владыка! Прикажете идти?

— Погоди, — буркнул предводитель гномов.

Грузно встал с кресла, подошел к книжным полкам у стены, нашарил на одной из полок небольшой инфракрасный пульт. Ткнул в овальную кнопочку.

Посреди декоративной книжной полки отворился небольшой со вкусом отделанный бар. Тьёрндаллен молча взял пузатую бутылку, наполнил две рюмки и жестом подозвал Даугмира.

— За удачу! Я очень надеюсь на этот спутник, дружище. Не подведи.

— За удачу, учитель! Спутники — будущее нашего народа. Я прекрасно понимаю, как нам нужен шестой.

Зуммер у двери снова запел. Спустя пару секунд в кабинет Тьёрндаллена вошел молодой гном, как и все гномы, невысокий и коренастый. Он был одет в грубо выделанную куртку и обут в столь же грубые башмаки, а плащ, небрежно накинутый на плечи и скрепленный на груди фибулой с громадным изумрудом, был украшен старинной гномьей эмблемой — двумя скрещенными молотами на фоне языков пламени.

«Надо же, какое совпадение, — подумал Тьёрндаллен, одобрительно глядя на внука. — У людей капитан парламентеров сегодня тоже дебютирует. И только старая лиса Иланд держится на контакте уже хрен знает сколько лет. Ну, ничего! Запустим позиционирование в штатном режиме, и мир будет наш!

А люди — это ненадолго…»

Алексей Евтушенко Сквозь пелену

Непогода случилась внезапно.

Еще четверть часа назад вокруг был тихий, пронизанный лучами полуденного солнца, лес конца сентября. И вот уже налетел северный ветер, небо стало темно-сизым и опустилось до самых верхушек елей, где-то в отдалении, словно нехотя, заворочался гром, и хлынул тяжелый холодный дождь.

«Пятачок, ты взял зонтик?» — процитировал я вслух любимый мультик и рефлекторно огляделся в поисках укрытия.

Одни деревья. Вот и все укрытие. Не слишком надежное, прямо скажем.

Как бы в ответ на мой ищущий взгляд, небо вспорола молния, и гром обрушился так близко и резко, что я невольно присел.

Черт возьми, кажется, мой поход за опятами превращается в настоящее приключение. А как еще назвать серьезную грозу с проливным ледяным дождем в конце первого осеннего месяца? Да еще с учетом того, что до машины, оставленной мной на обочине лесной дороги, километра два, не меньше, а до ближайшего жилья, если я правильно помню карту, все пять.

Пожалуй, все-таки лучше вернуться к машине. Два километра по лесу — это около получаса ходьбы. Если идти быстро и знать направление. Возможно, я даже не успею промокнуть до нитки. Эх, говорила жена — возьми плащ-палатку. Не послушал. И кто из нас после этого глупец?

То, что я не просто глупец, а еще и глупец самоуверенный, стало ясно через те самые полчаса, по истечению которых я не вышел к своей машине. И даже к проселочной дороге, на которой она была оставлена. Не вышел я к ним и еще через десять минут. Зато родилось и постепенно окрепло подозрение, что я заблудился. На то, чтобы подозрение переросло в уверенность потребовалось добавочных четверть часа, в течение которых я таки вконец промок и начал замерзать. Правда гроза к этому времени закончилась, и дождь стих, но веселее в лесу не стало. Непонятно откуда наполз холодный туман. Поначалу не слишком густой, он становился с каждой минутой все плотнее, и вот я уже с трудом различал стволы деревьев в нескольких шагах от меня.

Нужно было срочно принять меры.

Я остановился под крепким молодым дубом, листву которого только-только тронула осень, сбросил с плеч рюкзак и достал из бокового кармана плоскую бутылку. Хороший глоток хорошего коньяка в создавшемся положении — это то, что нужно. И черт с ним с рулем. Все равно машину найти не могу.

Так.

А теперь — сигаретку и подумать, что делать дальше. Уж точно не паниковать — рано. На крайний случай со мной мобильник, и я всегда могу вызвать помощь.

А могу ли?

Я вытащил телефон и глянул на дисплей. Так и есть — связь отсутствует. Эх, и велика ж ты, Россия-матушка…

Все равно не паниковать. Чай не в глухой тайге, и наверняка еще до темноты выйду к какой-нибудь дороге или жилью. Главное — не ошибиться с направлением. Одного раза вполне достаточно. Ага, кажется, вон в той стороне туман редеет. И вроде бы там посветлее. Может, поляна, или просека. А то и вовсе опушка, за которой — поле и деревня. Сейчас попробуем определиться…

Бутылку — в рюкзак, окурок тщательно затушить, рюкзак — за спину. Мне кажется, или туман исчезает? Точно исчезает. Ползла тучка по небу, устала и опустилась на лес отдохнуть. Отдохнула и дальше поползла. Очень похоже. Но подобные явления нередки в горах. Здесь же, на равнине… Хотя сегодня меня трудно чем-либо удивить. Сначала гроза эта непонятная и внезапная, потом туман. Интересно, снег и метель будут?

Это и правда оказалась поляна. Даже, скорее, большая проплешина в лесу. Метров триста от края до края — не меньше. И точно посреди этого, свободного от леса, поросшего уже чуть пожухлой высокой травой, пространства стоял… Дом.

Именно так, с прописной буквы.

Я плохо разбираюсь в архитектуре, но больше всего это сооружение вызвало у меня ассоциации с французскими деревенскими усадьбами каких-то, давно прошедших, веков. А может, и не французскими, черт его знает, но точно европейскими.

В три этажа, сложенный из дикого камня, под красной черепичной крышей, из которой вырастали две солидные печные (или каминные?) трубы, с узкими высокими окнами и широкой деревянной галереей на уровне второго этажа. Плюс несколько разномастных пристроек по бокам. Каменных, и деревянных. Целое хозяйство, однако. И полное отсутствие забора или ограды вокруг, что характерно. Эдакое одинокое французское хозяйство прошлых веков посреди современного русского леса. Без ограды. Очень интересно. Тем более что никакие подъездные дороги и даже тропинки, ведущие к дому, в поле зрения не попадались.

Или я вышел с тыла, на зады, так сказать?

В любом случае, это было вожделенное человеческое жилье, и я побрел к нему по мокрой траве, очень надеясь, что если дом и охраняют какие-нибудь волкодавы, то они на привязи.

Ага, вот и дорога — неширокая колея в траве, уходящая в лес. Уже лучше. Теперь попробуем все-таки познакомиться с хозяевами. Может, чаем горячим напоят да обсушиться позволят. А то коньяк коньяком, но эдак и до простуды недалеко.

Таких собак я не видел даже на фотографиях.

Ростом мне по грудь, головастая, с короткой густой черной шерстью, она, не торопясь, шла мне навстречу, и по ее хвосту и медвежьей морде абсолютно нельзя было определить, что у нее на уме.

Я остановился, всем своим видом показывая, что у меня-то на уме ничего плохого нет. Зашел дорогу спросить. Нельзя разве? Если нельзя, дальше себе пойду, не вопрос.

Пес приблизился вплотную и обнюхал мою руку. От него самого пахло как-то странно, не по-собачьи. То ли сухим нагретым камнем, то ли и вовсе песком. И еще, кажется, морем. Совсем чуть-чуть. Йод и ветер.

— Ну, привет, — я решился подать голос. — Ты меня пропустишь, или как?

Пес едва заметно повел хвостом и посторонился, давая дорогу. Я прошел в глубь двора и невольно остановился.

Черт возьми, да это же самая настоящая коновязь, и возле нее неторопливо жует овес из торбы самый настоящий конь! Оседланный, между прочим. Серый в яблоках. И не просто оседланный — еще и две кожаные сумы, вон, приторочены по бокам и… Мама дорогая, — колчан со стрелами, чтоб мне коньяка больше не пить! И лук в специальном чехле. Даже отсюда видно, что лук не спортивный, а боевой, сработанный под старину. Хотя я, конечно, не специалист и могу ошибаться.

Это куда ж это я попал, ребята? Может, какая-то загородная база ролевиков? Их сейчас с каждым годом все больше и больше. Модное увлечение. А что, вполне может быть. Отстроили себе дом с целым хозяйством подальше от города и спокойно воссоздают милое сердцу европейское средневековье в русском лесу. Без лишнего шума и чужих любопытных глаз. Не бедные ролевики, ежели так. Земля тут не слишком дорогая, надо думать. Но отгрохать такой домину… Впрочем, были бы руки и желание. Ролевики народ дружный и работящий, а уж энтузиазма им и вовсе не занимать. А почему нет? Вода тут есть — вон колодец-журавль посреди двора, и подъездную дорогу я тоже видел. Что же касается леса для строительства и дров для печки-камина, то этого добра вокруг навалом.

Найдя для себя более-менее приемлемое объяснение, я пересек двор, поднялся на веранду (круглый стол, два крепких табурета, кресло-качалка) и постучал в дверь тяжелым железным кольцом, специально ввинченном в дерево для этих целей.

— Открыто! — послышался из глубины дома чей-то басовитый мужской голос.

Что ж, открыто, значит, открыто.

Я потянул на себя массивную дверь и шагнул через порог.

В обширной прихожей было пусто.

— Эй, хозяева! — позвал я. — Есть кто дома?

— Заходи, путник! — весело пригласил тот же голос. — Хозяин отлучился, но скоро обещался быть.

Путник, значит. А хозяин обещался быть. Ну-ну.

Я с сомнением окинул взглядом свои ботинки. Да, мокрые, но, вроде, не очень грязные. Ладно, тапочек все равно никто не предлагает… Европа, значит, Европа.

Гостиная меня не разочаровала. Пылающий камин, мощные тяжелые стулья с высокими спинками вокруг обширного круглого (Артур?) стола, по стенам — гобелены с видами старинных замков и сценами охоты и холодное оружие.

Но главное — это человек, сидящий за столом.

Широкий в плечах, лет примерно сорока, чернобородый и черноволосый, был он облачен в самую настоящую кольчугу, держал в руке серебряный по виду кубок и смотрел на меня яркими синими глазами. Перед ним на столе высился немалого объема глиняный жбан, и стояла глиняная же миска с толсто нарезанными кусками сыра. Рядом лежали куполообразный железный шлем с навершием и меч в ножнах.

Опаньки, подумал я, мучительно пытаясь идентифицировать век и страну, а вот и рыцарь. Или богатырь. Черт их разберет…

— Приветствую тебя, незнакомец! — воскликнул синеглазый бородач. — Ты, вижу, промок под холодным дождем. Присаживайся ближе к огню, обсушись и выпей со мной вина. А то мне одному, правду говоря, пить скучно.

— Здравствуйте, — чуть поклонился я. — Меня зовут Сергей.

— Благородное имя, — оценил он, поднялся и протянул руку. — Дьедоннэ.

«Богом данный» перевел я про себя. Или, по-нашему, Богдан. Все-таки под средневековых французов косят ребятки. Хотя говорят по-русски, ясное дело.

Рука у Дьедоннэ оказалась крепкой и мозолистой. Я постарался ответить не менее мужественным рукопожатием, сбросил рюкзак на пол и присел на стул спиной к камину, ощущая спиной тепло живого огня. Откуда не возьмись, на столе возник еще один кубок, и «француз» наполнил его из жбана-кувшина красным вином.

— За добрую встречу в пути! — провозгласил он.

— За знакомство, — поддержал я.

Мы чокнулись.

«Очень неплохое вино», — отметил я про себя и уж примерился было задать вопрос по поводу своего местонахождения, как на деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, послышался легкий шум шагов, и приятный девичий голос произнес:

— Доброго дня! А мне нальешь вина, Дьедоннэ? Право, ожидание затягивается, и я боюсь окончательно заскучать.

— Здравствуйте, — я обернулся и невольно поднялся со стула.

Хорошее платье на красивой женщине всегда производит волнующее впечатление. Равно, как и красивая женщина в хорошем платье. Особенно в наш век сплошных джинсов и прочих штанов.

Здесь же и платье, и женщина были выше любых похвал. Нет, поймите меня правильно, я очень люблю свою жену и верен ей, но влюбиться с первого взгляда минут, эдак, на двадцать-тридцать вполне способен. Что, видимо, свидетельствует о моей цельной, но в меру романтической натуре.

— Почту за честь, Ваше Высочество, — поклонился Дьедоннэ. — Позвольте вам представить… Шевалье Сергей, если я правильно понял. Сергей, перед вами Ее Высочество принцесса Бланка.

Принцесса — ладно. Но шевалье?! Впрочем, в чужой монастырь со своим уставом, как известно, лучше не лезть. Опять же, почему бы и не побыть шевалье? Вполне милая игра, мне даже нравится.

Кажется, Бланка означает — по-испански «белая», неуверенно припомнил я, склоняясь к грациозно протянутой руке для поцелуя и отчаянно надеясь, что получается у меня это вполне естественно:

— К вашим услугам, принцесса.

Вот же, елки зеленые, — игра игрой, но, пожалуй, долго я в этой роли не продержусь. Надоест. Да и неплохо бы машину найти, если честно, и вернуться на ней домой. Времени у меня не так много. Спрошу-ка я напрямую…

Но спросить я не успел.

Дьедоннэ как раз учтиво отодвигал стул, чтобы, как подобает, усадить принцессу Бланку, когда во дворе раздался отчаянный собачий рык, переходящий в визг, затем кто-то громко выкрикнул то ли незнакомое имя, то ли неразборчивое ругательство, и наружные двери распахнулись от мощного рывка.

Я так и не понял, как у Дьедоннэ это получилось.

Вот только что он, сдвинув черные брови к переносице и крепко ухватившись за высокую резную спинку стула, глядит в глубь прихожей, а уже в следующую секунду Бланка вместе со стулом отброшена за его спину, на голове — шлем, а в правой руке недобро блестит, покинувший ножны, меч.

Сантиметров шестьдесят, прикидываю я машинально длину клинка, а то и все семьдесят. И кромка, на вид, отменно заточена. Но что это значит? Опять игры? Что-то крутовато. Как бы не заиграться…

В гостиную уверенно вошли четверо. У двоих — топоры, двое с обнаженными мечами. Круглые, в пятнах ржавчины и вмятинах, шлемы надвинуты на брови. Все четверо ниже меня или Дьедоннэ чуть ли не на голову, но плечи, покрытые кожаными куртками со стальными нашлепками, достаточно широки, чтобы понять — эти люди обладают недюжинной силой. И готовы пустить ее в ход немедленно.

Что и было продемонстрировано.

Шедший впереди, кривоногий и длиннорукий, с ходу вскочил на стол, будто это была всего лишь невысокая ступенька и молча нанес страшный удар мечом сверху, целя Дьедоннэ в голову.

Но мой, облаченный в кольчугу, знакомец оказался парень не промах. Я и глазом моргнуть не успел, как удар был отбит, а нападавший рухнул на стол, словно подрубленный. Точнее, он и был подрублен в прямом смысле слова — меч Дьедоннэ отсек ему правую ногу по колено.

Крик боли хлынул из глотки, кровь — из раны. Вдребезги разлетелся жбан, и красное вино смешалось на столе с кровью…

Дальнейшее помню отрывочно.

Вот я хватаю стул, прикрываюсь им, будто щитом, но боевой топор разносит его на куски. И тут же во вражье горло по рукоять вонзается кинжал, пущенный меткой рукой принцессы Бланки. Противник хрипит и валится на пол, я подхватываю его топор (тяжелый, черт!) и рублю наотмашь, не целясь, лишь бы не дать опомниться ни себе, ни врагу. Сталь звенит о сталь, теперь уже я защищаюсь, отступаю к камину…

Вряд ли бы я уцелел, не окажись Дьедоннэ таким умелым бойцом. Умелым и безжалостным. Во всяком случае, голову моему противнику он практически снес с плеч одним ударом своего меча, нанеся его сзади и сверху — в прыжке со стола. Когда и как он успел расправиться еще с одним, я не заметил, но факт оставался фактом — воевать уже было не с кем.

— Все? — осведомился он, оглядывая, залитую кровью, гостиную.

Глотая воздух, я тяжело оперся на топор. Слова не шли наружу.

— Четверо! — фыркнула Бланка. — Дьедоннэ, по-моему, нас ни в грош не ставят. Вот что значит не напоминать о себе. Забыли, сволочи, с кем дело имеют.

— Не так уж и мало, Ваше Высочество, — заметил Дьедоннэ, тщательно вытирая меч о штаны ближайшего трупа и пряча клинок в ножны. — Если бы не помощь Сергея… Благодарю, — он протянул мне руку. — Выручили. Очень вовремя. Один я мог и не справиться.

— Н-не за что, — я машинально ответил на рукопожатие и понял, что уже могу говорить. — На самом деле все решил точный бросок принцессы. Иначе меня бы рассекли пополам. Спасибо, Ваше Высочество, я перед вами в долгу.

— Пустяки! — отмахнулась Бланка. — Мне, конечно, нравится, когда мужчины находятся передо мной в долгу, но не в ущерб справедливости.

Тут до меня как-то сразу, волной, дошло-докатилось, что я только что дрался неизвестно с кем не на жизнь, а на смерть, и драка эта в самом деле закончилась четырьмя смертями. Ясно, что мы защищались, но все-таки… Мама родная, во что же это я вляпался?

Кувшин разбит. Ладно.

Я поднял с пола рюкзак, достал бутылку и протянул ее Дьедоннэ.

— Коньяк.

— Спасибо, не помешает, — кивнул он. — Ваше Высочество, вы как?

— Давай, — Бланка взяла бутылку, глотнула и вернула обратно. — Ф-фух. Слишком крепко, спасибо.

— Так ведь коньяк, — одобрительно заметил Дьедоннэ и приложился к горлышку.

— Кто они? — спросил я. — И что теперь нам делать?

— Йоррги, — выдохнул Дьедоннэ. — Очень странно. Обычно в Межмирье они не суются — знают, что территория нейтральна, и за подобные фокусы кое-кто может на них очень сильно обидеться.

— Значит, цена оказалась такой, что они посчитали риск оправданным, — сказала Бланка. — Надо уходить, Дьедоннэ. Через десять минут тела исчезнут, и наши враги поймут, что мы живы и на свободе. И тогда…

— Да, — кивнул «француз». — Уходим. И чем скорее, тем лучше.

— Как это — исчезнут? — не понял я. — И куда вы собрались уходить?

— Ну, это ведь Межмирье, — снисходительно пояснил Дьедоннэ. — Мертвецы отсюда всегда возвращаются к себе домой. Так уж заведено.

— Вы здесь впервые, что ли, Сергей? — осведомилась Бланка. Она уже успела накинуть на плечи, невесть откуда взявшийся дорожный плащ и натянуть высокие — по локоть — перчатки, и я понял, что мои странные знакомые действительно сейчас уйдут и оставят меня наедине с четырьмя окровавленными трупами.

— Да. Честно говоря, я не понимаю, что происходит. Я ведь только хотел узнать дорогу и…

— Вы ее узнаете, — успокаивающе дотронулась до моей руки принцесса. — Обещаю. Нужно только несколько минут подождать. Ты готов, Дьедоннэ?

— Готов, Ваше Высочество.

— Тогда пошли. Прощайте, Сергей. Может быть, мы еще встретимся. Но в любом случае — спасибо.

— Э-э…

— Счастливо, друг! — Дьедоннэ хлопнул меня по плечу. — Извини, но нам и правда нужно бежать, если мы дорожим жизнью. А мы ею дорожим.

— Черт возьми, я тоже! — вырвалось у меня.

— Тебе ничего не угрожает, — обернулся на пороге Дьедоннэ. — Жди. Хозяин скоро придет. Расскажешь ему все.

Происходящее настолько не стыковалось с привычной реальностью, что на какое-то время я впал в ступор, а когда пришел в себя и выскочил на крыльцо, Дьедоннэ с принцессой Бланкой и след простыл. Исчез также и серый в яблоках конь. Не было видно и собаки-великана. Может быть, убежала? Хорошо бы, потому что могли и убить. Слышен ведь был собачий визг, слышен. И где, наконец, хозяин этого страннейшего места? Положеньице, нечего сказать.

Я вознамерился было спуститься с крыльца и осмотреть двор, как слева, из-за каменной хозяйственной пристройки, появился человек в длиннополом плаще с капюшоном и неторопливым шагом направился ко мне. В левой руке человек держал что-то вроде посоха, в правой — обычную плетеную корзину для грибов и ягод. Рядом с ним, поджимая заднюю лапу, ковылял уже знакомый мне гигантский пес…


… Такой малины я не едал и в детстве, в котором, как известно, и солнце было ярче, и небо выше. Крупная, пахучая, алая — она таяла во рту, оставляя после себя долгий восхитительный вкус.

Я с сомнением перевел взгляд с пустой тарелки на корзину и вздохнул.

— Ешь, ешь, — усмехнулся в седые усы хозяин. — Еще насобираю, здесь ягод полно. И ягод, и грибов, и зверя непуганого. Межмирье, одно слово. Человек здесь гость редкий.

— Конец сентября, вроде — сказал я. — Откуда малина?

— Кому конец сентября, а кому полное лето, — подмигнул он и рассмеялся. — Не обращай внимания. Здесь времена года — вещь условная. Значит, говоришь, сначала пелена тумана упала, а потом ты сюда, на мою поляну вышел?

— Да, — кивнул я, накладывая себе в тарелку еще малины. — И встретил здесь человека по имени Дьедоннэ и принцессу Бланку. Потом была драка с этими…

— Йорргами, — подсказал хозяин. — И не драка, а самый настоящий бой. Вы молодцы, не растерялись и дали достойный отпор. А йоррги совсем обнаглели. Займусь этим немедленно.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но смею напомнить, что я так до сих пор и не знаю, где нахожусь. Да и трупы… Как это может быть, что они сами исчезли без следа?

— Ты уверен, что хочешь это знать?

— Насчет трупов?

— Трупы — ерунда. Не стоят затраченного на них любопытства, поверь. Узнать насчет места, в котором ты находишься, разумеется.

Я задумался. В вопросе седоусого хозяина дома, смутно напоминающего мне какого-то известного (еще бы вспомнить, кого именно!) актера кино таился явный подвох. Впрочем, где наша не пропадала. Особенно после сегодняшних приключений.

— Уверен.

— Тогда пошли.

Мы пересекли двор, достигли опушки и, по едва заметной тропинке, вошли в лес. Почему-то я ничуть не удивился, когда невесть откуда снова взялся густой туман, выйдя из которого через некоторое время, мы снова оказались на опушке леса. Но это была уже совсем иная опушка совсем иного леса. Эти деревья… Больше всего они напоминали секвойи. Если, конечно, я правильно помню, как выглядят секвойи.

— Смотри, — посторонился хозяин.

Я шагнул вперед и оторопел.

Обрывистый склон передо мной уходил вниз метров на четыреста и отсюда, с высоты, открывался вид, которого просто не могло быть в той части России, где я гулял каких-то пару часов назад.

Это была долина реки, простиравшаяся на десятки километров — до синих далеких гор на горизонте. Сама река, если я правильно определился со сторонами света, несла свои, сверкающие под солнцем воды, с северо-запада на юго-восток и, как мне показалось, шириной была с наш Дон в его среднем течении. Вдоль правого берега реки вилась мощеная дорога, где был хорошо различим отряд всадников на рысях — в два десятка лошадей, никак не меньше. Копья и щиты, шлемы и кольчуги. А вон и город, в который они направляются.

Ров с водой, подъемный мост, крепостная стена, мощные башни, шпили и купола, крутые черепичные крыши, цитадель на холме. Все, как положено.

— Что это? — обернулся я к своему спутнику. — Мираж? Фантом? Голограмма?

— Все настоящее, — заверил хозяин. — Хочешь туда?

— Зачем?

— Не знаю, тебе виднее. Просто так люди с твоей стороны в Межмирье не оказываются. Должна быть серьезная причина. Не всегда, впрочем, осознанная. Ладно, некогда мне с тобой возиться. Давай, выбирай скорее.

— Что выбирать? — не понял я.

— Идешь туда, — он показал головой в сторону города, — или возвращаешься к себе.

— Туда… — я еще раз из-под ладони оглядел волшебную долину. — Красиво, не спорю. А что мне там делать?

— Этого я не знаю, — сказал мой провожатый и скороговоркой добавил. — Работать и сражаться, любить и ненавидеть, жить и умирать — тебе выбирать. Это стандартная формула, я обязан ее донести до каждого, кто приходит сюда с твоей стороны.

— И многие приходят?

— Не ты первый, не ты и последний, — уклончиво заметил хозяин.

— А с этой стороны на мою кто-нибудь переходит? — догадался я спросить.

— Бывает, — усмехнулся он. — Но вообще-то здесь не справочное бюро и не туристическая фирма. На все вопросы можно получить ответы только там, внизу. Или не получить.

— А…

— Обратной дороги не будет. И шанса попробовать еще разок, скорее всего, тоже.

— Скорее всего?

— Теоретически все возможно, конечно. Но за те два с лишним века, что я здесь смотрителем, такого не случалось. Или туда или обратно. Третьего не дано. Думай. У тебя осталось ровно четыре минуты.

— Почему только четыре?

— Уже три минуты пятьдесят пять секунд.

Я вспомнил, как долго может тянуться трехминутный раунд на боксерском ринге, и задумался. Было уже ясно, что это не сон и не бред воспаленного воображения. Я действительно каким-то невероятным образом соприкоснулся с неведомым и невероятным, возможно, даже сказочным миром. И теперь у меня есть шанс в этом мире остаться и попробовать, как это — начать жизнь заново. Что он сказал? Работать и сражаться, любить и ненавидеть, жить и умирать — мне выбирать. Да. Но разве я не работал и не сражался там, у себя?! Пусть работа не всегда приносила успех, и не все сражения заканчивались победой, но еще, как говорится, не вечер. Заманчиво, конечно, продолжить знакомство с настоящей принцессой, но дома ждет меня жена, которая, положа руку на сердце, ничуть не хуже любой особы королевской крови. И даже лучше. Потому что роднее. О друзьях, родителях и прочих близких я уже и не говорю.

Но.

Вот именно.

Другого такого шанса больше не будет. Никогда. Страшное это слово — «никогда». Обессиливает и полностью отнимает и так не слишком великий запас оптимизма. Черт, что же делать? Жажда приключений и романтики толкает вниз. Долг, здравый смысл и любовь велят отступиться.

— Н-ну? — повернул ко мне лицо мой спутник. — Твое время кончилось.

— Остаюсь, — нехотя выдавил я из себя. — И рад бы в рай, да грехи…

Договорить фразу было некому. Исчезли обрыв, долина реки и сказочный город. Я стоял в кустах не слишком густого малинника, в котором давно не осталось ни единой ягодки, а впереди, за стволами берез и елей, виднелась проселочная дорога и моя машина на ней. Волшебное приключение закончилось, пора было возвращаться в реальность.


— Что-то ты какой-то не такой, — заметила жена за ужином.

— То есть?

— Задумчивый, — пояснила она. — Уезжал веселый, вернулся молчаливый. Это настораживает. Случилось чего?

— Нет, — сказал я. — Ничего не случилось. Все хорошо. Просто, наверное, это осенний лес на меня так подействовал.

— Настроил на философский лад?

— Что-то в этом роде.

— Ну-ну. Я думаю, это оттого, что ты грибов не нашел. Когда мужик с добычей, ему никакой философии не надо.

Я засмеялся, усадил любимую на колени и крепко поцеловал в губы.

— Ух ты! — сказала жена. — Мне понравилось. Бог с ними, с грибами, дорогой. Давай еще?

— Давай, — согласился я и на руках отнес ее в комнату.


Все последующие выходные дни на протяжении месяца я ездил за опятами, как на работу. Один раз брал с собой жену, но она у меня истинная горожанка и не слишком любит лес во всех его ипостасях, а потому только на один раз и согласилась. Надо ли говорить, что ни с какими странными явлениями вроде осенней грозы или внезапного тумана посреди солнечного дня я больше не сталкивался? И, разумеется, никто из попадавшихся мне местных грибников из ближайших деревень слыхом не слыхивал ни о какой поляне в лесу с каменным домом под черепичной крышей.

А потом зарядили скучные ноябрьские дожди, которые окончательно помогли мне осознать тот факт, что выбор действительно состоялся. Окончательно и бесповоротно.

С той осени прошло уже два года. У меня родилась дочь, и я считаю себя очень счастливым человеком. И лишь иногда, во сне, опять стою на лесистом обрыве, а подо мной, внизу, — река, дорога, город за крепостной стеной и синие горы на горизонте. И нужно делать выбор. Тогда я заставляю себя проснуться, тихонько, чтобы не разбудить жену, встаю с постели, иду на кухню и там курю, в сотый раз повторяя про себя, что поступил так, как должно было поступить.

Пару недель назад жена вышла на кухню вслед за мной и, в конце концов, я слово за слово рассказал ей все, что случилось тогда со мной в сентябрьском лесу.

— Это до сих пор тебя мучает? — спросила она. — Бедненький. Надо было сразу мне рассказать. Дурные вы, мужики, иногда бываете — слов нет. Я ведь тебя любого люблю, а ты все боишься показаться слабым и растерянным. Глупо.

— Наверное, — сказал я. — Извини.

— Знаешь, по-моему, тебе надо об этом написать, — сказала жена.

— Как это? — не понял я.

— Очень просто. Словами. Попробуй написать рассказ.

— Ты шутишь?

— Нисколько. Попробуй. Я уверена, что у тебя получится.

— И… что потом?

— Не знаю. Может быть тебе станет легче. К тому же рассказ можно опубликовать и получить гонорар.

— А деньги пропить! — включился я в игру.

— Частично, — уточнила жена. — А на остальное купить мне фен. Старый уже на последнем издыхании.

Мы поговорили еще немного на данную тему, а затем пошли спать.

Наутро была суббота и после обеда, разобравшись с мелкими хозяйственными делами и погуляв с дочкой, я присел к компьютеру. Ночные слова жены не шли из головы.

Эх, была не была!

Я украдкой оглянулся через плечо, тут же этого устыдился, создал «вордовский» файл, подумал немного и написал: «Сквозь пелену». Затем нажал «enter» и с новой строки начал: «Непогода случилась внезапно. Еще четверть часа назад…»

Андрей Егоров Портал

В квартире Петра Ильича Лавкина открылся портал. С этой секунды спокойная жизнь для него закончилась навсегда…


Громадная серебристая арка упиралась острым навершием в недавно побеленный потолок. Увидев портал впервые, Петр Ильич чуть в обморок не грохнулся. Не сказать, чтобы он был человеком впечатлительным, скорее наоборот — слабовосприимчивым (даже кино не смотрел), но подобный обелиск в собственной кухне даже апатичного меланхолика наделит на время холерическим темпераментом. К тому же, чертова арка вся сверкала, как новогодняя ель, от чего на бледных стенах восьмиметровой кухоньки плясали яркие сполохи.

Лавкин приходил в себя медленно: отпустил сердце — а ведь раньше никогда не беспокоило, и, наконец, сумел вдохнуть.

Стоило Петру Ильичу прийти в норму, и его обуяло неуместное любопытство. Он потянулся к странной арке, будто младенец к красивой игрушке, но тут же отдернул руку — зрелый опыт брал свое, вовремя пришло на ум — а вдруг эта штука под током, с виду очень похоже.

Петр Ильич поспешил в кладовую, где у него, как у всякого рачительного хозяина, хранилось множество полезных вещей. Резиновая перчатка многоразового использования, выпущенная еще при Горбачеве, должна была, по мысли Лавкина, уберечь его от беды.

Несмотря на диэлектрик, он исследовал странный предмет не без опасений. Однако ничего страшного не случилось. На ощупь поверхность арки была гладкой и холодной, словно ее высекли из мрамора. Она и внешне немного походила на этот благородный материал. Только прежде такого странного мрамора Петру Ильичу видеть не приходилось. Он представил себе обширное кладбище, сияющее ровными рядами ярких надгробий, и торопливо перекрестился — настолько чудовищным было видение.

Дабы скорее развеять кошмар, Лавкин, забыв об опасностях электричества, пнул арку обутой в меховой тапочек ногой. Затем попытался завалить неуместный памятник на бок, но ничего не вышло. Арка напоминала скалистый уступ — такой же твердый и необоримый. В дело пошли вилки, ножи, отвертки, гаечные и разводные ключи.

Лавкин в ярости собирался треснуть по арке молотком. Но случился неожиданный конфуз… Из портала, прямо под занесенный инструмент, шагнул незнакомец. Еще немного — и получил бы прямо по лбу. Отряхивая пыльный плащ, пришелец деловито осматривался.

Петр Ильич так опешил от этого явления черт-его-знает-кого народу, что долгое время не мог выдавить ни слова. А когда пришел в себя, гость уже направлялся вглубь квартиры.

— Куда?! — метнулся за ним Лавкин, ощущая праведный хозяйский гнев. — Ты кто, ваще, такой?!

Но в прихожей никого не оказалось. Незнакомец таинственным образом дематериализовался, чем привел Петра Ильича в состояние глубокой растерянности.

На деревянных ногах, прямой, как шпала, он проследовал в комнату и рухнул в кресло, размышляя о том, что где-то в его мозгу, прежде таком здоровом, должно быть, пролегла глубокая трещина.


Следом за первым визитом последовали другие. Пришельцы вели себя вызывающе нагло. Хозяина квартиры игнорировали напрочь — то ли не слышали его возмущенные крики, то ли просто не обращали на него внимания. Но топали, словно каменные гости — и днем, и ночью. Их было немного — двое-трое ежедневно. Они приходили и уходили из квартиры Петра Ильича поздними пассажирами подземки, направляясь через пустынный вестибюль, мимо бабушки-Лавкина, сидящего в железной будке.

Чаще других туда-сюда шастал один — невысокого роста в кожаной куртке странного покроя и сапогах выше колен. Ноздри крупного горбатого носа раздувались, словно этот тип все время принюхивался. На поясе у него болтался длинный опасный кинжал.

«С таким ножичком в милицию загребут за милую душу», — думал Лавкин. Милицию он уважал и боялся — по молодости лет заимел кое-какой опыт, едва не угодив в колонию за кражу бутылки с портвейном. Из-за этого скорбного биографического факта он сразу и решительно отмел всякое желание обратиться в компетентные органы.

«Еще решат, будто это я устроил этакое безобразие», — размышлял Петр Ильич, — и привлекут за содержание притона. Или какую другую статью пришьют. С них станется».

Было и другое соображение. Петр Ильич не без оснований опасался, что расскажи он кому-нибудь о том, что у него в квартире появилась сияющая арка, откуда то и дело лезут странные незнакомцы, и его сразу передадут в руки специальным докторам — любителям одеть совершенно нормального человека в смирительную рубашку. В желтый дом Петр Ильич очень не хотел. Он желал и дальше жить в своей типовой однокомнатной квартире, чинить краны и устанавливать вентили. Лавкин работал сантехником на участке Стрешнево-Товарное. И иного существования для себя не чаял.


Между тем, «этакое безобразие» продолжалось. Негодование Петра Ильича со временем сменилось крайним раздражением. Пару раз, впав в состояние, близкое к истерике, он пытался даже задержать незваных гостей.

Кинулся лохматому и тощему замухрышке наперерез:

— Не пущу!

Но тот на крик не отреагировал, а решительно прошагал сквозь Петра Ильича. Лавкин ощутил слабый толчок в грудь, обернулся и с удивлением понял, что визитер уже у него за спиной.

Тут Петру Ильичу стало очень страшно. Если гости способны на такие фокусы, значит они не совсем люди. Точнее — совсем не люди. А может, он стал жертвой банды гипнотизеров? Значит, все же, придется обратиться в милицию? А вдруг милиция сочтет, что он один из них? Из темного будущего выплыли заголовки газет: «Арестован Петр Ильич Лавкин — бандит-гипнотизер». Какая статья предусмотрена за гипнотизерство?


Напуганный мрачной перспективой, некоторое время Петр Ильич ничего не предпринимал, ограничиваясь набором грязных ругательств в адрес визитеров. Потом терпение его иссякло, и он попытался схватить очередного гостя за плечо, но пальцы поймали лишь густой воздух. Визитер с неудовольствием потрогал то место, где только что была рука Петра Ильича, сверкнул кроваво глазами, и пошел дальше — к выходу из квартиры. За плечом растянулся дымный след, какой оставляет церковное кадило.

Хозяин проклятой квартиры понял, что имеет дело с потусторонними силами. К этому времени у него уже начал формироваться план избавления от кошмара.


— И что вы предлагаете мне сделать с порталом? — поинтересовался колдун, найденный Петром Ильичем по газете бесплатных объявлений. Вид у чародея был совсем дряхлый. Про таких говорят — на ладан дышит. А вот глаза светились, как у молодого.

— Как вы сказали? — поинтересовался Лавкин.

— Что с порталом делать, говорю?!

— Ага, так значит это — портал?

— Что же еще, — колдун коснулся арки подагрическими пальцами. — Действующий.

— Уберите, — попросил Петр Ильич.

— Совсем?

— Да. К чертям собачьим. Они же только и делают, что туда-сюда шастают. Вконец достали, черти.

— Черти?! — насторожился колдун.

— Да кто их разберет. С виду, как люди. Но сволочи, каких мало! На меня — ноль внимания. Как будто… — Лавкин замялся и добавил невпопад: — Я не лучший мастер в Стрешнево. Стали бы меня держать.

— Дорого обойдется, — предупредил колдун с интонацией опытного лавочника.

— Сколько?

— Недешево.

— Конкретнее…

— Очень недешево.

— Не томи, дедуля! — потребовал Лавкин ядовито — тоном человека, доведенного до белого каления и потому способного на все.

— Тысячу долларов. И не центом меньше! — объявил колдун.

Петр Ильич вытаращил глаза.

— Тыща?! За раз?

— Не зараз, а американских долларов. И на меньшее не согласен. Тут же филигранная работа. Кое-какие компоненты для зелий придется прикупить. А они нынче недешевы.

— Черт с тобой, — решился Петр Ильич, — только я хочу быть уверен, что избавлюсь от этой штуки.

— Что это ты, сынок, все время чертыхаешься?! — сварливо заметил колдун. — Гляди, явится к тебе настоящий черт, тогда поздно будет. Денежки вперед…


Чародей оказался настоящим. Помог. Правда, портал схлопнулся с таким грохотом и канонадой, что недавно отремонтированная кухонька превратилась в руины. С черного потолка свисали остатки расколотой люстры, мятый холодильник лежал на боку, на обгорелый линолеум медленно опускались крупные хлопья пепла, а из раскуроченной мойки фонтаном хлестала вода.

Лавкин поспешил перекрыть стояк. Вернулся сияющий, с разводным ключом в руке. Несмотря на разруху, он испытывал острое удовлетворение.

Старичок-колдун отсалютовал молодецки, попрощался и заковылял к выходу. Петр Ильич направился следом.

— А если портал того… по новой.

— Это вряд ли, — отрезал колдун. — А впрочем, — он помялся и неожиданно сделал признание: — Кто его знает. Ведь все по наитию, сынок. Сферы-то темные. Ничегошеньки о них не известно… Ну, — он замер на пороге, глянул по-отечески на Лавкина из-под густых бровей, — удачи тебе, сынок.


Они вернулись ближе к вечеру. Лавкин злорадно потирал руки, наблюдая, как троица гостей недоуменно топчется на изуродованной кухне. Первым пришел маленький и носатый, с новым бронзовым кинжалом, за ним последовали еще двое — статный незнакомец в кожаном плаще и тот, у которого на голове словно свили птичье гнездо. Вооружение его составляли два кривых ножа, заткнутые за пояс.

— Что, съели, поганцы?! — поинтересовался Петр Ильич. Он настолько привык к тому, что на него не обращают внимания, что ругал незнакомцев напропалую, не опасаясь, что они пустят оружие в ход.

И в этот раз крики хозяина квартиры не произвели на гостей никакого впечатления.

— Что будем делать, Гвидо? — спросил лохматый заморыш.

— Не знаю, — тот, кого называли Гвидо, пребывал в задумчивости, — придется ждать, пока Орлок откроет новый портал. Похоже, мы застряли в этом измерении.

— Ждать придется долго, — отозвался маленький и носатый.

— Лет семьсот, не меньше, — подтвердил Гвидо. — Но по сравнению с вечностью — это сущие пустяки. Полагаю, — он по-хозяйски оглядел кухню, — мы останемся здесь, в этом убогом обиталище.

— Как это?!! — заорал Петр Ильич, не поверив собственным ушам.

— Вы, братья, займете дальнюю комнату. А я… ну, что же, я неприхотлив. И вполне могу поселиться прямо здесь, — Он снял плащ, швырнул на пол и улегся сверху, сообщив: — Мне надо отдохнуть. А вы готовьтесь к ритуалу вселения. Жгите костры. Готовьте дичь. В общем, располагайтесь.


— Дичь?! Какая еще дичь? — пробормотал Лавкин, и понял, что все трое смотрят прямо на него маленькими злыми глазками.

Юлий Буркин Я больше не буду

О, милый мой, бедный мой кот. Теперь, когда тебя нет со мной, я не перестаю удивляться той черствости и безразличию, которые я проявлял, когда ты был рядом. Неужели я не знал, что твое любимое блюдо − заливное из рубленых кусочков крольчатины, в банках с надписью «Кити Кэт»? Неужели покупать тебе его чаще обернулось бы уж таким сокрушительным ударом по моему бюджету? Так почему я вечно норовил накормить тебя какой-нибудь неаппетитной ливерной колбасой, а то и вовсе подсовывал объедки? Что это − эгоизм? Нежелание или даже неспособность понять ближнего, если это хоть чуть-чуть грозит нашему собственному комфорту? Да что там «Кити Кэт»…

Метеориты. Кому они нужны, эти безжизненные камни, прилетающие к нам из безжизненного космоса? Голые обгорелые булыжники. Но именно им, этим сперва убийственно раскаленным, а затем навечно мертвенно-холодным посланникам пустоты, я посвятил свою жизнь. Может быть, это они сделали меня таким, каков я есть?

Помню, как я возвращался с работы, а ты встречал меня, мурлыча и трясь щеками о ботинки… Всегда ли я говорил тебе ласковые слова, всегда ли поднимал на руки и посвящал первые минуты пребывания дома? Отнюдь нет. Да, бывало и так, но все-таки чаще я, не обращая на тебя должного внимания, топал в свою комнату или в ванную, занимался своими холостяцкими делами, а то и продолжал исследование очередной принесенной с работы каменюки.

Что мы ищем, разглядывая их? Зрелый ученый никогда не станет подставляться и не скажет правду. Он ответит, что «целью исследования является само исследование», призванное пополнить копилку человеческих знаний, а в свете этого одинаково ценен любой результат… И это правда. Но правда эта рождена многими разочарованиями многих лет бесплодного труда. Лучше спросить ученого, о чем он мечтал в детстве. Что он хотел найти в этих камнях, когда ему только-только пришла в голову идея изучать их. И, возможно, тогда он все-таки признается. Конечно же, он хотел найти следы разума или, на худой конец, хотя бы просто жизни. Потому что всем нам так одиноко на этой Земле, но только в детстве мы еще надеемся это изменить.

И вот я приносил с работы очередной космический экспонат. Я уже давно не задумывался над тем, сколько миллионов световых лет он преодолел и сколько миллионов веков одиночества впитал в себя. Я просто садился за стол перед подключенным к ноутбуку микроскопом, а ты устраивался у меня на коленях и мурлыкал мне что-то такое, что защищало меня от этих веков, только тогда я этого не понимал.

«Та-ак, − говорил я. − Ну, что там у нас, серый? Чем он нас порадует? Как всегда, ничем? Прямо, как ты, полосатый? Он снова такой же серый… И почему ты у меня серый, понять не могу, я же всегда мечтал о рыжем коте…» Или что-нибудь в таком роде. А ты все мурлыкал и мурлыкал, как будто не понимая моих слов, и тебе было совсем не на что обижаться… Иногда ты осторожно тянул лапу и касался чего-нибудь на столе − авторучки в моей руке или кнопки клавиатуры, и тогда я рявкал на тебя: «Кыш!..» Но однажды…

Да. Однажды.

Но я не сказал еще о тех случаях, когда я являлся домой нетрезвым. Чаще − слегка, но иногда и изрядно подшофе. А почему нет? Почему мужчина не может после работы выпить с коллегами, если он одинок и дома его, кроме кота, никто не ждет? Особенно если есть повод. А в тот день повод был, и повод более чем основательный. Дело в том, что уже несколько месяцев наша лаборатория изучала не те метеориты, что упали на Землю, а осколки, выловленные в околоземном пространстве космической станцией «Stella-212». Это был госзаказ, основанный на международном соглашении, он отдельно и хорошо оплачивался, но на самом-то деле большинство из нас были бы готовы приплатить сами за возможность провести такие исследования.

Ведь это совершенно разные вещи: когда метеорит, раскалившись и сгорая, пронизывает атмосферу, или когда он забран в вакууме, возможно, таким, каким оторвался от родной планеты. В первом случае можно сказать уверенно, что если там что-то и было… Впрочем, и во втором никаких особых надежд питать не приходится. И все-таки! Все-таки чуть ближе к поверхности всплывают наши детские мечты. И в тот день свершилось: на одном из внеземных минералов мы обнаружили налет чего-то вроде спор или даже плесени. Он были мертв, этот налет, но при нынешних технологиях мы могли всерьез рассчитывать, что биологам удастся восстановить, клонировать инопланетную жизнь.

Так вот, однажды. Я явился домой. Явился кривой, как сабля. Протопал, не разуваясь, на кухню и сразу залез в холодильник: уходящий хмель пробудил нездоровый аппетит.

− Мяу, − сказал ты, напоминая о своем существовании.

− Что, скотина, тоже жрать хочешь? − спросил я ворчливо и пошарил взглядом по полкам. − А вот, знаешь ли, нету ни фига. Картошку вареную будешь? Нет? А почему? Почему твой хозяин может есть вареную картошку, а ты − нет? Брезгуешь? А?

В этот момент я как раз доставал из холодильника ветчину, и ты стал тереться о мою ногу особенно рьяно.

− Учуял, − констатировал я. − А не жирно ль тебе будет? Я, между прочим, эту ветчину купил, и не дешево. А деньги для этого заработал честным и кропотливым трудом. И есть эту ветчину я буду с картошкой. А ты, братец, не сеешь, не жнешь, мышей, за неимением оных, не ловишь, а ветчину жрать норовишь в чистом виде.

− Мяу, − сказал ты, то ли признавая мое право упрекать тебя, то ли, наоборот, не признавая.

− Ладно, ладно, − сказал я, закрывая холодильник и отрезая небольшой кусок. − На, ешь… Правильно мне советовали: заведи собаку, она тебе другом станет. А кошки − самовлюбленные дармоеды…

Ты ел, униженно склонив голову и делая вид, что ничего не слышишь. О, господи, как мне стыдно все это вспоминать! Вообще-то я совсем не жадный и никогда не держал тебя впроголодь, это был просто какой-то глупый пьяный кураж.

Я тоже жевал ветчину, закусывая ее картошкой, но ты со своей порцией справился намного быстрее, сел и доверчиво посмотрел на меня.

− Не наелся? − спросил я риторически. − Эх, отдать бы тебя в хорошие руки, да кому ты нужен, такой большой и прожорливый?.. Всем подавай котят. Рыжих котят…

Я знал, что будет дальше: ты скажешь «мяу». И я решил опередить тебя.

− Мяу! − сказал я первым. Ты повел ухом, и в твоем взгляде прочиталось легкое удивление.

− Мяу! − повторил я, постаравшись чуть больше. Ты отвернулся, явно потеряв к этой лишенной смысла игре всякий интерес. Тогда я напряг все свои способности к звукоподражанию и сказал не так, как обычно, а протяжно, жалобно, с тем особенным звериным надрывом, с каким твои сородичи орут по весне под окном:

− Мьи-иау-у…

Ты обернулся молниеносно. Ты навострил уши. Ты был обескуражен и потрясен, я видел это более чем явственно. Вид у тебя был точно такой, какой был бы у меня, если бы однажды при мне вместо привычного «гав-гав» собака сказала бы «мама»… «Хозяин, перестань, мне страшно, − читалось в твоем взгляде, − ты человек, а люди не должны разговаривать по-кошачьи…»

Твой страх передался и мне, я взмок и моментально отрезвел. Хотя дело тут было не только в страхе, но и в том, что в этот миг я четко осознал: коль скоро, пусть и случайно, пусть и единственный раз, пусть и не понимая смысла, я смог что-то сказать по-кошачьи, значит этот язык существует. Значит, рядом со мной живет вполне разумное, не менее чем я, существо, просто я никогда не пытался установить с ним реальный контакт…

Ты обиженно поднялся и удалился в комнату. И это доконало меня, убедив в собственной правоте. Ты посчитал теперь ниже своего достоинства продолжать выпрашивать еду. Похоже, ты воспринял мое высказывание на своем языке как некую неуместную оскорбительную шутку и не собирался мне потакать. По глупости я попытался вернуть наши отношения в прежнее русло: я отрезал кусочек ветчины, положил его на пол и позвал: «Кис, кис, кис…» Но ты не пришел. Оно и понятно, разве я смог бы поддерживать прежние отношения с собакой, после того как она сказала мне «мама»?..

Я не смог заставить себя пойти за тобой и попытаться «заговорить» снова. Но вести себя с тобой я стал отныне совсем по-другому. Я стал приглядываться и начал замечать массу проходивших доселе мимо моего внимания мелочей, доказывающих твою абсолютную разумность.

Как-то раз ночью я проснулся от мягкого стука. Напрягая зрение, я разглядел в полутьме, как ты, спрыгнув со стола и что-то взяв с ковра в зубы, идешь с этим продолговатым предметом к двери. Я без труда догадался, что это. Раньше твою странную привычку воровать авторучки я объяснял себе тем, что, сидя у меня на коленях, ты часто наблюдаешь за тем, как ручка, красивая и блестящая, шевелится в моих руках, тянешься к ней, хочешь «поймать», но я не даю тебе этого сделать. И вот время от времени, по ночам, ты сублимируешь этот свой нереализованный животный инстинкт в воровстве. Я даже не пытался найти твоему поведению иного объяснения, и меня ничуть не смущало, что ты все-таки кот, а не сорока.

Я уже несколько раз отнимал у тебя ручки, но парочку ты все-таки «увел» безвозвратно. Благо, особой ценности в них не было, и я не утруждал себя их поисками. На этот раз я повел себя по-другому. Я выследил, как ты, победно пронеся ручку по коридору, прошел в гостиную и забрался с нею в стенной шкаф, где я храню старые документы и заглядываю куда очень-очень редко.

Я прождал минут пять, но снаружи ты не появился. Я на цыпочках вернулся в свою комнату и, стараясь, не шуметь, лег обратно в постель. Я решил потом, когда, например, ты будешь спать, посмотреть, что ты там делал. Помнится, я долго не мог уснуть, мысли хороводом роились в моей голове. Я думал о тебе, о том, что если верны мои догадки о твоей разумности, то могу ли я спокойно чувствовать себя в своем собственном доме? Я думал о космосе и о том, что мы смогли обнаружить на доставленном «Стеллой-212» образце. Генетический код органических останков на камне был прочитан, и сейчас в соседней лаборатории действительно выращивалась внеземная жизнь, которая оказалась кремниевой грибковой колонией. Я видел ее в микроскоп: тончайшие голубовато-белесые волокна. Я думал о контакте, о том, что мои детские мечты о встрече с иным разумом могут реализоваться так неожиданно и вовсе не на другой планете, а в моей собственной квартире.

«И зачем они нам?» − думал я о белесых волокнах. Если эта жизнь не разумна, то она или бесполезна, или опасна для нас. Что с того, что на Земле появится на один вид поганок больше? Это и будет величайшим достижением науки, результатом героизма астронавтов, применения самой передовой космической техники и новейших разработок в области биологии? К этому-то человечество и шло тысячелетия? «Нет, брось, − отвечал я себе. − Вопрос не в том, что нам нужен именно этот биологический вид, а в том, что, мы, выходит, все-таки не одиноки во Вселенной. Что другая жизнь существует, а значит, скорее всего, существует и другой разум, с которым мы сможем обменяться информацией, мыслями, чувствами и идеями…»

«А действительно ли нам это нужно? − вновь возражал я себе. − Так ли уж важен нам этот контакт, если я, например, годами живя в одной квартире с собственным котом, ни разу даже не попытался установить с ним контакт? А может быть, мы ищем в космосе себя и только себя? Ведь нам никогда не узнать, о чем думает эта плесень, но мы заранее готовы признать, что она неразумна − на том лишь основании, что она не строит домов. Но ей не нужны дома! Мы так кичимся своей «созидательной деятельностью», мы мним себя Творцами, но ведь, в отличии от Бога, мы никогда не создаем чего-то из ничего, мы всегда лишь что-то переделываем. Гончар гордится тем, какой замечательный он сделал горшок из глины, но какое-то более естественное, более природное существо, которому этот горшок не нужен, посчитало бы, что он просто испортил глину: она была свежей и мягкой, органично влитой в грунт, а теперь это нечто твердое, обожженное, с болью изъятое из естественного контекста…»

Не помню, как я заснул. Помню только, что на следующий день голова моя на работе не варила абсолютно. Да и занята она была вовсе не предметом наших исследований. Вовсе нет. Все что бодрствовало в моей голове, сгорало от любопытства: «Что ты делаешь с украденными авторучками?!» Прости, я говорю, «украденные», хотя сейчас-то я прекрасно сознаю, что они были не менее твоими, чем моими. Ведь моя квартира была твоей единственной планетой, она, и я с ней в придачу, были единственной для тебя данностью. И если считать, что ручки были тобой украдены, то тогда был украден тобою и диван, на котором ты спал, и пол, по которому ты ходил, и тарелка, из которой ты пил молоко… Ведь все это официально, по нашему, человеческому, закону, принадлежало мне. Но с какой стати тебя должны касаться наши законы? И если ты не крал ни диван, ни пол, то и авторучки принадлежали тебе по некоему более высокому, чем юридическое, праву. Ведь мы не считаем, что воруем почву, деревья, нефть и воду, мы просто берем все это там, где живем.

… На работе я задержался до позднего вечера. Вернувшись домой, я открыл дверь тихо-тихо. Ты действительно спал, и ты не проснулся. Еще бы, ведь ты бодрствовал ночью, занимаясь чем-то таинственным в шкафу. Я увидел тебя в полутемной зашторенной гостиной: ты лежал на краю дивана как-то совсем не по-кошачьи, не свернувшись, к примеру, калачиком, а на животе, уткнувшись мордой в передние лапы, и вытянув задние. Раньше я на это и внимания бы не обратил. Но сейчас я замер и долго разглядывал твою позу, ощутив, что она свидетельствует о долгих и мучительных размышлениях перед сном.

Крадучись я прошел мимо, осторожно приоткрыл нижнюю дверцу шкафа и заглянул. Передо мной открылась привычная картина бумажного завала, который я не разбирал уже годами. Но я понимал, что искомое должно находиться как-то обособленно и скрыто от случайного взгляда. И действительно, осторожно убрав переднюю кипу бумаги, я сразу же увидел за ней две авторучки и несколько пожелтевших листочков в линейку, по-видимому, вырванных когда-то из какой-то древней записной книжки. Эти листочки стояли в просвете между убранной мной пачкой бумаг и стенкой шкафа.

Помню, как дрожали мои руки, когда я осторожно вынул эти листки. Я услышал, как ты шевельнулся, посмотрел на тебя и увидел, что одна передняя лапа свесилась с дивана и ты лежишь теперь на нем щекой, повернув голову носом ко мне. И эта поза была уже настолько чудовищно не кошачьей, что меня взяла оторопь, и я чуть было не отказался от своего предприятия. Но взял себя в руки и, держа листочки на ладони, тихонько прошел в кабинет.

А если бы я не сделал этого? Вряд ли от этого стало бы лучше, ведь все равно я уже не мог относиться к тебе, как к простому коту, и не успокоился бы, пока не докопался до истины…

Мне пришла в голову мысль, что у кошек обоняние развито много лучше, чем у людей, и я, чтобы не оставлять на листочках свой запах, положив их на стол, вооружился пинцетом. Я включил настольную лампу. Я внимательно рассмотрел пожелтевший листок. Он был чист. Я перевернул его, там тоже было пусто. Чувствуя облегчение, я посмотрел на другую страничку… И вот тут я увидел, что вся она покрыта какими-то неясными разводами. Не растерявшись, я сунул лист под микроскоп и включил его. Бумага была испещрена тоненькими-тоненькими, чуть дрожащими волнистыми линиями, плотно прижатыми друг к другу и почти друг друга касающимися. Я включил ноутбук, и вскоре все эти разводы были скопированы в отдельную директорию в виде нескольких десятков файлов.

Осторожно сложив листы пинцетом, я вернулся в гостиную. Ты спал, вновь сменив позу, и на этот раз она была вполне кошачьей: ты лежал на боку, слегка согнувшись и поджав задние лапы. Я осторожно пристроил твои странички на прежнее место, затем вернул на полку свой архивный хлам, прикрыл дверцу шкафа и вернулся в кабинет.

Мне было совершенно ясно, что самостоятельно расшифровать обнаруженное мне не удастся, и я отправил полученные файлы нашим структуральным космолингвистам, которые все равно годами зря просиживают штаны в своем отделе, придумывая несуществующие языки, с которыми, якобы, человечество когда-нибудь может столкнуться в космосе… Казалось бы, что за глупая идея? Разве можно угадать, каким будет язык существ, о которых мы ничего не знаем? Но нужно отдать им должное: они разработали уйму алгоритмов дешифровки, а так как подпитываются они, в связи с этим, военным ведомством, в чем-чем, а в компьютерных мощностях они не испытывают ни малейшего недостатка.

Потом я поел, положил в твою тарелочку немного сухого корма «Вискас», в другую налил молока и лег спать. Утром я тебя не видел.

− Дурацкая шутка, − сказал руководитель лингвистов, сунув мне в руки пачку распечаток на стандартных листах А4. − Еще раз так пошутишь, будем разговаривать у шефа.

С замиранием сердца сел я за свой рабочий стол и стал читать.

За окном идет дождь настоящий ливень

Ветер бьёт освеженные листья

Знаю, он наломает веток

Но я ни разу там не был

Там за окном другой мир

Я не верил своим глазам. Неужели это написал мой кот?! Тот самый, которому я так и не удосужился дать имя? Серый. Просто серый. Впрочем, поэзия знает и Черного, и Белого… Дальше я читал, не отрываясь, и знал бы ты, как болела моя душа.

Вновь говорил при мне о других котах

Говорил о рыжем коте

О как я это ненавижу!

Говорил о том что с ним я лишь по недоразумению

Жесток и любим

Есть много обид но главная

Когда пресекают твою ласку

Подчеркнуто демонстрируя безразличие

Тогда я жду восход Луны

И беседую с ней о том

С улицы залетела бабочка

Значит лето в самом разгаре

Третье лето моей жизни

Я ловил ее и думал

Будет ли в моей жизни самка

Есть и другие обиды

Когда показывает что я неинтересен

Когда прохладно как должное принимает мои порывы

Когда говорит что отдал бы меня но кому я нужен

Жесток и любим

За шкафом залежи паутины и пыли

Так сладко там было и безопасно в детстве

И сейчас запах детства остался там

Но мне не втиснуться

Уже никогда не втиснуться в детство

Растерянный бреду я по жизни

Растерянный и нежный

Мне кажется я мог бы не есть совсем

Но взволнует ли это кого-нибудь?

Всю ночь из крана капала вода

Другой стоял на подоконнике за стеклом

Я испугался что он понравится

Я шипел на него и гнал почти до прихода

И он перетрусив ушел

Я был доволен и горд

Пришел и сразу уселся рассматривать камни

Когда-то играл со мной

Когда я был дитя я был лучше?

Пушистее хвост? Ярче полосы?

А сейчас при мне сквернословит

Одному бывает хорошо

Когда на улице завывает ветер

А дома тепло и мягко

И можно вылизываться и мечтать

О том как все еще будет

… Их было несколько десятков, этих сентиментальных строф. Я прочел их все и долго не мог прийти в себя. Потом я заспешил домой. От остановки к дому я почти бежал, но по дороге все-таки заскочил в ларек и купил банку «Кити Кэта» с крольчатиной. Я ввалился в свою квартиру с мыслью о том, что теперь у нас начнется новая жизнь. Но меня никто не встретил. Это было странно, но я, холодея, почти сразу догадался, в чем дело.

Я кинулся в гостиную, где была открыта форточка, в кабинет, в спальню… «Кис, кис, кис, − кричал я в панике. − Серый! Серый!..» Но никто не отзывался. Я вышел на улицу и бродил по двору до темноты, не прекращая звать тебя, и в дом вернулся, лишь окончательно утвердившись в бессмысленности своих поисков.

Я вошел в кабинет и сел за стол. И сразу увидел на нем листочек в линейку из старой записной книжки. Я помнил точно, что не оставлял его тут. Вновь я кинулся в гостиную, залез в шкаф… Твоих записей там, конечно же, не было, они исчезли вместе с тобой. Я вернулся в кабинет и, приглядевшись к листочку, увидел начертанный на нем еле заметный волнистый волосок, длиной не более сантиметра. Я включил микроскоп и скопировал этот знак, а затем, как и вчера, переслал файл лингвистам. Пусть попробуют не переведут.

Ночью я почти не сомкнул глаз. Меня мучили стыд и угрызения совести, меня мучил страх за тебя и надежда, что твоя последняя запись поможет мне тебя найти. А рано утром, едва только начался рабочий день, я ввалился в кабинет заведующего отделом структуральной космолингвистики.

− Что там написано?! − без предисловий потребовал я ответа.

− Я же тебя предупреждал… − отозвался он. − Впрочем, ты придумал довольно необычную систему кодирования, и кое-что мы взяли оттуда на вооружение. Если хочешь, я сделаю реестр, и ты оформишь патент на изобретение. Я и не знал, что ты увлекаешься структуральной лингвистикой.

− Вы расшифровали?! Расшифруйте, пожалуйста, расшифруйте! − твердил я.

− Ты хочешь сказать, что не сам все это закодировал? − наконец дошло до него. − А кто? Какой-то твой знакомый? Он, что − сумасшедший поэт? Но лингвист, кстати, талантливый. Интересно, зачем он этим занимается? Боится, что кто-то украдет его гениальные стихи?

− Расшифруйте…

− Ну, ладно, ладно, − сказал он, наконец. − Сейчас.

Он удалился в лабораторию и вскоре вернулся с листом бумаги в руках.

− На, держи.

Я схватил этот лист и уставился на него, как на змею. Там было одно-единственное слово. Одно-единственное, но оно действительно жалило меня.

«Низость».

Пинцет не помог? Запахи рассказали тебе все?

Говорят, я сильно изменился. Прежнюю работу я, во всяком случае, оставил. Какое, право, мне дело до этих булыжников или до этих кремнийорганических волосков, которые так восхищают моих бывших коллег? Даже при том, что как раз я, пожалуй, единственный, кто готов поверить, что они не менее разумны, чем мы, просто, в отличие от нас, не набиваются на общение.

Один мой бывший коллега, зайдя ко мне в гости с бутылкой коньяка, рассказал, что якобы на определенной фазе развития эта грибковая популяция стала излучать какие-то волны и наши лингвисты расшифровали это «волновое послание» как, − «отстаньте вы, в конце концов!» Но над ними только посмеялись.

Почему мы так уверены, что знаем, что такое разум? Почему мы так упорно ищем контакта, но никогда не думаем о том, жаждет ли его другая сторона? А если, в принципе, другой стороне он может быть не нужен, то отвечают ли наши поиски правилам элементарной деликатности? Понравилось бы нам, если бы мы пришли в лес за грибами, а лес вдруг стал бы с нами разговаривать и набиваться в друзья?

Заведующий отделом лингвистики считает меня слегка тронутым гением. И из уважения к этой мнимой гениальности он по моей просьбе распечатал мне твои записи в первоначальном виде. Я много раз показывал их другим кошкам. И дело вовсе не в том, что мне так уж важен пресловутый контакт с ними, дело в том, что они могли бы помочь мне найти тебя. Но ни одна из них не проявила ни малейшего интереса. Неужели ты сам изобрел эту письменность? Или все они более хитры и более скрытны, чем ты? Или ты был не простым котом, а каким-нибудь котом-пришельцем? Нет, в последнее я не верю ни на йоту, в конце концов, я знал твою кошку-мать, она живет на даче у моих знакомых. Или это как раз ты − «слегка тронутый гений»? Тогда ты просто мой брат-близнец.

Впрочем, не в этом дело. Совсем-совсем не в этом. Пожалуйста, вернись. И никаких контактов. Вернись и останься − просто котом.

Я больше не буду, честное слово.

Примечания

1

Скорость большинства звёзд в нашей Галактике не превышает 250 км/сек.

(обратно)

2

1 а.е. = 149,5 миллионов километров.

(обратно)

3

Инк — интеллект— компьютер

(обратно)

4

«Срам» — пункт инструкции для космонавтов, аббревиатура слов «сведение риска к абсолютному минимуму».

(обратно)

5

Наниты — нанороботы, комьютеризированные системы безопасности размером в доли миллиметра.

(обратно)

6

СЭКОН — комиссия по контролю за опасными исследованиями.

(обратно)

7

Аэродром в Казахстане неподалеку от полигона «Эмба». (Здесь и далее прим. авт.)

(обратно)

8

ГШ-23 — двуствольная 23-миллиметровая авиационная пушка Грязева-Шипунова. Изготавливается на предприятии ОАО «ЗиД», г. Ковров.

(обратно)

9

ГШ-301 — 30-миллиметровая авиационная пушка. Прозвана «балеринкой» за очень малый вес (44 кг).

(обратно)

10

Шестиствольная зенитная 23-миллиметровая автоматическая пушка с высоким темпом стрельбы (10 000 выстрелов в минуту).

(обратно)

11

Оборонно-космический департамент. Реально не существует.

(обратно)

12

«Шило» — жаргонное название спирта.

(обратно)

13

Штурмовой вертолет Ка-52, двухместная модификация «Черной акулы».

(обратно)

Оглавление

  • Поле боя
  •   Александр Громов Кот-такт
  •   Алексей Калугин Третья попытка
  •   Владимир Михайлов Поле боя
  •   Василий Головачев Не ждите ответа
  • Контакт единственного рода
  •   Алексей Молокин Полковник навеки
  •   Далия Трускиновская Побег
  •   Николай Басов Контакт единственного рода
  •   Юлий Буркин Странный способ получать удовольствие
  •   Дубинянская Яна Макс и летающая тарелка
  • Портал
  •   Владимир Васильев Парламентеры
  •   Алексей Евтушенко Сквозь пелену
  •   Андрей Егоров Портал
  •   Юлий Буркин Я больше не буду
  • *** Примечания ***